Для иных лидеров политика — это не движение, но состояние. Поглощенные своими идеями более, нежели политической игрой, они застывают на месте и ждут, когда пробьет час этих идей, — ничуть не сомневаясь, что когда-нибудь этот момент наступит. Если сегодня для них не время, что ж, так тому и быть. Они готовы терпеливо ждать, пока не почувствуют, что общественное мнение начинает сближаться с их видением мира. Позиция, не востребованная сегодня, завтра логикой самого развития сделается неизбежной. Задача, с точки зрения таких политиков, состоит в том, чтобы эту позицию монополизировать и закрепить, когда пробьет их час, взять власть без всякой конкуренции, доказав тем самым, что они были правы с самого начала.

Такие политические лидеры, совсем как ленинисты, убеждены в том, что за ними будущее и историческая правда на их стороне. Подчеркивая отличие приверженцев подобной философии от соглашателей, которых в общественной жизни куда больше, Ральф Уолдо Эмерсон писал: «Они не понимают еще, как не понимают преисполненные надежды и готовящиеся к штурму вершин тысячи молодых людей, что если человек-одиночка будет твердо полагаться на свой инстинкт и не сдвинется с этой позиции ни на шаг, то к его ногам упадет весь гигантский мир».

Человек, безусловно готовый «твердо положиться на свой инстинкт и не сдвигаться с этой позиции ни на шаг», надеется, что сама история поведет его сквозь череду поражений к окончательной победе. Джон Стюарт Милль писал, что для таких людей «гонения — эта та жертва, которую следует принести на алтарь истины». Их выдержка перед лицом врага коренится в убежденности в собственной правоте. «Подлинное преимущество истины состоит в том, что если та или иная позиция ей соответствует, то от нее можно избавиться один раз, два раза, множество раз, но с ходом времени будут появляться люди, открывающие эту истину вновь и вновь, и однажды очередное такое возрождение случится в пору, когда благодаря счастливому стечению обстоятельств она уйдет от гонений и укрепится настолько, что окажется способной противостоять любым дальнейшим покушениям».

Однако история бывает ветреной возлюбленной. На политических кладбищах покоится немало мужчин и женщин, которые твердо полагались на свой «инстинкт», меж тем как жизнь проносилась мимо, даже не оглядываясь, чтобы помахать им на прощание.

Что отличает людей принципа, способных добиваться успеха, от тех, кто потерпел поражение? Почему одна и та же позиция кому-то приносит удачу, а кого-то отбрасывает на обочину? Почему одни кажутся провидцами, а другие глупцами? Что отличает догматиков и упрямцев, которые «отказываются принять это», от людей проницательных, от тех, кто «опережает свое время»? Такой вопрос встает применительно к любой сфере деятельности: где кончается провидение и начинается фанатизм?

Несомненно, проницательность лидера — фактор важнейший. Те, кто фатально лишен ее, обречены постоянно пребывать на политическом вокзале в ожидании поезда, который никогда не придет. Однако же и четкое понимание хода развития истории — или рынка — еще не гарантирует успеха. Многие из тех, кто терпеливо ожидал своей очереди, ушли в небытие, и все ради того, чтобы потомки, признав их правоту, воздали им посмертные почести.

Естественно, причин успехов и поражений существует множество. Но остается один фактор, который, не исключено, как раз и разводит победителей и неудачников… Тем, кто начинает на пустом месте, дожидается своего часа и обнаруживает, что «мир упал к их ногам», как правило, удается вплести свои идеи в более сложный и значительный узор, который чаще всего отражает высшие потребности и зов народа. Ну а те, кто терпит неудачу, остаются пленниками языка идеологии, который им никак не удается перевести на язык патриотизма.

Этот раздел посвящен четырем государственным деятелям, которые, твердо опираясь на свои принципы, достигли успеха. Это Рональд Рейган, Уинстон Черчилль, Шарль де Голль и Авраам Линкольн. Каждый из них начинал с неудач и поражений, удалялся в политическое небытие, а затем возвращался на командную позицию. Все четверо дорожили принципами и в борьбе за власть не шли на компромисс. Но все они, каждый на свой лад, совершая финальный рывок наверх, сумели перейти от идеологии к патриотизму.

Многим казалось, что печальный пример Барри Голдуо-тера, потерпевшего в 1964 году сокрушительное поражение, должен был бы подсказать Рейгану обреченность политики крайнего консерватизма. Но Рейган не внял уроку. С бульдожьим упорством, не отступая ни на шаг в сторону, он следовал этой жесткой линии оба свои срока на посту губернатора Калифорнии и в ходе кампании 1976 года за выдвижение на пост президента от республиканской партии — кампании, которую он проиграл. Когда через четыре года Рейган вернулся на политическую сцену и выиграл президентские выборы 1980 года, в его собственных взглядах мало что изменилось — но страна меж тем, при Джимми Картере, успела тяжело занемочь. Америку начал охватывать страх, что она, по выражению Льва Троцкого, окажется на «свалке истории». И Рейган победил за счет того, что умело приспособил свою идеологию правого толка к глубинному, не иссякающему чувству американского патриотизма, а также благодаря заразительной вере в будущее.

Уинстон Черчилль пребывал в пустыне даже дольше, целых восемнадцать лет. В своем политическом заключении 1920—1930-х годов этот образцовый вояка-империалист казался безнадежным чужаком в мире, чуравшемся войн, и в Британии, готовой уютно устроиться в собственной раковине. По мере того как возрастала гитлеровская угроза, Черчилль оставался единственным, кто говорил о ней во весь голос и упрямо не мирился с политикой умиротворения немцев. Но к этому одинокому голосу мало кто прислушивался… до тех пор, пока Адольф Гитлер не доказал его правоту и британцы всех мастей не призвали Черчилля к руководству. Тем не менее, пусть предупреждения его оказались оправданны, Черчилль занял свое прочное место в истории не как строитель империи или милитарист. Он стал глашатаем оптимизма и решимости в условиях, когда нация почти полностью погрузилась в трясину сомнений и отчаяния.

Оглядываясь по окончании Второй мировой войны на прожитые годы, Шарль де Голль осознал, что партийные дрязги и фракционная природа французской политической жизни настолько подорвали дух страны, что в немалой степени именно это способствовало столь быстрому, каких-то шести недель хватило, поражению. Имея в виду отъявленное упрямство и независимость французского духа, де Голль вопрошал: «Как можно управлять страной, производящей 246 сортов сыра?» Провозглашенный после войны освободителем народа, де Голль призывал к принятию новой конституции, но, обнаружив, что не способен преодолеть влияние политических партий, ушел в тень, в ожидании, когда его призовут вновь. К 1958 году политическая ситуация в стране сделалась нестерпимой, и тут-то как раз нация обернула к нему испуганный взор. Де Голль вернулся к власти — но не просто как апостол конституционной реформы, как это было ранее, а как личность, способная вернуть Франции былое величие.

На протяжении целого десятилетия Авраам Линкольн призывал положить конец распространению рабовладельческой системы. Оказавшись слишком левым для избирателей в Иллинойсе, он проиграл выборы 1858 года сенатору Стивену Дугласу. Обдумывая причины поражения, Линкольн постепенно начал менять стиль высказываний; теперь он больше нажимал на необходимость сохранения Союза, нежели на моральное зло рабства. Более того, его инаугурационная речь в качестве президента была почти целиком посвящена единству нации, о рабстве он упомянул походя. А когда, более года спустя после начала Гражданской войны, Линкольн освободил рабов, шаг этот был вызван не нравственными соображениями, но военной необходимостью в борьбе за сохранение единого Союза штатов.

В критические времена идеология отравляет национальное сознание, и процесс этот неотвратим. Однако же человек, верный своим принципам, человек, ждущий, пока мир не прозреет, должен быть готов терпеливо пребывать в тени. И когда последствия отказа нации, компании или организации прислушаться к нему станут очевидны, он должен по-прежнему выражать свои взгляды с оптимизмом, энергией и бодростью. Когда пробьет его час, он должен встать впереди и, не тыча оппонентам в нос их близорукостью, не твердя: «Ведь я же вам говорил», — собрать их воедино и вести сражение вместе. Где торжествует принцип, злорадству, как и угрюмости, места нет.

Вудро Вильсона и Барри Голдуотера упрямая «верность принципу» привела к поражению. Ни тому, ни другому не удалось окрасить свои идеи в цвета патриотизма и оптимизма, и в конечном счете их карьера рухнула.

Своевременно вступив в мировую войну и внеся тем самым решающий вклад в победу союзников, Вудро Вильсон стал героем во всем мире. Но его идеализм утратил всякую привлекательность, когда он предложил план мирного урегулирования, признанный впоследствии худшим в истории. Убедившись, что его представление о Лиге Наций как инструменте сохранения мира во всем мире встречает сопротивление в конгрессе, Вильсон обратился через его голову прямо к народу, выступая на одном предвыборном митинге за другим. Но удивительное дело, защищая Лигу, он прибегал к юридическим и иным столь же специфичным аргументам, которые не находили у людей никакого отклика. Измученный во время президентской кампании физически и душевно, он совершенно упустил из виду столь выигрышные патриотические мотивы, сильно звучавшие в его собственных выступлениях военного времени. Лига растворилась в воздухе вместе с его властью и президентством.

При всем сходстве во взглядах Барри Голдуотер и Рональд Рейган разительно отличались друг от друга манерой поведения. Голдуотер вел борьбу против либерального истеблишмента, всячески подчеркивая, что он выступает с противоположных позиций. Рейган, напротив, нападал на врагов Америки, представляя свою программу с оптимистическим подъемом и патриотическим пылом. Даже каламбур, скрытый в предвыборном лозунге Голдуотера, как будто свидетельствовал, что тот обращается лишь к замкнутому кругу людей, но не к целой нации. В отличие от переходящего в национализм консерватизма Рейгана и в отличие от его взглядов, развивавшихся в сторону патриотизма, национализм и взгляды Голдуотера оставались незамутненно чистыми, ясными, недвижимыми и — неизбираемыми.

В ходе кампании 2000 года Гор отодвинул проблемы охраны окружающей среды на далекую периферию своей программы. В то время как ключевые группы избирателей признали в конце концов мудрость его прежних заявлений об опасности загрязнения природы, сам он хранил по этому поводу загадочное молчание, уступив выигрышную позицию —-и критически важную часть электората — партии зеленых во главе с Ральфом Найдером. Ал Гор, каким он был в 1980-е годы, выиграл бы выборы-2000, но к тому времени, как избирательные участки закрылись и голоса были с горем пополам подсчитаны, того Гора уже давно не существовало.

Так что же все-таки обусловило успех Рейгана, Черчилля, де Голля и Линкольна и неудачу Вильсона, Голдуотера и Гора, хотя все они были равно верны принципу? Почему первым четырем удалось провести победную кампанию, а последние трое потерпели поражение?

Рональд Уилсон Рейган никогда не менялся. Его политическая философия базировалась на двух устойчивых принципах, каждый из которых связан с верой в свободу личности. Первый — противостояние коммунизму. Второй — отказ от чрезмерной роли государства в экономике и налоговой политике.

Вот на этих двух простых постулатах и держалось упрямо все его политическое мировоззрение. Кое-кто утверждал, что такой подход нельзя называть чрезмерно изощренным или глубоким. Однако же сравнение Рейгана с Биллом Клинтоном — единственным из американских президентов, кто за последние сорок лет провел в Белом доме два полных срока, — убеждает, что развитый интеллект как актив политического деятеля преувеличивать не следует.

Ум Билла Клинтона — это целый лабиринт извилин, через которые он пропускает различные противоречия и смысловые нюансы. Любая свежая мысль порождает в его сознании внутреннюю полемику, он взвешивает ее достоинства, рассматривает со всех сторон. Искушенный в политических шахматах не менее, нежели Бобби Фишер в шахматах настоящих, Клинтон, прежде чем сделать ход, взвешивает любой возможный ответ соперника.

В стратегическом смысле Рейган — полная противоположность Клинтона не в последнюю очередь потому, что само понятие стратегии было ему едва ли не чуждо. Ум его был ясен и прям. Из всех возможных решений он выбирал простейшее. В то время как Клинтон испытывал ненасытный аппетит к новым понятиям и постоянно прикидывал варианты, Рейган всего лишь собирал пожитки, чтобы подороже продать уже имеющиеся идеи.

И по любому политическому счету Рейган добился большего успеха, чем Клинтон, хотя интеллектуальной яркостью последнего отнюдь не отличался.

Взгляд его на глобальную борьбу против коммунизма был чрезвычайно прост. Решительно отвергая любую сделку с «империей зла», как он называл Советский Союз, Рейган писал: «[Истина], в лицо которой отказываются взглянуть наши благонамеренные друзья-либералы, заключается в том, что их политика компромисса — это умиротворение, а умиротворение не оставляет выбора между миром и войной — всего лишь между борьбой и капитуляцией. Нам говорят, что проблема слишком сложна для того, чтобы иметь простое решение. Это не так. Нет легкого решения, но простое решение есть. Нам должно достать мужества делать то, что мы считаем верным с точки зрения морали, а политика компромисса означает согласие с вопиющей аморальностью».

Рассматривая проблемы свободы и коммунизма в четком черно-белом изображении, Рейган отмечал: «Нас призывают купить собственную безопасность перед лицом угрозы со стороны бомбы ценой рабства наших братьев по человечеству, томящихся за «железным занавесом». Нас призывают сказать им: оставьте надежду на освобождение, потому что мы готовы заключить сделку с вашими тюремщиками. Александр Гамильтон предупреждал нас, что нация, предпочитающая позор опасности, готова к тому, чтобы иметь хозяина, и заслуживает его».

Если борьба за пределами США велась против страны, где государство взяло под свой контроль все, то и домашние битвы, по мнению Рейгана, разыгрывались на том же фронте: необходимо пресечь рост бюрократии и прогрессирующее ущемление свободы личности.

Он возвращался к этой проблеме вновь и вновь.

В 1957 году Рейган начинал свою политическую карьеру с обзора идеологического поля битвы — так, как оно ему виделось: «В непримиримый конфликт вступили те, кто верит в святость индивидуальной свободы, и те, кто верит в верховенство государства… В самом правительстве, по определению, содержится нечто, заставляющее его — когда оно выходит из-под контроля — расти и развиваться».

Десять лет спустя, будучи губернатором Калифорнии, Рейган говорил то же самое: «Пришло время предъявить чек и посмотреть, являются ли услуги, оказываемые правительством, ответом на наш запрос, или это всего лишь леденцы, которые производят для нашего якобы процветания… Мы будем оказывать давление, урезать, наводить порядок, но добьемся, чтобы правительство сократило расходы на самое себя».

Соглашаясь представлять республиканцев на президентских выборах 1980 года, Рейган повторяет: «Пришло время нашему правительству сесть на диету».

Наконец, в прощальном выступлении 1988 года звучит идея, прошедшая лейтмотивом через всю его жизнь: «Человек не может быть свободен, если чрезмерно свободно правительство».

Рональд Рейган впервые заявил о себе как о самостоятельной фигуре в политике после сокрушительного поражения Барри Голдуотера в 1964 году. Именно тогда он был признан наследником сомнительного достояния правого крыла республиканской партии. Соперников у него, надо сказать, практически не было: на прежних последователей Голдуотера не ставил никто. Господствовало мнение, что его отход от традиций умеренного республиканизма останется всего лишь экзотической интерлюдией, но отнюдь не предвестием успешных перемен общенационального масштаба (как оно в конце концов и получилось).

Все в политическом мире указывало на сдвиги в сторону центра, но Рейгану до этого не было никакого дела. Более того, он уверял Голдуотера, что республиканцы проиграли потому, что заявляли свои позиции недостаточно внятно. «На самом деле, — вспоминает Голдуотер слова Рейгана, — нам следовало четко сформулировать основы традиционного республиканизма… Мы проиграли выборы из-за отсутствия руководства, из-за того, что такие крайние либералы в наших рядах, как сенаторы Клиффорд Кейс, Чарлз Матиас, Джейкоб Джавитс и другие, не позволили избирателям уловить сколько-нибудь существенное различие между двумя ведущими партиями».

До глубины души презирая тех, кто подталкивал республиканскую партию к центру, Рейган скажет позднее: «Мне надоели республиканцы, которые после поражения 1972 года бегут в печать с заявлениями вроде того, что «нам следует расширить базу нашей партии», в то время как в действительности они стремятся лишь к тому, чтобы еще больше замазать различия между нами и нашими оппонентами».

Рейган признавался, что его «всегда поражала неспособность иных политиков и журналистов ясно осознавать, что означает приверженность политическому принципу». Отвергая любую триангуляцию, Рейган утверждал, что «политическая партия не может быть всем для всех. Она должна отражать некоторые фундаментальные верования, не сводимые к политической целесообразности и простой задаче расширения рядов… Ну а те, кому эти верования не близки, пусть идут своим путем».

Вновь и вновь Рейган призывал к тому, что республиканскую партию следует «реанимировать… под знаменами, буквы на которых начертаны не бледной пастелью, а яркими красками, не оставляющими сомнения в нашей истинной позиции». В то же время он всегда стремился расширить и уточнить свои взгляды в целях привлечения новых союзников. И в отличие от сенатора от Аризоны ему удалось сделать свои воззрения инструментом эффективной политики.

Каким образом? Прежде всего он выступал с позиций искреннего — в этом нет никаких сомнений — патриотизма. В то время как Голдуотер откровенно вел свою кампанию как лидер фракции, противостоявшей либералам с Востока, Рейган примерял одежды будущего лидера возрожденной нации. В глазах Голдуотера либералы были врагами. В глазах Рейгана ни один американец не мог быть врагом. Левые — это не зло, просто они заблуждаются. Единственный же наш подлинный враг — это тирания.

Отчасти различия между Рейганом и Голдуотером — это еще и различия времен. Следуя по пятам национальной трагедии, которой стало убийство Кеннеди, Голдуотер в своих распрях с оппонентами, казалось, не подвергал американские достоинства ни малейшему сомнению; он не находил нужным предлагать стране некие положительные идеи, на которые люди могли бы опереться. Рейган же, выступая в конце 1970-х годов с их атмосферой разброда и шатаний, всячески внедрял в соотечественников приятное чувство американской исключительности.

Консерватизм Рейгана ни в коей мере не имел чисто идеологического характера; корнями своими он уходил глубоко в мистический патриотизм. С самого начала он вышел за границы правого крыла своей партии, апеллируя к идее американского единства и избранности. Он оборачивался на первого губернатора Массачусетса Джона Уинтропа и его видение Америки как «сверкающего Града на холме». В годы, когда Америка надолго погрузилась в трясину трагических разочарований Вьетнама и Уотергейта, Рейган оказался первым после Кеннеди политиком, Koторому удалось возродить в американцах чувство национальной миссии и предназначенности. «Можете, если угодно, считать это мистикой, — говорил он в 1976 году, — но я действительно верю в то, что у Всевышнего была божественная цель, когда Он помещал эту землю между двумя великими океанами, дабы открыли ее те, кто особенно любит свободу и у кого достало мужества покинуть страны, где они появились на свет… Мы — американцы, и мы призваны на свидание с судьбой». В конечном итоге именно способность представить свои взгляды как естественное продолжение патриотизма и оптимизма заставило Америку поверить в Рейгана.

Действительно, Рейган обладал исключительным даром выразить глубинную суть Америки и свою веру в нее. Нет числа лидерам, которые воспринимают свою миссию или верования как нечто само собой разумеющееся. Руководители компании полагают банальностью провозглашать, что их главная цель — служить людям. Производитель товаров считает, что всякому и так понятно, что он прежде всего думает об их качестве. Суть любой организации, будь то школа, объединение, партия, может затеряться в массе подробностей и циничной прагматике. Но гений Рейгана позволил ему подняться над житейскими мелочами, отбросить цинизм и увидеть Америку в ее истинном свете — прошлом и будущем.

Помимо того, экономическую в своей основе программу Голдуотера Рейган обогатил духом общественной морали. А апеллируя к христианским идеалам человеческой жизни, он еще основательнее укрепил нравственную основу своей президентской кампании.

Голдуотер всегда чувствовал себя неуютно с христианами-ортодоксами. Его жена Пэгги, основательница Аризон-ского общества планируемой рождаемости, заявила однажды, что планируемая рождаемость — это ее «дитя». Сам же Голдуотер изящно выразился в том роде, что «любому доброму христианину следовало бы дать Фэлвеллу1 хорошего пинка под зад». В то время как движение в защиту жизни набирало в 1970-е годы силу, Голдуотер отказался поддержать поправку о праве на жизнь, хотя «свободу абортов» отрицал.

Рейган же, когда проблема аборта сместилась в самый центр американской общественной жизни, двинулся в сторону консерваторов. Он объединился с правыми христианами, расширив таким образом свою политическую базу, что представлялось исключительно важным в свете укрепления консервативного крыла республиканской партии. Явно вопреки собственным призывам в защиту права на индивидуальный выбор и свободу в экономике Рейган в сфере социальной тесно объединился с консерваторами, что проявилось и в ходе президентской кампании, и в ряде шагов, предпринятых уже избранным главой государства, и в назначениях в Верховный суд США.

Осуществляя этот критически важный союз между двумя течениями в общем русле консерватизма, Рейган укреплял свою популярность; к тому же таким образом он словно протягивал руку набиравшему в США силу евангелическому движению. В 1977 году он произнес речь «Обновленная республиканская партия», где, в частности, говорилось: «Мне хотелось бы объединить две основные составляющие современного американского консерватизма… в действенное политическое целое… Речь идет не просто о том, чтобы переплести две ветви американского консерватизма, создав таким образом временный и непрочный союз, но о формировании нового и долговечного большинства».

В прошлом консерватизм в социальной сфере ассоциировался скорее с левыми, нежели правыми. Например, на рубеже столетий сторонники «сухого закона» действовали в тесном содружестве с либералами — сторонниками женского равноправия, поскольку женам нужно было право голоса затем, в частности, чтобы запретить продажу спиртного и не позволить таким образом мужьям пропивать свою зарплату. В городах (Нью-Йорк, Бостон, Чикаго) католическая церковь была тесно связана с партийной машиной демократов в отличие от протестантских Запада и Юга.

Но по мере того, как общественный консерватизм перемещался из католической церкви в протестантскую, а также спускался с иерархических вершин на зеленые нивы еванге-лизма, новая христианская правая нашла в Рейгане выразителя своих интересов, с готовностью направляющего их в основное русло республиканизма.

Остро осознавая, какую актуальность приобретают в свете происходящих перемен его глубинные воззрения, Рейган действовал подобно крепкой корпорации, запускающей новую конвейерную линию… Он использовал традиционную торговую марку, не отказывался от некоторых прежних ингредиентов, но чутко прислушивался к требованиям и вкусам обновленного рынка…

Формируя собственную политическую коалицию, Рейган не просто обогатил формулу Голдуотера, он освободил ее от некоторых наиболее одиозных элементов. Голдуотер выступил против Акта о гражданских правах 1964 года. Стремясь использовать в борьбе против законопроекта «белое недовольство», консерватор из Аризоны расколол монолитно демократический Юг и обеспечил себе поддержку четырех штатов.

Но эти самые голоса передвинули его на обочину собственной партии. В то время как руководство республиканцев в конгрессе стремилось заигрывать с афроамериканца-ми, Голдуотер возлагал надежду на поддержку со стороны белых южан, возмущенных движением страны в сторону расовой интеграции.

Что же касается Рейгана, то, хотя консервативные воззрения обеспечили ему поддержку Юга, он, увидев ловушку, всегда ее обходил: вот и в данном случае дистанцировался от расизма. В то время как другие республиканцы из года в год занимали позиции, так или иначе взращенные на былых страхах — Никсон с его инвективами против общих школьных автобусов и борьбой с либеральным Верховным судом, Джордж Буш-старший с его чрезмерным вниманием к делу Уилли Хортона, — Рональд Рейган во время своих президентских кампаний на расовые темы, как правило, не высказывался.

Учитывая его давнюю и обостренную к ним чувствительность, это нежелание эксплуатировать расовые барьеры не так уж удивительно; на протяжении всей своей политической карьеры Рейган будет вспоминать, как неизменно призывал к интеграции в крупнейших спортивных состязаниях. Не будучи борцом за гражданские права, Рейган без колебаний отстаивал сокращения в бюджете, больно ударявшие по беднякам и представителям национальных меньшинств, что, естественно, неизменно вызывало с их стороны враждебность к нему. Но отстраненность в расовых делах, хотя практически и не добавляла ему голосов черных, облегчала поддержку со стороны совестливых белых.

Возможно, относительная широта Рейгана в расовых вопросах заставила его постепенно обращать все большее внимание на проблемы «третьего мира». От изоляционизма как такового республиканская партия избавилась давно, однако в своей неизменной борьбе с коммунистическим влиянием она словно бы отворачивалась от многого из того, что происходит в мире. В 1960-е годы демократы Джон Кеннеди и Линдон Джонсон рассматривали «третий мир» как важнейший из фронтов «холодной войны» и в отличие от евроцент-ризма эры Эйзенхауэра делали упор на борьбе с коммунистической оппозицией в развивающихся странах. Но после вьетнамского кошмара лозунг Кеннеди — «Поддерживать друзей, бороться с врагами» — казался слишком напыщенным и нереалистичным многим по обе стороны политических баррикад.

Ну а Рейгана призрак Вьетнама не преследовал. Как президент он начинал с того, на чем остановились Кеннеди и Джонсон, — переключил внимание республиканцев на борьбу с коммунизмом в таких отдаленных местах, как Афганистан, Гренада, Никарагуа, Сальвадор, Ангола и Эфиопия. По словам исследователя Бартона Йейля Пайнза из Фонда «Наследие», Рейган в своей политике исходил из того, что «национально-освободительные движения «третьего мира» могут быть направлены на осуществление идеалов свободы и демократии и что Соединенные Штаты могут оказывать им поддержку. Таким образом, он рвал с наследием 1970-х годов, когда США заняли изоляционистские позиции и не желали вмешиваться в мировые дела».

Протягивая руку консерваторам-общественникам, отвергая расизм и выказывая интерес к «третьему миру», Рейган актуализировал традиционную программу консерваторов. Но что по-настоящему воспламеняло избирателей, так это неуклонный и страстный патриотизм, лежавший в основе его программы. Выиграв в 1966-м, затем 1970 году губернаторские выборы в Калифорнии и восстав таким образом из пепла, оставленного поражением Голдуотера, Рейган, казалось, неудержимо двигался к вершине. Но тут-то он и совершил первую крупную ошибку — бросил в 1976 году перчатку президенту Джералду Форду.

Форд, назначенный в 1973 году вице-президентом после отставки Спиро Агню и занявший пост президента в августе следующего года после отставки Никсона, стал первым в США главой государства, которого не избирали ни на ту, ни на другую должность. Когда одним из первых своих в качестве президента указов Форд реабилитировал Никсона, большинство американцев заподозрили сделку, и новый президент начал стремительно терять политические очки. А когда, судя по всему, он начал метаться в поисках выхода из растущей инфляции, поражение его казалось неизбежным.

Неуверенные шаги Форда лишь усиливали веру Рейгана в себя, и в ноябре 1975 года он официально включился в президентскую гонку. Но Джералд Форд, опираясь на имевшийся политический опыт, собрался, а его искушенный руководитель аппарата Дик Чейни привнес в работу администрации известный порядок. Америка, уставшая от параноидальной таинственности и лжи никсоновской политики, судя по всему, приветствовала освежающую открытость и искренность Форда. Позиции Рейгана заколебались; после неудач на первых «праймериз» его шансы на победу сделались призрачными.

Но на первичных выборах в Северной Каролине Рейган попал в точку, собрав своих приверженцев под знаменами протеста против готовившегося договора с Панамой, по которому ей отходит контроль над каналом, разделявшим страну надвое. Играя на американском патриотизме и верности позиции «наши интересы превыше всего», Рейган обрушился на будущий договор: «Мы купили этот канал, мы построили его, он наш, и он останется нашим».

Рейган убедительно победил в Северной Каролине и на всех оставшихся «праймериз». Но этих побед оказалось недостаточно, чтобы переломить поддержку, которую Форд уже завоевал в республиканских штатах. На съезде 1976 года он проиграл сопернику с микроскопическим разрывом: 1187 голосов против 1070. Несломленный, он провозгласил: «Я ранен, но не убит. Я встану и вновь начну сражение».

Ослабленный борьбой на первичных выборах, Форд проиграл демократу Джимми Картеру, а Рейган вошел в фазу жизни, которую сам же назвал «годами, проведенными в пустыне». Человека не при должности, его всячески обвиняли в поражении Форда. Но даже если в политическом смысле эти годы оказались для Рейгана пропащими, в плане мировоззрения Рейган во многом вырос. Биограф Рейгана Ди-неш Де Соуза отмечает, что его «политическая программа основывалась на идеях, к которым он пришел в 1970-е годы. Все это время он призывал к отказу от политики разрядки и «отбрасыванию» советской империи. Он предлагал вернуться к доктрине Монро и обдумывал способы избавления от Кастро. Он размышлял над отказом от системы прогрессивного налогообложения и возвратом к налогообложению пропорциональному — сейчас оно называется прямым. Он раздумывал над возможностью реформы системы социального страхования — пусть она будет добровольной. От каких-то из этих идей он впоследствии отказался; какие-то сохранились в неприкосновенности, но любую он подвергал народному испытанию, будучи убежден, что только люди могут решить, имеет ли смысл то или иное предложение. Он стремился найти нечто среднее между консерватизмом и популизмом».

Использование «безвластных» — после падения — периодов для восстановления внутренней силы и формирования программы — ключевое испытание в карьере многих политиков, которые побеждали, не отклоняясь от принципов. Для Рейгана период раздумий совпал со временем, когда Америка начала ощущать, что иссякают последние запасы ее оптимизма.

И вот как раз в годы всеобщего кризиса веры Рейган, кажется, обрел свой политический голос.

Шестидесятые годы были плохим временем для Америки. Семидесятые оказались еще хуже. По мере того как десятилетие, начавшееся с войны и пришедшее в середине своего развития к Уотергейту, клонилось к унылому закату, американцы начали сомневаться в своем национальном предназначении, будущем и силе.

Очереди за бензином растягивались на целые кварталы; инфляция выражалась двузначными цифрами, и безработица от нее не отставала. Ученым понадобился новый термин, чтобы выразить явную аномалию: одновременный упадок экономики, которая упорно отказывается расти, и инфляция, которая упорно отказывается снижаться. Так появилось слово «стагфляция».

Когда иранские боевики захватили американцев в заложники и продержали более 400 дней под беспомощные заклинания президента Джимми Картера освободить их, кризис, кажется, достиг крайней точки. Так низко нация еще не опускалась. Мы пришли к убеждению, что будущее теперь принадлежит Японии, а теория, согласно которой Соединенные Штаты, повторяя путь Британии в начале века, вступили в эпоху упадка, вошла в повседневный обиход.

Бартон Пайнз так живописует сложившуюся ситуацию: «Это было страшное, кошмарное время… Худшее, наверное, заключалось в том, что мы, судя по всему, распростились с главной мечтой американской истории: мечтой о том, что завтрашний день можно сделать лучше сегодняшнего… нам твердили, что меньше — это на самом деле больше, что ресурсы иссякают… а вчера было лучше, чем когда-либо будет впредь».

Что же, возможно, американцы были подавлены, но Рейган — нет. Оптимизм и мужество, которые он сохранял перед лицом неразрешимых, как многим казалось, проблем, воодушевляли его соотечественников, торжественные обещания возродить доверие нации к самой себе привлекали к нему миллионы людей.

Сравнивая Картера с капитаном корабля, потерявшего управление, Рейган риторически вопрошал: «Стал ли мир безопаснее, стало ли в нем. спокойнее жить?» В его интонациях звучали те самые легкость и оптимизм, которые он хотел вдохнуть в рядовых американцев. «Экономический упадок — это когда ваш сосед теряет работу, — добродушно шутил он. — Депрессия — это когда работу теряете вы сами. А оздоровление — это когда работу теряет Джимми Картер». В общем, победой Рейган, наверное, больше обязан своему оптимизму, нежели партии, мировоззрению или каким-то конкретным предвыборным обещаниям.

Рейган свирепо нападал на пессимизм семидесятых. Оставив позицию обыкновенного идеолога, он превратил выборы в референдум по поводу американских возможностей и американского будущего. «Можно услышать, что Соединенные Штаты уже достигли своего пика, что наша нация уже прошла свой зенит, — говорил он на съезде республиканской* партии в 1980 году. — Но я никогда не примирюсь и не буду равнодушно наблюдать за тем, как эта великая страна распадается под посредственным руководством, которое, дрейфуя от одного кризиса к другому, ослабляет нашу национальную волю и подвергает эрозии нашу цель».

Сначала Картер считал, что может набрать очки, обзывая Рейгана экстремистом. Следуя линии Джонсона, которая принесла ему победу над Голдуотером в 1964 году, Картер охарактеризовал рейгановский консерватизм как «радикальный отход… от наследия Эйзенхауэра и других». Такая стратегия могла бы оказаться эффективной в борьбе с идеологом, но Рейган-то выступал в качестве патриота и воплощения американского духа. В теледебатах он обезоруживал действующего президента простой усталой репликой: «Ну вот, опять вы за свое», которая звучала всякий раз, когда Рейган чувствовал, что оппонент пытается представить его политику в ложном свете; после этого симпатии избирателей повернулись в его сторону.

Де Соуза и другие отмечают роль, которую сыграл в политической карьере Рейгана его «инстинкт»; а после того как он выиграл борьбу за Белый дом, его всепроницающий оптимизм начал еще стремительнее вытеснять жесткие мировоззренческие схемы. Юмор бывшего актера, умение точно выбрать момент, рассчитанное красноречие — все это находило отклик в глубинах национального сознания; консерватор постепенно растворялся в патриоте, а вновь и вновь повторявшиеся гордые слова: «Лучшие дни Америки еще впереди» — падали на благодатную почву. Торжества по поводу победы американской хоккейной команды на зимней Олимпиаде 1980 года в Лейк-Плэсиде, положившей конец историческому господству русских в этом виде спорта, стали, скорее, демонстрацией возрождения веры в себя, нежели взрывом болельщицкого восторга.

Исторический цикл, вознесший Рейгана к вершинам власти, представляется некоей парадигмой жизни тех, кто не поступается принципом и ждет, когда «этот огромный мир упадет к его ногам». Взгляды, отторгаемые одним временем, могут, по мере того как электорат переключает скорости, показаться обещающими и даже провидческими другому. Подобно свету маяка, невидимому и ненужному при ярком солнце, видение лидера может осветить нам дорогу: так рассеивают ночные страхи сигнальные огни фарватера.

Но лучше всего понять, отчего Рейгану удалось победить в 1980 году, можно, разобравшись, отчего Барри Голдуотер проиграл в 1964-м. Успех Рейгана оттеняет поражение Голодуотера. Или, если угодно, освещает.

Рональд Рейган походил на Барри Голдуотера как две капли воды — и в то же время абсолютно от него отличался.

У обоих практически не было разногласий, они соглашались буквально во всем — достаточно прочитать их заявления. И тот, и другой в основу своей политической программы положили противостояние коммунизму и Советскому Союзу.

Задолго до Рейгана, еще в 1964 году, Голдуотер так озвучил свою позицию: «Я совершенно убежден, что наше положение в «холодной войне» изменится к лучшему в тот самый момент, когда мы со всей определенностью заявим, что Соединенные Штаты не считают бандитскую клику Хрущева законным правителем русского, да и любого иного народа… Признав Советский Союз, мы в огромной степени сыграли ему на руку».

Точно так же и Голдуотер, и Рейган большое внимание уделяли федеральным расходам и разбуханию правительственного аппарата. Замечания Голдуотера касательно федерального правительства звучат как предвестие рейганов-ских времен. «Правительство должно начать отход от целого ряда программ, находящихся за пределами его конституционных прерогатив, — писал Голдуотер в своем знаменитом манифесте «Сознание консерватора». — Я имею в виду программы социального обеспечения, образовательные программы, сельское хозяйство, муниципальные структуры власти, общественное строительство, городское строительство и иные виды деятельности, которые могут более эффективно осуществляться на уровне местного руководства либо частными организациями, а также отдельными лицами».

Оба рассматривали правительство как проблему, а не как решение проблемы, резко отходя от Нового курса — справедливого курса — новых границ — великого общества, словом, от политики, основанной на активизации правительственной деятельности. «Что нам нужно, — писал Голдуо-тер, — так это решительная атака на Санта-Клаусов, разносящих бесплатные завтраки и правительственные подачки, на Санта-Клаусов, всегда готовых дать что-то ни за что, и при этом каждому». Со всей определенностью, в черно-белой стилистике идеолога Голдуотер предупреждал об опасности превращения правительства в собес, что чревато утратой индивидуальных свобод. «Результаты воздействия программы социальной помощи, — писал он, — скажутся позднее, после того, как ее баловни сделаются ее жертвами, а зависимость от правительства превратится в оковы, и выбираться из неволи будет слишком поздно».

Но если Рейган и Голдуотер такие уж близнецы, то отчего так радикально разнятся результаты их политической деятельности?

Частично, разумеется, поработало время. В 1964 году Соединенные Штаты были на коне, они лидировали в экономической и военной областях, в идеологии и культуре. А к 1980 году Вьетнам, Уотергейт, энергетический кризис, заложники в Иране и инфаркт «стагфляции» успели собрать свою дань, сильно поколебав уверенность американцев в собственных силах. Америка 1964 года — дело совсем иное: потрясенная, разумеется, убийством Джона Кеннеди, она тем не менее сохраняла энергию и надежду, которые, как многим казалось, он воплощал.

Барри Голдуотер и сам принадлежал этому времени. Правда, всегда создавалось впечатление, что у него есть скрытая цель — восстановить людей против себя. Если Рейгану нравилось привлекать людей на свою сторону, то Голдуотер, казалось, с удовольствием играл роль грубияна, который своими бестактными замечаниями только портит приятную компанию. Он говорил, что для блага Америки было бы лучше просто отпилить ее восточную оконечность и пустить в свободное плавание. Почитаемый всеми экс-президент Дуайт Эйзенхауэр, по его определению, управлял «мерной лавкой под названием Новый курс». Республиканцы в конгрессе не сумели добиться сокращения расходов. Республиканец из Аризоны не обходил своим пристальным вниманием никого.

Рональд Рейган излучал бодрость и оптимизм, и это находило отклик у американцев всех мастей. А в груди Барри Голдуотера полыхала ярость, вулканические взрывы которой обрушивались не только на врагов, но и на друзей.

Если Рейган, оказавшись в политической тени, перекрасил свой консерватизм в американизм и возродил в нации надежду, то Голдуотер как был, так и остался разгневанным идеологом, швырявшим бомбы в либералов и возбуждавшимся от их взрывов.

Но дело не только в том, что времена переменились.

Сенатор Барри Голдуотер исключил себя из серьезной борьбы за президентский пост даже до того, как выдвинул свою кандидатуру, уже тем, что выступил против двух знаковых завоеваний начала 1960-х годов — Договора о запрещении ядерных испытаний (1963) и Акта о гражданских правах (1964). Отказавшись поддержать эти популярные решения, Голдуотер, по сути, бросил вызов национальному общественному мнению. Рональд Рейган, даже выражая самые крайние из своих взглядов, никогда до такой степени не утрачивал контакта с общественным умонастроением.

Голдуотер голосовал в сенате против ратификации Договора, по которому США и СССР берут на себя обязательство не испытывать в атмосфере атомное и водородное оружие. Договор этот знаменовал наступление первой после кубинского кризиса 1962 года, который поставил мир на грань катастрофы, оттепели в «холодной войне». Найдя поддержку в самых разных слоях населения, договор вписывался в стратегию широкого распространения сведений об опасностях, которые несут здоровью людей радиоактивные осадки, выпадающие в результате ядерных испытаний в воздухе.

Тем не менее Голдуотер выступил против. Несколько месяцев спустя, уже в разгар президентской кампании, он еще более усугубил свое положение в телевизионном интервью 24 мая 1964 года, в котором на всю страну заявил о возможности применения атомных бомб малой мощности в джунглях Вьетнама. С помощью первого в Америке специалиста по освещению политических кампаний в средствах массовой информации Тони Шварца члены команды Джонсона инициировали создание ряда телевизионных роликов, направленных против партизанских наскоков Голдуотера; политическому здоровью кандидата они нанесли невосполнимый ущерб (подробнее об этом будет говориться в разделе 5).

Шокировал Голдуотер Америку и своим голосованием по Акту о гражданских правах (следует отметить, что к тому времени он уже включился в президентскую гонку). Венчая десятилетнюю борьбу против расовой сегрегации, акт надежно гарантировал черным избирательные права, совместное обучение, пользование общественным транспортом, поездами, самолетами, отелями, ресторанами и т.д. Голдуотер не впервые выступал против интеграции —- так, десятью годами ранее он выразил резко отрицательное отношение к вердикту Верховного суда по делу «Браун против отдела народного образования» на том основании, что «федеральная конституция не обязывает штаты открывать школы совместного обучения»; более того, продолжал сенатор, «я твердо убежден, что… конституция не допускает ни малейшего вмешательства федерального правительства в сферу образования. Быть может, разрешить черным детям учиться вместе с белыми было бы и справедливо, и разумно, и целесообразно, но гражданских прав на это, гарантированных федеральной конституцией и вводимых в действие федеральным правительством, у них нет…»

Мало того что Голдуотер упрямо не желал считаться с национальным консенсусом в отношении ядерного оружия и сохранения мира, так он еще стал первым в ряду нынешних претендентов на власть, кто отважился пошатнуть «третий столп» американской политики — систему социального страхования. Он заявил, что участие в этой программе должно быть добровольным. «Если человек может сам себя содержать… надо предоставить ему такое право. А если желает, чтобы за него это сделало правительство, так тому и быть». Ответный удар прессы последовал незамедлительно. Например, конкордская газета «Дейли монитор» приветствовала избирателей Нью-Хэмпшира первополосной шапкой: «Гол-дуотер намечает цели: положить конец социальному страхованию». Помощники Джонсона тоже сразу ухватились за эту возможность — появился рекламный ролик, который должен был только подогреть страхи престарелых по поводу планов республиканцев лишить их средств к существованию: карточку социального страхования рвут на мелкие клочки.

Взяв на вооружение три ложных шага своего оппонента — гражданские права, ядерные испытания и социальное страхование, организаторы избирательной кампании Джонсона получили возможность изобразить Барри Голдуотера в виде завзятого экстремиста. «Что конкуренты-республиканцы на первичных выборах, что Джонсон на выборах президентских сделали из меня карикатуру», — жаловался впоследствии сам Голдуотер. Карикатура изображала «ковбоя, всегда готового нажать на курок», и человека, уничтожавшего карточки социального страхования. Конечно, все это чистая ложь. Но ее начали распространять уже в ходе первичных выборов, так что старайся не старайся, а сделать ничего было нельзя… Это была кампания, полностью построенная на страхе.

Кто такой Голдуотер — незадачливый идеолог или жертва собственного ослиного упрямства? Отказывался ли он считаться с общественным мнением из принципа или потому, что закрывал глаза на политическую реальность?

И вновь оказывается поучительным сравнение с Рональдом Рейганом. У него было достоинство, которого так и не смог воспитать в себе Голдуотер: он осознавал преимущества молчания в тех случаях, когда сказанное слово могло угрожать политическому здоровью. Например, после того, как лидер демократического большинства в конгрессе Тип О'Нил в пух и прах разбил его план, касавшийся упорядочивания стоимости жизни, Рейган уже никогда не пытался заигрывать с проблемой социального страхования. Он понимал различие между последовательностью и самоубийством — различие, с которым не желал считаться Барри Голдуотер.

Если искать какую-то одну причину столь тяжелого поражения Голдуотера в 1964 году, то это сам стиль его избирательной кампании, которому не хватало того объединяющего, позитивного духа, которым насытил свой поход на Белый дом Рейган. Сравните только публичные выступления Голдуотера и Рейгана, и вам немедленно бросится в глаза контраст между негативизмом и фракционностью предшественника и вдохновенным патриотизмом последователя. Буквально все стали жертвами того, что «Нью-Йорк таймс» деликатно назвала «несдержанным порой нравом» Голдуотера. Он не удержался даже от того, чтобы не обрушиться в ходе кампании на культовые фигуры своей партии. Генри Кэботу Лоджу и Нельсону Рокфеллеру он поставил в вину поражение республиканцев на выборах 1960 года, заявив, что «если хотя бы один из них — а лучше оба — работали хоть наполовину с тем же усердием, что остальные из нас, то сегодня в Белом доме был бы Ричард Никсон».

Он свирепо нападал на многолетнего руководителя аппарата Белого дома при Эйзенхауэре, заявляя, что в случае избрания первейшей его задачей будет «возрождение силы Национального комитета республиканской партии, разрушенного Шерманом Адамсом».

Братьев-республиканцев, Роберта Тафта и Дуайта Эйзенхауэра, он обвинял в том, что они нарушили свое обещание сократить правительственные расходы. «Мало того, что мы не выполнили обещание сократить федеральные расходы, так они за годы правления республиканцев еще и выросли». И разумеется, Голдуотер не выбирал выражений в своих нападках на Линдона Джонсона, называя его «крупнейшим мошенником в Соединенных Штатах» и «самым большим лжецом, которого только свет видывал».

Иных собратьев по партии такая риторика отталкивала. Нельсон Рокфеллер называл высказывания Голдуотера опасными и пугающими. Мэр Нью-Йорка Джон Линдзи в интервью «Нью-Йорк таймс» сказал, что ему придется «основательно покопаться в душе», прежде чем принять решение поддержать Голдуотера. И даже экс-президент Эйзенхауэр испытывал немалое смущение; он говорил, что в своих речах Голдуотер «похлопывает по плечу хулиганов, а всем остальным раздает тумаки».

Простое сравнение съездовских речей Рейгана и Голдуотера позволяет услышать грозные обертоны последнего. Голдуотер говорил по преимуществу о партии и об идеологии; в речи, состоявшей из 3100 слов, слово «республиканец» он употребил 32 раза, а Рейган — всего четырежды в речи из 4900 слов (включая цитату из Линкольна и призыв к «республиканцам, демократам и независимым»).

Голдуотер уделил идеологическим проблемам 37 процентов своего выступления, Рейган — 22; с другой стороны, на протяжении почти половины речи он говорил о национальной гордости американцев, Голдуотер же апеллировал к такого рода чувствам в лучшем случае попутно.

Рейган протянул демократам оливковую ветвь мира, он даже Рузвельта цитировал, а республиканцев назвал «партией, готовой объединить всех в стране, кому дороги ценности, воплощенные в следующих словах: семья, работа, добрососедство, мир и свобода». Моя цель, просто сказал он, заключается в том, чтобы «объединить страну, обновить американский дух и чувство цели».

Напротив, выступление Голдуотера стало сугубо партийным манифестом консерватизма. Он заклеймил философию правительства, которая «возвышает государство и принижает гражданина». Он заявил, что равенство, «если его правильно понимать… ведет к свободе», но «если его толковать превратно, что трагически характерно для нашего времени, оно ведет сначала к конформизму, а затем к деспотии». Он поклялся «противостоять концентрации власти, личной или общественной, которая укрепляет подобный конформизм или насаждает подобную деспотию».

Его речь представляла собой панегирик частной собственности и призыв к правительству всячески ее поощрять. «Лишь в святости частной собственности, — говорил он, — видим мы единственно прочное основание конституционного правительства в свободном обществе».

Связывая свободу с «децентрализацией власти», Голдуотер клеймил тех, «кто стремится прожить вашу жизнь за вас», как предшественников тех, кто «божественную волю» подменяет «земной властью». Нападая на Джонсона столь же яростно, сколь Рейган на Картера, он не удовлетворялся простой критикой деятельности оппонента. «Мы, республиканцы, видим не просто политические различия и отмечаем не просто политические просчеты. Эти последние мы рассматриваем как результат абсолютно превратного представления о человеке, его природе и его предназначении». То есть спор, по убеждению Голдуотера, имел мировоззренческий характер.

В то время как Рейган призывал всех под свои национальные знамена, Голдуотер делал оговорки: «Всем, кто искренне готов присоединиться к нам, мы протягиваем руку. Но тех, кто к нашему делу равнодушен, мы в своих рядах не ожидаем видеть ни при каких обстоятельствах. И пусть наш республиканизм будет последователен и неколебим, так чтобы не могли его ослабить или размыть никакие бездумные и глупые ярлыки».

Ну и наконец, можно только поразиться сколь незабываемому, столь и самоубийственному заявлению, сделанному Голдуотером на съезде: «Экстремизм, направленный на защиту свободы, не является пороком. И позвольте мне также заметить, что умиротворение как инструмент достижения справедливости не является добродетелью». Одним-един-ственным жестом Барри Голдуотер вполне успешно лишил себя практически всяких шансов на избрание.

«Оба они, и Рейган, и Голдуотер, — отмечает историк Майкл Герсон, — воплощают дух Запада, но в отличие от чужака и диссидента Голдуотера Рейган был своим парнем. У одного был талант к откровенности, у другого, как бы сказать, талант быть счастливым. Ясно, кому достанется награда Америки. Голдуотер покорил партию. Рейган покорил страну, главным образом за счет того, что сумел сгладить острые углы 1964 года».

Голдуотер дорого заплатил за свое отступничество в нападках на своих же союзников-республиканцев, из которых никто не оценил его острый язык и сарказм. Губернатор Пенсильвании Уильям Скрэнтон, бросивший Голдуотеру запоздалый вызов за право представлять партию на президентских выборах, назвал философию выходца из Аризоны «безумной пестрой смесью абсурда и опасных взглядов», добавив, что Голдуотер «слишком легко предлагает ядерную войну как способ разрешения конфликта». Когда Нельсон Рокфеллер и другие попытались сгладить нанесенный ущерб призывом к формальному осуждению экстремизма, возникший в результате этого скандал среди делегатов стал настоящим телевизионным спектаклем, напугавшим всю Америку и возродившим мрачные воспоминания о фашистах-коричневорубашечниках (на съезде республиканцев эта инициатива не прошла, и ее в конце концов осуществили демократы).

Будущий президент Джордж Х.У. Буш в поминальном слове по несбывшемуся президентству Голдуотера, обнародованному в журнале «Нэшнл ревью», набросал необычный психологический портрет его сторонников. «Негативный образ» Голдуотера Буш объясняет тем, что он, как говорится, «немного чокнутый». «Колеблющегося избирателя, — пишет Буш, — запросто может прихватить какой-нибудь сильно нервный тип с антиджонсоновской брошюрой или подстрекательским памфлетом под мышкой. Колеблющийся избиратель не получит сколько-нибудь ясного представления о позиции Голдуотера, вместо него он получит какого-нибудь фанатика, готового растерзать Линдона. Голдуотер не хотел отменять социальное страхование, но некоторые из его наиболее решительных сторонников хотели. Он не хотел бомбить здание ООН, но они хотели. Они пропагандировали свои взгляды от имени Голдуотера и до смерти напугали рядового беспартийного совестливого обывателя».

В свое время поражение Голдуотера представлялось результатом экстремизма — как его собственного, так и — что отмечает Буш — его приверженцев. В большой степени это верно. Проголосуй Голдуотер за ратификацию Договора о запрещении ядерных испытаний и за Акт о гражданских правах, не рассуждай он публично о добровольной страховке и тактическом ядерном оружии, шансы его на избрание сделались бы гораздо выше.

Загнанный в угол собственными высказываниями, Голдуотер на протяжении всей кампании вынужден был защищаться от обвинений в экстремизме. По его собственным словам, «стратегию борьбы со мной построили на страхе, который я вызываю». Но это, как ни взгляни, его собственная вина. Если умение Рейгана непринужденно посмеяться над оппонентом оживило дух политического сезона 1980 года, то скрипучий стиль Голдуотера, его способность наживать врагов и, напротив, неспособность донести до рядового американца суть своих идей легли тяжелым бременем на всю его кампанию. Голдуотер проиграл, и проиграл тяжело, получив всего 27 миллионов голосов против 43, поданных за Джонсона. Но он сам выписал себе рецепт поражения.

Каковы же уроки кампании Барри Голдуотера? Один, разумеется, — стиль. Мрачная манера, агрессивный тон — возникало чувство, словно за каждым углом притаился враг, — сыграли свою роль. Особенно опасна такая манера для человека принципа, призывающего к тому же к радикальной смене курса: чтобы достигнуть успеха, идеолог должен быть гибче, нежели соглашатель, и мягче, нежели шарлатан. Лишь ценой концентрации всего политического мастерства он может выковать из последовательности победу.

Вместо того чтобы переступить через идеологию и взять на вооружение символы национальной гордости, да еще сдобрить их изрядной долей оптимизма, как это сделал Рейган, Голдуотер двигался узким коридором, оставаясь в четырех стенах собственной идеологии — и в конце концов так там и испустил политический дух.

Больше тридцати лет пришлось ждать Уинстону Черчиллю, прежде чем мир упал к его ногам. Подобно Рейгану, он упрямо держался позиций, сформированных в годы изгнания. Мир сам пришел к нему. Правда, для этого понадобился определенный толчок.

Большинство биографов уделяют сравнительно мало внимания настойчивой борьбе Черчилля за власть после начала Второй мировой войны. В течение восьми месяцев мир лишь потешался, называя ее «игрушечной», ведь основные силы еще не вступили в сражение. Но Черчилль, в ту пору первый лорд адмиралтейства, был поглощен борьбой за пост премьер-министра. С редкой для политика, рвущегося к власти, энергией он рекрутировал силы поддержки, обращаясь к народу с зажигательными радиоречами, резко контрастировавшими с тусклым стилем высказываний тогдашнего усталого главы правительства Невилла Чемберлена.

Мобилизовав весь свой оптимизм, решимость, остроумие, бульдожий напор, Черчилль завоевал-таки наконец всенародную поддержку, которая ускользала от него на протяжении всей карьеры.

Без радио Черчилль, возможно, так и не стал бы премьер-министром. Голос, звучавший в английских домах — непринужденный и вместе с тем наставительный, вдохновлявший всех, чьих ушей он достигал, — вот что помогло ему достичь вершин. И именно радио позволило ему удержать на высоте английский дух и одержать победу в войне. Президент Кеннеди сказал как-то, что Черчилль «мобилизовал силы английского языка и послал их в бой». Пример Черчилля позволяет судить о той роли, которую играет в политике личность. Для того чтобы стать лидером, мало просто иметь позицию. Сегодня, когда об индивидуальности в политике говорят с таким пренебрежением, полезно оглянуться на глухие годы Второй мировой войны — станет понятно, какое значение имеет для исхода политического сражения характер, харизма или личность.

В десятилетия, предшествовавшие войне, Уинстон Черчилль казался большинству англичан живым анахронизмом, обломком имперских времен, империалистом, правда, без уничижительного оттенка, который это слово приобрело впоследствии.

Впервые Черчилль ворвался на английскую политическую сцену в 1901 году с подборкой газетных публикаций, живописующих его героическое избавление из лап противника во время англо-бурской войны. Стремительный юноша, он начал путь наверх.

Вскоре после начала Первой мировой войны Черчилль был назначен на престижный пост первого лорда адмиралтейства, где традиционно сосредоточивается военная власть. Потрясенный бессмысленной бойней на французском театре военных действий, где люди гибли сотнями тысяч за какие-то несколько квадратных ярдов территории, Черчилль инициировал глубокий фланговый обход окруженных войск и наступление на противника в Южной Европе со стороны Дарданелл.

План был одобрен, но разрешился катастрофой, в которой Черчилль был повинен лишь отчасти. Потеряв почти триста тысяч убитыми, англичане и их союзники вынуждены были расстаться с надеждой оседлать Дарданеллы.

Всю ответственность Черчилль принял на себя. «Во всем, что было сделано не так, виноват я, — заявил он. — Я сделал, что мог». Британские политики немедленно потребовали его скальп. После позорного увольнения жена Черчилля опасалась, что «он умрет от горя».

Черчилль выжил, но его политической карьере, казалось, пришел конец, тем более что приступ аппендицита не позволил ему принять участие в выборах 1922 года, и он потерял место в парламенте. «Ничего не осталось, — простонал он, — ни кабинета, ни места на парламентской скамье, ни партии, ни даже аппендикса».

Начались годы в «пустыне». Черчилль походил на человека войны, заброшенного во времена, жаждущие мира.

В 1920-е годы казалось, что люди наконец поняли, что война — это тупик и варварство. Практически все страны подписали вполне идеалистический пакт Келлога—Бриана, ставивший войну вне закона, морские державы согласились паритетно понизить численность своих флотов до определенного уровня, — на землю снизошел мир.

Черчилль явно не попадал в ногу со временем. Дж. Р. Клайнз так пишет об отставном руководителе в своих «Мемуарах» (1937): «Черчилль был и остается солдатом в штатском. Он обладает врожденными свойствами военного человека и до глубины души гордится своей родословной, идущей от герцога Мальборо. Он не может представить себе Англию вне империи, а империю вне завоеваний и их защиты». За какие-то два года до начала Второй мировой войны Клайнз писал, что «сто лет назад [Черчилль] мог бы сыграть огромную роль в формировании нашей национальной истории. Ну а нынешние ветры мира и интернационализма, образования и равных прав рабочего класса просто минуют его».

Другой соратник Черчилля, Кингсли Мартин, также считал, что его взгляды не соответствуют времени: «Это был славный и остроумный человек, которому доставляла удовольствие свободная беседа с молодыми учеными. Мне лично он тогда казался самым опасным из всех политиков. Яркие дарования сочетались в нем с дурацкими и отжившими свое взглядами, которые обрекают нас на немедленную войну между классами и нациями… Тем более знаменательно то, что в конце тридцатых мне предстояло стать его горячим поклонником, а в 1940-м пропеть ему панегирик как нашему бесспорному лидеру».

Империалистические воззрения Черчилля обнаруживались особенно остро, когда дело доходило до Индии, которую он во что бы то ни стало хотел сохранить в составе Британской империи. Тут проявлялась его слабость — снисходительное отношение к жителям субконтинента и всего Дальнего Востока. «Имея дело с народами Востока, — говорил он, — было бы ошибкой пытаться замолчать наши глубинные различия, пытаться укутать те или иные предложения в ненужно привлекательную оболочку, игнорировать, или скрывать, или отодвигать в сторону суровые, хотя и неприятные факты. Напротив, правильно было бы трезво и четко заявить британскую позицию, не бояться сказать: «Это нам не подходит»; «ничего хорошего из этого мы не извлечем»; «это не пройдет ни в коем случае»; «с этим мы не согласимся».

Однако при всех избытках и излишествах Черчилля всегда вдохновляло прежде всего видение великой Британской империи. Он призывал объявить «всему миру, что сердце Империи полнокровно, а рука справедлива и крепка». Опьяненный идеей имперского величия, Черчилль, естественно, утратил популярность в годы, когда, пожиная ужасный урожай Первой мировой войны, люди жаждали мира; аудитория его в театре британской политики была ограничена даже не фракцией а фракцией фракции. Но, подобно Рональду Рейгану, Уинстон Черчилль никогда не отступал от личных убеждений в угоду духу времени.

Вернувшись в парламент, Черчилль с растущим беспокойством наблюдал за подъемом нацизма в Германии, фашизма в Италии и милитаризма в Японии. Поддерживаемый лишь небольшой группой сторонников, он настойчиво говорил об угрозе растущей военной силы Германии, особенно о той опасности, которую представляет для Британской империи стремительно укрепляющаяся воздушная армада — «Люфтваффе».

Но англичане не слушали его, во всяком случае, поначалу. Нацию, засунувшую, подобно страусу, голову в песок, громогласные призывы Черчилля попросту раздражали. Не способная взглянуть в лицо ужасам еще одной мировой войны, британская публика пропускала мимо ушей его мрачные прогнозы касательно военной мощи нацизма. Премьер-министр Стэнли Болдуин отмел требования перевооружить флот, назвав его «дорогой игрушкой». А Невилл Чемберлен, в ту пору канцлер казначейства, в ответ на заявление Черчилля о растущем дисбалансе английских и немецких вооружений и его потенциально катастрофических последствиях, «заблокировал все расходы по причине финансового положения», подвергая тем самым угрозе обороноспособность страны ради сведения бюджетного баланса.

Разоружение сделалось национальной страстью. Не обращая внимания на угрозу со стороны Гитлера, политики и широкая публика требовали не увеличения, а, напротив, сокращения расходов на вооружение. Черчилль высмеял всеобщие заклинания по поводу контроля над вооружениями, придумав детскую сказку, в которой медведи, носороги, львы и другие животные из зоопарка добровольно отказываются от своих зубов, рогов и когтей, сохраняя при этом взаимную враждебность. Но тут выясняется, что, даже и разоружившись, животные продолжают борьбу, используя все, что у них сохранилось.

Разоружение, естественно, влечет за собой умиротворение: в 1930-е годы в Британии было широко распространено убеждение, что, стоит бросить Гитлеру кость в виде Австрии и Чехословакии, он успокоится. Черчилль саркастически отзывался о политиках-примирителях, тех, кто «считает, будто у Англии не осталось надежды, будто она обречена» и кто в этой связи предлагает склонить голову перед Германией. «Дорогие немцы, добейте же нас в конце концов!» Черчилль разошелся не на шутку. «Я пытаюсь выработать более здравый подход». По мере того как англичан все больше охватывало благодушие и самодовольство, речи Черчилля звучали все резче и определеннее. Выступая в мае 1935 года в палате общин, он пытался разбудить своих коллег. «Сидя сегодня в этом зале, можно подумать, что угроза уменьшается. С моей точки зрения, как раз наоборот, она неуклонно подступает к нашим берегам, — мрачно заявил он. — Не отказывайтесь от надежды, но не закрывайте глаза на действительность».

Стороннему наблюдателю вполне могло показаться, что в 1930-е годы Черчилль пользовался не большим политическим влиянием, чем предыдущие пятнадцать лет. Власть-имущие его не любили, а общественное мнение по-прежнему не желало слушать.

. Однако же сам Черчилль по мере развития событий начал понимать, что на его стороне сильный союзник — правда. Да и мир благодаря политике Адольфа Гитлера двинулся в его сторону. Перевооружение, которое в 1920-е годы могло показаться безумием и паранойей, представлялось теперь разумным и, возможно, даже запоздалым шагом.

Наблюдая за тем, как Чемберлен ослабляет Англию, превращая ее во второстепенную в военном отношении державу, Черчилль, наверное, испытывал те же самые чувства, что сорок пять лет спустя Рейган, наблюдая за тем, как Картер ослабляет военную мощь Америки. Утешение же Черчилль — как и Рейган — находил в том, что у соотечественников наверняка скоро откроются глаза и они прислушаются к голосу разума.

Финальный шаг на пути примирения был, как известно, сделан в Мюнхене, куда Невилл Чемберлен отправился, чтобы хоть как-то договориться с Гитлером и избежать войны. Пацифист по натуре, он был потрясен демонстрацией военной мощи, которую устроил для него немецкий диктатор. Уступив требованиям Гитлера передать ему большую часть Чехословакии, Чемберлен вернулся домой с зонтиком под мышкой и заявил, что достигнутые в Мюнхене договоренности обеспечивают «мир нашему времени».

Лондон шумно, с облегчением вздохнул. Биограф Черчилля Мартин Гилберт описывает восторженный прием, который оказали премьер-министру соотечественники: «Целых пять дней после возвращения Чемберлена из Мюнхена люди не могли прийти в себя от радости. Газеты захлебывались в комплиментах».

Но Черчилль был далек от эйфории. Осудив Мюнхен как «полную и безоговорочную капитуляцию», а также «колоссальную катастрофу», он призвал к формированию правительства национального единства, которое будет противостоять нацистской угрозе. «Разделение Чехословакии под давлением Англии и Франции, — решительно заявил он, — граничит с полным смирением западных демократий перед лицом нацистской угрозы… Ни мира, ни безопасности [такая политика] Англии и Франции не принесет. Напротив, она поставит обе эти страны в еще более слабое и опасное положение».

Когда немцы (что было нетрудно предсказать с самого начала) приступили вопреки мюнхенским договоренностям к оккупации всей Чехословакии, стало ясно, что война не за горами. В конце концов Англия и Франция провели черту, дальше которой отступление невозможно: нападение Германии на Польшу будет означать мировую войну.

И тем не менее в глазах многих Черчилль оставался слишком опасной фигурой, чтобы возглавить правительство. Его воинственная риторика пугала Англию и беспокоила ее дипломатов. Чемберлен продолжал руководить страной, не обращая внимания на Черчилля, но тот не сомневался, что его час скоро пробьет. «Позиция премьер-министра была мне понятна, — вспоминал впоследствии Черчилль. — Он знал, что в случае войны ему придется обратиться ко мне, и справедливо предполагал, что призыв будет услышан. С другой стороны, он опасался, что мое вхождение в правительство будет воспринято Гитлером как недружественный шаг, который лишит нас последних шансов сохранить мир. Это был естественный, но ошибочный взгляд».

С приближением войны потребность в Черчилле все более возрастала. Он горделиво вспоминает, как «повсюду развешивали и неделями не снимали плакаты с призывами «Черчилль должен вернуться». Мимо здания палаты представителей множество юных добровольцев проносили развернутые полотнища с надписями примерно того же содержания».

После того как маски были окончательно сброшены и Германия вторглась в Польшу, Британии и Франции не оставалось ничего, кроме как объявить немцам войну. Перед лицом этой неизбежности Чемберлен, хоть и неохотно, пригласил Черчилля войти в правительство в качестве первого лорда адмиралтейства, то есть занять тот же самый пост, который он занимал в годы Первой мировой войны.

Черчилль стал влиятельной фигурой, но все же первый лорд — это не премьер-министр. Он знал, что, не располагая контролем над правительством, не сможет действовать эффективно. И тогда Черчилль — хотя сам бы он в том никогда не признался — начал восьмимесячную кампанию за власть.

После того как по адмиралтейству распространились слухи, что «Уинстон вернулся», Черчилль разослал столько записок, начинавшихся словами «умоляю сообщить» или «умоляю прислать мне», что вскоре они получили известность как «мольбы первого лорда».

Разумеется, Чемберлен был совершенно не готов ответить на вызов, с которым столкнулась Англия. Возраст, нерешительность, приверженность миру любой ценой — все это не позволяло ему возглавить нацию. Вот как описывает сложившуюся ситуацию один наблюдатель: «Премьер-министр поднимается и зачитывает заявление. Он облачен в траурные одежды… Физически ощущается, как с каждой минутой падает дух и решимость палаты. Окончание речи встречают жидкие аплодисменты. На всем ее протяжении рядом с Чемберленом, ссутулившись, сидел Уинстон Черчилль, и вид у него был, как у китайского божка, тяжело страдающего от несварения желудка».

Речь Черчилля была встречена совершенно иначе. «Никакой прочитанный текст не мог произвести подобного эффекта… Чувствовалось, как с каждым его словом дух палаты поднимается… За эти двадцать минут Черчилль подошел к креслу премьер-министра ближе, чем за все предшествовавшие годы. По окончании заседания даже сторонники Чемберлена говорили: «Наконец-то у нас появился настоящий лидер».

Опросы общественного мнения, проведенные в декабре 1939 года, через четыре месяца после начала войны, показали, что Чемберлена поддерживает лишь около половины населения. В книге «Последний лев», где прекрасно описано долгое политическое небытие Черчилля, Уильям Манчестер цитирует высказывание одного разочаровавшегося консерватора: Чемберлен, по его словам, «липнет к своему креслу, как кусок старой жвачки к ножке стула».

За вычетом Черчилля британское правительство почти целиком состояло из примиренцев, которым так и не удалось предотвратить войну. Типичным для его позиции была реакция министра авиации на предложение сбросить «зажигательные бомбы на Черный лес», дабы оказать поддержку Польше в ее борьбе с Гитлером. «Да вы что, — откликнулся министр, — ведь это же частная собственность. В следующий раз вы предложите мне бомбить Рур». В ответ на призывы оказать помощь польскому сопротивлению бомбовыми ударами по центрам германской промышленности Чемберлен распорядился разбросать над германскими городами листовки, осуждавшие гитлеровские зверства. Таким образом он надеялся добиться прекращения войны — но добился лишь потерь в воздушном флоте Англии.

По словам Манчестера, «прежде чем воевать, Англии следовало сформировать правительство, состоящее из министров, готовых воевать… Черчилль был таким министром. Но едва ли не единственным в кабинете. Все остальные — шизофреники. Их уверенность рухнула… и все же примирители сохраняли преданность, сохраняли надежду на то, что траченный молью мессия с Даунинг-стрит [Чемберлен] будет оправдан».

То, что даже после начала войны англичане сохраняли склонность к политике примирения, возмущало Черчилля до глубины души. «Это стремление ни в коем случае не задеть противника меня как-то не привлекало, — вспоминает он. — Получается, хороший, добропорядочный, цивилизованный народ ни при каких условиях не должен наносить удар первым, надо ждать, пока его самого не добьют. В те дни устрашающий немецкий вулкан со всеми своими подземными источниками энергии готов был вот-вот извергнуться… С одной стороны (английской), бесконечные тол-ковища о всякого рода банальных вещах, не принимается никаких решений, а те, что принимаются, тут же аннулируются, господствует позиция: «не задевайте врага, таким образом вы его только разозлите». А с другой (немецкой) — готовится неизбежное: гигантская машина со скрежетом прокладывает себе путь вперед, готовая обрушиться на нас всей своей мощью».

Преисполненный решимости занять премьерское кресло, Черчилль начал полномасштабную, хоть и необъявленную борьбу за него. Оружием его стало радио. По словам Манчестера, Черчилль использовал его возможности со всей страстью. «До назначения на пост военного министра аудитория Черчилля ограничивалась в основном палатой общин, лекционным залом и в ходе избирательной кампании — партийным митингом. Теперь все в одночасье переменилось. Англия воевала; боевые действия велись только на море, и миллионы людей, которым речи Черчилля были знакомы лишь по газетам, получили возможность услышать его густой, решительный голос, с его драматическими обертонами, паузами, грохочущими согласными, от которых, по словам одного радиослушателя, репродуктор дрожит. Черчилль — раньше это было всего лишь имя на газетной полосе, да и собственные его печатные выступления были лишены напора его устной речи. Он находил точные слова для выражения мыслей, которые слушатели разделяли, но не умели сформулировать».

Это были не лозунги, даже не предвыборные речи. Однако же выступления Черчилля по Би-би-си убеждали Британию в том, что иной альтернативы слабому Чемберлену нет. Для Черчилля это было первое военное сражение; он понимал, что ему выпало на долю защитить Англию, но понимал он и то, что сначала надо завоевать умы и сердца англичан.

Радио стало инструментом, с помощью которого Черчиллю удалось объединить идею и свой неотразимый индивидуальный стиль поведения и высказывания. Подобно множеству иных лидеров, востребованных кризисными временами, он инстинктивно понимал, что ключевую роль для достижения политического успеха имеет способность эмоционального общения с людьми. Речи предназначены не для глаза, но для слуха. Когда, используя радиоволны — привилегия, дарованная лишь членам кабинета, — Черчилль начал обращаться к англичанам непосредственно, он перестал быть троглодитом-империалистом прежних времен и сделался славным, добрым патриотом, умевшим одновременно завоевать доверие и воодушевить людей.

Радиообращения Черчилля отличались одновременно драматизмом и зажигательностью. В одном из них (октябрь 1939 года) рассказ о столкновении английского флота с немецкими подлодками заставил всю нацию затаить дыхание. Субмарины, сообщил он слушателям, «набросились, когда все мы, две тысячи судов, постоянно бороздящих океаны, занимались своим обычным делом. Им удалось нанести значительный ущерб, — продолжал Черчилль доверительно и в то же время твердо, — но королевский флот… немедленно контратаковал противника и теперь преследует его день и ночь… не скажу безжалостно, упаси нас от этого Бог, но со всей решительностью и не без пылкости».

Покончив с Польшей, Гитлер затеял было с западными демократиями переговоры о мире. В своем радиовыступлении 12 ноября 1939 года Черчилль отверг этот жест: «Мы всячески пытались предотвратить войну и во имя мира закрывали глаза на многое из того, что произошло, хотя и не должно было бы произойти. Но теперь мы воюем и будем воевать, мы будем воевать до конца, до победы… Можете быть совершенно уверены: либо все, что отстаивают в современном мире Англия и Франция, пойдет прахом, либо мы избавимся от Гитлера, нацистского режима и угрозы, которую несет Европе Германия или, если угодно, Пруссия. Вот как стоит сегодня вопрос, и каждый должен набраться решимости взглянуть в глаза ясным, суровым фактам».

Высокие проблемы строительства империи Черчилля больше не занимали. Теперь он сражался за выживание самой Англии. Одно из своих выступлений на Би-би-си он закончил страстным призывом к вооруженной борьбе: «И вот мы начали; и вот мы идем вперед; и вот, с Божьей помощью и убежденностью в том, что мы являемся защитниками цивилизации и свободы, мы идем вперед и дойдем до конца». А у англичан снова появился лидер.

Выходя за пределы своего формального положения первого лорда адмиралтейства, Черчилль убеждал нацию в том, что Германия вовсе не так сильна, как кажется. Он говорил в одном из своих радиообращений, что у него есть «чувство и убежденность, что этот злодей и его приспешники далеко не так уверены в себе, как уверены в себе мы с вами; в глубине их порочных душ живет страх перед надвигающимся возмездием за те преступления, за ту разрушительную оргию, в которую они ввергли нас всех. Выглядывая из своего лагеря, где слышен лишь топот сапог и лязг оружия, они не могут ни в едином месте земного шара встретить дружественный взгляд. Ни в едином!»

Черчилль пытался воодушевить нацию — и в то же время вел упорную кампанию за кресло премьер-министра и продвигался к своей цели, как пишет Манчестер, вполне уверенно. «После появления Гитлера в Праге пацифизм в кругах среднего и низшего класса начал иссякать и с объявлением войны сменился патриотизмом… Признаки этого сдвига нельзя было не заметить… Заговорили — больше за пределами парламента, нежели в его стенах, — о Черчилле как о премьер-министре».

Воинственная риторика Черчилля находила у англичан все больший отклик. Как проницательно отмечает Уильям Манчестер, «его природная агрессивность, неуместная в мирное время и всего лишь год назад способная оттолкнуть людей, ныне превратилась в доблесть». Даже личный секретарь Чемберлена Джек Колвилл, по свидетельству того же Манчестера, записывает в дневнике, что Черчилль успешно продвигается к своей цели: «Несомненно, он внушает доверие и, боюсь, еще до конца года станет премьером… это единственный человек в стране, который вызывает нечто похожее на всеобщее уважение».

Даже Адольф Гитлер не мог отрицать этого. По прошествии недолгого времени он стал регулярно огрызаться в его адрес, хотя противник все еще оставался лишь флотским начальником. Когда, проглотив Польшу, фюрер соизволил обратиться к Британии и Франции с предложением покончить с конфликтом, он предупредил англичан, что им придется выбирать между миром и «взглядами Черчилля и его последователей». Руководитель нацистской радиовещательной службы Ханс Фритцше высказывался откровеннее: «Вот, стало быть, что думает этот бандит! И кого этот грязный лгун надеется провести? Итак, эта жирная свинья Черчилль хрюкает, будто за последние недели ни одно английское судно не было атаковано немецкими подлодками? Да неужели?»

При добрых вестях вроде потопления немецкого линкора «Граф Шпее» Черчилль немедленно бросался на радио, с графической четкостью описывая проведенную операцию. «Вооружение немецкого судна — пушки одиннадцатого калибра, зона поражения — 15 миль». Гроза морей, оно с начала войны — а ведь прошло всего сто дней — «потопило девять английских транспортных судов». 13 декабря 1939 года противник был обнаружен недалеко от берегов Южной Америки тремя кораблями союзников — «Эксетером», «Аяксом» и «Ахиллом» (Новая Зеландия). Понеся немалый ущерб, союзники, однако же, вывели из строя немецкое судно, пробив в нем 18 «зияющих дыр». При этом капитан был ранен и 37 человек команды погибли. «Граф Шпее» «доплелся» до нейтральной гавани в Уругвае, где капитан стремительно сошел на берег и покончил с собой.

Впоследствии Черчилль писал, что эта победа на море «вдохновила английский народ и подняла наш престиж во всем мире. Все восхищались тем, как три небольших английских судна бесстрашно атаковали и обратили в бегство противника, значительно превосходившего их толщиной брони и вооружением».

А у Чемберлена тем временем ничего не получалось. Еще в первые дни войны Черчилль внес предложение захватить и заминировать гавань в Нарвике (Норвегия), дабы предотвратить транспортировку шведской руды в Германию. Но с самого начала операция пошла вкривь и вкось. Французы медлили с присоединением к операции, а англичане послали неопытных, плохо обученных солдат территориальных войск — лучшие силы патрулировали берега Франции. К тому же ближайшее окружение Черчилля — да и сам он — недооценивали значение авиации при проведении операций на море. И главное, та же самая мысль и в то же самое время пришла в голову Гитлеру, и он опередил союзников, оказавшись в Норвегии первым.

А потом уже стало не до разборок, кто прав, кто виноват, ибо эта беда ушла в тень куда более страшной катастрофы — вторжения вермахта во Францию.

После того как немцы начали продвигаться в глубь Франции с севера, отрезав от основных сил британские и французские войска в Бельгии и северных провинциях, стало ясно, что Британию ждут поистине тяжелейшие испытания. Когда в мире грохочет война, на выборы нет времени, да и нужды нет. И вот наконец-то Чемберлен отступил в сторону и передал бразды правления Черчиллю — последний сформировал из представителей лейбористов и консерваторов правительство национального единства, которое продержалось всю войну.

Впоследствии Черчилль так передавал свои чувства в момент обретения власти: «В ночь на десятое мая, в самом начале этого исторического сражения, я стал во главе государства… Все эти последние суматошные дни политического кризиса пульс у меня не участился ни на единый удар. Я воспринимал все, как оно было. Но от читателей этих правдивых страниц я не могу утаить тот факт, что, отправляясь в постель около трех часов утра, я испытывал глубочайшее облегчение. Наконец-то у меня появилась возможность направлять все происходящее. Чувство у меня было такое, словно я шагаю рука об руку с Судьбой и что вся прожитая жизнь была лишь подготовкой к этому часу и этому испытанию. Одиннадцать лет, проведенных в «политической пустыне», избавили меня от интереса к заурядным партийным распрям. Предупреждения, которые я делал на протяжении последних шести лет, были столь многочисленны, столь развернуты и столь ужасно оправдались, что отрицать это невозможно. Меня нельзя было упрекнуть ни в том, что война разразилась, ни в том, что я желал подготовки к ней. Я считал, что готов к тому, что меня ожидает, был уверен, что с задачей справлюсь. Потому, пусть и в нетерпеливом ожидании утра, спал я спокойно и никакой потребности в сладких грезах не испытывал. Факты лучше грез».

Перед лицом явной враждебности Черчилль решительно обратился к парламенту с призывом «поддержать формирование правительства, выражающего единую и твердую решимость нации довести войну с Германией до победного конца. Ничего, кроме крови, упорного труда, слез и пота, предложить мне нечего, — продолжал он. — Но мы победим… победим, чего бы это нам ни стоило».

На сей раз французы, сражавшиеся с немцами в Первую мировую четыре года, не продержались и шести недель, после чего стало ясно, что англичанам придется противостоять нацистской агрессии в одиночку. В этот трудный час нация наконец повернулась лицом к человеку, взошедшему на трон, которого он так страстно, буквально печенками, домогался с самого начала войны, — Уинстону Черчиллю. Именно благодаря триумфу последующих лет образ его навеки отпечатался в нашем сознании как воплощение британского народа: сигара в зубах, стек в руке, котелок, по-бульдожьи выпяченный подбородок. Перед лицом кризиса и трудного вызова он стал символом британского упорства и неустрашимого, даже какого-то радостного свободолюбия.

Мало кто из политических деятелей пребывал в безвестности столько же, сколько Черчилль после поражения при Дарданеллах. В нем видели опасный анахронизм, пример имперского мышления, человека, готового в любой момент взяться за оружие и неохотно идущего на переговоры. Личность чрезмерно эксцентричная и прямолинейная, Черчилль на протяжении всех 1930-х годов неизменно оказывался за бортом правительства консерваторов. В глазах многих он был скорее неприятным напоминанием о прошлом, нежели предвестником будущего.

Так что же, лишь критическое положение, в какое попала страна, заставило англичан повернуться к нему? Каким образом этот пророк мрака, без устали твердивший об опасности, исходящей от Германии, внезапно сделался таким ярким воплощением оптимистического духа, что теперь от него зависела вся нация?

Конечно, отчасти дело заключается в том, что Черчилль был единственным из английских политиков, кто ожидал войну и призывал к ней должным образом готовиться. В то время как вся Англия ратовала за примирение, он, едва ли не в одиночку, призывал к реализму и перевооружению — и он, едва ли не единственный, оказался прав.

Но вместе с меняющейся действительностью Черчилль менялся и сам. Его милитаристские наклонности больше не казались чистой манией, порожденной ностальгией и близорукостью; по мере нарастания угрозы они приобретали и актуальность, и основательность. И по прошествии недолгого времени англичане убедились в том, что сила характера и уверенность, излучаемые этим человеком, могут стать залогом национального спасения. В конечном итоге Черчилль достиг вершин власти не только потому, что оказался прав, утверждая, что политика примирения с Германией — политика тупика, но и потому, что сумел за эти восемь месяцев вдохнуть в англичан свой оптимизм, решимость и силу.

Следует также признать, что возвышение Черчилля не было ни случайностью, ни просто результатом действия объективных исторических сил. Перед нами человек, который использовал свое положение для борьбы за пост премьер-министра, полагаясь в буквальном смысле на собственные достоинства. За первые восемь месяцев войны он сумел превратиться из лидера фракции в лидера нации, главным образом благодаря тому, что угадал потребности нации и предложил то, что ей нужно.

Он не изменил своих взглядов. Он просто отфокусировал их — так фокусируют линзы бинокля — вдаль либо на близкое расстояние. Задача сохранения империи стала актуальной задачей спасения демократии. Его поглощенность проблемами обороны представлялась ныне не только разумной, но и жизненно необходимой. Его беспокойный ум, таивший ранее в глазах многих угрозу, теперь сделался якорем спасения, альтернативой застою и поражению. Его воинственная риторика превратилась в оптимизм, упрямство — в упорство.

Добился Черчилль первенствующего положения и потому, что был единственным, кто смог убедить американцев вступить в войну. С самого ее начала Черчилль ощущал тактичную поддержку со стороны президента Рузвельта — сохраняя корректные и даже сердечные отношения с Чембер-леном и его правительством, Рузвельт в то же время адресовался и непосредственно к Черчиллю в бытность того первым лордом адмиралтейства.

У этих деятелей была одна родственная черта — любовь в морю и флоту. Ведь Рузвельт начинал свою политическую карьеру в качестве заместителя военно-морского министра США в то самое время, как Черчилль возглавлял адмиралтейство. Прозрачно намекая на их общую привязанность, Черчилль подписывал свои письма Рузвельту просто «Моряк», а после назначения на пост премьер-министра — «Бывший моряк».

Прямая, минуя обычные дипломатические каналы, переписка между главой государства и членом правительства иностранной державы льстила Черчиллю и после переселения на Даунинг-стрит, 10 помогла заручиться американской поддержкой.

Возглавив страну, Черчилль повел ее так, как до него мало кому удавалось. Уже не угрюмый вестник светопреставления, не обломок империалистического прошлого, он решительно выступил как лидер единой, уверенной в своих силах нации.

Поначалу, впрочем, победа выглядела очень отдаленной перспективой. Умелым фланговым маневром обойдя знаменитую линию Мажино, силы вермахта изолировали в Бельгии и Северной Франции весь английский экспедиционный корпус и большую часть французской армии. Отступая к Ла-Маншу, союзники оказались перед реальной угрозой уничтожения; спасительная помощь пришла со стороны британского флота — под немецким огнем небольшие суда и даже прогулочные яхты форсировали пролив и взяли на борт прижатые к берегу батальоны. После эвакуации угроза германского вторжения в Англию значительно возросла. «Мы не дрогнем и не отступим, — обращался Черчилль к нации. — Мы пойдем до конца… какую бы цену ни пришлось заплатить, мы будем сражаться на побережье и внутри страны, на улицах городов и в горах; мы ни за что не сдадимся… а потом, видит Бог, Новый Свет, во всей своей мощи, придет на выручку Старому».

Под свист немецких бомб, которые ежедневно тоннами обрушивались на Лондон, Черчилль возвышал дух нации так, как это никому не удавалось ни до, ни после него: «Если мы уступим, весь мир, включая и Соединенные Штаты, рухнет в пропасть нового Средневековья, еще более зловещего и, быть может, продолжительного… Так выполним же наш долг, подтянемся так, чтобы и через тысячи лет — если Британской империи и Содружеству наций суждено сохраниться — люди говорили: «Это был их звездный час».

Готовясь выполнить просьбы Черчилля о помощи и в знак солидарности, Рузвельт послал ему стихотворение Генри Уодсуорта Лонгфелло, где есть строки, точно воплощающие чувства, охватившие весь свободный мир:

Рейган и Черчилль обнаружили ряд ключевых черт, позволивших им выйти из «пустыни» и повести свои народы вперед.

Тот и другой держались за свои принципы, пусть даже общественное мнение их не принимало. И когда маятник откачнулся от них, оба терпеливо ожидали своего часа.

Тот и другой, усиливая свои призывы к переменам, всячески подчеркивали губительность текущей политики. Но когда рейгановские предсказания национального упадка и черчиллевские предсказания военной катастрофы сбылись, оба круто повернули от пессимизма к оптимизму, воодушевляя и привлекая на свою сторону даже тех избирателей, которые прежде отвергали их взгляды.

Оба отходили от прежних позиций, не меняя их радикально, и в попытках справиться с кризисом опирались на свой врожденный патриотизм. Консервативные убеждения Рейгана стали для Америки «вновь наступившим утром», а упрямая воинственность Черчилля — опорой борьбы цивилизованного мира с варварством.

Оба оказались правы и в своих предсказаниях, и в диагнозе национального заболевания. Уверенность в правоте и позволила им ждать, пока, по словам того же Эмерсона, мир не упадет к их ногам.

Война произвела сходный эффект и на другого деятеля националистского толка — Шарля де Голля; начав ее безвестным полковником, он быстро дорос до бригадного генерала, а потом сделался символом нации.

Со времен Джорджа Вашингтона не было в мире деятеля демократического толка, обладавшего политическим влиянием, сопоставимым с влиянием, которое обрел Шарль де Голль после того, как союзные войска в 1944 году освободили Францию. Это не просто национальный лидер, герой либо великая надежда; подобно Черчиллю, де Голль стал воплощением духа своего народа. Преисполненный решимости разрушить неэффективные политические структуры, только разобщавшие страну и приведшие, по его убеждению, к позорному поражению в 1940 году, де Голль призывал людей стать выше партийных разногласий и сплотиться в едином духе. Но ничего не получилось, и ему пришлось удалиться, с тем чтобы ожидать своего нового часа больше десяти лет.

При всем своем влиянии и престиже героя войны де Голлю не удалось преодолеть партийную систему, по крайней мере на первых порах. Убедившись, что его, как Гулливера, парламентские лилипуты опутали клейкой паутиной всяческого крючкотворства, он отказался от власти, ушел в отставку и удалился зализывать раны в свое живописное загородное поместье. Двенадцать долгих лет ожидал он, пока в 1958 году его не призовут, дабы избежать военного переворота или, может, возглавить его. И вот, вновь обретя утраченную власть, он получил возможность осуществить свою миссию — распустить политические партии, вынудившие его некогда уйти в отставку. Политическое небытие де Голль предпочел отказу от ценностей, он удалился в «пустыню» и вот теперь вернулся, дабы засвидетельствовать победу тех политических принципов, которые всегда лежали в основе его представлений о разумном руководстве. И подобно Рейгану и Черчиллю, он достиг успеха, ибо сумел надежно объединить собственные представления и патриотическое чувство народа.

В изгнании де Голль — подобно опять-таки Рейгану и Черчиллю — вырос. Он обрел перспективу, осознал, что народ нуждается во вдохновляющем примере. В попытках осуществить парламентскую реформу де Голль потерпел поражение; он одержал победу, прославляя нынешнее и будущее величие нации. В 1946 году ему пришлось оставить пост в результате нападок на слабую и бездейственную парламентскую систему. Возвратило его на вершины страстное слово в защиту идеи Франции.

Иными словами, разоблачение закулисной партийной системы Франции не сработало — призывы услышаны не были. Но, перейдя от критики к положительному изложению программы национального возрождения, де Голль встретил заинтересованную и восприимчивую аудиторию.

Стремительным ростом своей репутации Шарль де Голль обязан простому решению, которое он принял в 1940 году, когда Франция отступала под мощными ударами немецких войск. В условиях, когда большая часть союзнических сил была отрезана и окружена, Париж готовился к появлению немцев, никому не ведомый полковник — командир танковой дивизии де Голль был только что переведен на работу в министерство обороны и повышен в звании до бригадного генерала. Здесь он с изумлением наблюдал за тем, как в воздухе над Парижем плавают клубы дыма — во всех правительственных учреждениях поспешно жгли документацию.

За спиной нации, армии да и большинства политических лидеров французский кабинет готовился к капитуляции и позорному миру. Согласно договору, подписанному в том же, давно не используемом, железнодорожном вагоне, в котором союзники приняли капитуляцию немцев в Первой мировой войне, одна половина Франции передавалась в управление немецким властям, а другая — марионеточному правительству в Виши. Во главе его встал дряхлый, впадавший в старческое слабоумие маршал Петен. Бывшему герою Вердена предстояло плясать под дудку немецких хозяев.

Единственный среди французских деятелей, де Голль, этот человек-башня шести футов ростом, пыхтя от возмущения, отправился в Лондон, где и провозгласил себя самолично главой французского правительства в изгнании. Уже сам по себе этот шаг в равной степени потряс французов, немцев, англичан и американцев. Без всякого мандата от избранных руководителей Франции, национального собрания, кабинета, даже от таких же, как он, армейских офицеров, невеликий чин закрывает собой образовавшуюся брешь и провозглашает себя даже не просто лидером, а спасителем славной нации, приближавшейся, судя по всему, к своим закатным часам.

Впоследствии де Голль писал в мемуарах: «Осмотрительность — качество многих. Действие — удел одного».

Номер «Нью-Йорк тайме» от 23 июня 1940 года открывался аршинным заголовком: «Франция подписывает с рейхом договор о перемирии», а внизу полосы мелким шрифтом набрано: «Генерал призывает французов к сопротивлению». И лишь в подзаголовке, еще более мелким шрифтом, — имя неизвестного вояки: де Голль. Лондонский корреспондент газеты сообщает читателям, что этот одинокий волк обратился с радиопосланием к французскому народу, «призывая всеми силами бороться с Германией».

Даже в ту пору, когда все жадно ловили любую добрую весть, это сообщение вполне могло показаться легким дуновением воздуха, незначительным анекдотом, теряющимся на фоне катастрофы вселенских масштабов. По правде говоря, в Лондоне уже и без того было полно правительств в изгнании, ибо Гитлер, по существу, покорил всю континентальную Европу.

Но де Голль — особая статья. Он не просто выступал от имени Франции — под руками у него были войска, уцелевшие благодаря умелой переправе через Ла-Манш, организованной Черчиллем буквально накануне падения Франции.

Во время одной из встреч во Франции Черчилль обещал премьеру Полю Рейно, что выручит французских солдат наравне со своими; Черчилль крепко сдавил ладонь француза и повел его вдоль стола, с ревом (по-французски): «Рука об руку, рука об руку, рука об руку», — показывая, как именно будет происходить эвакуация двух армий. Британским спасателям удалось вывезти с узкой полосы берега у Дюнкерка 139 911 французских и 338 226 английских солдат. Французы-то и составили деголлевскую армию. При решающей поддержке Черчилля новый командующий настоял на своем представительстве — от имени поверженной нации — во всех высших органах союзнических сил.

Де Голль действовал с поразительной отвагой. Во главе армии, экипированной англичанами и американцами, он высадился на островах Сен-Пьер и Микелон и объявил их от имени Свободной Франции независимой территорией. Правда, союзников этот решительный удар не порадовал — дело, увы, заключалось в том, что острова эти, расположенные недалеко от берегов Канады, немцам не принадлежали. Подобно потерявшему ориентировку футболисту, де Голль помчался приземлять мяч не в ту сторону.

Во Французской Северной Африке де Голль также немало насолил Рузвельту, Черчиллю и Эйзенхауэру, расстроив их план поставить во главе территорий, очищенных англоамериканскими войсками от немцев и итальянцев, свою марионетку — адмирала Жана-Франсуа Дарлана. Подтверждая мысль Генри Киссинджера о том, что «слабый обретает силу нахальством», де Голль взбадривал французов где только мог своими настойчивыми требованиями вернуть Франции ее место под солнцем. И вот, по его следам, Сопротивление набирало силу и в самой Франции, и в ее колониях. «На протяжении всей войны, — вспоминал де Голль, — у меня, в моральном смысле, были способы собирать французов под одни знамена».

Черчилль спокойно относился к поведению де Голля, чего не скажешь о Рузвельте. Возмущенный высокомерием француза, он всячески пытался подорвать его позиции в качестве руководителя Свободной Франции. Но Черчилль считал, чтогенерал на месте. «Альтернативы вам нет, — наставлял он де Голля в 1942 году. — Но не бодайтесь с американцами. Терпение! Они и так придут к вам, у них просто нет выбора».

После того как военные силы Свободной Франции, освобождая свою родину, стали в один ряд с британскими, американскими и канадскими подразделениями, авторитет де Голля вырос необыкновенно. Выделяясь своими внушительными размерами, он в августе 1944 года шел во главе своего войска по Елисейским Полям, через Триумфальную арку, а парижане после четырех лет жесткой нацистской оккупации не могли прийти в себя от восторга. Рузвельт мог злиться сколько угодно, но Черчилль оказался прав: после войны возглавить правительство освобожденной Франции, кроме де Голля, было некому.

Но вопросы преследовали французов и в послевоенные годы: что произошло? Как получилось, что они оказались настолько слабы, что в 1940 году практически не сопротивлялись Гитлеру? И ведь это Франция — одна из самых мощных стран мира. В Первой мировой войне она четыре года противостояла мощи германской армии и в конце концов одержала верх, а через двадцать лет прогнила настолько, что упала к ногам Гитлера за какие-то шесть недель.

Де Голль обрушивался на «слабость» французов, он писал, что «разложение» нации «все еще скрывается за пышной риторикой, не обеспеченной принципами». Вы двигаетесь, предостерегал он соотечественников, к «деградации, рискуя съежиться до размеров всего лишь представителей определенной категории лиц». Уступая свою власть партиям, громыхал де Голль, «вы только обессиливаете себя».

Теперь, когда Третья республика, где ключевую роль играли политические партии, прекратила свое существование, ее следует заменить, настаивал де Голль, кардинально иной формой правления — полностью свободной от каких бы то ни было партий. «Если бы руководство снова перешло в их [партийные] руки, — писал он впоследствии, — ясно, что лидеры и представители, особенно из числа радикалов, превратились бы в профессионалов, делающих карьеру на политике. А затем… затем присвоение общественных функций обретение влиятельных постов и всякого рода синекур поглотит партии и сведет их деятельность к тому, что называют тактикой, каковая на самом деле являет собою всего лишь цепь компромиссов и отказов».

Де Голль настаивал, чтобы Франция стала выше партий. Выступая в 1945 году в городском совете Парижа, он говорил: «Нация пробуждается с ясным осознанием того, что надлежит сделать, дабы исцелить раны, нанесенные войной». Он бросил собственному народу четкий вызов: «Мы сможем вновь встать на ноги лишь ценой беззаветного труда, жесточайшей национальной дисциплины… С борьбой партий следует покончить!»

По прошествии времени де Голль пояснял: «Как я считал, у государства должна быть голова, то есть лидер, в котором нация, при всех своих колебаниях в ту или другую сторону, видит человека, отвечающего за самые существенные вопросы, и гаранта своего существования». Естественно, в таком качестве он рассматривал себя самого. «Как поборник интересов Франции, а не того или иного класса либо партии, я не пытался ни к кому пробудить ненависть и не имел союзников, благоволивших мне, чтобы добиться взамен моего благоволения». Но и становиться деспотом он совершенно не желал. Он будет руководить демократической страной или не будет руководить вовсе. «Однако, отметая упреки в деспотизме, я пребывал в убеждении, что нации нужен сильный и долговечный режим. Партии для этого явно не подходят».

Да, но как может демократия функционировать без партий? Ответ де Голля: новая конституция, по которой высшее должностное лицо не выходит из недр парламентской партии, но «служит исключительно делу национального единства». Президент не должен быть членом партии, призывал он; ибо партии нужны только для того, чтобы «варить свой маленький котелок супа на маленьком огне, в своем уголке». Президент же «ставится на свое место народом, у него есть полномочия назначать членов кабинета и право обращаться напрямую к нации либо путем референдума, либо сзывая собрание».

Но политические партии, не видевшие в своем разрушении ничего хорошего, отнюдь не собирались сдаваться. Конечно же, в 1945 году де Голль, по словам его биографа Дона Кука, «по всем признакам господствовал на французской политической сцене безраздельно. Стоило ему подняться со своего места в Конституционном собрании, как все присутствовавшие замолкали, точно напроказившие школьники… Беда, однако, заключалась в том, что стоило учителю удалиться, как класс снова затевал драку».

Прирожденным политиком-парламентарием де Голль не был никогда. Он не любил, по словам Кука, «выдавливать парламентский сок из корней и крон власти». Тем не менее партии возвращались, стремительно отвоевывая то безраздельное превосходство, которым де Голль наслаждался, шагая год назад по Елисейским Полям.

Де Голль прекрасно понимал, что партии стремятся разрушить его схему. «Я не мог не замечать, что мой проект противоречил претензиям всех без исключения партий… Ясно было, что в ходе надвигающихся дебатов по ключевым вопросам жизни страны раскол неизбежен. Пусть и в разной степени, но все партии хотели бы сформировать такую систему правления, при которой власть прямо и исключительно сосредоточивалась бы в их руках, а де Голль оставался в стороне, если только не согласен играть чисто представительскую роль».

В октябре 1945 года во Франции прошли первые после освобождения выборы… По словам Кука, «политическая активность людей неуклонно повышалась. Франция стремительно возвращалась к тому, что де Голль называл «партийной игрой». А у него своей партии не было. С презрением относясь к самой этой системе, он намеревался править с помощью референдумов и плебисцитов, сверяя свою политику непосредственно с мнением народным. Выражаясь по-военному, у де Голля не было пехоты — партии последователей, которые заняли бы места в парламенте; а была лишь боевая авиация, которая держалась силой его личного престижа и осуществляла его волю.

Пробил час, и де Голлю пришлось убедиться, что его соперники из различных партий отвоевывают места в выборных органах, где ему места нет. Коммунисты — злейшие враги — стали ведущей партией, набрав 26 процентов голосов; в спину им дышали социалисты с 25 процентами. Христианские демократы — партия, которая отталкивала де Голля меньше других, — набрали всего 16 процентов.

Впрочем, пусть враги оказались в большинстве, собрание не могло игнорировать статус де Голля как национального лидера и в ноябре 1945 года законным порядком избрало его президентом страны. Но, заняв это кресло, гордый генерал быстро убедился, что за политическую власть с партиями придется бороться не на жизнь, а на смерть. Сразу после избрания палата депутатов сковала президенту руки, постановив, что он не может возглавлять совет министров и даже комитет национальной обороны, и вообще ограничив его власть правом помилования — что было существенно ввиду надвигающихся судов над военными преступниками.

Все понимали, что с такими ограничениями де Голль не согласится никогда. По словам историка Жана Лакутюра, с таким же успехом можно было попытаться «заставить его облачиться в мундир, который был бы тесен даже мэру заштатного городка».

Де Голль был не из тех, кто таит свои чувства. Вернувшись 14 января 1946 года с Лазурного берега, где он проводил в размышлениях отпуск, де Голль принял решение об отставке. Это был блеф, тактический ход, с помощью которого генерал рассчитывал завоевать всеобщую поддержку своему плану переустройства страны. «И недели не пройдет, как ко мне явится делегация с просьбой вернуться», — заявлял он.

На ближайшее воскресенье (20 января) де Голль созвал заседание кабинета министров. «Во Франции вновь господствует партийный абсолютизм, — заявил он. — Мне это не нравится. Однако, не желая силой устанавливать диктатуру, которая скорее всего ничем хорошим не кончится, я лишен возможности остановить этот эксперимент. Поэтому я ухожу. Не далее как сегодня я извещу президента национальной ассамблеи об отставке правительства». С этими словами, отмечает Кук, «он кивнул всем присутствующим и вышел из зала».

В каком-то смысле этот шаг сюрпризом не стал; в нем всего лишь отразилось неумение де Голля примирить собственное представление о величии нации и повседневную действительность партийной борьбы. С другой стороны, он, судя по всему, был совершенно убежден, что вскоре будет востребован назад. Сравнивая себя с покровительницей Франции — скромностью де Голль никогда не страдал, — он обронил как-то: «Право, кто может представить себе Жанну д'Арк замужней дамой, матерью семейства, да еще и обманутой женой».

Но де Голль стал жертвой собственного хитроумия. Тщетно он прислушивался к шагам на пороге в ожидании посланника, доставившего прошение о возврате. «Я сделал по меньшей мере одну политическую ошибку в жизни, — признавался он много лет спустя в разговоре с племянником, — это была отставка в январе 1946 года. Я считал, что французы вскоре призовут меня назад. Но этого не случилось, и страна потеряла несколько лет впустую».

Тем не менее в поведении де Голля содержится некий урок, который стоило бы усвоить всякому, кто сталкивается, будь то в политике или в бизнесе, с крутой переменой в расположении фортуны: чем председательствовать на собрании, которое с неизбежностью подорвало бы его репутацию, де Голль решил «уйти от событий, не дав им уйти себя»; уходя, он бросил задумчиво: «Предпочитаю легенду о власти». Вместо того чтобы держаться за место, он решил, отойдя в сторону, удержать себя. И хотя ближайшие двенадцать лет были проведены на обочине, сам он потерянными их не считал.

Тонкий стратег, де Голль понял, что в предстоящих политических войнах ему нужна парламентская пехота — солдаты на скамье национального собрания, которые проголосуют за его возвращение, а сами отойдут в тень. И вот в 1947 году он основывает новую политическую партию — Защита французского народа (ЗФН). Собственно в привычном смысле это была не вполне партия: в манифесте ее, написанном де Голлем, говорилось, что цель заключается в том, чтобы «поверх всех партий добиваться достижения поставленных мною экономических, социальных и внешнеполитических целей». Иными словами, это была партия, долженствующая положить конец всем партиям.

Андре Мальро, официальный представитель партии, следующим образом охарактеризовал различие между «голлиз-мом», как стали называть это течение, и позицией других партий: в то время как «любая из ныне существующих групп, партий, союзов, ассоциаций действует и выступает от своего имени, так, как если бы они были независимы от всего остального», ЗФН преследует цели «общественного блага».

Поначалу казалось, что ЗФН легко завоюет власть. На муниципальных выборах 1947 года она получила 40 процентов голосов, победив в 13 из 25 крупнейших городов Франции, включая Париж и Марсель. Но уже на следующих, парламентских выборах (1951) эйфория поумерилась и результат оказался гораздо скромнее — всего 23 процента.

Де Голль открыто признал поражение. «Усилия, которые я прилагал после окончания войны… к успеху пока не привели, — говорил он. — Этого я не отрицаю. Иное дело, что, боюсь, Франции от этого лучше не станет». Покидая свой кабинет, де Голль, казалось, покидает большую политику. Подобно Рейгану, потерпевшему поражение от форда, подобно Черчиллю, впавшему в опалу после Дарданелл, он рухнул в борьбе за принципы.

И все же годы, проведенные в изгнании, де Голль использовал для уточнения своих позиций и совершенствования подходов. «Де Голля 1945 года, — пишет Жан Лакутюр, — не следует смешивать с утонченным де Голлем 1958-го и последующих лет». За годы, проведенные вдали от столиц, в ожидании призыва к руководству в голосе его появились новые ноты.

Общаясь с французами, с которыми он был разобщен во время войны, де Голль переосмысливал свою миссию. «Именно в эти годы, путешествуя по Франции, постоянно переезжая с места на место, наведываясь к простым людям, ночуя в их домах, де Голль научился понимать Францию, — вспоминает близкий ему Пьер Лефранк. — Он приблизился к народу, чем и определяется в первую очередь его поведение после 1948 года: умение находить правильный тон, неотразимость аргументов, непринужденность в разговоре, искусство убеждения. Кампания в пользу ЗФН стала для де Голля открытием Франции».

Раньше де Голль в борьбе с партиями искал самоудовлетворения, теперь, заговорив о национальном величии, начал учиться искусству общения с французами. В «пустыне», сочиняя воспоминания, де Голль словно бы обрел голос. «Во взгляде де Голля на себя как на наместника Божия, посланного на землю вечной и неизменной Франции, было немало романтики, не говоря уж о мистицизме, — пишет автор книги «Голлизм» Энтони Хартли. — Такой взгляд требует абсолютного мессианского духа и безграничной веры в правильность собственной концепции трансцендентного, избравшего его своим временным выразителем».

Воспоминания о военных временах, опубликованные в 1960 году, отражают этот сдвиг в прежних представлениях де Голля. «Вся их атмосфера, — пишет Хартли, — насыщена мессианством. Это рассказ о великом народном водителе, о новом Моисее, который ведет людей из пустыни в Землю обетованную, некогда им принадлежавшую».

Подобно тому как Рональд Рейган двигался от консерватизма к мысли об американской предназначенности, а Черчилль от проблем сохранения империи — к спасению Британии и всей цивилизации, де Голль начал говорить о величии французской нации. В 1940-е годы он отталкивался главным образом от того, что вызывало протест, — партийного правления. В 1950-е отрицательный импульс сменился положительным величием Франции. Поднимаясь над процедурными вопросами, де Голль, чем дальше, тем больше, представлял себя не противником партий, но заступником Франции. Окончательный переход на эти позиции знаменовал воплощение предсказания, сделанного еще в 1947 году: «Наступит день, когда, отбросив пустые игры и сломав порочную систему, благодаря которой нация сбилась с пути, а государство утратило всякую силу, большинство французов соберутся под знаменами Франции».

В годы, когда де Голлъ зализывал раны в «пустыне», французское правительство действительно только и делало, что шаталось, как на ветру. Парламент, пребывавший в состоянии перманентной борьбы, то и дело тасовал кабинет. За свои двенадцать несчастных лет Четвертая республика сменила их в общей сложности двадцать шесть. Премьер-министры менялись чаще чем раз в год; хрупкие коалиции, на которые они опирались, готовы были в любой момент рухнуть и никоим образом не обеспечивали хотя бы малейшей стабильности во внутренних и международных делах.

Де Голль указывал, что в основе деятельности политиков Четвертой республики эгоизм лежит в еще большей степени, чем обычно, ибо стремительная смена премьер-министров и правительств означала, что у них нет политической базы для сколько-нибудь серьезных действий. Чем меньше они делают, тем больше у них шансов удержаться у власти. Французы даже придумали специальный термин — «immobilisme».

Частично дело объяснялось тем, что палата депутатов на треть состояла либо из коммунистов, либо из голлистов, а те и другие идеологически противостояли даже не правительству, но системе. Стало быть, любому потенциальному премьер-министру следовало формировать коалиционное большинство с опорой на остальных, а это изначально было чревато нестабильностью.

Четвертой республике пришел конец, а де Голль завоевал власть в большей степени благодаря затянувшейся кровавой войне в Алжире. Утратив колонии в Индокитае и почти все владения в Северной Африке, Франция была преисполнена решимости удержать хотя бы Алжир. Приверженцы колониальной системы вроде Жака Сустеля, ставшего в 1955 году генерал-губернатором Алжира, считали, что его следует сохранить именно потому, что больше ничего не осталось.

Если иметь в виду, что из десятимиллионного населения Алжира миллион составляли этнические французы, ставки были высоки. Повстанцы-националисты сражались за независимость, французское правительство жестоко подавляло это движение, сея среди повстанцев ужас и панику. Франция считала Алжир не колонией, а провинцией, делегирующей выборных лиц в национальный парламент. Французы, жившие в Алжире, всячески тянулись к Парижу в страхе потерять свои права, собственность да и саму жизнь, если Алжир станет независимым. Получившие прозвище pieds noirs (черные ступни) — в отличие от местных жителей, обычно ходивших босиком, французы носили черные ботинки, — они все больше роптали на слабость Четвертой республики. Под лозунгами твердых действий в защиту французских интересов в Алжире 13 мая 1958 года прошла массовая демонстрация. Захватив при поддержке расквартированных в Алжире частей французской армии резиденцию генерал-губернатора, демонстранты сформировали комитет общественного спасения и ввели прямое военное правление. В решимости восстановить сильную власть национального толка они обратились с призывом к де Голлю возглавить страну. Вскоре после этого усиленные парашютные отряды, расположенные в Алжире, пригрозили сбросить десант на Париж и усадить де Голля в Елисейский дворец.

«Вот тут-то и настал момент истины, которого де Голль так долго ждал», — пишет Дан Кук. 15 мая 1958 года де Голль сделал заявление, из которого следовало, что он готов взять власть в свои руки. Речь идет, говорил он, обращаясь к французскому народу, о сохранении национального достоинства. «Деградация государственности неизбежно влечет за собой отпадение связанных с нами народов (имелся в виду, разумеется, Алжир. — Д.М.), ропот в армии, национальный раздор и утрату независимости. Двенадцать лет Франция, сталкиваясь с проблемами, слишком тяжелыми, чтобы они могли быть решены в рамках существующей партийной системы, движется по этому катастрофическому пути.

Какое-то время назад страна, народ в их цельности доверили мне возглавить марш к спасению. Сегодня, когда вновь наступил час испытаний, пусть все знают, что я готов принять на себя бремя ответственности за республику».

В своей политической реинкарнации де Голль уже не растаптывал партии, фокус сместился в сторону «испытаний, национального раздора и утраты независимости». Подобно Рейгану, заражавшему соотечественников на закате картеровской эры духом оптимизма, или Черчиллю, призывавшему англичан к подвигу, де Голль говорил не об идеологии и не о реформах, но о потребности нации в спасении.

19 мая де Голль отправился в Париж, где дал пресс-конференцию — быть может, самую драматическую и самую выверенную за всю его долгую жизнь. Это была первая встреча генерала с прессой за последние три года. Обращаясь к тысяче тремстам журналистам, он говорил об алжирском кризисе, но никаких способов его разрешения не предлагал. Более того, де Голль заявил, что «в настоящий момент не будет останавливаться на возможных результатах [своего] вмешательства в дела…» Эти слова прозвучали как речь мудрого деревенского старейшины, но не политика, борющегося за власть. «Не знаю ни одного судьи, который бы вынес вердикт до слушания дела». И он покинул трибуну, сделав на прощание многозначительный жест: «А теперь я возвращаюсь к себе в деревню, где и буду пребывать, оставаясь в распоряжении страны». Аудитория пришла в полный экстаз.

Неделю спустя де Голль вернулся в Париж и встретился со слабым и растерянным премьером Пьером Флимленом, который возглавлял правительство всего пятнадцать дней. Моя цель, заявил де Голль, состоит в том, чтобы обеспечить «стране единство и независимость». И хотя ясно было, что новым своим возвышением де Голль обязан всеобщему страху перед военным переворотом, он подчеркнул, что намеревается «запустить обычный процесс, необходимый для формирования республиканской государственной власти. Я убежден, что этот процесс будет продолжаться и что страна своим спокойствием и достоинством продемонстрирует решимость довести его до конца. Любая акция, угрожающая общественному порядку, кто бы ее ни предпринял, — продолжал он, — может иметь самые тяжелые последствия… Я не могу поддержать ее».

Президенту Франции Рене Коти и Фламлену было ясно, что выбора, кроме как идти на поклон к де Голлю, у них не остается. В противном случае это сделают за них парашютисты из Алжира. 28 мая Фламлен ушел в отставку. Президент Коти направил послание национальному собранию: «Я обратился к самому прославленному из французов, к тому, кто в мрачнейшие годы нашей истории возглавил борьбу народа за свободу и кто, объединив вокруг себя всю нацию, ради установления республиканского правления с негодованием отбросил саму идею диктатуры».

В основе всего происходившего лежал глубокий страх французов перед вооруженным восстанием. Де Голль же, эта национальная святыня, и впрямь был единственным, вокруг кого могли объединиться все. Лакутюр приводит высказывание одного французского политического деятеля: «Голлистская стратегия заключалась в том, чтобы открыть политикам глаза на угрозу насилия и, стало быть, объединиться [с де Голлем], а военных заставить поверить в то, что он — их человек». Наилучшим образом выразился Жан Шовель, бывший французский посол в Англии: «Угроза нависла над всеми свободами, и де Голль предложил единственную возможность спасти некоторые из них».

Иное дело, что тот де Голль, который с такой маниакальной настойчивостью стремился в 1946 году к конституционной реформе, вряд ли мог дать такую уверенность как военным, так и всему народу Франции. Но это уже был новый де Голль, он говорил о величии Франции и потребностях нации, и этот голос отзывался у всех в сердцах. Подчинив свои реформистские амбиции более широкой задаче сохранения нации, де Голль обеспечил себе возвращение во власть.

1 июня 1958 года он самолично появился перед депутатами национального собрания и потребовал чрезвычайных полномочий на шесть месяцев; на это время парламент уходит на каникулы, и «он будет править, издавая указы». Де Голль требовал «мандат на подготовку новой конституции — конституции Пятой республики, проект которой затем будет вынесен на общенациональный референдум» — излюбленное оружие де Голля со старых времен. Не видя иных разумных возможностей, собрание поддержало это требование 329 голосами против 224 при 32 воздержавшихся. Большинство коммунистов и целый ряд социалистов голосовали против; среди последних оказался и будущий президент Пятой республики Франсуа Миттеран.

4 июля 1958 года де Голль отправился в Алжир под грохот тех же фанфар, что сопровождали его появление в Париже 14 лет назад. «Вновь пришло освобождение», — пишет Кук. К многочисленной толпе европейцев де Голль обратился со словами, долженствующими вселить в них уверенность. «Я вас понимаю», — заявил он и далее заговорил о «братстве, обновлении, примирении и готовности французов проголосовать за новую конституцию». Это было выступление виртуоза, и по возвращении де Голля в Париж стало ясно, что он получит именно ту конституцию, которая ему нужна.

Пятая республика наделила президента большими властными полномочиями, включая единоличный контроль над внешнеполитической и военной деятельностью. Он назначает и увольняет премьер-министра (правда, с одобрения национального собрания). Семилетний срок президентства неприкосновенен — отставка не предусмотрена. Президент по собственному усмотрению может объявлять национальный плебисцит и выносить вопросы на референдум. Поначалу президент избирался коллегией выборщиков, состоявших из видных граждан страны. Но поправка, принятая в 1962 году, предусматривает прямые президентские выборы.

На первых парламентских выборах голлистский Союз за новую республику (СНР) получил более 200 депутатских мест из общего числа 465. Это обеспечило де Голлю почти монолитную политическую поддержку в национальном собрании. А 21 декабря 1958 года большой совет выборщиков 78 процентами голосов избрал де Голля первым президентом Пятой республики.

По прошествии времени де Голль даровал Алжиру независимость, практически положив тем самым конец Французской империи. В бессильном гневе «чернопяточники» ринулись в метрополию, а экстремистские элементы в их кругу сплели заговор против президента. Попытка убийства не удалась. Де Голль оставался на своем посту до 1969 года, а Пятая республика здравствует и поныне, не выказывая никаких признаков увядания.

Политический инстинкт старого вояки торжествовал победу. Сброшенный с пьедестала нацией, не готовой к политическим переменам, которые он считал назревшими, де Голль удалился в изгнание. Пусть ущербная политическая система движется своим путем. А потом, когда на горизонте грозно соткались очертания неизбежного кризиса, он был призван вновь — именем страны, которую однажды уже спас. И, обставив свое возвращение высокой политической риторикой, де Голль обнаружил, что готов провести те самые политические реформы, которые были некогда отвергнуты его народом. Долгожданные реформы, осуществленные во времена национального кризиса. Эта история показалась бы знакомой другому деятелю, которому также предстояло стать символом своей страны, — Аврааму Линкольну.

Хотя лично Авраам Линкольн был против существования института рабовладения, и до избрания на президентский пост в 1861 году, и после того он упорно отрицал, будто стремится отменить его либо освободить сотни тысяч рабов, находившихся во владении белых на Юге. Он якобы лишь препятствовал распространению системы на новые территории и штаты. Когда 1 января 1863 года, после объявления войны, была введена в действие Прокламация об освобождении, демократическая оппозиция немедленно указала на непоследовательность Линкольна в отношении к рабству. Острословы сочинили такую издевательскую песенку:

Честный Эйб, когда началась война, Сказал: не за волю рабов идет она. А потом честный Эйб сказал стране: Будет воля, и будет конец войне. Но тогда, объясните мне, как же так? Днем он честен, иль ночью, или как?

У оппонентов Линкольна была своя правда. Действительно, в личном плане рабство он осуждал неизменно и точно так же оставался тверд в своих позициях публичного политика; однако же высказывания его — и акценты — менялись, пройдя четыре явственно выраженные фазы, пока наконец он безоговорочно не ударил в набат свободы. Подобно тому как Рейган, Черчилль и де Голль начинали свою политическую деятельность с идеологических целеустановок и лишь после поражения обратились к патриотической риторике, Линкольн тоже отбыл свой срок в изгнании. И подобно другим, он сумел достичь своих давних личных целей, только когда атмосфера угрозы сгустилась над самим существованием Союза наций и было уже не до партийных распрей. Принципиальность этого человека оправдала себя лишь тогда, когда сами принципы стали частью общенациональной программы.

Начало политической деятельности Линкольна не имело или почти не имело ничего общего с проблемой рабовладения. Член партии вигов, он представлял свой округ в конгрессе цитата Иллинойс, энергично ратуя за увеличение расходов на коммунальное обслуживание граждан. В духе американской системы — плана, который отстаивал лидер вигов Генри Клей, — Линкольн поддерживал идею объединения общественных работ с высокими тарифами, что, по его мнению, должно было способствовать промышленному и экономическому росту.

В конгрессе Линкольн пробыл один срок (1846—1848), а затем, идя навстречу просьбе партийных боссов, отошел в сторону, дабы уступить место другому достойному вигу. Будучи конгрессменом, он по преимуществу сосредоточил свои усилия на критике того, что считал американским империализмом и экспансионизмом, то есть на критике войны в Мексике. Президент Джеймс К. Полк утверждал, что война началась из-за агрессии мексиканцев, однако в результате более пристального анализа ситуации обнаружилось, что инцидент имел место на спорной территории, в Техасе, который каждая из двух стран считала своим. Не добившись, мягко говоря, популярности в качестве пацифиста, Линкольн оставил публичную политику ради прибыльной адвокатской практики.

Вернулся он на политическую арену в конце 1850-х годов и выказал себя страстным противником распространения рабства на новые штаты и территории. Партия вигов доживала последние дни, и Линкольн энергично участвовал в образовании новой партии — республиканцев-фрисойлеров2. Отвергая рабство с проповеднической страстью, Линкольн «завоевал репутацию политика, близкого, скорее, к радикальному, нежели консервативному крылу республиканцев»; во всяком случае, он разделял «моральное презрение радикалов к рабству и целиком стоял на позициях его окончательной отмены». «Рабство я всегда ненавидел ничуть не меньше любого аболициониста», — говорил он в 1858 году на одном митинге в Чикаго. А чуть позже, обращаясь к аудитории в Висконсине, пояснял, что для республиканской партии характерна «ненависть к институту рабства; ненависть ко всем его аспектам — моральному, социальному и политическому».

Яростно атакуя моральное зло рабства, Линкольн в то же время аккуратно избегал публичного братания с аболиционистами. Он, повторяю, лишь сопротивлялся распространению рабовладельческой системы на новые территории, по мере того как последние становились штатами единого государства. Как писала «Нью-Йорк таймс», Линкольн считал, что «варварский институт рабовладения будет становиться в глазах северян все более и более одиозным, ибо все более и более очевидным становится, что… штаты, цепляющиеся за рабство, отбрасывают назад американскую идею и отвергают ценности Союза». Его дышащие страстью слова западали в память; говоря в 1858 году об «окончательном избавлении от рабства», он утверждал, что «дом, разделенный на две части, ни за что не выстоит».

Бросив в 1858 году вызов тогдашнему сенатору Иллинойса Стивену Дугласу, Линкольн жестко сосредоточился на проблеме рабовладения как морального зла; именно эта проблема стала идеологическим центром исторических дебатов двух претендентов на место в сенате.

Но, как выяснилось, на одной идеологии далеко не уедешь. Линкольн набрал больше голосов, чем его соперник, однако выборщики — а они фактически и решали дело — проголосовали за Дугласа, и тот сохранил сенаторское кресло.

После поражения стиль высказываний Линкольна начал меняться (то же самое мы наблюдали на примерах Рейгана, Черчилля и де Голля). По мере того как нация все больше раскалывалась в вопросе о рабстве — разговоры об отделении велись по всему Югу, — все более ясно становилось, что будущее Америки зависит именно от решения этой трудной проблемы. Обдумывая перспективы своей первой попытки избрания в федеральный орган власти, Линкольн в выступлениях объединял на равных две эти темы — ограничение распространения рабства и сохранение Союза. Начинался второй этап его политической риторики.

Линкольну стало ясно, что первая попытка республиканцев завоевать Белый дом в 1856 году не увенчалась успехом, потому что были потеряны ключевые северные штаты — Нью-Джерси, Пенсильвания, Индиана и Иллинойс. Чтобы победить в 1860 году, следовало произвести косметический ремонт и тем самым привлечь их на свою сторону. Преследуя эту цель, республиканцы несколько отодвинули в сторону проблему рабства, сосредоточившись на задачах сохранения Союза, — что бы ему ни угрожало.

По словам историка Эрика Фонера, «одна из важнейших причин, обеспечивших Линкольну в 1860 году поддержку столь многих консерваторов, заключалась в том, что они были убеждены, будто его избрание положит конец распрям вокруг рабовладения и тем самым предотвратит распад Союза. В то время как консерваторы готовы пожертвовать своей антирабовладельческой позицией ради сохранения Союза, а радикалы угрожают его существованию своими атаками на рабство, умеренные во главе с Линкольном твердо преследуют обе свои взаимосвязанные цели — фрисойлерство и сохранение Союза. Утверждая, что Союз важнее конституции, ибо он является созданием американского народа, а не результатом договора между штатами, Линкольн двигался в русле традиции Клея — Уэбстера. Но их преданность Союзу как высшей цели любой политики, продолжает Фонер, Линкольн обогащал радикальной концепцией того же Союза как инструмента достижения свободы. Сохранить Союз ценой подрыва этой цели означало бы извратить саму его суть. Цели Союза и фрисойлерство неразрывны, и пожертвовать чем-то одним означает нанести ущерб другому».

Поставив таким образом Союз в контекст борьбы с рабовладением, Линкольн придал этой борьбе патриотическое и общенациональное звучание. «Позиция республиканцев по отношению к Союзу, как она выразилась в годы, когда над страной нависла угроза отпадения южных штатов, — пишет Фонер, — заключалась в том, что Союз должно ценить и оберегать не просто как таковой, но также ввиду тех целей, ради которых он был создан. И прежде всего — ради дальнейшего утверждения свободы, что в 50-е годы XIX века означало сдерживание рабства».

27 февраля 1860 года Линкольн выступил в Нью-Йорке с программной речью, которая была выдержана в куда более сдержанных, чем ранее, тонах. Платформа республиканцев, говорил он, предполагает всего лишь скромную попытку сохранить первоначальные ценности, завещанные отцами-основателями, перед лицом угрозы, исходящей от рабовладельческих штатов. Выступая против распространения рабства, Линкольн с особым тщанием закутывался в плащ Джорджа Вашингтона, который, подчеркивал он, подписал так называемый Ордонанс о Северо-Западе, запрещавший рабство в этом регионе. «Джордж Вашингтон одобрил и подписал этот документ в качестве президента Соединенных Штатов, — напоминал Линкольн слушателям, — и таким образом придал ему силу закона. Стало быть, в его понимании никакие разграничения между полномочиями федеральной и местной власти, а также ни единая статья конституции не запрещают федеральному правительству контролировать действие рабовладельческой системы на территории страны».

В этой речи Линкольн уделил защите Союза куда больше внимания, нежели критике рабовладения. Указывая на тех, кто «готов разрушить Союз», Линкольн прямо адресовался к сепаратистам с Юга: «Если называть вещи своими именами, то ваша цель состоит в том, чтобы стереть с лица земли правительство, если оно не позволит вам толковать конституцию, все ее пункты, что нас разделяют, на свой лад и по своему усмотрению. Победа или взрыв —- вот как вы ставите вопрос». Далее тон оратора и образность речи становились все откровеннее.

«Неужели вы и впрямь считаете себя вправе уничтожить нынешнее правительство? — риторически вопрошал он южан и, имея в виду их угрозы отколоться от Союза в случае поражения демократов на президентских выборах 1860 года, продолжал: — Избрания президента-республиканца вы не потерпите. В этом случае вы угрожаете разрушить Союз, при этом, добавляете вы, ответственность за преступный акт ляжет на нас. Неслыханно! Разбойник с большой дороги приставляет мне пистолет к виску и шипит: «Ни с места, иначе я пристрелю тебя, и ты станешь убийцей!»

По мере развития политической карьеры Линкольна национальный пейзаж увядал — как увядал он в годы Рейгана, Черчилля и де Голля. Чем ближе Линкольн подбирался к Белому дому, тем вероятнее становилось, что Союз распадется прямо у него на глазах. И чем большую популярность приобретал поначалу мало кому известный — темная лошадка — республиканец-кандидат на президентских выборах 1860 года, тем более реальной становилась угроза отпадения южных штатов.

Ко дню выборов возможность готова была вот-вот сделаться действительностью. И тогда в очередной — третий по счету — раз Линкольн сменил характер своих выступлений: он еще более отдалился от проблемы рабовладения, целиком сосредоточившись на задаче сохранения Союза.

В своей инаугурационной речи 4 марта 1861 года — Юг уже выходил из Союза штатов — вновь избранный президент почти не говорил об идеалах свободы. Более того, он отрицал, будто намерен предпринимать какие-либо действия в отношении рабов, подчеркивая, что «не собирается, прямо либо косвенно, вмешиваться в существование института рабовладения в тех штатах, где он существует».

Был ли он искренен в столь недвусмысленном заявлении? Историки на этот счет расходятся, но никто не отрицает того факта, что, переселившись в Белый дом, Линкольн более всего мучился проблемой сохранения Союза, все остальное отступило на второй план. Ему стало ясно, что предотвратить распад страны можно, только апеллируя к глубинным чувствам народа. «Страсти могут накаляться, — говорил он, — но они не должны разорвать объединяющие нас нити. Мистические струны памяти… еще зазвучат во славу Союза». Он призывал американцев остановиться и подумать о корнях назревавшего конфликта: «Перед тем, как рвать ткань нашего национального единства… разве не стоило бы в точности определить, чем это вызвано? Неужели вы отважитесь на такой шаг, пока есть еще возможность задуматься и понять, что иные хвори, от которых вы бежите, просто не существуют в действительности?»

Рассмотрев юридические аспекты проблемы, Линкольн обратился к более фундаментальным вещам. «Мы не можем разделиться в чисто физическом смысле. Не можем мы лишить друг друга частей тела, не в состоянии выстроить между собой непроходимую стену. Муж с женой могут развестись и направиться каждый своей дорогой, но различные части нашей страны лишены такой возможности».

Столкнувшись с угрозой Гражданской войны, Линкольн полностью посвятил себя задаче сохранения Союза — точно так же, как Черчилль и де Голль по прошествии лет полностью сосредоточатся на проблеме сохранения национального единства. Поначалу Линкольн страстно выступал против рабства как морального зла. Затем, продолжая осуждать это зло, заговорил о нуждах Союза. В инаугурационной речи, обращаясь к Югу с призывом не покидать Союз, он избегал даже упоминания о том, что привело нацию на грань Гражданской войны. И вот, взвалив на свои плечи бремя ответственности за страну в беспрецедентных условиях надвигающегося кровопролития, он сменил струны в четвертый, и последний, раз.

Понимая, что первейшая его как президента задача состоит в том, чтобы удержать в составе Союза пограничные рабовладельческие штаты — Кентукки, Миссури, Мэриленд и Делавэр, Линкольн был вынужден занять позиции, явно противоречившие его прежним установкам. Когда Джон Фремон, республиканский кандидат на выборах 1856 года, а ныне армейский генерал, распорядился освободить рабов в Миссури, Линкольн в самых резких выражениях отменил этот приказ. Неприятие рабства отступало перед высшей целью сохранения Союза.

Под конец первого года жестокой и кровопролитной войны Хорас Грили, редактор газеты, исповедовавшей республиканизм радикального толка, опубликовал в ней статью под названием «Мольба двадцати миллионов», в которой призывал Линкольна освободить рабов немедленно в августе 1862 года. В своем знаменитом ответном письме Линкольн четко расставил акценты. «Если бы мне удалось сохранить Союз, не освобождая ни единого раба, я бы так и сделал; если бы удалось сохранить его, кого-то освободив, а кого-то оставив на произвол судьбы, я бы так и сделал. Все мои действия в отношении рабства и цветного населения объясняются верой в то, что они помогут сохранить Союз; а если я от каких-то действий воздерживаюсь, то потому, что не считаю их полезными для сохранения Союза… С теми, кто готов пожертвовать Союзом ради сохранения рабства, я никогда не соглашусь. И с теми, кто готов пожертвовать Союзом ради уничтожения рабства, я не соглашусь никогда. Моя высшая цель в этой борьбе состоит в сохранении Союза, а не в том, чтобы сохранить либо уничтожить рабство».

Даже самое последовательное свое выступление против этого зла — историческую Прокламацию об эмансипации — Линкольн толковал не в терминах идеалов свободы и морали, но в плане военной необходимости.

Прежде всего ему необходимо было удержать Британию, чьи экономические интересы были тесно переплетены с хлопководческим хозяйством американского Юга, от официального признания Конфедерации. Понимая, что английские избиратели не потерпят выступления своего правительства на стороне рабовладения, Линкольн полагал необходимым прояснить основные причины войны.

Далее, он нуждался в чернокожих солдатах. По мере того как война становилась все более кровопролитной и с набором нового контингента в городах Севера начали возникать трудности, Линкольн в поисках живой силы обратил свои взгляды в сторону освобожденных рабов. Пожалуй, даже более того, он хотел подтолкнуть их томящихся в неволе братьев к бунту и подрыву сельскохозяйственной базы Юга, используя то обстоятельство, что белые хозяева оставили свои плантации на попечение рабов и ушли на войну.

Даже достигнув цели всей своей жизни, Линкольн чувствовал себя обязанным толковать ее просто как сугубо практический шаг, направленный к победе в войне. Как же далеко ушел он от позиции, которую сам же формулировал всего пять лет назад: наполовину свободная, наполовину рабовладельческая страна обречена на распад. Подобно де Голлю, который, возвращаясь на вершины власти под лозунгом защиты Франции, воздерживался от критики партийной системы; Рейгану, подчинившему свой консерватизм экуменическому духу, который вновь вдохнет в Америку оптимизм; Черчиллю, который перед лицом нацистской угрозы отказался от имперской риторики, — Линкольн сменил программу, и этот сдвиг позволил ему достичь успеха.

На крутых поворотах истории лидеры часто сталкиваются с необходимостью смены ориентиров и подчинения своих идеалов и позиций более широким интересам национального обновления. Из этого следует двуединый урок: во-первых, подобный сдвиг свидетельствует о понимании народной психологии, склонной с большим подозрением относиться к радикальным переменам — до тех пор, пока существующее положение не станет нестерпимым. Во-вторых, и это, возможно, еще важнее, он подтверждает, насколько важно поставить текущие политические дебаты в общенациональный контекст, поверив их общими идеалами, которые делают нацию нацией. Если политическому деятелю удастся убедить людей, что его программа базируется на ключевых ценностях народа, его шансы на успех значительно возрастают.

С другой стороны, стремясь к радикальным переменам и упуская при этом из виду общенациональные горизонты и патриотические ценности, рискуешь потерпеть сокрушительное поражение. Крестовый поход Вудро Вильсона за присоединение Америки к Лиге Наций (которую он же и создал) есть пример того, как твердая позиция оказывается совершенно неэффективной. И получилось так в значительной степени потому, что Вильсону не удалось сколько-нибудь убедительно объединить эту позицию с будущим нации.

Для того чтобы в полной мере оценить, насколько важно для политического деятеля вплести свои взгляды, как это сделали Рейган, Черчилль, де Голль и Линкольн, в широкий национально-патриотический контекст, поучительно обратиться к противоположному примеру. Вудро Вильсон потерпел сокрушительное историческое поражение именно потому, что в отличие от всех этих деятелей не сумел в годы политического забвения существенно пересмотреть свои подходы.

Никто из американских президентов в XX веке не встречался с таким афронтом во внешнеполитических делах, как Вудро Вильсон, когда сенат отказался одобрить законопроект о вступлении США в Лигу Наций, — это был роковой удар по нему как президенту и просто человеку, удар, от которого он так и не оправился.

Вильсон был прав, его оппоненты откровенно заблуждались. Убийственные межвоенные годы, возобновление конфликта между Германией и европейскими союзниками, разгоревшегося по прошествии почти двадцати лет так называемого мира, свидетельствуют об этом с полной определенностью. Правоту Вильсона подтверждает и успех дипломатической стратегии, направленной на международное сотрудничество, включая создание Организации Объединенных Наций.

Вудро Вильсон должен был победить. Он вступил в борьбу на пике популярности, приведя нацию к глобальной победе в войне. Предложив немецкому правительству проект мирного договора из 14 пунктов, Вильсон внес решающий вклад в окончание мировой бойни. И тем не менее, потерпев унизительное поражение в сенате, Вильсон, человек, прославляемый во всем мире, оказался тем самым пророком, которого нет в своем отечестве.

Вудро Вильсон начал борьбу за президентский пост буквально через несколько лет после начала политической деятельности. Будучи ректором Принстонского университета, он продемонстрировал приверженность реформам и хорошие административные качества, что сначала обеспечило ему кресло губернатора штата Нью-Джерси, а затем и Белый дом (1912). Он добился успеха на волне всеобщей поддержки реформ, поднявшейся в годы президентства Теодора Рузвельта (1901—1908). Рузвельт пошел войной против продажных политиканов и безжалостных бизнесменов, которые, объединившись, в основном и правили Америкой после Гражданской войны. Первый в истории страны президент-реформатор, Рузвельт установил жесткие стандарты в области производства и упаковки мясопродуктов, особо прославившейся своей грабительской политикой, принял ряд антитрестовских законов, направленных против монополий, установил общественный контроль над железными дорогами и национальными парками, осуществил ряд других прогрессивных начинаний. И когда его признанный преемник Уильям Ховард Тафт попытался было дать реформам Рузвельта задний ход, тот пришел в ярость. Вернувшись с африканского сафари, куда отправился, оставив Белый дом, Рузвельт преисполнился решимости заменить Тафта.

Избранный в условиях смуты, когда Тафт и Рузвельт раскололи республиканский электорат, Вильсон как реформатор чувствовал себя на коне. Блестящий оратор, он умело популяризировал свою программу национальных реформ, уступавшую разве что рузвельтовской. Первый президентский срок Вильсона был отмечен выдающимися прогрессивными переменами. В рамках курса, названного Новыми свободами, Вильсон основал Федеральную резервную систему, призванную регулировать деятельность банков, еще более ужесточил антитрестовские законы, дал избирательное право женщинам, ввел подоходный налог и систему прямых выборов в сенат, а также, что было, возможно, не столь дальновидно, инициировал запрет на продажу алкогольных напитков…

Первый в американской истории президент, который самолично отправился в конгресс, чтобы обратиться с посланием к нации, Вильсон чувствовал, на какие клавиши надо нажать, чтобы получить народную поддержку. Мало кто из предшественников в Белом доме мог сравниться с Вильсоном на ранних этапах его президентства в умении понять, чего ждут люди.

Когда разразилась Первая мировая война, он был преисполнен решимости не дать Америке ввязаться в схватку. С трудом победив повторно как миротворец («он удержал нас от вступления в войну»), Вильсон со страхом наблюдал, как европейская война рубит под корень лучшую часть поколения.

Но после того, как Германия объявила, что ее подлодки будут атаковать американские суда, доставлявшие коммерческие грузы в Англию и Францию, вступление США в войну сделалось неизбежным. Прекрасно понимая это, кайзер, однако, рассчитывал, что морская блокада, с одной стороны, и силы, сосредоточенные в Европе, — с другой, приведут к победоносному концу войны еще до того, как американское участие сделается ощутимым.

Гибель нескольких американских торговых судов укрепила волю Вильсона, возглавившего военный поход своей страны. Торжественно обещая добиться «безопасного мира ради демократии» и призывая «воевать за то, чтобы положить конец всем войнам», Вильсон поднимал дух нации, объединяя ее под знаменами высоких идей.

И Америка внимала ярким речам своего лидера. Укрепляя патриотический дух людей, Вильсон приближал миг победы. Обращаясь к конгрессу за месяц до перемирия, он поднялся до высот риторики, недоступных его предшественникам; слова его просто не могли оставить нацию равнодушной. Перефразируя шекспировского Генриха Пятого, Вильсон отдал дань павшим далеко от своей страны: «Долго еще мы будем терзаться тем, что нас там не было, и мы упражнялись в дешевом красноречии, пока лучшие из нас гибли под Сен-Мишелем или Тьерри. Память о тех днях героических сражений уйдет вместе с этими славными людьми в их могилы; память о каждом из них останется в наших сердцах. Старцы забывают; и все будет забыто, но мы с гордостью будем вспоминать о подвигах, совершенных в этот день».

В 1918 году, через год после вступления Америки в войну, Вильсон почувствовал, что появилась возможность примирения. В программе «мир без победы» он выдвинул 14 пунктов, которые могли бы стать основой окончания войны. Призывая к «открытому провозглашению открыто достигнутого мира, свободе мореплавания, уничтожению торговых барьеров, сокращению вооружений и… разумному уменьшению претензий», Вильсон завершал свой перечень призывом к созданию международной Лиги Наций, которая бы обеспечивала сохранение мира.

План Вильсона, выдвинутый, когда окопники от Рейна до Атлантики ожидали почетного конца четырехлетнего кошмара, был с готовностью воспринят немцами. Такой мир Германия могла принять. Он не предусматривал ни обескровливающих экономику репараций, ни унизительной утраты независимости, ни столь же унизительного признания вины. Измученный и голодающий немецкий народ с готовностью ухватился за это предложение. Немецкие социалисты уничтожили монархию и отправили кайзера Вильгельма Второго в Голландию.

Лично возглавив американскую делегацию на мирных переговорах в Париже (январь 1919 года), Вильсон обрел во всем мире такой авторитет, какой и не снился его предшественникам. Всей Европе было очевидно, что Вильсон способствовал скорейшему завершению кровавого конфликта, не просто объявив войну Германии, но и выдвинув свои 14 пунктов.

В столицах мира его приветствовали как спасителя свободы; пересекая континент, который он помог сохранить, Вильсон походил на рыцаря без страха и упрека. Его превозносили до небес, он мгновенно сделался самым популярным политиком в мире. В прокламации, выпущенной французскими профсоюзами, всячески превозносилась его прозорливость: «Президент Вильсон — государственный деятель, которому достало мужества и глубины поставить права выше интересов, который стремится указать человечеству дорогу в более счастливое и менее опасное будущее. Он выразил самые сокровенные побуждения демократических стран и рабочего класса». Римский корреспондент «Нью-Йорк тайсмс» писал, что «все напряженно ожидают приезда президента Вильсона, которому приписываются чуть ли ни сверхъестественные качества. На этом сходятся все; все жаждут услышать, что он думает по поводу самых разных предметов. Еще никто из американцев не оказывал столь глубокого и проникающего воздействия на умы целого народа, никто не сделал столько, чтобы вдохновить людей на высокие свершения и благородные порывы».

Увы! Сделавшись всеобщим кумиром, Вильсон, похоже, начал утрачивать свое политическое чутье, а вслед за ним и политический капитал. Деятелю, который не только удерживался на поверхности, но и процветал политически за счет почти непревзойденного умения читать мысли соотечественников, похвалы неожиданно вскружили голову. И это было замечено как дома, так и за рубежом.

По свидетельству историка Элмера Бендинера, член английской делегации на мирных переговорах Харолд Никол-сон считал, что «президент, судя по всему, впал в ту же иллюзию, что и некогда революционный вождь Марат: счел, что… он единственный, кто воплощает волю народа. Весьма вероятно, эта иллюзия возникла у Вильсона задолго до поездки в Европу, но можно не сомневаться, что овации миллионов и цветистые метафоры газетных статей… ударили ему в голову, как вино».

Вудро Вильсон всегда производил впечатление человека, застегнутого на все пуговицы, неулыбчивого, даже пуритански строгого, абсолютно уверенного в собственной правоте. Вообще-то говоря, для того чтобы показаться высокомерным, массовое поклонение ему было не нужно. Бесспорно, однако же, что прием, оказанный ему в Европе — так принимают мессию, — ничуть не способствовал смирению. А соотечественников королевские почести смущали. Сенатор Лоренс Шерман, поднявшийся с самых низов, говорил, обращаясь к законодателям: «Давайте сравним жалкие жестянки, из которых кормятся американские солдаты… с золотыми приборами на столах из красного дерева, за которыми пирует президент в Лондоне». Негодующе называя прием, который оказывали Вильсону, «дурацкой демонстрацией не американского по своему духу низкопоклонства», сенатор нападал на «паразитов, пятящихся назад и выражающих свой восторг перед гостями и всякими образцами европейской помпы и церемоний».

Вильсон оттолкнул от себя политических оппонентов и своим слишком активным участием в промежуточных выборах в конгресс, когда он всячески поддерживал кандидатов от демократической партии. Весьма неосмотрительно, пишет Элмер Бендинер, он «сошел с пьедестала и принял участие в тяжелых выборах 1918 года, призывая к формированию демократического конгресса, который поможет ему покончить с войной». Республиканцы не остались в долгу, и в этой политической кампании престиж Вильсона сильно пострадал. Его усилия пошли прахом — республиканцы, разозленные его вмешательством, взяли под свой контроль обе палаты конгресса.

Отбывая в Париж на мирные переговоры, Вильсон демонстративно не включил в делегацию ни единого конгрессмена или сенатора-республиканца, и партию, только что нанесшую ему болезненный удар на выборах, представлял только дипломат Генри Уайт. Накануне отъезда Вильсона Теодор Рузвельт едко заметил: «У мистера Вильсона в настоящий момент нет никакого права говорить от имени американского народа; его высказывания ни в малейшей степени не могут считаться выражением воли американцев».

Договор, заключенный в Париже, только усугубил положение. Стоило Жоржу Клемансо, удрученному гибелью молодого поколения французов и страшащемуся возрождения Германии, потребовать суровых репараций, грозящих обескровить поверженного противника на десятилетия вперед, как 14 пунктов были забыты. Еще более унизительным для Германии было его требование, чтобы немцы публично заявили о своей ответственности за начало войны — требование и несправедливое, и неконструктивное.

По договору Германия теряла «десятую часть сталелитейной промышленности, треть доменных печей, три четверти запасов железной руды и цинка», а также угольные шахты в Верхней Силезии; от Германии отторгались Эльзас и Лотарингия; Рейнская область передавалась на 15 лет под французское управление. Кроме того, на плечи Германии тяжелым бременем ложились солидные репарации, что неизбежно должно было привести к финансовому краху.

Немцы, решившие, что это Вильсон обвел их вокруг пальца, были возмущены. Поманив 14 пунктами, их вынудили подписать капитуляцию, когда немецкие войска все еще стояли во Франции и, напротив, войска союзников даже не пересекли еще германскую границу, и что в результате? Версальский договор. В ответ на требование принять его условия немецкий делегат граф Брокдорф-Рантцау энергично возразил: «Здесь, на этой конференции, мы стоим лицом к лицу с нашим врагом в одиночку; у нас нет союзников, но поддержка у нас есть. Вы сами ее нам предоставили. Я имею в виду право, гарантированное договором, самим принципом мира… Принципы, сформулированные президентом Вильсоном, равно обязательны для обеих сторон, участвовавших в войне, — и для вас, и для нас».

Немцы были не одиноки в своих чувствах. Версальский договор — порождение старого мирового порядка в его худших, самых хищнических чертах. Предоставив всему миру смиренно ожидать своего решения, трое господ — Клемансо, Вильсон и премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд Джордж — в уединении колдовали над картой мира и решали судьбы миллионов людей.

Несмотря на 14 пунктов, в договоре ничего не говорилось о свободе мореходства, а колонии и территории были завернуты, как конфеты в фантик, и переданы победителям. Японцам не были гарантированы равные права, на что они рассчитывали; взамен они получили экономические и политические привилегии в северном Китае. В результате получилось, что Китай — одна из стран-победительниц — стала жертвой грубого насилия; неудивительно, что под договором нет его подписи.

Единственный плод идеализма, который Вильсону удалось сохранить в неприкосновенности, была Лига Наций — договор предусматривал ее создание. Лига виделась как ассамблея всех стран планеты, приверженных идее сохранения мира на земле. Прообраз Организации Объединенных Наций, Лига должна была иметь полномочия и возможности призывать своих членов к экономическим и иным санкциям против агрессоров. Вильсон видел в Лиге зачаточную форму мирового правительства, обеспечивающего действие международного права во всем мире.

Но организация была изначально обречена на малокровие ввиду того циничного отношения, которое встретил договор во всем мире. Попросту говоря, наблюдатели всех мастей — и прежде всего американцы — чувствовали, что державы-победительницы ими манипулируют, а то и мошенничают. Шаг за шагом нации, приверженные старым порядкам, возвращались к своим привычным играм, основанным на принципе баланса сил; таким образом, они положили конец войне, которая велась за торжество идеалов, договором, основанным на «идеалах» жадности и мести.

И действительно, Лига, рожденная ущербным договором, никому не принесла удовлетворения. Либералы и интернационалисты считали, что предусмотренные ее уставом механизмы обеспечения мира слишком неэффективны; консерваторы и изоляционисты заявляли, что Лига покушается на суверенитет наций.

Нью-йоркская «Трибюн», газета явно интернационалистского толка, считая договор безнадежно слабым, сетовала на то, что он не предусматривает «никаких механизмов сохранения мира. За каждой страной остается право самостоятельного действия. Вооружения ничем не ограничены, не существует международной полиции, подконтрольной Лиге… Перед нами нечто вроде Entente Cordiale (сердечного согласия), которое заключили некогда Великобритания и Франция, согласившись не действовать совместно, но консультироваться по поводу действий в случае возникновения угрозы».

А другим, напротив, казалось, что Лига заходит слишком далеко. Сенатор-демократ от штата Юта Уильям Кинг выражал обеспокоенность тем, что членство в этой организации может означать отказ от «наших суверенных прав», поскольку принимать или не принимать США участие в международных операциях решает теперь не конгресс, а Лига. Сенатору-республиканцу от штата Айдахо Уильяму Боре не нравилось то, что договор означает «ревизию доктрины Монро», ибо не США, но Лиге Наций предоставляется право и вменяется в обязанность защищать западное полушарие от военного вторжения. Ну а нью-йоркская «Сан» считала, что по договору, учреждающему Лигу, США отказываются от такого количества своих национальных прерогатив, что для подписания его требуется специальная конституционная поправка.

Сенатор Генри Кэбот Лодж, республиканец из Массачусетса, возглавлявший комитет по иностранным делам, под чью юрисдикцию подпадал договор, нападал на него с особенной яростью, находя, что он ставит европейские интересы выше американских. «Нам предлагают, — говорил Лодж, обращаясь к Вильсону, — отступиться от заповедей Джорджа Вашингтона (который в своем прощальном послании нации предостерегал против вмешательства Америки в европейские дела. — ДМ) и тащат в противоположную сторону, где маячит зловещая фигура Троцкого», вождя недавно разразившейся в России коммунистической революции.

Под давлением этих многочисленных обвинений Вильсон вернулся в Париж с намерением внести в ту часть договора, которая касалась создания Лиги, поправку, предусматривавшую ясное признание доктрины Монро. Уступая требованиям конгрессменов, он также настоял на включении статей, одна из которых регулировала процедуру выхода из Лиги страны-члена, а другая изымала из ее ведения внутренние конфликты.

Но все равно в Америке разгоралась настоящая война против Лиги. Преисполненный решимости сражаться за свое детище до конца, Вильсон, хоть здоровье его теперь оставляло желать лучшего, отправился в утомительное — по мнению некоторых, самоубийственное —- турне по стране, стремясь обойти конгресс и завоевать прямую поддержку американцев.

«Вечером 3 сентября 1919 года, — пишет Бендинер, — Вильсон поднялся по ступенькам президентского салон-вагона. Лицо у него было серое и старое, глаза то и дело дергались в нервном тике, приступы головной боли следовали один за другим. За двадцать семь дней президент должен был проделать путь через Средний Запад и Северо-Запад к Тихоокеанскому побережью и произнести 27 крупных речей, не говоря о многочисленных кратких остановках».

Раз за разом Вильсон поднимался на трибуну, но он явно потерял былую хватку. Вместо того чтобы апеллировать к глубинному духу американского патриотизма и идеализма, что он прекрасно делал, сзывая народ под боевые знамена, Вильсон, явно стреляя мимо цели, напирал в своей защите Лиги на чисто юридические аспекты. Перечитывать сейчас его речи без чувства изумления их педантизмом и полным отсутствием душевного подъема невозможно. Неужели это тот самый человек, который вдохновлял нацию на победу в войне, который заставил Германию капитулировать?

Начал он с лекции о названиях стран, умудрившись до предела засушить идеалы самоопределения, к которому стремятся народы. Вильсон утомительно долго излагал историю Польши, Верхней Силезии, Маньчжурии и десятка других стран, одинаково удаленных и одинаково неинтересных его аудитории. К тому времени, как он добрался до того, что «соль соглашения состоит в том, чтобы положить конец войнам» и полностью, слово в слово, прочитал статью X договора, — публика начала засыпать.

Защищая Лигу от атак сенаторов-республиканцев, Вильсон немалую часть своих выступлений посвятил дотошному, пункт за пунктом, опровержению аргументов ее противников, утверждавших, в частности, что ее устав угрожает суверенитету США или не признает доктрину Монро. Все это навевало на публику величайшую тоску, чуть ли не оскорбляло ее. Глубокомысленно анализируя каждое положение устава, Вильсон неизменно заключал свои суждения следующим образом: «Любой юрист согласится со мной в том, чт….»

Не сумев найти и сформулировать патриотические соображения, по которым создание Лиги следовало бы ратифицировать, Вильсон закончил таким заявлением: нации следует либо принять Версальский договор в целом, либо в целом же его отвергнуть. Требование это он мотивировал тем, что «миру будет чрезвычайно трудно выработать вариант согласия, а в атмосфере постоянных переговоров попросту невозможно дышать».

Вильсон явно утратил присущее ему раньше чувство Америки; отчасти, может, дело заключалось в его слабевшем здоровье, но в любом случае отчаянные усилия защитить Лигу обернулись политическим фиаско. Трудно поверить, но Вильсон ничего не извлек даже из попытки воззвать к памяти 100 тысяч американских солдат, павших «на войне, которая положит конец всем войнам», хотя он и был убежден, несомненно, искренне, что отстаиваемый им договор закрепит только что обретенный мир. При этом ни в одном из выступлений не прозвучала тема американской исключительности; более того, в последней речи, произнесенной в Пуэбло, штат Колорадо, Вильсон 54 четыре раза упомянул названия других стран — вдвое больше, чем Америку.

Так чего же он ожидал? Нетрудно представить себе, как Рональд Рейган отстаивает Лигу, связывая ее существование и деятельность с неповторимым чувством альтруизма, живущим в американских сердцах. Де Голль вполне мог бы сражаться за Версальский договор как за инструмент сохранения величия и традиций французской нации; а Черчилль — объявить его еще одним вкладом своего великого народа в мировую цивилизацию. Вудро Вильсон от всего этого отказался.

Выступив последовательно в Миссури, Огайо, Канзасе, Индиане, Небраске, Монтане, Вайоминге, штате Вашингтон, Калифорнии, Неваде, Юте и Колорадо, президент по пути из Колорадо в Канзас 26 сентября перенес тяжелый инсульт. Вернувшись в столицу, он до конца президентского срока практически не мог ни с кем общаться и лишь беспомощно наблюдал со своего одра, как Версальский договор шатается под атаками сенаторов. Генри Кэбот Лодж, явно пародируя 14 пунктов Вильсона, выдвинул «четырнадцать оговорок». Но немощный президент вызова не принял и в конце концов не смог набрать двух третей голосов, необходимых для ратификации договора в сенате.

Так почему же Вильсон проиграл? Многие историки делают упор на его упрямство и чуть ли не сенильную негибкость, когда он даже отказался разговаривать с Лоджем. Убежденный, что он и без того справился со многими проблемами, которые поднимал сенатор, Вильсон не пожелал возвращаться в Европу с поджатым хвостом и просьбами о новых поправках.

В общем, «оговорки» Лоджа не разрушали договор; большинство из них так или иначе воплотилось впоследствии в уставе и процедурах ООН. По словам Бендинера, Лодж хотел бы законодательно закрепить, что «Соединенные Штаты не берут на себя обязательство вмешиваться в конфликты между третьими странами или участвовать в миротворческих операциях, если каждая из подобного рода акций не одобрена конгрессом». Конституционная поправка о применении военной силы, принятая в 1970-е годы по следам вьетнамских событий, предоставляет конгрессу именно это право. Лодж также предлагал наделить конгресс правом требовать выхода США из Лиги, закрепить положение, согласно которому США, опять-таки без согласия конгресса, не принимают мандат на управление колониями, специально оговорить, что решение внутренних проблем, например, иммиграционная политика, трудовое законодательство, торговые тарифы и так далее, находится вне юрисдикции Лиги.

Ни одна из этих оговорок не должна была смущать Вильсона. Но даже когда Лодж выказал готовность умерить свои и без того не чрезмерные требования, Вильсон не уступил. В результате лишь 55 сенаторов (при необходимом минимуме 64) проголосовали за ратификацию договора. Если бы Вильсон был немного уступчивее, он прошел бы без труда.

Отчего Вильсон отказался от поисков компромисса — загадка истории. Но отчего он ослабел настолько, что должен был пойти на такой шаг, — дело иное, оно заслуживает раздумий. Почему Вильсону не удалось поднять нацию на защиту Лиги? Физическая немощь — лишь часть ответа. Более года у вполне здорового Вильсона была полная возможность убеждать в необходимости существования Лиги американский народ — тот самый народ, что проголосовал за него на двух выборах, тот самый народ, что, следуя его призыву, вступил в победоносную мировую войну.

Разумеется, Вильсону ради ратификации договора следовало учесть пожелания своих коллег-республиканцев; жесткая позиция и близорукость союзников сильно ослабляли его действенность. Но в конечном итоге провал договора на американской общественной сцене был как минимум столь же существен: неспособность Вильсона встать на уровень задачи и убедить американцев, что договор — это часть их национального предназначения, лишили его источников общественной поддержки, которая могла бы переломить ситуацию в его пользу.

Если бы Ал Гор остался до конца верен своим идеалам, сорок третьим президентом США был бы он, а не Джордж У. Буш: Гор утратил позиции, потому что в разгар политической кампании пренебрег своими принципами. В эпоху, когда политики побеждают на выборах, присваивая взгляды, которым они в действительности никогда не сочувствовали, Гор выглядит аномалией: страстный идеолог, проигравший в результате того, что сбросил свою козырную карту — защиту окружающей среды — и в конце концов утратил политическое самообладание.

Глядя на Черчилля, Рейгана, де Голля или Линкольна, трудно оценить, какие колебания им, должно быть, приходилось подавлять, когда, сталкиваясь с противодействием и выборными неудачами, они все равно упрямо держались своих глубоко укорененных идей и принципов. А трагедия Ала Гора позволяет увидеть, какие бури бушуют в груди человека, который пытается держаться своих убеждений, даже если они становятся предметом насмешек. Эти четверо исторических гигантов одолели колебания. Колебания Гора одолели его.

Если держишься принципа, то и кампанию надо вести с опорой на принцип. При всей спорности результатов выборов во Флориде следует признать, что Алу Гору не удалось стать президентом по куда более существенной причине — в решающий момент он отошел от своих ключевых политических позиций. Гор сражался за чистоту природы, какой бы государственный пост он ни занимал; он написал на эту тему бестселлер; в общественном сознании он всегда ассоциировался с этой проблемой. А в ходе политических кампаний неизменно отодвигал ее на второй план. Деятели вроде Рейгана и де Голля, Черчилля и Линкольна достигали власти, стреляя из своего оружия; Вудро Вильсон и Барри Голдуотер терпели поражение, слишком жестко отстаивая свои позиции.

На выборах-2000 Ал Гор проиграл потому, что отстаивал их слишком мягко.

Проследить, каким образом Ал Гор пришел к тому, чтобы отказаться от защиты окружающей среды как своего конька, значит понять, как кандидата одолевают сомнения, сбивают с толку советники и подводит собственная осторожность. Рейган и де Голль никогда не испытывали сколько-нибудь серьезных внутренних сомнений; Линкольн и Черчилль их превозмогали. Но страхи и сомнения Гора затмили в 2000 году его решимость и способность к действию. А наступивший в результате этого паралич воли стоил ему президентства.

Нелегко угадать в человеке истинно верующего в наш век масок и политиков, которые кусают губы, чтобы вызвать эмоциональный подъем. Но Ал Гор искренне верил в охрану окружающей среды. Своему идеалу он был предан столь же глубоко, сколь Рейган и Черчилль, Линкольн и де Голль своим. Даже когда опросы общественного мнения показывали, что публика еще не готова всерьез задуматься над этой проблемой, он продолжал ею заниматься, обдумывать со всех сторон и действовать —- ради спасения планеты от неразумных действий человека.

В свете такого отношения неспособность, более того, нежелание обсуждать проблему тогда, когда это имеет особенное значение, становится еще более трагическим.

В 1980-е годы Гор, сенатор-демократ от штата Теннесси, был человеком, опережавшим свое время. Глубоко озабоченный такими явлениями, как потепление мирового климата или озоновое истощение, Гор одним из первых заговорил о возникновении множества новых проблем, связанных с охраной окружающей среды. В то время как американцы медленно преодолевали наследие «холодной войны» и страх перед ядерной катастрофой, Гор во весь голос заговорил об ухудшении окружающей среды как новой угрозе жизни на земле.

Гор нередко говорил, что интерес к этой проблеме проснулся у него еще в детские годы, проведенные на семейной ферме, — опыт, который дал «самые ранние уроки защиты природы… прикосновение к ее механизмам». На Гора оказал воздействие «взволнованный душевный отклик матери на классическое сочинение Рэчел Карсон «Молчаливая весна», в котором говорится об опасности использования пестицидов и которое дало импульс подъему движения в защиту окружающей среды в 1962 году. Впоследствии как солдат, а затем репортер на вьетнамской войне Гор узнал об опасностях применения одного дефолианта, оказывавшего буквально трагическое воздействие на природу.

В своем бестселлере «Равновесие земли» Гор говорит и о другой направляющей силе, которая побудила его встать на защиту природы. Работы гарвардского профессора Роже Ревеля, посвященные атмосферному углекислому газу и глобальному потеплению, вызвали у молодого Ала Гора острый интерес. В качестве члена палаты представителей он пригласил своего старого учителя дать показания перед конгрессом. Гор рассчитывал поразить своих коллег, но, по позднейшим воспоминаниям, был буквально «шокирован», убедившись в их полном равнодушии.

Да, в вопросах защиты окружающей среды Гор намного опередил свое время. Параллельное чтение его речей, произнесенных в 1980-е — начале 1990-х годов, и заголовков, замелькавших на газетных полосах десять лет спустя, убеждает в том, что он оказался настоящим пророком. Об окружающей среде Гор писал еще в 1987 году; затем, уже в книге, он отмечал, что «двойное увеличение объема углекислого газа вызовет глобальное повышение температуры и… поставит нас лицом к лицу с изменением климатических условий на земле». Предупреждая, что «в настоящее время цивилизация способна к саморазрушению», Гор бросает современникам отрезвляющий вызов: «Теперь мы должны действовать, основываясь на том, что знаем».

Со временем Гора стало чрезвычайно беспокоить то, что увеличивающаяся озоновая дыра над Атлантикой и истонь-шение защитного слоя атмосферы в других местах может заметно увеличить количество заболеваний раком кожи по всему миру. Тогда такое наблюдение могло показаться шаманством, но сегодня оно представляется пророчеством: «Уменьшение озонового слоя на один процент означает двухпроцентное увеличение ультрафиолетовой радиации… и четырехпроцентное увеличение количества заболеваний раком кожи».

Одинаково твердый в предложении решений и выявлении проблем, Гор выдвинул «глобальный план Маршалла» — систему договоров и соглашений между странами мира с целью «обуздания» индустриального общества.

Гор понимал, что бремя лидерства на этом пути ляжет на Соединенные Штаты. В то же время он отдавал себе отчет в том, что избиратель еще не готов к решительным действиям; в глубине души его беспокоило то, что общественное мнение и научные факты расходятся в противоположные стороны. Любая попытка исцеления природы, полагал он, должна основываться на понимании того, что «общественное мнение все еще находится в состоянии перемен». В то же время он четко предвидел, что «предложения, кажущиеся сегодня слишком смелыми, вскоре будут осмеиваться как сугубо запоздалые».

Создав себе общенациональную репутацию в качестве борца за сохранение окружающей среды, Ал Гор предполагал использовать ее в кампании 1988 года за выдвижение своей кандидатуры на пост президента от демократической партии. Молодой и порывистый, он считал, что лидерство в этой области даст ему преимущество в президентской гонке.

Предстояло тяжелое отрезвление.

Объявив 29 июня 1987 года о решении принять участие в президентской гонке, Гор, верный своим принципам, отметил, что один из основных импульсов, подталкивающих его к этому шагу, — «необходимость подчеркнуть значение» сохранности окружающей среды как «фактора политики». Перед лицом угрозы, с которой сталкивается ныне природа, говорил Гор, я намерен сосредоточиться в своей предвыборной кампании на проблемах ее сохранности и потепления мирового климата.

Но вместо оваций его встретили насмешки. Позднее Гор с горечью вспоминал, как «Нью-Йорк таймс», которая тогда еще не подходила к проблемам защиты природы с должной серьезностью, обзывала его взгляды «эзотерическими». Консервативного же толка журналист Джордж Уилл выражал сомнение — и этого, пожалуй, можно было ожидать — в перспективах президентской кампании Гора, утверждая, что «в глазах электората» проблемы охраны окружающей среды не занимают «даже периферийного положения».

Соперники в рядах родной демократической партии присоединились к хору насмешек. Оседлав в ходе внутрипартийных президентских дебатов своего любимого конька, Гор встретился с весьма кислой реакцией. Заявив, что «проблема тепличного эффекта вскоре сделается одним из самых серьезных вызовов, с которыми сталкивалось человечество за всю свою историю», Гор обнаружил, как стремительно уходит воздух из его шара, который проколол своей едкой репликой другой кандидат от демократов, Джесси Джексон: «Сенатор Гор только что продемонстрировал обоснованность своих претензий на положение нашего национального химика».

Уязвленный Гор вынужден был признать, что защита окружающей среды как товар продается плохо. Двое его тогдашних советников, люди, как и он, молодые, Джек Куинн и Брюс Рид, написали патрону 15-страничный меморандум, содержавший рекомендацию воздержаться в дальнейшем от пропаганды своих любимых идей и перебраться на давно освоенные демократами поля экономики. «Люди готовы к некоторой взвешенной дозе негодования по вопросу об экономической справедливости». Перевод: оставьте вы свою защиту природы. Рекомендации Куинна и Рида, как и насмешки Джексона и Уилла, упали на уже взрыхленную почву: беззащитный Гор и сам начал сомневаться в эффективности своей позиции. Подобно раку, эти сомнения поначалу давали о себе знать недолгими приступами боли, потом превратились в опухоль и в конце концов прожорливо набросились на политический организм кандидата и поглотили его.

Гор отступил.

«Я начал сомневаться в точности своих оценок, — вспоминает он, — и обратился за советом к специалистам по опросу общественного мнения и профессиональным политологам. В результате оставшаяся часть кампании была посвящена обсуждению вопросов, которые поднимали и все остальные… знакомый набор того, что участники гонки, согласно именуют "темами"».

Гору пришлось убедиться, что пророчества очков не добавляют. «Проблемы сохранения окружающей среды мало кого тогда интересовали», — вспоминает он. Большинство было озабочено лишь загрязнением воздуха, которым они дышат, и воды, которую пьют; и лишь совсем немногие глядели дальше кончика собственного носа, задумываясь о срочных мерах, которые надо принимать ввиду надвигающейся глобальной катастрофы.

Стремясь положить конец насмешкам, Гор слез со своего любимого конька. Лишившись опоры, он еще сохранял некоторую политическую жизнеспособность, удачно выступив на первичных выборах в ряде южных штатов, но после проигрыша в ключевых штатах Севера губернатору Массачусетса Майклу Дукакису фактически сошел с дистанции.

Представить себе только — проиграть Майку Дукакису!

Шрамы, нанесенные кампанией 1988 года, саднили еще долго. Даже когда вопросы защиты окружающей среды начали в конце концов привлекать всеобщее внимание, Гор обращался к ним с опаской. Он был подобен марктвенов-ской кошке, севшей однажды на горячую плиту. Получив хороший урок, пишет Твен, киска никогда больше не забиралась на горячую плиту. Впрочем, и на холодную тоже.

В «Равновесии земли» Гор самокритично пишет, что хотя он и продолжал искать способы донести до публики свои взгляды на защиту природы, но с какого-то момента в речах отодвинул их на обочину. Мои призывы к действиям, направленным против истощения озонового слоя, уныло пишет Гор, газеты будто не слышали — ни слова на эту тему. Гор признает, что большинство американцев не находили тему заслуживающей серьезного внимания, «и мне не удалось переубедить их».

Гор был обескуражен, он чувствовал, что проигрывает. «Печальная истина, — пишет он, — заключалась в том, что мне просто не хватало энергии говорить далее об экологическом кризисе, независимо от того, пишет об этом пресса или нет».

После поражения в 1988 году политическая карьера Гора приобрела странные очертания. Во время избирательных кампаний он всячески избегал говорить об экологии. Но, занимая места в кабинетах, вновь становился ее пламенным поборником — обычно в политике бывает как раз наоборот.

Правда, метаться он перестал. Свободный от бремени забот о президентском кресле, Гор вновь сделался «зеленым». Вновь пустился он в путешествия по миру, отыскивая повсюду следы экологических прорех, а в 1991 году начал писать книгу о потеплении мирового климата. Провозглашенный Лигой избирателей-консерваторов «Полом Ревиром экологии», он освободился от внутренних колебаний.

Гор с надеждой писал, что времена его политических терзаний миновали: «Мне самому надоело постоянно держать нос по ветру и продвигаться вперед с оглядкой. Вообще-то голос осторожности то и дело что-то нашептывает на ухо любому политику, и нередко эти предупреждения имеют смысл. — Однако Гор тут же выражает уверенность в том, что может подняться над повседневными политическими соображениями и бесстрашно двинуться к цели. — Когда осторожность превращается в робость, хороший политик прислушивается к другим голосам. В моих глазах экологический кризис является той самой точкой кипения, на которую следует обратить первостепенное внимание».

Президентские гонки 1992 года Гор решил пропустить. Но его жизнь круто изменилась, когда он получил предложение от Билла Клинтона баллотироваться с ним в одной связке. Бросая ему вице-президентскую кость, Клинтон, возможно, способствовал дальнейшему карьерному росту Гора — однако же подорвал его решимость поддерживать движение за охрану окружающей среды.

С началом новой кампании, естественно, появились и новые советники. И хотя козырным тузом Гора были экологические достижения, помощники Клинтона всячески «окорачивали» его как раз по этому пункту. По словам одного из них, их чрезвычайно беспокоило, что республиканцы могут как-нибудь использовать во вред их фавориту то, что Гор «смешивает дух экологии и крупные правительственные проекты». Дело обернулось тем, что, хотя в целом от своих позиций Гор и не отступил, «высказывать их начал с большой осторожностью». Так, в очередной раз и даже с более печальными для себя психологическими последствиями Гор исполнил этот танец, когда напор экологического «неизбирательного» года сменяется отступлением в год «выборный».

«Гор часто следовал голосу осторожности, — утверждает его биограф, Пулитцеровский лауреат Дэвид Маранисс, — даже в самых для себя существенных делах экологии, ради которых обещал идти на любой политический риск… Для этого были серьезные основания… но эти серьезные основания подпитывали робость».

Распределение сил между кандидатами и их советниками — дело тонкое. Последние нередко — люди, в политических гонках закаленные, они способны на более объективный взгляд, нежели их патроны. И все же участвуют в кампании кандидаты. Они не могут оставаться созерцателями собственной борьбы за место в публичной политике. Они не должны — а Гор делал это регулярно — отступать в сторону, полностью доверяясь своему окружению.

Неспособность Гора распрямиться и заговорить об экологии во весь голос, возможно, была вызвана тем, что как политик он формировался под воздействием со стороны. Это был сын конгрессмена, сам сделавшийся конгрессменом, и сын сенатора, который сам стал сенатором. И вот теперь над ним навис новый авторитет — в лице Билла Клинтона.

Не чувствуя твердой почвы под ногами, не доверяя своему политическому инстинкту, Гор вновь согласился подогнать свою позицию к требованиям других.

Борясь за пост вице-президента — под улюлюканье Буша-старшего, издевательски называвшего его «озоновым человечком», и Дэна Куэйла, считавшего его взгляды «эксцентричными», — Гор все глубже заползал в свою раковину, где экологии места почти не осталось.

Четко сосредоточившись на экономике, Клинтон с Гором, естественно, одержали победу, что должно было лишний раз укрепить вновь избранного вице-президента в убеждении, что экология и год выборов подобны льду и пламени. Впрочем, к чести своей, Гор, едва приступив к исполнению обязанностей, обратился, отчасти из чувства мести, к своему любимому предмету. По модели Совета национальной безопасности Клинтон, даже еще не вступив официально в должность, предложил сформировать Совет по национальной экономике.— в целях борьбы со спадами. Следом за ним Гор выступил с инициативой создания Национального совета по экологии, равноправного двум названным. Клинтон это предложение отклонил, но Гор таким образом обозначил свои приоритеты на срок вице-президентства.

Лично наблюдая за Гором в эти годы, я не мог не отметить той серьезности и искренности, с какими он занимался проблемами экологии. Над его рабочим столом в кабинете, напротив президентского, висела огромная, выполненная силами НАСА карта голубой планеты Земля, как она выглядит из космоса.

После того как республиканское большинство конгресса во главе с Ньютом Гингричем урезало федеральный бюджет и правительственные служащие ввиду отказа Клинтона согласиться с этими поправками не вышли на работу, президент перенес тяжесть борьбы на программы медицинского страхования и критику республиканских проектов в области образования. Экологией он готов был пренебречь, ибо, судя по опросам общественного мнения, публика не придавала ей первостепенного значения. Несмотря на это, Гор настоял, чтобы Клинтон включил в свой арсенал и экологию. А иначе он не поддержит бюджетную войну против Гингрича.

Вернулся подлинный Ал Гор!

Вице-президентов с таким послужным экологическим списком в истории еще не было. Но многим активистам и этого было мало. Обвиняя Гора в недостатке решимости, «зеленые» из разряда крайних даже придумали имя этому периоду кажущейся пассивности: «Тихая весна Ала Гора». В 1997 году «Нью-Йорк таймс» посвятила этим спорам большую публикацию, отмечая, в частности, что Гор, личность, известная как «один из наиболее стойких союзников борцов за чистоту природы, странным и непредсказуемым образом подвергается нападкам как раз со стороны этих групп, что указывает на подводные течения как в экологии, так и в политике».

Критики Гора не желали считаться с тем фактом, что он вынужден был бороться за поддержку президента, которого вопросы экономического развития занимали куда больше, чем экология. И тем не менее все восемь лет своего вице-президентства Гор активно занимался охраной окружающей среды. Так что многие не без оснований предполагали, что именно эти вопросы он выдвинет в центр президентской кампании 2000 года.

Но они забыли о прошлом претендента. Уж один-то урок из своей борьбы за высшие посты в стране Гор извлек: в год выборов надежнее сосредоточиваться на том, что волнует людей, нежели на своих любимых проектах — пусть даже они чрезвычайно актуальны.

Чем глубже Гор втягивался в кампанию, тем сильнее преследовали его воспоминания о том, как подвела его экология в 1988 году. Встретившись с неожиданно сильной внутрипартийной конкуренцией со стороны бывшего сенатора от штата Нью-Джерси Билла Брэдли, Гор задвинул экологию на самую периферию своих предвыборных речей. В первых теледебатах с соперником в борьбе за выдвижение на президентский пост Гор посвятил ей всего две фразы: «Я твердо убежден, что природа нуждается в защите. И я знаю, что мы способны заниматься этим так, чтобы защитить наш образ и уровень жизни».

В последующих дискуссиях с Брэдли Гор следовал той же модели. Напирая на защиту прав пациентов и необходимость предоставлять медицинскую помощь тем, кто не имеет страховки, Гор упорно обходил экологические проблемы. Все, что он мог предложить по этому поводу к февралю, сводилось к простейшей максиме: «Полагаю, что мы должны дышать чистым воздухом и пить чистую воду»; раньше его позиции были куда изощреннее и глубже.

Нежелание Гора говорить об экологии в полный голос многих удивило, а сторонников так и просто поразило. Уже в апреле 1999 года один из авторов журнала «Тайм» высказал предположение, что Гор утратил веру в собственные идеи защиты окружающей среды. «Теперь, когда Гор борется за место в Белом доме и готовится выйти из тени Клинтона, «зеленые» и другие избиратели желают знать, насколько зелен сам вице-президент. Соответствует ли его, как правой руки Клинтона, послужной список борца за чистоту природы возвышенной и амбициозной риторике книги «Равновесие земли», или, как сам он в ней выразился, автор уступил «соблазну держать нос по ветру и продвигаться вперед осторожно»? Иными словами, одно ли и то же лицо Ал Гор — кандидат в президенты и Ал Гор — автор книги?»

«Тайм» призывал Гора стукнуть кулаком по столу, «поднять бурю вокруг климатических перемен» и в то же время грустно констатировал, что «в настоящий момент нет никаких признаков того, что Гор готов к этому. Архитекторы его кампании верно рассчитали, что на одной экологии и технологии в Белый дом не въедешь… Но если это означает, что Гор откажется от своих ключевых позиций, то это плохо для планеты Земля и недостойно политика, который известен своей принципиальностью и решительностью». Статья заканчивалась вопросом, заданным от имени миллионов американцев: «Кто же тогда Ал Гор, если не главный американский «зеленый»?»

И действительно, кто же такой Ал Гор? Вступая в президентскую гонку-2000, он уже не был тем бойцом за сохранение природы, как восемь лет назад, готовясь к первой своей кампании. Тот Ал Гор исчез, растворился в целом десятилетии сомнений и рекомендаций поумерить красноречие по поводу глобального потепления климата планеты. Воспоминания о том, как Буш-старший обозвал его «озоновым человечком», должно быть, до сих пор преследовали Гора. Бой за него выиграли страх и нерешительность.

Нежелание говорить на экологические темы стало особенно очевидно в ходе трех теледебатов с Бушем-младшим. На протяжении всей серии — а заняла она на круг четыре с половиной часа — обсуждению проблем окружающей среды было уделено в общей сложности меньше пятнадцати минут, а в двух из трех случаев они вообще были затронуты лишь попутно.

В ходе дебатов Гор упрямо возвращался к проблемам экономики, даже независимо от того, о чем шла речь. Он твердил о социальном страховании, семь раз употребив слово «сейф», и еще чаще повторял, что план сокращения налогов, предложенный его соперником, рассчитан на «один процент самых преуспевающих». О проблемах охраны окружающей среды речь всерьез зашла лишь однажды, 11 октября 2000 года.

Зрителям-избирателям стало ясно, что кандидат от демократов просто не способен определиться сам с собой. Он не только отходит от своих прежних принципов, но и новых сформулировать не может. В ходе первых дебатов Гор предстал эдаким Майком Тайсоном в политике — он огрызался, вспыхивал, бил наотмашь, даже кусался, разъяренный тем, как Буш нападает на его план социального страхования и медицинского обслуживания. Встретившись с явным публичным осуждением, на второй раунд вышел другой Гор — незлобивый и щедрый, он великодушно протягивал руку сопернику, а о расхождениях говорил в тонах примирительных. К началу третьих дебатов Гор запутался в себе не мень-. ше, чем избиратели.

Мало того, что Гор заметно смягчил свои позиции по некогда ключевой для себя проблеме, он еще неожиданно столкнулся с вызовом слева — этот-то вызов и сыграл в конце концов роковую роль во всей кампании. Ральф Нейдер, кандидат на президентский пост от партии «зеленых», построил свою стратегию на дискредитации Гора как самого видного «зеленого» в Америке. Несомненно, отдавая себе отчет в том, что такого рода нападки внесут определенный раскол в ряды либерально настроенных демократов, Нейдер начал последовательно обвинять Гора в предательстве идеалов движения за сохранность природы.

3 ноября, буквально за несколько часов до начала выборов, «Нью-Йорк таймс» писала, что Нейдеру «удалось внедрить в сознание людей, что не так уж Гор и зелен, каким представляется». Столкнувшись с подобного рода афронтом, Гор, должно быть, был вне себя от ярости. В вопросах экологии вице-президент всегда считал себя неприкасаемым. И надо же, Нейдер нанес ему удар именно с этой стороны, обвинив в непоследовательности.

Но по правде говоря, в заключительные недели гонки Гор не смог — или не захотел — нажать на некогда любимые клавиши. Автор статьи в «Тайме» отмечал, что в вопросах экологии Гору не удалось провести сколь-нибудь заметной отличительной черты между собой и Бушем. И это удивительно. На делянке, которую Гор так решительно обрабатывал еще 15 лет назад, ему не удалось достичь решительно никакого преимущества над соперником. Можно ли представить себе, что Никсон не завоевывает очки, призывая к жесткому соблюдению законности и порядка, а Рейган — к сокращению налогов?

Каким образом следовало бы Гору нейтрализовать Ней-дера? Точно таким же, каким Буш нейтрализовал Пэта Бью-кенена.

У Буша тоже возникла помеха — как раз в лице Бьюке-нена, кандидата третьей (или четвертой?) партии, выступавшего с крайне правых позиций. Но если Гор и на дюйм не сдвинулся влево, дабы свести на нет поползновения Нейде-ра в вопросах экологии, то Буш с завидной твердостью стоял на своих принципах и просто перехватывал оружие у Бьюкенена, предлагая гигантские, триллионами долларов измеряемые, сокращения налогов. Такую конкуренцию Бью-кенен выдержать явно не мог.

По прошествии времени Быокенен признавался в разговоре со мной: «Ночь после выборов я провел в молитвах о том, чтобы не отобрать у Буша слишком много голосов в пользу Гора». Нейдер подобных молитв не возносил.

Разумеется, президентские выборы-2000 были беспримерны. Как стало ясно к самому закрытию избирательных участков, вопрос упирается в то, кто выиграет выборы во Флориде. И в этом, конечно, заключена истинная ирония судьбы — ведь именно во Флориде движение «зеленых» достигло самого большого размаха.

Жителям Солнечного штата сколько уж лет твердили о варварском отношении человека к природе; добыча нефти со дна океана, защита болотистой низменности, не говоря уж о знаменитых пляжах, — все это давно сделалось предметом жарких дебатов И тем не менее в ходе предвыборной поездки по Флориде Гор на удивление мало говорил об экологии. Даже когда Нейдер начал поджимать его слева, он уходил от этого предмета, посвятив ему буквально три фразы на митинге в Тампе за несколько дней до выборов.

В конце концов Ральф Нейдер отнял у Ала Гора 90 тысяч голосов либералов во Флориде, и они-то решили исход сражения.

Так почему же Гор столь упорно уходил от экологии, даже ввиду угрозы, исходившей от партии «зеленых»?

В то время когда следовало твердо отстаивать свои принципы, почему Гор качался и спотыкался?

Один из ведущих советников Гора говорил мне, что его патрон опасался, как бы наиболее радикальные пассажи книги «Равновесие земли» не повредили его кампании. «Сопровождая Гора на митингах, мы настойчиво советовали ему говорить об экологии, но он всегда давал понять, что не хочет выслушивать упреки в том роде, что идеи, развиваемые в книге, приведут к увеличению налогов».

Другой его помощник тоже рисует портрет претендента, одолеваемого страхом перед разного рода нападками. «О табаке он не говорил, потому что опасался, как бы его не назвали хозяином табачной плантации. Разговоров об Интернете избегал, потому что не хотел, чтобы ему напоминали собственное заявление, будто именно он является отцом Интернета. А об экологии — потому что против него могли использовать его книгу».

Пессимист в глубине души, Гор столь же остро осознавал опасности любой поддержки, сколь Клинтон — ее преимущества. В глазах Билла Клинтона, человека из низов, не имевшего никаких связей в обществе, в политике полно возможностей для привлечения избирателей на свою сторону. В глазах Ала Гора — сына и наследника отца-политика — любая из таких возможностей чревата западней, которая может оборвать хорошо рассчитанный путь наверх.

Нет нужды доказывать, что Ал Гор мог бы идеально продемонстрировать избирателям, особенно молодым, свою, пусть скрытую, но неизменную верность экологии. Стоило ему проявить твердость, и он свел бы на нет поползновения Нейдера и всей партии «зеленых», завоевал сердца экологически ориентированных избирателей во Флориде, выиграл президентские выборы и принялся бы осуществлять программу, от которой в глубине души не отступал никогда.

Но скованный страхом, он оседлал изрядно пооббивше-го бабки коня своего старого шефа и сосредоточился на экономике, социальном страховании и так далее — за счет того, к чему испытывал, и доказал это, подлинную страсть. Даже после того, как закрылись избирательные участки и начался подсчет голосов, а следом за ним юридические сражения, Гор еще раз перехитрил самого себя. Вместо того чтобы занять твердую принципиальную позицию, он, в ущерб себе, избрал соглашательскую линию.

Когда выяснилось, что во Флориде у Буша перед Гором микроскопическое преимущество, последний столкнулся с альтернативой. Можно было встать на принципиальную позицию и потребовать пересчета голосов в масштабе всего штата, а можно было ограничиться несколькими округами. Поначалу Гор встал на первый путь, но затем, следуя совету адвокатов, переключился всего на три округа. Его убедили, что именно здесь можно достичь преимущества, а если пересчитывать голоса по всему штату, то еще неизвестно, чем это обернется.

Принеся в жертву принцип, Гор утратил моральное преимущество; теперь дело выглядело так, что его интересует только крючкотворство и всякого рода процедурные склоки. В общем, бедняга Гор снова остановился на полпути.

В конце концов, как отмечает «Нью-Йорк таймс», выяснилось, что даже в случае, если бы требования Гора были удовлетворены и голоса в трех графствах пересчитаны, победа во Флориде все равно осталась на стороне Буша. А вот если бы, продолжает газета, пересчитать голоса на территории всего штата — к чему Гор поначалу призывал, а потом отошел от принципа, — вполне вероятно, победил бы он.

Политики — всего лишь люди. Оказываясь в затруднительном положении, они нередко слишком полагаются на специалистов. А специалисты, в свою очередь, слишком часто ищут самые безопасные решения и не желают отклоняться от проторенных дорог.

В ходе выборов 2000 года говорить об экологии казалось рискованным, а о социальном страховании и медицинском обслуживании — безопасным. А потому требование пересчитывать голоса в трех графствах представлялось благоразумным, а по всему штату — сомнительным.

Но выяснилось, что в обоих случаях рискованный путь оказался верным, а безопасный принес поражение. Выпадет Алу Гору еще один случай либо нет, сказать трудно, но незабываемое сражение 2000 года он проиграл потому, что отступил от принципа.

Нет ничего более мучительного, нежели политический пат — ситуация, при которой обе стороны из года в год, со все убывающей силой отпихивают друг друга в попытках решить нерешаемые проблемы. Как в Первой мировой войне, когда миллионы солдат союзнических армий сидели в окопах напротив таких же миллионов столь же непоколебимых немцев, оставляя между собой полосу ничейной земли, простиравшуюся от Ла-Манша до границы Германии. Такого рода положения требуют флангового маневра, новой инициативы, способной вывести из унылого тупика.

В политике, впрочем, как и в любом ином деле, неподвижность, топчущийся на месте конфликт убивают воображение, понижают дух, испивают способность достижения согласия. Бывают времена, когда, вместо того чтобы продолжать бесконечные склоки и споры — на работе ли, на торгах, избирательном участке, — надо возвыситься над противоречиями, собрать лучшие предложения с обеих сторон и выработать третий путь, ведущий к решению проблемы.

Когда в течение долгих лет ведутся изнурительные споры, определенные идеи, решения и предложения начинают ассоциироваться с одной партией или фракцией — даже когда возникающие проблемы равно близки обеим тяжущимся сторонам. Демократы призывают к контролю за продажей оружия, республиканцы — к более суровым наказаниям, но преступность — враг обеих партий. Демократы предлагают увеличить расходы на образование, республиканцы всячески пропагандируют ваучеры, но подъем уровня школьного обучения — общая цель.

С течением времени обе ведущие американские политические партии стали ассоциироваться с определенным набором забот и проблем. Преступность, налоги, оборона, управление, иммиграция, общественные нравы, правительственные расходы, бюджетный дефицит — все это республиканское поле. Образование, престарелые, медицинское обслуживание, нищета, забота о детях, бездомные, экология, расизм — это находится в ведении демократов.

Естественно, в крайнем своем проявлении такое «распределение» выглядит чистым абсурдом. В конце концов ни одна партия не выступает за загрязнение окружающей среды, голод, безработицу или нищету.

И тем не менее не только те или иные решения, но даже определенные проблемы мы числим по партийному ведомству. Например, нас искренне удивляет, когда какой-нибудь демократ заговаривает о преступности, а республиканец выражает сочувствие бедным. Уж не специально ли они затушевывают партийные разногласия, уж нет ли в этом какого-нибудь подвоха, спрашиваем мы себя. Это неправильно. Обе партии признают серьезность проблем, просто они расходятся в приоритетах и предлагаемых способах решения.

Модель: партия — проблема или фракция — проблема предоставляет великолепную стратегическую возможность — решение проблемы оппонента. Вставая на такой путь, выбиваешь у него из рук оружие и понижаешь шансы на успех. Чем лучше поставлено образование, чем больше внимания уделяется экологии и престарелым, тем меньше потенциальных избирателей у демократов. Чем ниже налоги, уровень преступности и выше социальное обеспечение, тем меньше причин выбирать республиканца.

На рабочем или любом ином месте, где широко применяются политические ходы, такая же стратегия может оказаться решающей. Решите проблемы, которыми занимается ваш конкурент, и он — банкрот. Бросьте ему кость, и он уйдет.

Мы, работники администрации Клинтона, называли это триангуляцией.

Идея состоит в том, чтобы прилагать максимум усилий для решения проблем, волнующих электорат политического противника, так чтобы вырвать у него клыки. Если вы демократ, выровняйте бюджет, реформируйте систему социального обеспечения, сократите преступность — и вы увидите, как избиратели республиканцев толпами кинутся к вам в объятия. Если же вы республиканец, улучшайте систему образования, боритесь с нищетой — и вашего полку заметно прибудет.

Решая проблемы оппонента, нельзя становиться его двойником, нельзя говорить «и я, и я», когда он сосредоточивается на какой-то проблеме, или «согласен», когда он предлагает ее решение. Суть триангуляции состоит в том, чтобы предлагать свои решения чужих проблем.

Чините его машину своими инструментами.

Треугольник, о котором идет речь, — равносторонний, вершина его расположена прямо над серединой основания. Триангуляция предполагает использование подходов обеих партий для решения каждой вновь возникающей проблемы. Она предполагает также использование лучших идей, возникающих в недрах обеих партий, и выработку третьего пути, при котором неудачные предложения отбрасываются, а эффективные принимаются.

Сократите объемы социального обеспечения — но только не за счет установления временных лимитов и требований к условиям труда, а обеспечивая обучение профессии, заботу о детях, кредитные льготы и новые рабочие места.

Понижайте уровень преступности — не только за счет увеличения полицейских сил и строительства новых тюрем, но и сокращения продажи оружия и запрета наступательных вооружений.

Повышайте уровень образования — за счет увеличения расходов, но также использования ваучеров, что будет способствовать конкуренции между частными и государственными школами.

Оберегайте окружающую среду — частично путем установления определенных правил, но также путем условий, при которых производства платят друг другу, дабы избежать эмиссии.

Но, используя лучшее из наработок той и другой партии, успешный триангулятор отбрасывает худшее. Приняв на вооружение некоторые идеи республиканцев в части реформы системы социального обеспечения, Клинтон отказался от сокращения количества талонов на еду или детское питание для семей, живущих на пособие (из тактических соображений он согласился на такие сокращения для семей легальных иммигрантов, но через год вернулся к прежней системе). Буш прислушался к советам демократов увеличить помощь городским школам, но настоял на том, чтобы она была адресной.

Синтез всего лучшего в программах обеих партий ведет к чему-то большему, нежели просто преодоление идеологических разногласий. Триангуляция не предполагает некоей срединной линии. Она прокладывает дорогу таким образом, что лучшие наработки каждой партии встречаются в точке, расположенной выше, чем если бы каждая двигалась к ней в одиночку.

Естественно, решение проблем, волнующих другую сторону, — только часть дела. Необходимо вырабатывать и осуществлять собственную программу. Прекрасно, если демократ борется с преступностью и сокращает пособия, но он также не должен забывать о школах и экологии. Республиканец может выступить с призывом заняться образовательными проблемами, но в то же время ему следует озаботиться сокращением налогов.

Итак, вот три основных принципа триангуляции:

решай проблемы другой стороны;

применяй при этом инструменты обеих сторон;

не забывай о собственной программе.

В своей книге «Путь к власти» Лао Цзы пишет, что «держаться центра — это значит прислушиваться к внутреннему голосу». «Внутренний голос» американцев, втянутых в пылкие политические дебаты, разворачивающиеся вокруг, подталкивает их к определенным выводам. Триангуляция в методологическом смысле предполагает движение к центру. А как идеология — призывает пожертвовать собственными идеями и прислушаться к «внутреннему голосу» всей нации.

Билл Клинтон, понуждая своих единомышленников отказаться от идеи государства-филантропа и сосредоточиться на принципе обмена — мы даем пособия, ты работаешь, — и Джордж Буш, понуждая своих избавиться от призрака невмешательства правительства в жизнь людей и посочувствовать им, — оба вслушивались во «внутренний голос» народа.

Жизненный опыт убеждал их в том, что и гедонистическое своеволие собственной юности, и аскетизм поколения отцов не привели ни к чему хорошему. Потому «внутренний голос» подсказывал им потребность поисков альтернативы аскезе и необходимость ответственности вместо гедонизма.

По мере того как поколение Икс убеждалось в том, как трудно в условиях глобальной экономики найти и сохранить работу, оно все больше внимания уделяло образованию, которое получают его дети. «Внутренний голос» взывал к формированию более жесткой школьной системы, что и сделалось для Джорджа Буша своего рода мантрой политической программы.

В последующих главах нам еще предстоит убедиться в том, что два последних президента США были избраны именно благодаря триангуляционной стратегии. Смело выходя за пределы ключевых позиций собственной партии и перекликаясь с оппонентами, и Билл Клинтон, и Джордж Буш сумели расширить свою политическую базу и таким образом выиграть выборы.

С самого начала кампании Буш последовательно стремился перехватить у демократов инициативу в обсуждении проблем образования и бедности и сделать их, хотя бы отчасти, важными пунктами республиканской программы. Еще только объявляя о своем намерении бороться за президентский пост, он во всеуслышание провозгласил, что намерен «примирить консервативное сознание с сострадательным сердцем». Он отказался отдать образование, бедность, здоровье на откуп демократам, напротив, превратил их в своего конька. Как ему это удалось? Как демократы допустили это? И почему это допустили твердолобые республиканцы?

Если Бушу интуиция подсказала, что настало время нарушить многолетнюю традицию и повернуться в сторону бедных, то Билл Клинтон в борьбе за Белый дом заставил своих однопартийцев обратиться к проблемам среднего класса. В глазах Билла Клинтона — демократа «нового поколения» — призывы к борьбе с преступностью и ограничению пособий, перестав быть пугалом и скрытым проявлением расизма крайнего толка, сделались обоснованной заботой и справедливым требованием представителей среднего класса. Подобно Бушу, он не собирался отдавать их на откуп противнику. Обещая «положить конец системе пособий в ее нынешнем виде», выступая за применение высшей меры наказания и сбалансированный бюджет, Клинтон объявил, что «эре большого правительства пришел конец»; заняв новую позицию и развернув в ее сторону свою партию, он оборвал двенадцатилетнюю полосу неудач демократов на президентских выборах. Вопрос состоит опять-таки в том, как ему удалось это сделать под недовольное улюлюканье одних и при активном сопротивлении других.

Но самый яркий пример успешной триангуляционной стратегии исходит не из Америки, а из Франции. В 1981 году вновь избранный президент-социалист Франсуа Миттеран национализировал целые сферы французской экономики. Однако при том, что это движение влево сопровождалось по ту сторону Ла-Манша и далее целого океана право-консервативной политикой Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана, Франция вошла в полосу глубокого упадка. На волне этих трудностей поднялся кандидат правых Жак Ширак, выигравший в 1985 году парламентские выборы. В ответ Миттеран прибег к триангуляции. Он дал возможность Шираку приватизировать все, что было национализировано четыре года назад. В результате, оказавшись без любимого оружия, тот проиграл Миттерану президентские выборы 1987 года. Его подвел собственный успех. Да, но как Миттерану удалось удержать в узде свою партию?

Впрочем, триангуляция приводит к успеху не всегда. Попытавшийся отойти от ортодоксальной программы республиканцев и обратиться к проблемам гражданских прав и социального обеспечения, что всегда считалось территорией демократов, губернатор штата Нью-Йорк Нельсон Рокфеллер, республиканец либерального толка, оказался между двух стульев. Почему он потерпел поражение там, где Буш, Клинтон и Миттеран добились успеха? Почему его политика демократам показалась мошеннической, а республиканцам — предательской?

Обдумывая перспективы своей президентской гонки, Джордж Буш-младший пришел к выводу, что республиканская партия не может вести кампанию под теми же знаменами, что развевались над головами Рональда Рейгана и Буша-старшего. Те флаги поникли, что было болезненно удостоверено поражениями 1992 и 1996 годов.

Ему предстояло доказать, что он ездит в не «олдсмобиле» своего отца.

Политика Рейгана—Буша строилась на мощном противостоянии коммунизму во внешней области и на сокращении роли правительства и уменьшении налогового бремени во внутренней. В социальной сфере Рейган и Буш использовали скрытое недовольство среднего класса уровнем преступности и чрезмерным распространением пособий; показательным в этом смысле стал яростный протест Джорджа Буша-старшего против призыва освободить насильника Уилли Хортона, с которым выступил его оппонент — губернатор Массачусетса Майкл Дукакис. Помимо того, дабы привлечь на свою сторону ортодоксальных христиан, Рейган и Буш выступили против абортов и за свободную продажу оружия. Такого рода политика позволила республиканцам выиграть президентские выборы три раза подряд, с 1980 по 1988 год.

Но ситуация изменилась. Не то чтобы избиратели стали другими — просто многие проблемы утратили актуальность. Исчезла мировая коммунистическая угроза. Бюджет был сбалансирован. Исчез дефицит (чтобы, подобно кролику из рукава фокусника, возникнуть через некоторое время вновь). Упал уровень преступности. Была преобразована система распределения пособий. Уменьшившаяся безработица сгладила страхи по поводу иммиграции.

Ситуация, с которой столкнулись в 2000 году Буш и вся республиканская партия, сродни ситуации, с которой ежегодно сталкиваются множество компаний, организаций, школ или просто групп граждан. Постепенно каждая такая группа вырабатывает определенный стереотип, избавиться от которого становится практически невозможно.

Но если продукция вашей компании больше никому не нужна, что остается делать? Как справиться с последствиями собственного успеха?

В 2000 году республиканская партия столкнулась именно с такой головоломкой. Ей нечем было заняться.

Боб Доул, начиная в 1996 году свою заведомо проигрышную кампанию, пытался выжать последние соки из традиционной республиканской программы. Нападая на Клинтона как на «кабинетного либерала», кандидат республиканцев призывал избавиться от федерального министерства образования, а равно принять еще более жесткие меры против преступности и нелегальной иммиграции. Он вел кампанию, нажимая на то, что Клинтон в случае переизбрания повысит налоги и увеличит федеральные расходы, а это, в свою очередь, приведет к увеличению государственного долга.

Но никто на эту удочку не клюнул. В условиях, когда дефицит бюджета резко уменьшился, количество пособий сократилось, уровень преступности упал, панические предупреждения Доула не встречали отклика. Оставив их без внимания, американцы подавляющим большинством голосов переизбрали Клинтона, и даже вмешательство третьей силы в лице Росса Перо этому не помешало.

Обдумывая причины самоубийственной тактики Боба Доула, Джордж Буш-младший четко осознал, что прежняя программа себя исчерпала. Ее следовало основательно отредактировать, передвинув в сторону центра — точно так же, как это сделал по отношению к программе демократов Клинтон. Пришла пора отдавать долги. Если демократы смогли переступить разграничительную линию и решить тем самым свои проблемы, кто мешает перехватить эстафету и включить в республиканскую платформу вопросы медицинского обслуживания, образования и заботы о бедных?

В глазах Буша такой сдвиг выглядел тем более естественным, что его никогда особенно не привлекала традиционная риторика республиканцев. Однопартийцы любили разглагольствовать о морали, защите права на жизнь, децентрализации, уменьшении налогов, индивидуальных свободах, но он не слышал ни слова о сострадании, любви, заботе о нуждающихся — всем том, что окрашивало его собственное мировоззрение.

В автобиографии «Бремя забот», написанной специально для того, чтобы представить публике малоизвестного губернатора-южанина и его взгляды, Буш по следам отца-президента, только куда более основательно, нажимает на такие понятия, как «добро», «сердечность» и т.д. «Порой консервативную философию совершенно ложно представляют как бездуховность, — пишет он. — Иногда тех, кто ее разделяет, отталкивают чрезмерно жесткие формулировки». Джордж Буш перекликается тут не с кем иным, как с Биллом Клинтоном, который в предвыборной речи на съезде демократической партии в 1992 году призывал к формированию «правительства-ученика, но не ментора».

Подобно ему, Буш строил свою кампанию в нетрадиционном стиле. Он декларировал готовность «доказать, что консерватор с человеческим лицом способен победить, не жертвуя своими принципами». Вновь действуя в духе Клинтона, Буш отмечал, «что прежняя политическая эра в Америке подходит к концу», и сулил поднять политику на новый уровень, избавив ее «от стершихся от времени стандартов». Скандал, связанный с Моникой Левински, отходил в прошлое, и Буш обещал Америке «новое начало, которое придет на смену временам цинизма».

Прибегая к языку триангуляции, Буш говорил, что в своей борьбе с бедностью он намерен опираться на «христианскую церковь и синагогу, мечеть и благотворительное общество», в которых ему видятся «тихие реки добра и истины, что точат камень. Иные видят в этом течении лишь крохи сострадательности; я же утверждаю, что в них — величие Америки».

Подвергаясь внутрипартийной критике за свой радикализм, Буш даже трибуну в Айове, с которой объявил о начале президентской кампании, использовал, чтобы возразить зоилам. Он выражал обеспокоенность тем, что чуть ли не автоматическая оппозиция любым программам демократов, связанным с расходованием государственных средств, угрожает, если использовать выражение великого ирландского поэта Уолтера Батлера Йейтса, «превратить сердце в камень».

«Мне известно, что такой подход многим не нравится, — говорил Буш в июне. — Но отчего? Неужели мы не можем себе позволить сострадательность? Или милосердие? Неужели нашу партию должен вести человек, похваляющийся каменным сердцем? Я знаю республиканцев из разных концов страны, наделенных щедрой душой. Я убежден, что американский народ считает сострадание высоким даром. Даром целой нации, где сильные справедливы, а слабые опекаемы».

Буш — что отмечалось многими — вел кампанию в образе «консерватора с человеческим лицом». «Я горд тем, что являюсь консерватором с человеческим лицом, — говорил он в июне 1999 года на митинге в Сидар-Рэпидс. — Мне нравится этот ярлык. И от этой позиции я не отступлю». Настойчиво приспосабливая традиционные представления партии к собственным лозунгам человечности, Буш вновь, почти в клинтоновском стиле, пишет в автобиографии: «Я работаю над реформированием системы пособий, ибо считаю, что помогать людям обрести независимость — занятие куда более человечное, нежели загонять их в ловушку зависимости и нищеты».

Начиная с объявления своей кандидатуры и кончая ина-угурационной речью, Буш подталкивал республиканцев к центру, завоевывая тем самым симпатии тех избирателей, которых раньше отталкивала жесткая риторика консерваторов вроде бывшего спикера палаты представителей Ньюта Гингрича. Еще на самом старте президентской гонки Буш призывал республиканцев «примирить консервативное сознание с человеческим сердцем». А сразу же после избрания 43-й президент США поведал соотечественникам, что они живут в стране равных возможностей, где никто не остается на обочине, где «есть место всякому и всякий заслуживает свой шанс». На протяжении всей инаугурационной речи Буш тщательно обходил такие ключевые для республиканской партии вопросы, как аборты и реформа системы пособий.

Во время кампании Буш демонстрировал новый подход буквально ко всем сторонам традиционной республиканской идеологии. «Реформировать систему пособий, упирая на необходимость трудовой деятельности, — значит быть консерватором, — настойчиво повторял Буш. — Поддерживать благотворительность и церковь — значит проявлять человечность… Бороться с беззаконием — значит быть консерватором. Обеспечивать реальную помощь женщинам и детям, оказавшимся в критическом положении, — значит проявлять человечность».

Что стояло за объединительной стратегией Буша? Прежде всего — демография. Он осознал, что с опорой на один лишь белый электорат республиканцам не победить.

В борьбе за голоса национальных меньшинств Буш стремился преодолеть традиционные партийные симпатии, существующие в Америке. В прошлом республиканцы рассматривали голоса черных и представителей латинской расы как нечто вроде гандикапа в гольфе. В своих подсчетах они автоматически исключали голоса 12 процентов негритянского и примерно столько же испаноязычного населения, возлагая все предвыборные надежды на три четверти голосов общего количества белых.

Но со стремительным ростом количества выходцев из Латинской Америки эта арифметика перестала срабатывать. А по статистике, этот рост составил в 1990—2000 годах 60 процентов. Если тенденция сохранится, в следующем десятилетии латиноамериканцы значительно превзойдут своим количеством черных и собственно белый электорат будет все более и более сокращаться.

Суть программных новаций, осуществляемых Бушем, определялась тем, что партии, по его убеждению, необходимо расширять свою базу, апеллируя к тем, кого прежде позиции республиканцев по существенным для них вопросам отталкивали. Заявляя, что отныне «мы становимся партией… идеализма и единения», Буш подталкивал республиканцев к тому, чтобы снять возражения против легализации статуса проживающих на территории США мексиканцев. В отличие от многих своих однопартийцев он отвергал англоцентризм и, в частности, не желал прислушиваться к призывам отменить образовательные льготы для детей нелегальных иммигрантов. Действуя подобно корпорации, осваивающей новые рынки сбыта, стратеги избирательной кампании Буша адресовались к испаноговорящим избирателям, прекрасно отдавая себе отчет в том, насколько они таким образом расширят электоральную базу своей партии в XXI веке.

По мере развития избирательной кампании Буш все больше напоминал кентавра: голова республиканца-консерватора традиционной закваски, да и по рождению, туловище добросердечного человека, исповедующего духовные" ценности, особенно укрепившиеся в результате его недавней борьбы с бутылкой. На страницах автобиографии Буш описывает празднование своего сорокалетия в банкетном зале гостиницы «Броадмар» (Колорадо), которое и подтолкнуло его к решению бросить пить. «Семена этого решения были заброшены мне в душу еще год назад, и сделал это преподобный Билли Грэхем… Он вывел меня на дорогу, и я начал путь. Это знаменовало начало перемен в моей жизни».

Стремясь воплотить вновь обретенную духовность в политическом действии, Буш принялся упорно толковать о необходимости единства, «терпимости и уважения к религиозным убеждениям других». Называя себя «объединителем, а не разделителем», он призывал к созданию «морально обоснованной и социально корпоративной» политической программы, которая бы в противовес традиционно правым ценностям опиралась на иную, «куда более мощную традицию — традицию социальной справедливости». Он пришел к выстраданному убеждению: «…наше процветающее общество должно ответить на вопросы бедных» — вопросы, которые никогда не были в числе приоритетов республиканской партии.

Наверное, многие демократы думают иначе, но борьба под такими знаменами отнюдь не означала чистого соглашательства. Быть может, став в 1980 году напарником Рейгана в президентской гонке, Джордж Буш-старший и пережил духовное превращение, прошел по дороге, ведущей в Дамаск, но до того его семья традиционно тяготела к центру, исповедуя идеалы умеренного республиканизма в духе Дуайта Эйзенхауэра. Наверняка республиканцев-традиционалистов удивил подход Буша к проблеме афроамерикан-цев, который мало чем отличался от клинтоновского. Он пишет, как «потрясло» его убийство Мартина Лютера Кинга и «какой ужас вызвали» рвущиеся с поводка собаки и полицейские дубинки, направленные «против своих же соотечественников-американцев» в ходе кампании за гражданские права на Юге: реакция, пожалуй, естественная, но примечательная тем, что о ней вспоминает в своей автобиографии республиканец с Юга.

Выступая в ходе избирательной кампании на съезде Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, Буш откровенно сказал, что «исторически отношения между республиканской партией и НАСПЦН нельзя назвать отношениями постоянного партнерства» — заявление, которое аудитории явно должно было показаться слишком нежным. Но, «не забывая о прошлом», Буш говорил и о «социальной гармонии», и об «экономических возможностях». Именно этот предмет, судя по всему, разбудил в нем государственного деятеля. «Надо смотреть правде в глаза, — горько сетовал он, — партия Линкольна далеко не всегда облекается в одежды Линкольна». При этом сам он протягивает оливковую ветвь мира и выражает совершенно искреннюю, кажется, надежду найти общую для всех почву.

Это движение в сторону объединения достигнет кульминации в удивительной — на взгляд некоторых, подозрительной — картине мультикультурализма, какую являл собой национальный съезд республиканской партии. Демонстрируя происходящие перемены, Буш попросил афроамериканца — генерала Колина Пауэлла (в недалеком будущем госсекретаря своей администрации) и Кондолизу Райс (в недалеком будущем помощника по национальной безопасности) выступить на съезде с речами, которые передавались по телевидению на всю страну. Но еще большее впечатление произвел хор черных, исполнявших перед делегатами самых разных мастей духовные гимны. Случайный телезритель, рассеянно щелкавший кнопками дистанционного управления, вполне мог подумать, что произошло какое-то недоразумение. Неужели это действительно съезд республиканцев!

Пусть недоброжелатели называли этот жест неуклюжим, а высоколобые всячески его высмеивали, Буш был убежден, что он вписывается в его политику, направленную на завоевание симпатий афроамериканцев и испаноязычных, которых республиканская партия традиционно игнорировала.

Что касается первых, то усилия Буша пропали даром — в подавляющем большинстве они проголосовали за Ала Гора. А вот в отношении последних он, скорее, преуспел, что, несомненно, объясняется его техасским происхождением. В ходе первых теледебатов в Аризоне он обратился к ним прямо: «Позвольте начать следующим образом: Muchos espafios viver en eso estado — в этом штате, как и в моем родном, живет много американцев латинского происхождения, что лишний раз напоминает о том, что нашей партии необходимо расширять свою базу. Именно это я и пытался сделать в Техасе, да и во всей стране, обращаясь к своим единомышленникам. Как, каким образом, говорил я им, собираетесь вы достучаться до сердец и умов постоянно увеличивающегося количества испаноговорящих американцев? Как собираетесь привлечь их на сторону республиканцев?» Даже дубоватый Орин Хэтч, сенатор от штата Юта и недавний оппонент Буша в борьбе за выдвижение республиканского кандидата на президентский пост, вынужден был признать: «Думаю, это один из самых удачных ваших шагов». И действительно, в расовых вопросах с Бушем не мог сравниться никакой другой деятель республиканской партии.

Кандидат центристского толка обычно испытывает потребность в какой-то ключевой теме, которая убедит настороженных избирателей в его искренности. Для Клинтона такой темой в 1992 году стали пособия, которым «в их нынешнем виде» он собрался положить конец. Для Тони Блэра — профсоюзы, влияние которых он твердо вознамерился ограничить. Для Джорджа Буша-младшего — образование.

Образование всегда было слабым местом республиканцев. Но Буш изменил положение, назвав его в первом же обращении к нации своим «главным приоритетом». Таким образом, он вернулся к самому началу своей кампании. Отвергая старый республиканский догмат, будто образование — это проблема сугубо местная, он говорил в самой первой своей кандидатской речи: «Настоятельно требовать установления единых образовательных стандартов, укрепления основ обучения, местного контроля — значит быть консерватором. Делать все, чтобы не остался забыт ни единый ребенок, — значит проявлять человечность».

Обращая сугубое внимание на школу, Буш вторгался в самый центр клинтоновской территории: он привлекал на свою сторону матерей, обеспечивших демократам успех в 1996 году. Американцы всегда были неравнодушны к образованию, но в доклинтоновские времена рассматривали его, как правило, в местном аспекте. В масштабе штата оно может играть ключевую политическую роль, но в Вашингтоне отодвигается в густую тень. И лишь когда Клинтон заговорил об увеличении федеральных расходов на образование, американцы осознали общенациональный характер проблемы.

В 2000 году Буш решил перехватить инициативу у демократов — и ради голосов матерей, и для того чтобы убедить избирателей всех мастей, что он действительно хочет переместить свою партию в центр. Ведя кампанию под знаменами «президента-просветителя», Буш призывал к совершенствованию образовательных стандартов в высшей школе и созданию национальной программы академического тестирования школ, предполагающей адресную поддержку тем учебным заведениям, которые окажутся в самом хвосте списка.

Делегаты национального съезда республиканской партии были, наверное, немало удивлены, обнаружив, что в его повестке один день из четырех отводится образованию. Ведь всего четыре года назад республиканцы настаивали на том, что это не общенациональный вопрос. Но сегодня один делегат за другим говорили о кардинальной важности реформы американской школы. Наряду с «консерватизмом с человеческим лицом» самым памятным из предвыборной риторики Буша оказался, возможно, призыв «не забыть ни единого ребенка», тем более что повторял его кандидат неустанно. Под конец на трибуну поднялась Лора Буш — эта анти-Хилари, — чтобы поведать о своем опыте школьной учительницы и лишний раз подчеркнуть заботу мужа о школах и детях. Даже под самый конец теледебатов с Гором Буш все еще говорил о том, что низкий уровень образования в бедных школах заведомо ставит в неравные условия детей, принадлежащих к этническим меньшинствам. Он обещал в случае избрания покончить с таким положением.

Если Клинтон использовал инструментарий левых (контроль за продажей оружия, подготовка к трудовой деятельности) для решения проблем правых (преступность, пособия), то и Буш прибегал к той же тактике, только в зеркально перевернутой форме: он использовал инструментарий правых (ваучеры, деяния, основанные на вере) для решения проблем левых (образование, бедность). Призывая в дебатах с Гором к введению ваучеров, что даст возможность детям из семей с низким доходом возможность выбора той или иной школы, Буш утверждал, что и на сами школы они также окажут благотворное воздействие. Вообще-то ваучеры — традиционная республиканская тема, но Буш придал волчку такое вращение, что его слова прозвучали прямо-таки в либеральном духе. «Если дети попадают в школы, которые никогда не станут лучше и в которых не учат… надо платить. И единственной платой могут быть бюджетные деньги, направляемые родителям». Всячески подчеркивая, что деньги отнюдь не отбирают у школ, их получает мама, Буш представил свой ваучерный план едва ли не как традиционно демократическую программу пособий бедным.

На протяжении всего первого года своего президентства Буш продолжал уделять образованию первостепенное внимание, обеспечив ему беспрецедентное увеличение доли бюджетного пирога. Пробивая всеобъемлющую программу тестирования, экзаменов и помощи неблагополучным школам, президент-республиканец добился того, что этот вопрос стал одним из ключевых в партийной политике. Более того, опросы общественного мнения, проведенные в июле 2001 года, показали, что в вопросах образования республиканцам доверяет большее число респондентов, чем демократам. Так демократы лишились одного из трех своих любимых коньков — образование, окружающая среда, старость.

Упор на проблемы образования, чему Буш придал максимально публичный характер, сам по себе представляет поучительный образец триангуляции. Подобно любой инициативе такого рода, не важно, в какой сфере — в политике, в бизнесе, — действия Буша предполагают символический жест, шаг в сторону границы, новое видение или, если угодно, торговую марку, которая должна рассеять скепсис аудитории. В политике такие возможности имеются. Да и в иных областях жизни, скажем, запуск новой линии на производстве, или новая тактика в сфере обслуживания, или новые стратегии в розничных продажах, новая реклама — все это служит той же цели.

Точно таким же образом Буш представил публике другую свою ключевую задачу — помощь бедным. Со времен Великой депрессии на этой части поля неизменно играли демократы, но после того, как Клинтон реформировал систему пособий, их традиционные решения более не срабатывали. Бушу надо было двинуть дело вперед, но, обходя правительственные источники, он избрал новую тактику — привлек церковь как передовой отряд войны с бедностью. Так возникла «программа, основанная на вере». Всячески поддерживая идею поддержки церквей из внебюджетных источников, дабы помочь им учредить программы помощи бедным, Буш таким образом предлагал перенести тяжесть этой борьбы с плеч публики в коммерческий сектор. Его план предусматривал значительное расширение налоговых льгот для благотворителей, в частности, те налогоплательщики, что не перечисляли в своих декларациях пункты скидок, получали теперь возможность включать в них благотворительные взносы и тем самым претендовать на дополнительные льготы.

Двойной фокус президентской кампании Буша — образование и бедность — символизировал его стратегический сдвиг к центру. Как только опросы общественного мнения начинали показывать, что в своих попытках закрепить традиционные устои республиканской партии он сдвигается слишком вправо, претендент возвращался к проблемам образования и бедности, подчеркивая тем самым центристский характер своей позиции.

В то же время Буш отдавал себе отчет, что одной лишь апелляцией к центру выборов не выиграешь. Надо было ублажать и традиционалистов-консерваторов. Ключевым моментом его стратегии стало совмещение центристского подхода к проблемам образования с жесткой позицией по таким исконно республиканским вопросам, как аборты, налоги и оборона.

Любая компания или корпорация, стремящаяся обновить свой облик или освоить новые рынки, должна заботиться об укреплении базы. Урок, который можно извлечь из успеха Буша, заключается в том, что он сумел сохранить верность своим старым приверженцам, одновременно сдвигая всю партию к центру.

Балансируя на тонкой проволоке президентской кампании, Буш вел себя точь-в-точь как цирковой артист с гирями в руках. Гиря в левой руке — образование. В правой — традиционные республиканские дела. Чувствуя, что слишком уклоняется в одну сторону, что чревато падением, он немедленно восстанавливал равновесие с помощью другой гири. Именно таким образом Бушу удалось переместить партию к центру, не потеряв при этом поддержки ортодоксов.

Консерваторы и вообще были склонны доверять скорее Бушу-младшему, нежели некогда его умеренному и терпимому отцу, из-за позиции первого в отношении преступности. На посту губернатора Техаса Буш решительно выступал за сохранение в штате высшей меры наказания. За шесть лет его губернаторства были казнены 111 человек, и тут ему на стол легло прошение о помиловании некоей Карлы Фэй Таккер. Реакция Буша встретила явное сочувствие справа. Заявив, что люди, совершившие преступление, должны за него расплачиваться, и подчеркнув, что «указания, как поступить, он искал в молитве», Буш отказался отменить казнь.

В ходе дебатов между республиканскими претендентами на президентскую номинацию, проходивших в Мичигане, ведущий телепередачи Тим Рассерт спросил Буша: «А что бы сказал о смертной казни Иисус Христос?» Последовал уверенный ответ: «Я стою за смертную казнь, ибо убежден, что она спасает жизни людей… Я считаю, что сохранение смертной казни защищает невинных». Затем он добавил: «Я всего лишь жалкий грешник, мне ли подсказывать Христу?»

Борьба за выдвижение кандидата от республиканцев в 2000 году вначале проходила под знаком сокращения налогов. По мере того как каждый из претендентов в ходе теледебатов предлагал свой план, состязание все больше напоминало аукцион, в котором каждая сторона доказывает, что предлагаемые соперником сокращения недостаточно велики. Всех превзошел, доказав свое рвение, Буш, предложив сократить налоги в общем на шесть триллионов долларов. Он постоянно повторял, что никто не должен тратить на налоги более трети своего дохода. Обращаясь к делегатам съезда республиканской партии и всей стране, Буш заявил: «…у нас каждый будет платить меньше». Сокращая налоги в равной мере для людей с низким, средним и высоким уровнем доходов, Буш придал своей программе откровенно популистский характер. «Профицит бюджета — это не деньги правительства, — заявил он. — Это деньги народа».

Чтобы довести дело до конца, Буш предложил, помимо всего прочего, отменить налог на имущество (который публицисты из лагеря республиканцев окрестили «налогом смерти»), а также так называемый брачный налог, по которому люди, состоящие в браке, платят с одной и той же суммы больше, чем одинокие.

А по вопросу об абортах Буш оставался твердолобым доктринером, хотя предпочитал особо на эту тему не распространяться, намекая, что время для значительного прорыва еще не настало.

Буш завершил свою правофланговую триаду демагогическим заявлением решимости укреплять военную мощь Америки, которая, мол, за восемь лет правления Клинтона потерпела ущерб. Говоря в речи на съезде о необходимости увеличения расходов на оборону, Буш подчеркнул, что «вооруженные силы Америки нуждаются в лучшем техническом оснащении, лучшей подготовке и более высокой оплате. Сетуя на слишком низкий уровень боевого духа и недостаточную готовность к действию, Буш торжественно обещал повысить «оплату труда мужчин и женщин в военной форме на миллиард долларов». Он говорил о необходимости «перестроить наши вооруженные силы» и призывал к совершенствованию антибаллистических ракетных систем, что необходимо «для отражения нападения и подавления шантажа». Таким образом, позиции Буша развеяли всякие сомнения в его верности идеалам партии. Но помимо того, он еще с энтузиазмом обращался к республиканскому пантеону. Путеводной звездой для Джорджа Буша оставался Рональд Рейган. Воздавая должное человеку, который в борьбе за президентский пост двадцать лет назад поверг его собственного отца, Джордж Буш-младший лишний раз демонстрировал свою истинно партийную лояльность. Пантеон всегда играл крупную роль в американской политике. В нынешнем столетии президентские кампании демократов сделались чуть ли не циклом уроков по истории, вовсю расцвечивая образы Франклина Делано Рузвельта, Вудро Вильсона, Гарри Трумэна и более всего любимого Джона Фицджералда Кеннеди. Организаторы этих кампаний стремились таким образом завоевать поддержку новому претенденту на трон. Республиканцы же до недавнего времени встречались на том же пути с немалыми трудностями: Линкольн — это слишком давняя история, Теодор Рузвельт слишком либерален, Эйзенхауэр слишком апатичен. Что же касается Герберта Гувера и Ричарда Никсона, то чем меньше их вспоминаешь, тем лучше…

Но возведение Рональда Рейгана в статус легенды дало республиканцам возможность поклоняться его политическому гению едва ли не с таким же энтузиазмом, с каким поклоняются идолу — Кеннеди. Еще в самом начале собственной кампании Джордж Буш пропел осанну старому боссу своего отца, назвав Рейгана «человеком с выстраданными убеждениями и замечательным чувством юмора, добрым, благородным и принципиальным человеком».

Но мало этого. Обращаясь к старому пантеону, Буш в то же время тщательно дирижировал оркестром губернаторов, сенаторов и конгрессменов-республиканцев, расточающих похвалы ему самому; таким образом он вырастал в глазах избирателя как носитель традиций ВСП — великой старой партии. Он добывал деньги где только можно, и это были не только деньги, но и сигнал поддержки со стороны правого крыла.

Вполне удовлетворенные, правые могли теперь снисходительно смотреть на заигрывания своего фаворита с умеренными.

По мере продолжения кампании Буш стал напирать на вопросы образования, чтобы привлечь на свою сторону женщин, а высказывания в связи с абортами, налогами и расходами на оборону должны были завоевать симпатии мужчин. Школы — это потенциальные голоса молодежи, триада же республиканских тем — потенциальные голоса избирателей старшего поколения.

Так с самого начала кампании Буш и качался слева направо и справа налево, отвечая на вызовы то одного, то другого фланга.

Поначалу он представился Америке в облике умеренного. Объявляя о решении вступить в борьбу за президентский пост и рекрутируя первых сторонников, Буш всячески старался воспользоваться своими идеями касательно образования и бедности как инструментом убеждения скептиков в своем качественном отличии от таких кандидатов-ортодоксов, как Боб Доул и Ньют Гингрич.

Но, встретившись в ходе дебатов накануне первичных выборов с оппозицией в кругу республиканцев, он нажал на другие клавиши — заговорил о своем амбициозном налоговом проекте, завоевывая таким образом симпатии правых. Однако уже в Нью-Хэмпшире Буша опередил сенатор от Аризоны Джон Маккейн, и будущее техасца повисло на волоске.

В чем он промахнулся? Начать с того, что он, не исключено, слишком сильно качнулся вправо. По традиции на «праймериз» республиканцев в Нью-Хэмпшире, помимо них самих, голосуют еще и независимые. И когда дым рассеялся, стало очевидно, что, безоговорочно победив по своему списку, Буш сокрушительно проиграл среди независимых.

Это был поучительный урок, но практически многого из него не извлечешь. Буш понимал, что сейчас не время сдвигаться к центру в борьбе за независимых, надо в преддверии очередных «праймериз» в Южной Каролине еще ненадолго задержаться на правом фланге, консолидируя вокруг себя правоверных.

В этой цитадели консерватизма, куда Маккейну, кандидату даже более чем умеренному, и соваться не следовало, Буш решительно нажал на самые чувствительные для правых точки, атакуя Маккейна за его слишком мягкую позицию в вопросе об абортах. Вообще-то сенатор выступал решительно против, но его коньком была финансовая реформа, в рамках которой он предлагал лимитировать взносы наличными. Люди Буша находчиво воспользовались этим, заявив, что таким образом Маккейн ослабляет позиции организаций, борющихся за сохранение человеческой жизни, и дает огромное преимущество левым. Помимо того, Буш и собственную, соверщенно неколебимую позицию по абортам отказался смягчить хоть на йоту. Такая тактика себя оправдала. В Южной Каролине Буш получил 53 процента голосов против 42 у Маккейна. Правда, эта победа была связана с риском на будущее. Не оттолкнул ли он избирателей, которых привлек с самого начала в качестве умеренного?

Вот тут пришла пора воспользоваться гирей в левой руке и восстановить равновесие. Одержав победу над Маккейном, Буш в процессе подготовки к общенациональному съезду стремительно вернулся к вопросам образования и бедности. Демонстрируя публике в качестве своих ближайших соратников Колина Пауэлла и Кондолизу Райс, нажимая на проблемы образования, а также много говоря в своей растиражированной на всю страну съездовской речи о сострадании и равных возможностях для всех, Буш как раз и обращался к тем, кому казалось, что он отошел от центристских позиций.

Вступив на последнем этапе в борьбу с Алом Гором, Буш, как могло порой показаться, играл в усложненную версию игры «схвати осла за хвост»: пристраиваясь к шагу этой животины — давнего символа демократической партии, он эхом откликался на речи оппонента.

На съезде демократической партии Гор представил свою программу с полной определенностью и во всех деталях. Выдержанное в стиле скорее обращения к нации, нежели речи перед товарищами по партии, выступление Гора точно очерчивало путь, по которому он, развивая эффективную программу Клинтона — Гора, поведет страну в новый век. Опросы общественного мнения показали, что после этой речи Гор не только ликвидировал предсъездовское семнадцатипроцентное отставание от соперника, но и немного опередил его.

Но затем начало происходить нечто странное. Что бы Гор ни сказал, Буш его так или иначе дублировал. Гор высказывается в поддержку права пациента, которому отказано в адекватном лечении по программе, обращаться в суд и требовать компенсации. Буш повторяет это предложение, разбавляя его республиканской риторикой. Гор поддерживает новые льготы для престарелых в рамках государственной программы оказания медицинской помощи, затыкая тем самым дыру в семейном бюджете, особенно ощутимую для бедных и больных стариков. Буш, по сути, предлагает то же самое, только в республиканской огласовке. Гор предлагает реформу образования. Буш тут как тут со своей версией той же реформы.

Явно выказывая признаки нервозности, Гор вступает с Бушем в телеборьбу не на жизнь, а на смерть. Раздраженный и подавленный попытками соперника присвоить себе программу демократов, Гор пытается дистанцироваться от него по каждому пункту. В результате — масса деталей, которые только навевают на избирателя тоску. Чем незначительнее различия, тем настойчивее пытается их подчеркнуть Гор. В конце концов он преуспел — но не в стремлении представить Буша правым, а в создании собственного образа — образа человека задиристого, неприятного в обращении и даже хамоватого.

Ко дню выборов Буш — вчерашний правый — выправил крен и укрепился в центре.

Несомненно, он выиграл президентскую гонку благодаря триангуляции — корректировке партийной программы, привлечению на свою сторону независимых и перемещению некоторых исконно демократических тем в зону влияния республиканцев. Но для того чтобы выиграть выборы благодаря партийным реформам, Бушу пришлось сначала добиваться номинации, демонстрируя верность программным основам той же самой партии.

Построив в ходе первичных выборов партийный фундамент, затем, после съезда, сдвинувшись к центру, Буш сумел обеспечить себе поддержку на родной территории, перед тем как начать борьбу за голоса на чужой. Программа сокращения налогов, позиция в вопросе об абортах, призыв увеличить расходы на оборону, мощная поддержка со стороны партийных боссов, обращение к пунктам программы правых для решения проблем левых — все это вместе взятое позволило Бушу обратиться к своему лагерю с таким примерно посланием: «А сейчас я уезжаю в командировку. Мне ведь надо не только дома добиваться успеха — во всем мире. Но не успеете вы и глазом моргнуть, как я вернусь, и не с пустыми руками».

Сознательное балансирование в таком роде жизненно необходимо для всякого, кто хочет расширить масштабы своей партии, бизнеса, общественного объединения за счет использования иной философской базы. Верность традиции следует сочетать с готовностью к обновлению, чередуя одно с другим таким образом, чтобы удержаться на туго натянутой струне.

Если Бушу удалось выработать схему, позволившую ему удержать контроль над партией в ходе реформ, то встает вопрос, не воспользовался ли он уроками своего ближайшего предшественника. Ведь именно Билл Клинтон ввел в практику то, что столь превосходно реализовал Джордж Буш.

Движение к центру — не такая простая задача, как может показаться. Любому политику, кто за нее берется, будь он из правого либо из левого лагеря, приходится, отходя от ортодоксальных позиций и принимая на вооружение новые, преодолевать силы притяжения партийной традиции. И если он хочет сохранить независимость и выработать третий путь, ему ничего не остается, как преодолевать эту гравитацию с помощью неколебимых центростремительных сил.

Отойти от традиционной партийной идеологии — все равно что разбить бутылку. Подобно тому как алкоголик всю жизнь разрывается между жаждой выпить и пониманием того, что следует воздержаться, политик, стремящийся занять новые позиции, вынужден противопоставлять силам притяжения и партийной дисциплине решимость пионера — искателя новых путей.

В течение восьми лет Билл Клинтон боролся с либеральным крылом своей партии. В ходе президентской кампании он заигрывал с центром, дабы завоевать голоса независимых. Добившись успеха, он под давлением либерального демократического большинства в обеих палатах конгресса двинулся влево. После того как конгресс в 1994 году перешел под контроль к республиканцам, Клинтон вернулся в центр, что было необходимо и для нормальной работы в изменившемся политическом климате, и ввиду новых президентских выборов. И в общем такая стратегия сработала, хотя под конец ему пришлось вновь сместиться влево, куда его вытолкнули сенатские демократы, позволившие ему удержаться на плаву после скандала с Моникой Левински.

Проследить эти колебания — значит понять, как сложно избавиться от смирительной рубашки конформиста и ортодокса, в которую любая партия запихивает своего кандидата или избранника. Всякий раз, как внутренний гороскоп подсказывал Клинтону сдвиг к центру, идеологическая полиция демократической партии оказывалась тут как тут и тянула его вспять, то есть влево. И если ему удалось все же сбалансировать бюджет, понизить уровень преступности и остановить безудержное распространение пособий, то это свидетельствует о мужестве и политическом мастерстве Билла Клинтона. А то, что ему не удалось удержаться в центре во время второго президентского срока, когда он вновь стал рабом своей партии, — печальное напоминание о его личных слабостях.

Трудности, с которыми столкнулся Клинтон, вырабатывая новую позицию, могут послужить уроком для любой организации, которая стремится расширить свой ассортимент или сменить облик. Силы традиции — мощные силы, превозмочь их непросто. Подобно Бушу, Клинтон столкнулся с необходимостью чередовать периоды независимости и вассальной преданности партии, становясь то на один, то на другой путь в зависимости от политических потребностей. Подобного рода гимнастика — игры не одних лишь политиков, это обычная процедура для всякого, кто хотел бы модернизировать облик своей компании или организации.

Еще только строя свои президентские планы, Клинтон пришел к твердому убеждению, что партия нуждается в сдвиге к центру. Поражение стало привычным для демократов. После почти постоянных побед между 1932 и 1968 годами (лишь дважды за этот период они уступали Белый дом республиканцам) демократическая партия начала проигрывать одни выборы за другими. Только один раз за двадцать четыре года пришла победа на президентских выборах, а затем Джимми Картер в 1980 году, Уолтер Мандейл в 1984-м и Майкл Ду-какис в 1988-м были попросту разгромлены своими оппонентами. И даже в 1976 году, после Уотергейта, Джимми Картер победил действующего президента Джеральда Форда крайне неубедительно, а ведь тот был практически неизбираем.

Собираясь в 1992 году вступить в президентскую гонку, губернатор штата Арканзас Билл Клинтон отдавал себе отчет — так же ясно, как и Буш восемь лет спустя, — что партию надо реформировать. Иначе шансов на выигрыш — никаких.

Во времена Франклина Делано Рузвельта и еще несколько десятилетий после него демократы выигрывали выборы за счет экономического популизма — против республиканского электората они выставляли средний класс и «голубые воротнички». Поворотный пункт в судьбе республиканской партии пришелся на никсоновские годы, когда она осознала наконец, что экономическому популизму следует противопоставить популизм социальный.

В то время как демократы атаковали экономическую элиту, республиканцы вели борьбу с элитой общественной. С точки зрения демократов, зверь притаился на Уолл-стрит. Республиканцы находили его в Вашингтоне, Гарварде и Голливуде. Демократы вели борьбу с экономической эксплуатацией, осуществляемой большим бизнесом, республиканцы нападали за слишком высокие федеральные налоги. Сталкиваясь с расовыми волнениями, страхом перед преступностью, недовольством иммиграционной политикой властей, а также с религиозным поклонением идеалам, Молчаливое большинство Ричарда Никсона и Моральное большинство Джерри Фэлвелла сомкнули ряды против Нового курса, символизируемого именами Рузвельта, Кеннеди и Джонсона.

В противовес обещаниям демократов улучшить жилье, открыть новые рабочие места, поднять уровень образования и медицинского обслуживания, позаботиться о престарелых, заняться экологией республиканцы выдвинули свою программу. Облегчение налогового бремени, запрет абортов, защита прав владельцев оружия, ужесточение уголовного кодекса, применение смертной казни, ограничение иммиграционных квот, сокращение пособий, борьба с наркотиками, защита семейных ценностей в условиях либерализма, пропагандируемого средствами массовой информации, — все это способствовало новому подъему республиканцев.

Низшей точки падения демократы достигли, когда Рональд Рейган обогатил арсенал своей партии экономической программой. Сосредоточившись на сокращении налогов и уменьшении доли государственного участия в экономике, Рейган положил начало десятилетию американского процветания. С тех пор как Рузвельт вытащил Америку из полосы Великой депрессии, процветание считалось картой из колоды демократов. Теперь все переменилось.

Сочетание нового экономического фронта республиканцев и их же консервативной социальной программы оказалось для демократов слишком крепким орешком. В 1984 году Уолтер Мандейл перечеркнул свои шансы обещанием в случае избрания повысить налоги. Четыре года спустя Майкл Дукакис проиграл в результате своих протестов против применения высшей меры наказания и предоставления насильнику Уилли Хортону, отбывавшему срок в одной из тюрем Массачусетса, права на свободный уик-энд (за эти два дня Хортон успел совершить новый акт насилия).

К 1992 году вера демократов в самих себя окончательно пошатнулась. Даже самые стойкие заговорили о жизненной необходимости перемен.

На протяжении всех 1980-х годов, втайне вынашивая президентские планы, Билл Клинтон наблюдал за корчами демократов. Совместно с умеренными товарищами по партии он участвовал в формировании Комитета демократического руководства (КДР), предназначенного для того, чтобы сдвинуть партию в сторону центра.

Утверждая, что традиционные конфликты между демократами и республиканцами отжили свое, Клинтон выдвинул идею третьего пути, несовместимого с ортодоксией, из какого бы лагеря ока ни исходила.

Вот как он формулировал свою позицию: «Стоящий ныне перед нами новый выбор четко отвергает прежние категории и ложные альтернативы, из них проистекающие. Является ли это выбором между либерализмом и консерватизмом? Нет. Суть в том, что это то и другое одновременно. Наш выбор отвергает как нападки республиканцев, так и былое нежелание демократов рассматривать новые альтернативы».

Открыто критикуя либеральную ортодоксию демократов 1980-х годов, Клинтон призывал вновь сосредоточиться на проблемах среднего класса, которые следует, и чем быстрее, тем лучше, взять под опеку демократической партии, после многолетней эксплуатации последних в никсоновско-рейга-новской пустыне социал-популизма. «Слишком многие из наших прежних приверженцев, — говорил он, — люди из того самого, обремененного многочисленными заботами среднего класса, о котором мы говорим, перестали, как показывают общенациональные выборы, доверять нам защиту интересов Америки за рубежом, и их собственные интересы у себя дома, и налоги, которые они платят и которые мы должны тратить со всей ответственностью. Следует честно посмотреть в глаза этой действительности, иначе нам как общенациональной партии конец». Клинтон считал, что люди устали от бесконечных идеологических дебатов в национальной политической жизни. Он отвергал простые решения: демократические, будто правительство — это ответ на все вопросы, и республиканские, будто правительство — это враг. С его точки зрения, правительство должно занять свое место в мозаике частной и общественной жизни и вносить свой вклад в решение общенародных проблем.

Клинтон призывал демократов избрать курс, сочетающий «свободу выбора, ответственность и веру в общежитие».

Призывая к «равным возможностям для всех», Клинтон переводил давний тезис демократов, сулящих стране динамичный рост, на язык низших слоев общества. Отстаивая принцип «равной ответственности», он стремился стереть партийные границы и протягивал руку республиканцам в их борьбе с преступностью и чрезмерным расширением системы пособий. Его принцип «общинности» предполагал реформу исполнительной власти, которой предстояло стать катализатором деятельности всех секторов общества и воодушевлять людей на работу ради улучшения качества собственной жизни.

Однако как и Бушу — а равно всякой компании или организации, стремящейся к обновлению, — Клинтону предстояло выбрать ключевые моменты, которые бы свидетельствовали о происходящих сдвигах. Он остановился на трех — преступность, пособия и налоги.

До Клинтона демократы рассматривали любое обсуждение проблем преступности так, словно последняя сводится исключительно к проявлениям расизма. Отвергая мысль, будто преступность — это общенациональная проблема (точно так же, как республиканцы в 1990-е годы всячески настаивали, будто образование следует отдать на откуп местной власти), демократы выступали против смертной казни и поддерживали либеральные вердикты Верховного суда.

Клинтон же с самого начала повел себя иначе. По странному совпадению первая трудная проблема, с которой он столкнулся в ходе кампании 1992 года, была, как и у Буша, связана со смертным приговором. Речь шла о некоем Рики Рэе Ректоре, душевнобольном человеке, убившем офицера полиции. Многие видели в этой истории яркий пример бесчеловечности самого института смертной казни. Либералы традиционной закваски требовали от Клинтона даровать жертве помилование, но он отказался.

Всего четыре года назад Майкл Дукакис, тогдашний фаворит демократов, сильно подорвал свои шансы, не выказав никаких эмоций при ответе на вопрос, стал ли он ратовать за отмену высшей меры наказания, если бы речь шла о человеке, изнасиловавшем и убившем его жену. Быть может, приведенные им статистические данные и свидетельствовали о том, что смертная казнь не предотвращает убийства, однако сама его вялая реакция явно подорвала душевный контакт претендента с избирателями, которых по-настоящему волновала эта проблема.

Не забывая об этом уроке, Клинтон отказал в помиловании Ректору. Более того, он прервал поездку по стране и вернулся в Арканзас специально для того, чтобы сказать «нет» в ответ на просьбу о помиловании Стивена Дугласа Хилла, двадцатипятилетнего преступника, приговоренного к смертной казни. Именно тогда «Вашингтон пост» отметила, что на эти два случая «часто ссылаются, дабы подчеркнуть, что позиция Клинтона по вопросу смертной казни и некоторым другим вопросам превращает его в «другого демократа».

Быть может, еще более определенно Клинтон отошел от демократической ортодоксии, выступив в рекламном ролике с посулом «положить конец пособиям в их нынешнем виде». Настаивая на том, чтобы люди, их получающие, зарабатывали пособие, Клинтон выступал скорее как республиканец, нежели демократ. На съезде 1992 года он заявил: «Работать должны все. Пособие — это дополнительный шанс, но отнюдь не образ жизни».

Демократы давно убедили себя, что любые попытки подвергнуть сомнению право на пособие — это форма расизма. Стоило заговорить на эту тему, как либералы начинали понимающе кивать головой: «Ясно-ясно, к чему вы клоните. Вы пытаетесь сыграть на расовых предрассудках. Только прямо не говорите».

Билл Клинтон решил сказать прямо. Он призывал к тому, чтобы как следует присмотреться к беднякам, получающим пособие, и честно рассудить, действительно ли оно помогает им выжить или загоняет в тупик зависимости. Перехватывая у республиканцев их традиционную тему, он напирал не на праздность бедных, но на достоинство ответственной работы.

Свой глубокий вираж Клинтон завершил обещанием снизить наполовину дефицит федерального бюджета к концу первого президентского срока. Имея за плечами нашумевшую историю борьбы с налогами в качестве губернатора Арканзаса, Клинтон тем не менее счел нужным дистанцироваться от того, что Рейган, суля среднему классу сокращение налогов, любил называть «демократическим пристрастием к налогам и тратам».

Окрашивая свою вновь обретенную позицию в христианские тона, Клинтон называл ее Новым заветом. Время разбухшего управленческого аппарата и бесплатных обедов, «изнеженных тиранов» и преступников подошло к концу. Клинтон — «новый демократ».

Подтвердил Клинтон свой сдвиг вправо, и когда в ходе кампании 1992 года резко выступил против джазовой певицы Лайзы Уильямсон, она же сестра Сулджа, которой приписывали такое высказывание: «Если черные каждую неделю убивают черных, почему бы не потратить неделю на убийство белых?» «Если поменять местами слова «белый» и «черный», — заметил Клинтон, — можно подумать, что это сказал Дэвид Дьюк» (известный расист из Луизианы).

Набрав всего лишь 43 процента от общего числа голосов, Клинтон тем не менее выиграл схватку за Белый дом — 19 процентов оттянул на себя независимый кандидат Росс Перо. Опросы общественного мнения показали, что 35 процентов из 43 были обеспечены традиционным демократическим электоратом — либералами и представителями национальных меньшинств, солидарно поддержавшими кандидатуру Клинтона. Но остальные восемь — а они-то и имели критическое значение — дали умеренные, всерьез поверив в то, что Клинтон — демократ новой волны. Вот классический пример триангуляции в действии.

Но, достигнув желаемого, Клинтон как будто вновь качнулся к своим. Демократы контролировали обе палаты на Капитолийском холме, и Клинтон внимательно прислушивался к призывам спикеров Джорджа Митчелла (сенат) и Тома Фоли (палата представителей) к партийному единству и дисциплине.

Их песни — песни сирен — оказывали гипнотическое воздействие. Заверяя в неизменной лояльности, они призывали вновь избранного президента — молодого человека со стороны, почти без всяких связей в Вашингтоне — работать в тесном сотрудничестве с конгрессом. Памятуя о том, что именно демократическое большинство потопило Джимми Картера, последнего президента-демократа «со стороны», Клинтон отнюдь не собирался повторять его ошибок.

При взгляде на скамьи, расположенные по другую сторону линии, разделяющей демократов и республиканцев в конгрессе, шансы на межпартийное сотрудничество казались Клинтону довольно сомнительными. Полагая его победу незаслуженной и случайной удачей, выпавшей в результате раскола партийного электората по линии Буш — Перо, республиканцы решили просто выждать четыре года, а затем сомкнуть ряды в борьбе за Белый дом. Более того, едва Клинтон произнес инаугурационную речь, лидер республиканского меньшинства в сенате Боб Доул заявил, что, вероятнее всего, будет участвовать в следующей президентской гонке.

Дилемма, с которой Клинтон столкнулся, заняв Овальный кабинет, сродни трудностям любого нового руководителя аппарата или президента какого-либо учреждения с давними традициями. Проторенная дорога всегда манит своим уютом. Удобствами вас соблазняют вовсе не противники — друзья или будущие союзники.

Фоли и Митчелл предлагали Клинтону комфорт привычного. «Зачем вам идти на риск, отталкивая нас, своих лучших друзей? Оставайтесь с нами. Давайте играть за одну команду. Мы защитим вас. Мы вас выпестуем. Исполним любое желание. Зачем выходить куда-то на холод? Устраивайтесь, чувствуйте себя как дома», — словно бы увещевали они. Но, внемля таким призывам, Клинтон должен был отдавать себе отчет в том, что на самом деле его приглашают в тюрьму.

Повернуться спиной к тем, кто тебя поддерживает, — дело нелегкое. Смотреть в сторону, когда тебя призывают к согласию, еще труднее. Но, как показывает опыт Клинтона, порой это необходимо.

Отвергнутый республиканцами, Клинтон словно оторвался от центра и перешел на либеральные позиции. Свою деятельность в Вашингтоне он начал с того, что дал право служить в армии «голубым». В плане законодательном, стремясь оживить экономику, уменьшить дефицит и понизить процентные ставки, отправил в конгресс пакет законов, связанных с федеральными расходами и увеличением налогов. Он двинулся еще левее, поставив первую леди Хилари Родхэм Клинтон во главе комиссии, призванной упорядочить государственную систему здравоохранения путем введения единой страховки.

Получилась целая серия ложных шагов, взбесивших республиканцев и сильно встревоживших новую демократическую коалицию. Тщетно пытаясь выполнить разом два своих предвыборных обещания — реформировать систему пособий и упорядочить налоги, — Клинтон стремительно утрачивал доверие избирателей, которые чувствовали себя обманутыми президентскими кульбитами. К началу второго года пребывания в Белом доме Клинтона поддерживали лишь немногим более 40 процентов электората.

В то же время ему никак не удавалось привлечь на свою сторону в конгрессе умеренных республиканцев, что делало его при осуществлении своей программы все более и более зависимым от лояльности демократов. С каждой неделей он сдвигался левее и левее.

И даже когда Клинтон попытался вернуться к центру, выяснилось, что удача от него отвернулась. В 1993 году он предложил чрезвычайно жесткий законопроект, направленный против преступности; предполагая в либеральном духе строгий контроль за продажей оружия, законопроект в то же время укреплял базу для применения в государственном масштабе высшей меры наказания, а также декретировал дополнительный набор 100 тысяч полицейских и строительство новых тюрем. Конгрессмены и сенаторы — представители национальных меньшинств — были шокированы. Заставляя их все же проголосовать за президентский законопроект, лидеры большинства в обеих палатах вынуждены были взамен пообещать новые расходы на городские нужды вроде строительства баскетбольных площадок и плавательных бассейнов. В результате проект, представленный как крупный прорыв в консервативном духе, оказался в сознании публики подачкой нацменьшинствам.

И все равно он прошел через законодателей с большим скрипом. Дело было в 1994 году, всего лишь за несколько месяцев до выборов в конгресс, и положение Клинтона представлялось тревожным.

А тут еще Хилари со своей программой, которая, по утверждению консерваторов, грозила ограничить доступ пациента к собственному врачу. После того как предложения комиссии не прошли соответствующий комитет конгресса — случилось это в начале сентября 1994 года, — Клинтон столкнулся с большим откатом избирательских симпатий на промежуточных выборах. К каким-то потерям он был готов, но не к столь сокрушительному поражению: большинство в обеих палатах перешло к республиканцам-консерваторам во главе с новым непримиримым спикером Ньютом Гингричем.

Отчего же Клинтон зашел так далеко влево? Ведь не хотел, никогда не хотел. Но, испытывая, с одной стороны, давление законодателей-демократов, с другой — отказ консерваторов-республиканцев хоть как-то сотрудничать, он решил, что у него просто нет выбора.

Первые шаги в эту сторону — либеральное отношение к службе гомосексуалистов в армии, законопроект о повышении налогов — были чем-то вроде «одной рюмки» для алкоголика. Силы притяжения взяли верх. Эта «рюмка» лишила Клинтона формирующейся поддержки со стороны центра, что, в свою очередь, толкнуло еще левее — надо было искать опору в конгрессе. А увеличивавшийся либеральный наклон встретил сопротивление в центре. «Я стал таким либералом, — говорил мне Клинтон, — что сам себя не узнаю».

Быть может, в подобном поствыборном возврате к партийной ортодоксии есть элемент неизбежности. Первые полгода в Белом доме Буш проводил жесткую консервативную политику — сократил налоги, отказался присоединиться к мировой конвенции о борьбе с глобальным потеплением, попытался смягчить меры, принятые администрацией Клинтона, в связи с загрязнением питьевой воды, разрешил использовать для добычи нефти Арктический заповедник, наконец, вернулся к программе «звездных войн». За это время рейтинг Буша упал на 5—10 процентов; и только после того, как он, воспользовавшись предоставившимися возможностями, сделал несколько шагов в сторону умеренных — распорядился возобновить финансирование работ в области молекулярной биологии, усилить контроль за сохранностью питьевой воды, заморозить программу ваучеризации ради укрепления образовательных фондов, — только тогда цифры поползли вверх.

Но в 1994 году Клинтон столкнулся с проблемами, которые Бушу пока и не снились. Учитывая, что конгресс перешел под контроль республиканцев, у него осталась лишь одна возможность: сыграть, как и два года назад, на поле своих оппонентов. Клинтон в очередной раз двинулся в сторону центра.

Столкнувшись с катастрофическими результатами промежуточных выборов, Клинтон осознал, что хочешь не хочешь, а с либерализмом старой школы надо кончать. 1993— 1994 годы научили его тому, что республиканцы способны выдержать его противодействие, но два последующих позволили с радостью убедиться в том, что с ним как союзником они справляются хуже. Выяснилось, что республиканская партия не способна принять клинтоновское «да» и сохраниться при этом как политическая сила.

Впервые Клинтон протянул руку оппонентам в очередном послании к нации, заявив, что «эра большого правительства миновала». Он обозначил смену вех, пообещав сократить расходы, снизить налоги и избавиться от дефицита в бюджете.

Вскоре стало ясно, что Билл Клинтон и Ньют Гингрич — каждый перетягивает канат на себя. Сделавшись спикером, Гингрич начал решительно призывать к сокращению федеральных расходов и принятию программы правого толка. Заявляя приверженность идее «Договора с Америкой», Гингрич повел последовательную борьбу с государственными мерами в области защиты природы, министерством образования и обеими федеральными программами здравоохранения. Выдвинув план сокращения бюджетных расходов, республиканцы спровоцировали Клинтона на предложение альтернативного проекта.

Именно с ним-то он и выступил, самым драматическим, быть может, образом за все время своей политической карьеры продемонстрировав возможности триангуляции. В своем июньском 1995 года обращении к нации, транслировавшемся по всем телепрограммам, Клинтон представил план избавления от дефицита бюджета на протяжении ближайших десяти лет.

Бюджет, сказал он, базируется «на пяти главных приоритетах»: сохранение образовательных фондов, контроль над стоимостью здравоохранения, сокращение налогов для представителей среднего класса, борьба с преступностью и сокращение пособий. В течение 12 лет, продолжал Клинтон, наше правительство уходило от проблемы дефицита. Этому пора положить конец. «За первые два года моего президентства мы переломили дурную тенденцию и сократили дефицит на одну треть. Теперь следует вовсе избавиться от него. Настало время расчистить авгиевы конюшни, преступив при этом партийные разногласия… Будет правильно, если, не подсчитывая политических выгод, мы просто сделаем то, от чего выиграют наши дети, наше будущее и наш народ».

План Клинтона знаменовал исторический сдвиг в развитии демократической партии США. Хотя на словах демократы всегда ратовали за преодоление бюджетного дефицита и громко протестовали, когда Рейган увеличил его больше чем втрое, реальных предложений, направленных на достижение бюджетного баланса, они не выдвигали, даже не становились на этот путь.

Клинтон предпринял смелый шаг, который дал ему новую опору в противостоянии Гингричу с его претензиями резко сократить федеральные расходы. Республиканцы рассчитывали, что им удастся убедить избирателей, будто иначе от дефицита не избавиться. Клинтон показал, что в таких решительных жестах нужды нет. И вдруг выяснилось, что республиканцам приходится защищать свой революционный план против более эластичного проекта, предложенного президентом.

Когда республиканцы в конце 1995 года попытались протолкнуть свой бюджетный план, отказавшись утвердить президентский и тем самым парализовав работу правительства, американцы стали на сторону Клинтона и отвергли их предложения. А в 1997 году, договариваясь с присмиревшими республиканцами по поводу бюджета, немногим отличавшегося от того, что он предлагал 18 месяцев назад, Клинтон в конце концов возьмет полный реванш.

Предвидя тяжелую борьбу за переизбрание в 1996 году, президент Клинтон еще более укрепил свою репутацию умеренного, подписав за три месяца до голосования исторический закон о реформировании системы пособий. По нему все здоровые получатели пособий должны работать и накапливать чеки; к тому же он ограничивает срок получения пятью годами.

Уже дважды республиканский конгресс принимал сходные законы, и дважды Клинтон накладывал на них вето. Но при этом республиканцы резко сокращали продовольственные программы, меры, направленные на защиту детей от жестокого обращения, и помощь матерям, направленную на то, чтобы подтолкнуть их к поискам работы. Республиканцы пытались также сократить федеральные программы медицинского обслуживания, бесплатно предоставляемого бедным, живущим на пособие.

Провоцируя Клинтона на очередное вето, республиканский конгресс принял пакет реформаторских законов, связанных с пособиями, и положил его на стол президенту. Поставить подпись тому было нелегко, ибо проект предусматривал значительное сокращение льгот легальным иммигрантам. «Если человек вместе со своей семьей приезжает в нашу страну легально, — говорил мне Клинтон, — если он платит налоги и если вдруг получит на работе увечье, почему он не может получать компенсацию в тех же размерах, что и все мы?»

В ходе парламентских дебатов демократы раскололись пополам: 99 конгрессменов проголосовали «за» и столько же «против». Партия Клинтона оказалась в тупике.

Намекнув, что он сократит иммигрантские льготы после переизбрания, Клинтон поставил свою подпись и выбил тем самым у оппонентов оружие в борьбе за симпатии растерянного среднего класса. И к нему вернулась удача: в 1997 году, главным образом под давлением губернаторов-республиканцев, которым отныне самим бы пришлось нести бремя иммигрантских выплат, конгресс отменил сокращения, сильно облегчив тем самым жизнь президенту.

Его план чем дальше, тем больше доказывал свою эффективность. К концу второго президентского срока Клинтона численность населения, живущего на пособие, сократилась в целом по стране на 40 процентов — настоящая революция в жизни бедных американцев. Длительная, из поколения в поколение воспроизводящаяся традиция иждивенчества была оборвана — и кем? — президентом-демократом!

Справившись с дефицитом, понизив уровень преступности и сократив пособия, Клинтон осуществил все, чего только может ждать от президента (к какой бы партии он ни принадлежал) средний американец. В результате его деятельности демократическая партия переместилась в центр и избавилась от репутации примиренчества в области преступности, расточительности в сфере распределения пособий и безответственности по части бюджетного дефицита.

И все же самым ярким образцом триангуляционной стратегии Клинтона был сдвиг от экономики к жизненным ценностям, вокруг которых он организовал свою программу в ходе борьбы за переизбрание.

Клинтон решил во что бы то ни стало вернуть демократов, поддавшихся в 1970—1980-е годы популистской риторике Никсона — Рейгана. Сосредоточиваясь на проблеме жизненных ценностей, Клинтон выдвинул на передний план широкую программу, направленную на решение семейных проблем. Он призывал к большей действенности законов о защите детей, дополнительным льготам работникам детских учреждений, контролю за оружием на территории школ, введению рейтинговой системы, которая бы предупреждала родителей о телепрограммах, рекламирующих секс и насилие, ужесточению борьбы с пьяными за рулем, увеличению отпуска по состоянию здоровья и многому другому в том же духе.

Подобный перенос центра тяжести объяснялся зияющими провалами в электорате Клинтона. Опросы общественного мнения, свидетельствуя о его решающем отрыве от республиканского кандидата Боба Доула среди одиноких людей и бездетных пар, показывали в то же время, что он проигрывает среди семей с детьми.

Для того чтобы с большой долей вероятности предсказать, за кого проголосует тот или иной избиратель — за Клинтона или Доула, — достаточно, в общем, задать пять основных вопросов. Вот они.

Считаете ли вы, что половые отношения в добрачный период безнравственны?

Какую роль в вашей жизни играет религия?

Смотрите ли вы лично порнографические фильмы?

Осуждаете ли вы неверность в супружеских отношениях?

Является ли гомосексуализм аморальным?

Те, кто даст по преимуществу консервативные ответы, проголосуют за Доула, а те, чьи ответы свидетельствуют о меньшей привязанности к традиционным ценностям, — резерв Клинтона.

Если бы речь шла о профсоюзах, распределении доходов, бедности, налогах, преступности, прогностическая ценность вопросов удивления бы не вызвала. Но то, что для партийной борьбы оказались столь существенными социально-нравственные ценности, сильно смущало Клинтона, а их роль в избирательных предпочтениях людей заставляла отнестись к ним со всей серьезностью.

Клинтон, чьим лозунгом еще во время кампании за право представлять демократов на президентских выборах был «это же экономика, болван», теперь призывал своих помощников сосредоточиться скорее на социальных, нежели на экономических проблемах. Новый подход был убедительно продемонстрирован в послании к нации 1996 года, в котором президент сосредоточился на вызовах, с которыми сталкивается Америка, — от курения и наркозависимости подростков до нелегальной иммиграции и ограниченных возможностях получения высшего образования, не говоря уж о десятках иных вопросов социально-нравственного характера.

В своей второй инаугурационной речи Клинтон по-прежнему поглядывал в сторону центра, подчеркивая важность таких традиционно консервативных проблем, как преступность и реформа системы пособий. «Времена меняются, — говорил он, — и правительства тоже должны меняться… они должны соответствовать нашему представлению о ценностях». Клинтон призывал «избавить людей от бремени пособий», подчеркивал, что «каждый по-своему должен нести свою долю ответственности», так чтобы «наша страна новых возможностей стала страной, выполняющей свои обязательства, — страной, которая, соблюдая баланс бюджета, никогда не утрачивает баланс ценностей».

Такой сдвиг отражает тенденцию крупных корпоративных организаций и групп заменять в своей рекламной политике прямую апелляцию к потребителю более тонкими маневрами. Авиакомпания «Саусвест эйрлайнз» более не запускает самолеты в небо — она предлагает «свободу». Телефонная компания не предоставляет услуги связи — она помогает «протянуть руку и прикоснуться к другому». Переход от продуктов и услуг становится все более характерным для американской жизни XXI века.

Урок клинтоновской переориентации состоит в том, что осуществлять ее надо постепенно, небольшими шагами, это гораздо эффективнее, нежели попытка несколькими гигантскими скачками перемахнуть через пропасть. Мост, ведущий к ценностным приоритетам, должен состоять из множества отдельных кирпичиков, каждый из которых занимает свое место и подчинен целому. Поначалу такая тактика «малых и скучных дел» может вызывать недовольство. Но в эпоху, когда большое правительство осталось позади, то же самое вполне может случиться с большими решениями. Почему бы им не стать серией маленьких шагов, каковые часто и означают прогресс?

Да, но если Клинтон двигался к центру, как ему удавалось сохранить поддержку в рядах собственной партии? Ведь, обращаясь к проблемам бюджета, преступности, пособий, он немало рисковал.

Действительно, ему приходилось непросто. Обнародовав в июне 1995 года свой план сбалансирования федерального бюджета, Клинтон столкнулся с вялой критикой Из стана демократов. Конгрессмены-демократы, изготовившиеся атаковать поправки к бюджету, предложенные республиканцами, сочли, что речь президента подрывает их позиции по программе здравоохранения, которую республиканцы намеревались ужать. Едва Клинтон окончил свое десятиминутное выступление, как на Капитолийском холме поднялся ропот. По словам клинтоновского помощника Джорджа Сте-фанопулоса, оно не понравилось ни лидеру демократов в палате представителей Ричарду Гепхарту, ни лидеру демократов в сенате Тому Дэшлу. «Нью-Йорк таймс» сообщала, что видные демократы «не жалели критических стрел», а Нэнси Пелоски, член конгресса от Калифорнии, заявила, что президент «играет точно на руку республиканцам». Гепхарт отметил, что Клинтон «превратил программу здравоохранения в политический футбол», добавив при этом: «Проигравшими в этой игре будут престарелые и люди, которые о них заботятся». Когда дело дошло до голосования в сенате, антидефицитный план Клинтона был забаллотирован со счетом 99:0, демократы все как один присоединились к республиканцам.

Как же Клинтон, столкнувшись со столь жесткой оппозицией, сумел повести за собой демократическую партию и, более того, превратил ее из либеральной в центристскую политическую силу? Как ему удалось наладить межпартийный диалог, не расквасив себе физиономию?

Как и в случае с Бушем, дело состоит в том, что, по существу, партийную программу он не менял. Подобно тому как Буш следовал республиканской традиции в вопросах о налогах, абортах, контроле за продажей оружия и множестве иных, Клинтон никогда не отходил от демократической ортодоксии в существенных делах.

Если речь шла об абортах, Клинтон твердо и до конца отстаивал свободу выбора, он даже наложил вето на закон, запрещающий аборты на так называемой третьей стадии беременности, которые в глазах многих напоминали убийство младенца.

Естественно, Клинтон горой стоял за государственную программу медицинского обслуживания, образовательные фонды и сохранение экологического баланса, более того, это были три кита, на которых держалась вся программа демократов. Он энергично нападал на предложение Гингрича урезать фонды на защиту природы и существенно понизить роль и права Комитета по экологии. Важнейшую роль также играла борьба Клинтона с республиканской оппозицией, стремившейся скомпрометировать Медпомощь — программу медицинского обслуживания престарелых. Республиканцы хотели бы сократить ее бюджет на 300 миллиардов долларов, компенсировав их взносами самих участников программы.

Клинтон этому давлению не поддался и дважды наложил вето на бюджет, представленный республиканцами и предполагавший как раз сокращение финансирования Медпомощи, образования и экологических проектов. В ответ республиканцы проголосовали против президентского бюджета, оставив тем самым страну без правительства. Работать продолжали лишь ключевые структуры. Клинтон, в свою очередь, лишь ужесточил позицию и направил недовольство избирателя против республиканцев и их политики балансирования на грани войны.

Контролируя телевизионную рекламу, нападавшую на бюджет, представленный республиканцами, Клинтон заверял нацию, что может сбалансировать его, не покушаясь на эти жизненно важные сферы. Такая позиция нашла отклик, и каждый лишний день простоя правительства понижал рейтинг республиканцев.

В конце концов республиканцы сдались, правительство заработало. Клинтон одержал громкую победу, что, помимо всего прочего, консолидировало вокруг него ряды демократов, даже при том, что, подписав закон о реформе системы пособий, он вступил на зыбкую почву.

Недовольных в своей партии Клинтон усмирил и прямым обращением к афроамериканскому электорату, что укрепило базу демократов. Точно так же, как Буш твердо стоял на позициях христианской коалиции в вопросе об абортах, Клинтон не пошел ни на малейший компромисс в защите гражданских прав черного населения Америки и поддержке программ, направленных на их укрепление.

Испытанием его решимости в этом смысле стала реанимация в 1994 году программы жестких действий. Называя ее дискриминацией наоборот, консерваторы сумели добиться отмены привилегий для представителей национальных меньшинств при найме, в том числе и на государственную службу, а также при приеме в вузы. Столкнувшись с мощным давлением, Клинтон тем не менее не приостановил программу; напротив, в принципе он поддержал ее, заметив, что она нуждается «в корректировке, но не в закрытии». Выступив в поддержку таких знаковых реформ, как запрет на расовые квоты и недопустимость увольнения белых за участие в программе жестких действий, президент остался глух к призывам к откату от давних позиций демократов. Представители национальных меньшинств и женских организаций приветствовали решение президента; они останутся на его стороне и в будущем, когда над Клинтоном сгустятся тучи.

Даже отказавшись от демократических догматов, Клинтон с большим тщанием следил за тем, чтобы в его новых позициях четко сохранялась традиционная либеральная закваска. Инициативы в области борьбы с преступностью означали, по существу, поддержку смертной казни и укрепление пенитенциарной системы, зато призыв установить жесткий контроль над продажей оружия должен был быть дорог сердцу демократа-либерала. Программы реформирования системы пособий всегда включали элементы государственной помощи матерям, живущим на них, а также обеспечение профессиональной подготовки, облегчающей получение работы. Помимо того, президентский законопроект предусматривал крупные налоговые льготы, долженствующие поощрить нанимателей, предлагающих рабочие места бывшим иждивенцам. Всякий раз, обращаясь к вопросам сокращения дефицита и сведения бюджетного баланса, Клинтон не забывал подчеркнуть важность продолжения главных программ демократов все в тех же областях медицинского обслуживания, образования и экологии. Он далеко отклонился — но не порвал с традиционным либерализмом своей партии. А это — критически важный элемент успешной триангуляции: даже вставая на путь перемен, кое-что необходимо оставить в целости и сохранности.

Клинтон также использовал свои выдающиеся способности создания материальных фондов для наведения мостов между собой и ветеранами партии. Продемонстрировав совершенно беспрецедентную в истории президентских выборов энергию, Клинтон собрал в 1996 году более 300 миллионов долларов для собственных предвыборных нужд и еще сотни миллионов на нужды кандидатов, борющихся за места в сенате и палате представителей. Появляясь рядом даже с самыми незначительными фигурами, Клинтон тем самым заставлял обитателей Капитолийского холма примириться со своими изменами партийной догме.

Урок, преподанный Клинтоном и Бушем, ясен: можно перемещаться в центр, пытаясь решить проблемы, обычно рассматриваемые по иному партийному ведомству, но при этом нельзя забывать и о своей партийной программе.

Последние годы Клинтона в Овальном кабинете были омрачены событиями, последствия которых, разумеется, невозможно преодолеть исключительно в рамках той или другой политической стратегии, даже самой удачной. Сойдя в 1995—1997 годах с партийной орбиты демократов, Клинтон вновь вернулся на нее, когда разразился скандал, угрожавший его президентской будущности. Когда в январе 1998 года наружу выплыл его роман с Моникой Левински, Клинтон сделался заложником парламентского меньшинства своей партии. Чувствуя на своей шее когти республиканцев, требующих его отставки и действительно запустивших вскоре в палате представителей процедуру импичмента, Клинтон мог удержаться лишь на тоненькой нити — треть плюс один голос, которые партия должна была наскрести в сенате, дабы предотвратить крах.

Обеспечивая себе эту поддержку, Клинтон был вынужден забыть о всяческой переориентации. Медпомощь — чрезвычайно обещающая программа, инициированная Джоном Бре, сенатором-демократом от Луизианы, — попала в руки партийцев-леваков. Накануне президентских выборов 2000 года демократам хотелось во что бы то ни стало очертить круг вопросов, решая которые можно завоевать большинство в конгрессе. И тут вдруг выяснилось, что одного из этих вопросов, по которому Клинтону некогда удалось договориться с республиканцами, не хватает. Отказываясь вопреки прежней своей позиций от гарантированного права пациентов подавать в суд на медицинские организации, бесплатного получения аптечных препаратов для престарелых, от реформы системы социального страхования, Клинтон послушно вернулся в партийное стойло и исключил даже возможность компромисса, могущего выкачать воздух из какой-нибудь важной политической кампании в масштабах штата или целого государства.

На протяжении своей политической карьеры Клинтон нередко вступал в конфликт с партией. Правда, закончил он свои президентские годы, уступив силам притяжения и капитулировав в долгом сражении с либералами традиционного толка. И все же три центристских года этого человека оставили значительный след в истории. Унаследовав страну с высоким уровнем преступности, растущим числом пособий, искалеченным бюджетом, он переломил дурную тенденцию и добился успеха путем перемещения в центр и триангуляции.

Впрочем, стратегия эта — не исключительно американская привилегия. Более того, пример, опираясь на который я рекомендовал президенту Клинтону повернуться лицом к центру, возник не на наших берегах, а во Франции. История о том, как французский президент-социалист Франсуа Миттеран сумел, применяя тактику триангуляции, обыграть в 1980-е годы лидера голлистского толка Жака Ширака, не менее поучительна, чем сходный пример Билла Клинтона.

Обращаясь ко мне с просьбой помочь ему оправиться от победы республиканцев на выборах в конгресс 1994 года, президент Билл Клинтон задумался об исторических параллелях. Одетый в простую домашнюю рубаху, джинсы, спортивные туфли, он свободно откинулся на спинку любимого кресла подле дивана в своем выдержанном в густых малиновых тонах кабинете в Восточном крыле Белого дома и рассуждал об имевшихся у него возможностях. Столкнувшись с конгрессом, который впервые начиная с 1953 года попал под контроль республиканцев, Клинтон думал, как управлять страной далее.

— Некоторые считают, что надо последовать примеру Трумэна и вступить в конфликт с конгрессом, — говорил он, сильно растягивая слова на южный манер. — Другие советуют вслед за Эйзенхауэром наладить сотрудничество, то есть попросту капитулировать.

Клинтон выжидательно посмотрел на меня. Я поднялся с места и подошел к книжному шкафу у противоположной стены. До того, в течение 45 минут ожидая хозяина, я успел тщательно изучить его содержимое, так что теперь безошибочно вытащил экземпляр биографии французского президента Франсуа Миттерана, который довелось прочитать несколько месяцев назад.

— Вот что вам надо. Повторите опыт Миттерана, — сказал я, открывая книгу на нужной странице.

Клинтон склонил голову набок. Такой ответ явно оказался для него неожиданным. Я напомнил ему, что, победив на выборах 1981 года, социалист Миттеран национализировал целые секторы французской экономики, что повергло страну в экономический коллапс, ибо консервативные правительства Соединенных Штатов и Англии перехватили у Франции большинство серьезных инвестиций — вкладывать в новое социалистическое государство никто не хотел. Потерпев поражение на парламентских выборах 1985 года, Миттеран столкнулся с ситуацией, возникшей впервые после образования голлистской Пятой республики (1958), — президент-социалист и правая палата депутатов. Премьер-министром он мог бы назначить какого-нибудь умеренного консерватора вроде Валери Жискар д'Эстена, продолжал я. Однако же Миттеран обратился к крайне правому — лидеру голлистов Жаку Шираку. Острые на язычок французы прозвали этот союз «сожительством».

Ширак, чего и следовало ожидать, приватизировал все, что национализировал Миттеран, развернув таким образом на 180 градусов политику, принесшую четыре года назад победу социалистам. Миттеран и не подумал сопротивляться; он одобрил новое законодательство, позволив консерваторам снять с себя скальп.

А когда два года спустя Ширак бросил Миттерану вызов на президентских выборах, говорил я, выяснилось, что у него нет программы. Все, чего он хотел бы добиться, у французов уже было. Какой смысл голосовать за него? В результате он проиграл. Переизбрали Миттерана.

— Возьмите республиканскую программу, — убеждал я президента. — Сократите дефицит, понизьте уровень преступности, реформируйте систему пособий, словом, решите их проблемы. И к 1996 году они останутся с пустыми руками.

В памятной записке, составленной мной для Клинтона в марте 1995 года, я окрестил эту стратегию триангуляцией.

Но остается вопрос: каким образом Миттерану удалось удержать в узде членов собственной партии? Поменяв местами все, за что стояли и он, и они — в конце концов это ведь социалистическая партия, — Миттеран все же сохранил положение лидера. Как?

В каком-то смысле преподанный им урок даже более поучителен, нежели уроки Буша и Клинтона. Осуществляя политику триангуляции, Миттеран менял не только позиции, но и роли. Из лидера партии он превратился в президента страны. Он двигался от частного к общему и завоевывал авторитет, поступаясь властью.

Миттеран 1981 года — убежденный социалист. Исполненный решимости кардинально реформировать французскую экономику, он энергично заменял частную форму собственности на общественную, утверждая, что если правительство не возьмет под свой контроль ключевые области индустрии, Франция станет марионеткой в руках транснациональных корпораций. «Национализация — это тот инструмент, с которым мы войдем в следующее столетие, — заявил он на первой же после выборов пресс-конференции, самой продолжительной во всей французской истории. — В противном случае вместо национализации произойдет интернационализация. Я отвергаю принцип международного разделения труда и продуктов производства, разработанный неизвестно где и подчиненный интересам других держав и народов. Национализация — вот орудие защиты французской промышленности». Национализация экономики, продолжал Миттеран, позволит нации «проводить собственно социальные, экономические и фискальные реформы».

Завоевав симпатии большинства обычно расколотой на группы и фракции французской публики, готовой поддержать национализацию главных отраслей промышленности, Миттеран решил ускорить процесс огосударствления французской экономики. Опьяненный идеей централизации, он отверг советы умеренных, которые рекомендовали ему взять под государственный контроль лишь 51 процент ключевых компаний. Ему нужны были все сто, и переходили они в собственность государства с головокружительной быстротой.

Велик был при этом и их диапазон: оборонные предприятия, включая заводы — производители истребителей и бомбардировщиков типа «Мираж», электронные, фармацевтические компании, банки — все это внезапно оказалось под контролем правительства. Социализм все сметал на своем пути, и напуганным капиталистам Париж, должно быть, казался Петроградом 1917 года.

Непосредственные результаты национализации оказались катастрофическими. Французские инвесторы отреагировали мгновенно: объем вложений лишь в 1981 году упал на 12 процентов. Деньги стремительно бежали из Франции, направляясь в куда более благоприятную для капитала атмосферу рейгановских Соединенных Штатов и тэтчеровской Великобритании.

Тем временем национализация становилась все более дорогим и порождающим инфляцию предприятием.

На перевод компаний в государственное владение французское правительство потратило около 50 миллиардов франков (10 миллиардов долларов): половину на промышленность, половину — на банки и иные финансовые учреждения.

Новые общественные предприятия получили мощные государственные субсидии, что стоило Франции еще 140 миллиардов франков (28 миллиардов долларов).

Но даже при этом они оказались убыточными: один эксперт подсчитал, что за три года национализации, с 1981 по 1984-й, убытки общественного сектора экономики составили 130 миллиардов франков (26 миллиардов долларов).

Национализация стоила стране 320 миллиардов франков (64 миллиарда долларов), пробив «серьезную дыру в финансовых запасах», как выразился Вивьен Щмидт, автор весьма поучительной книги «От государства к рынку». «Не прошло и года, как инфляция приняла галопирующий характер, и [французская] экономика покатилась вниз, — пишет он. — Импорт во много раз превосходил экспорт, а высокий уровень инфляции понижал конкурентоспособность французских товаров… дефицит в торговле с одной лишь Германией вырос с 35 процентов в 1981 году до 81 в первом квартале 1982-го». В целом же торговый дефицит вырос с 56 до 93 миллиардов франков.

«Показатели прибыли, — продолжает Шмидт, — бледнели на фоне растущих заработной платы и сокращения рабочей недели» — правительство, что нетрудно было предвидеть, вынужденно пошло на этот шаг. Неуверенные в экономическом будущем страны, международные банки подняли процентные ставки по долгам французских корпораций. Совершенно потрясенные социалисты, пишет далее Шмидт, «почти не пытались противопоставить что-либо инфляционной спирали и упадку макроэкономических показателей, что началось сразу после их прихода к власти».

По словам бывшего члена кабинета Анри Вебера, после первого же года в Елисейском дворце обнаружилось, что социалисты угодили в политическую ловушку: «Считаясь с действительностью, они должны были отказаться от своей социалистической доктрины… Отрицая действительность и цепляясь за доктрину, они проигрывали политически». К середине 1990-х годов французская экономика находилась в состоянии свободного падения.

Социализм потерпел поражение.

Вместе с экономическим упадком французские левые оказались к выборам в органы законодательной власти (1986) в состоянии политической катастрофы. Правые сделали из Миттерана с его экономической политикой чистое посмешище. Вот один характерный плакат того времени: на нем изображена обнаженная женщина, а внизу провокационная надпись: «При социализме у меня ничего не осталось».

В том году французские избиратели отыгрались: выбросив из палаты депутатов социалистов, они вернули туда правых. Из их рядов Миттеран и должен был выбрать премьер-министра.

Французские правые были разделены на два лагеря — умеренные во главе с бывшим президентом Валери Жискар д'Эстеном и крайние, чьим лидером был мэр Парижа и будущий президент Жак Ширак. Любой из них должен контролировать большинство в палате депутатов, которое по уникальной французской президентско-парламентской системе необходимо премьеру и его кабинету.

Эта двусмысленность самого разделения власти никогда еще не подвергалась испытанию с тех самых пор, как голли-сты и их союзники по Пятой республике взяли под контроль и президентский пост, и парламентское большинство. Разделительная линия между президентом и премьером была в целом условной. Но вот Миттеран, президент-социалист, столкнулся с консервативным большинством палаты депутатов. Впереди замаячила перспектива долгой и изнурительной борьбы.

И тут — это было 20 марта 1996 года — Миттеран сделал самый блестящий и самый смелый ход в новейшей французской истории. Вопреки мнению политологов, экспертов и советников он назначил новым премьер-министром Франции Жака Ширака. Рассмотрев ряд компромиссных вариантов, Миттеран отдал власть человеку, который воплощал противоположность всему тому, во что верил он сам.

Почему он выбрал своего старого недруга-голлиста? Ясно было, что на грядущих президентских выборах Ширак выступит против Миттерана. Так зачем же усиливать потенциального противника, зачем предоставлять ему возможности, которые дает пост премьера?

Некоторые считали, что Миттеран просто протягивает Шираку конец веревки, чтобы повеситься. Историк Уэйн Норткат отмечает, что премьерство «чревато столкновением с тяжелыми проблемами вроде безработицы и терроризма и что со временем популярность Ширака среди избирателей неизбежно упадет. Президент также понимал, что задиристый нрав Ширака, агрессивная, часто импульсивная манера поведения создаст новому премьеру большие трудности». По мере того как он «сражался с повседневными проблемами руководства страной, Миттеран все больше осознавал, что может оставаться в стороне от политической кухни, играя роль арбитра, примиряющего интересы правого крыла, оппозиции и всей страны».

Так или иначе, но он был уверен в своей окончательной победе над этим, по словам Нортката, «амбициозным и агрессивным соглашателем — политическим наследником де Голля». В «сожительстве» верх возьмет Франсуа Миттеран.

Часто ли политические битвы выигрываются путем предоставления противнику того, что он хочет? Политикам любого окраса не слишком свойственно смирение, позволяющее признаться в допущенной ошибке и переоценить сделанное, не отступая при этом в сторону. Соблазнительнее, как это сделал Линдон Джонсон во Вьетнаме, еще глубже погрузиться в трясину — в надежде на то, что можно выбраться на противоположный берег в чистых сапогах. Но Миттеран — из тех редких политиков, кто знает, когда имеет смысл подсчитать убытки и соорудить себе нечто вроде тактического убежища.

Ширак, разумеется, смотрел на свое назначение иначе — как на трамплин для будущих президентских выборов. Получив власть, он начал с энтузиазмом разрушать все, что понастроил за минувшие годы Миттеран. На первом же после выборов заседании кабинета министров, пишет Норткат, «Ширак изложил программу правых, включавшую денационализацию 65 отраслей французской промышленности… Так началась драма сожительства».

Ширак черпал вдохновение по ту сторону Ла-Манша и за океаном, где, соответственно, Маргарет Тэтчер и Рональд Рейган направляли свои корабли в будущее на волнах консерватизма и капитализма. «По всему судя, путь освещает заокеанский маяк», — пишет в «Продолжительном президентстве» Жюль Френд. Публицисты описывают Америку Рональда Рейгана в радужных тонах — «Американская консервативная революция» Ги Сормана, опубликованная в 1983 году, быстро сделалась бестселлером. Франсуаза де Клозет, автор другого бестселлера, «Всегда больше», критикует власть, привилегии и эгоизм профсоюзов, задаваясь вопросом, нужны ли они вообще да и законно ли их существование. Вслед за тем увидели свет новые издания, посвященные благам децентрализации, рыночной экономики и минимальному участию в ней государства. Книжные лавки левого берега Сены были забиты литературой о правых.

Откликаясь на призывы правых — меньше государства, больше свобод, — Ширак продолжал демонтировать программу Миттерана. Но оставался ключевой вопрос: станет ли последний на пути своего будущего соперника на президентских выборах или предоставит действовать, как тому заблагорассудится?

Разумеется, законы приватизационного плана пользовались большой популярностью в Национальном собрании. Обладая после выборов 1986 года подавляющим большинством, правые всегда были готовы проштамповать любое предложение Ширака. Но иное дело — Конституционный совет, который по законодательству Пятой республики контролируется президентом. При желании Миттеран мог, используя этот рычаг, объявить денационализацию антиконституционной, убить ее в самом зародыше или по меньшей мере сильно замедлить процесс.

Удивительно, но он не сделал ни того, ни другого. Миттеран предоставил Шираку полную свободу действий. 26 июня 1986 года, через какие-то два месяца после назначения его премьер-министром, Конституционный совет одобрил закон о приватизации. Парламентская процедура заняла меньше месяца, и Франция вступила на путь массового обратного перехода экономики от государства в частные руки. Социалисты-соратники вряд ли могли нападать на Миттерана за согласие с приватизационной программой Ширака. Ослабленным самым тяжелым за последние десятилетия поражением, истинным приверженцам левых не с руки было, критиковать своего президента за то, что он считается с популярными в стране настроениями. В конце концов Миттеран щедро продемонстрировал верность левым, отстаивая программу национализации до тех самых пор, пока она едва не доконала его.

Французская социалистическая партия, подобно американским демократам в 1992 году и республиканцам в 2000-м, прошла через чистилище поражения, и возникшее в результате этого смирение предоставило Миттерану такую же свободу маневра, как Клинтону и Бушу в их движении к центру.

Масштабы приватизации вышли далеко за пределы предвыборных обещаний Ширака. Закон 1986 года предусматривал денационализацию 65 предприятий в течение ближайших пяти лет. Но половину из них Шираку удалось приватизировать буквально в одночасье. «Если бы этот темп сохранился, —- пишет Шмидт, — правительству удалось бы сделать за три года то, на что изначалы о отводилось пять». По его словам, лишь кризис фондовой биржи 1987 года сбил волну приватизации. Но обретшие свободу компании процветали. Число акционеров во Франции быстро выросло более чем в пять раз, от полутора миллионов до восьми, мощный рост экономики позволил Шираку провести закон о сокращении налогов для корпораций и физических лиц — что еще нужно политику?

Почему же Миттеран позволил Шираку разрушить свой социалистический карточный домик? Он что, умом тронулся? Ну да — как лиса. Сунув противнику голову в пасть, Миттеран лишил его козырного туза. Подобно тому как Бобу Доулу оказалось нечего сказать после того, как администрация Клинтона реформировала систему пособий, понизила уровень преступности и свела бездефицитный бюджет, Ширак, осуществив приватизацию, оказался ни с чем. Если уже все сделано, чем он собирается заняться на президентском посту?

Решение Миттерана отдать Шираку правительство и принять свою программу окупилось с лихвой: у правых вышел весь пар. Что же касается Ширака, то использовать растерянность противника для удовлетворения жажды власти он смог — и не сумел справиться с собственным успехом. Утратив путеводную звезду, он сбился с пути. После впечатляющих достижений первых нескольких месяцев премьерства он захромал и все никак не мог выровнять шаг.

В своих мемуарах «Годы перемен» Генри Киссинджер прекрасно описывает качества, необходимые политическому лидеру. «Долг государственного деятеля, — замечает он, — состоит в том, чтобы объединить опыт народа и собственные представления о жизни. Если он забежит слишком далеко вперед, потеряет свой мандат; если подчинится обстоятельствам, — потеряет контроль над происходящим». Если Миттеран «забежал слишком далеко вперед», то Ширак просто ощутил себя в вакууме. Утратив привлекательные для публики вопросы, решением которых определялось бы его руководство, Ширак оказался жертвой обстоятельств. Когда иранская канонерка атаковала французское судно, а затем во время попытки угона самолета в Женеве были убиты французские граждане, Ширак порвал с Ираном дипломатические отношения. В Ливане приверженцы иранского режима захватили в заложники французов, и Ширак, подобно Картеру и Рейгану, увяз в тяжбе с Тегераном. Понукаемый правым крылом своей партии очистить «Францию для французов», Ширак пытался ограничить иммиграцию, но пошел по этому пути слишком далеко и в непродолжительном времени столкнулся с 30 тысячами разъяренных демонстрантов, вышедших на улицы Парижа под лозунгами протеста против мер, ограничивавших право иммигрантов на получение французского гражданства. Беспомощно плывя по течению, Ширак даже в собственном лагере начал сталкиваться с трудностями, когда его министр культуры выступил против плана премьера усилить государственный контроль над средствами массовой информации и художественным творчеством.

Пока Ширак мучительно стремился обрести почву под ногами, Франсуа Миттеран сосредоточился на сфере, где можно было увеличить свою популярность, — внешней политике. Уделяя много внимания обороне и разоружению, Миттеран предпринимал меры, направленные на укрепление отношений, с одной стороны, с Советским Союзом, с другой — с франкистской Испанией. «Он упрямо твердил о необходимости построить сильную Европу и улучшить экономическое положение во Франции, -— пишет биограф Миттерана. — …В одной телепередаче он заявил, что желал бы видеть «Европу, наделенную единой политической властью», что обеспечит ей подлинную безопасность. Вскоре после того Миттеран встретился с канцлером Колем, и… впоследствии два лидера сошлись на идее создания франко-германского союза».

Пока Миттеран собирал жатву со своих достижений во внешней политике, Ширак ломал голову над тем, как справиться с постоянно растущей безработицей дома. Но это и была, как неустанно подчеркивал Миттеран, его, Ширака, проблема. В конце концов, разве он не дал своему премьеру карт-бланш в осуществлении экономической политики? И если она буксует, приходится ли в том винить Миттерана — государственного деятеля?

Подобно тому как триангуляция позволила Клинтону составить программу, основанную на системе социально-нравственных ценностей, и тем самым, поднявшись над партийными разногласиями, обратиться ко всей Америке, Миттеран прибег к той же политике, и на месте партийного лидера и идеолога появился лидер нации. «Стратегия, основанная на разделении власти, которой Миттеран следовал в 1986 — 1988 годах, — отмечает Норткат, — предоставила ему уникальную возможность существенно откорректировать свой имидж. Теперь он вел себя как президент, не имеющий более партийных привязанностей, как третейский судья всего народа».

Были и другие совпадения. В 1996 году Клинтон сознательно изменил свой образ: на месте любителя гамбургеров, похожего на сотни тысяч таких же, как он, появился человек в строгом темном костюме — почтенный лидер нации; и таким он оставался по крайней мере до появления Моники Левински. Равным образом, отмечает Норткат, «сожительство способствовало росту популярности Миттерана. Он сделался отцом нации, беспристрастным арбитром, архитектором промышленной модернизации, защитником стабильности». При этом Миттеран продуманно создал себе образ человека — объединителя, преисполненного решимости защищать конституцию, ставящего ее выше любых партийных интересов.

Вновь обретенную уверенность в себе Миттеран подчеркивал еще и тем, что держал соотечественников в напряжении относительно своих будущих президентских амбиций. Пока Ширак метался из стороны в сторону, Миттеран твердо представлял себя миру бесспорным лидером Франции, а дома всячески избегал участия в политических сварах.

Рейтинг его популярности, упавший с 48 процентов в 1981 году до 33 в 1985-м, подскочил через три года до отметки 56. Согласно исследованию, проведенному к шестилетней годовщине его избрания, 58 процентов французов считали, что это был правильный выбор. Согласно тем же опросам, его президентский рейтинг уступал только деголлев-скому.

С приближением даты выборов Миттеран начал вялую кампанию, охотно предоставляя Шираку рыть могилу самому себе. Президент, отмечает Жюль Френд, «не озаботился составлением списка новых предложений для Франции. Он вел кампанию как кандидат, которому люди просто должны верить… От социалистического прошлого Миттеран не отрекался, однако более всего упирал на стремление объединить французов, заразить их трезвой решимостью достойно встретить экономические вызовы 1990-х годов… построить сильную Францию в объединенной Европе».

В результате пришел политический триумф. За Миттерана проголосовали не только левые, но и умеренные, и даже часть правых, которые предпочли его заметавшемуся Шираку. Не прошло и двух лет после тяжелого удара, пережитого в 1986 году, как Миттеран вновь праздновал победу, опередив соперника на 14 пунктов.

Отчасти Миттеран выиграл, потому что перестроил свою деятельность. Передав повседневные дела премьер-министру, он сумел вырасти как политическая фигура. Занимаясь возвышенным и отдавая мирское на откуп союзнику, он укрепил свой авторитет и расширил популярность. Поучительнейший урок для любого, кто имеет дело с корпоративными структурами — абсолютная власть может привести к абсолютной катастрофе, и случаются времена, когда лучше всего отступить в сторону, и пусть выкручивается кто-нибудь другой.

Тем не менее, отмечая успешное применение триангуляционной стратегии, важно подчеркнуть, что все трое — и Клинтон, и Миттеран, и Буш — сохранили верность своей политической базе. По-настоящему никто из них свой электорат от себя не оттолкнул. Просто они нашли способ переиграть политических оппонентов, используя их собственное оружие.

При всем при том триангуляция — это вовсе не стопроцентная гарантия успеха. Возьмем для примера случай Нельсона Рокфеллера, бывшего губернатора штата Нью-Йорк и вечного кандидата на президентский пост, — ему предстояло убедиться, что сдвиг влево от основного течения означает политическое забвение.

Вполне могло бы показаться, что неограниченные финансовые возможности, громкое имя, шестнадцатилетний стаж работы на посту губернатора самого крупного в ту пору по населению штата, харизма, отличный аппарат, наконец относительная симпатия со стороны прессы — всего этого вполне достаточно для избрания президентом, особенно при неоднократных попытках. Тем не менее Нельсон Олдрич Рокфеллер, этот аристократ до кончиков ногтей, трижды (в 1960, 1964 и 1968 годах) боролся за право представлять республиканскую партию на общенациональных выборах и трижды проигрывал. И даже когда после вынужденных отставок Ричарда Никсона и Спиро Агню Джералд Форд назначил его вице-президентом, Рокфеллер продержался всего два года и на первом же съезде был забаллотирован.

В чем же дело? Ведь Рокфеллер триангулировал. Но именно его стремление стереть идеологические различия — то самое стремление, что столь удачно осуществили Миттеран, Клинтон и Буш, — сыграло с ним злую штуку, положив конец политической карьере. В чем же, повторяю, состояла его ошибка? Какой урок можно извлечь из его падения? В чем сила и в чем ограниченность триангуляции как политической стратегии? И чему может научить его поражение тех, кто сомневается в самой идее?

По нынешним меркам Рокфеллер далек, очень далек от типичного республиканца. Но в 1950 — начале 1960-х годов крыло Голдуотера — Рейгана еще составляло в республиканской партии явное меньшинство. Господствовало старое наследие либерализма, в этом смысле рядом с Рокфеллером стояли такие деятели, как губернаторы Пенсильвании и Массачусетса Билл Скрэнтон и Фрэнк Сарджент. Сенатор от той же Пенсильвании Хью Скотт координировал силы республиканцев-либералов в верхней палате парламента, а сенаторы Джейкоб Джавитс (Нью-Йорк), Мак Мэтиас (Мэриленд) и Клиффорд Кейс (Нью-Джерси), как правило, голосовали по гражданским правам и иным щекотливым для республиканцев вопросам одинаково с либералами из другого лагеря вроде Хьюберта Хамфри (демократ от Миннесоты). Партия сдвигалась влево, отвергая консерватизм, исповедовавшийся в 1920—1930-е годы, когда Франклин Делано Рузвельт и Гарри Трумэн наносили республиканцам одно за другим болезненные поражения. Пять раз подряд они проиграли — такого еще не было в американской истории. Претенденты, поднявшиеся на поверхность в 1940— 1950-е годы, Уэнделл Уилки, Томас Дьюи и Дуайт Эйзенхауэр — все они уже были умеренными, все интернационалисты, отстаивавшие гражданские права и большинство социальных программ. Они тяготели к центру и всячески стремились замазать межпартийные различия. Такого же разлива республиканцем был и Нельсон Рокфеллер.

В ту пору географический центр партии находился на северо-востоке, в Нью-Йорке, точнее говоря — на Уоллстрит. Так что, когда Нельсон Рокфеллер впервые задумался о карьере публичного политика, он обратил свои взоры к традиционной твердыне демократов — креслу губернатора штата Нью-Йорк. Именно из Капитолия в Олбани катапультировался в Белый дом Франклин Рузвельт, и именно там губернаторы новых призывов Эл Смит и Херберт Леман ковали либеральный образ своей партии. Губернатор штата Нью-Йорк, которому Рокфеллер собирался бросить вызов, такой же мультимиллионер, как и он, живший в соседнем особняке на Гудзоне, Аверелл Гарриман также намеревался использовать свое положение в президентской гонке 1956 года.

В борьбе за губернаторский пост Рокфеллер рассчитывал на триангуляцию. Он присвоит проблемы демократов, их электорат и даже их стилистику.

Нельсон Рокфеллер был прирожденным либералом. У его деда, Джона Д. Рокфеллера, была репутация жулика, грабителя с большой дороги, но семья всегда считалась прогрессивной. Во время Гражданской войны, еще не разбогатев, Рокфеллеры укрывали беглых рабов. По словам Теодора Кайта, автора книги о президентских выборах 1964 года, прадед Нельсона Спеллман был начальником железнодорожного вокзала в Огайо и, пользуясь этим положением, помогал рабам перебираться в Канаду. На деньги семьи был открыт первый в США женский колледж для черных. В общей сложности Рокфеллеры передали на нужды негров и разного рода институтов для черного населения Америки 80 миллионов долларов. Нельсон Рокфеллер дорожил этим наследием. «Я горжусь тем, что моя семья и я сделали для образования негров, — говорил он в 1958 году, — а также для таких негритянских организаций, как Городская лига и Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения».

За пост губернатора штата Нью-Йорк Рокфеллер боролся в 1958 году, отстаивая «либерально-гуманитарные ценности». Не уступая Гарриману в либеральной риторике, Рокфеллер окрашивал свою кампанию признаниями такого рода: «…богатейший в стране штат сталкивается с многочисленными проблемами, включая расовые конфликты, недостаток жилья, загрязненность больших городов, рост преступности, правонарушения подростков». Триангуляция оправдалась — Рокфеллер опередил Гарримана более чем на полмиллиона голосов.

В инаугурационной речи Рокфеллер говорил о необходимости откорректировать демократический процесс: «Нельзя рассуждать о равенстве людей и народов, не поднимая одновременно над домами знамена с лозунгами социальной справедливости… Кто поверит нашей озабоченности положением людей в отдаленных краях, если нужду испытывают наши собственные граждане?»

Преисполненный решимости вернуть партии Линкольна симпатии черных избирателей, губернатор Рокфеллер щедро финансировал и посылал лучших людей в Бюро по гражданским правам при генеральном прокуроре штата и Комиссию штата по борьбе с дискриминацией. Более того, в борьбе за расовую интеграцию Рокфеллер поддерживал систему школьных автобусных перевозок — явная ересь правого толка. В 1972-м губернатор наложил вето на «антиавтобусный» закон, который грозил парализовать будущие попытки преодолеть расовый дисбаланс в школах.

Не ограничиваясь борьбой за черный электорат в штате Нью-Йорк, Рокфеллер начал заигрывать с растущей городской общиной пуэрториканцев, опередив таким образом Буша на целых сорок лет. Он не жалел сил и времени в попытках наладить связь с нью-йоркскими жителями латинского происхождения, даже посещал языковые классы Берлица, чтобы овладеть разговорным испанским.

Губернатор Рокфеллер сделался сущим кошмаром для консерваторов, он приватизировал один демократический лозунг за другим. Если вы либерал, то голосовать против него не имело никакого смысла.

Расходы на пособия в штате Рокфеллер увеличил с 400 миллионов до 4 миллиардов долларов и, соответственно, поднял налоги, собрав в общей сложности на 277 миллионов больше, чем раньше. Энергичнее, чем любое иное выборное лицо в Америке, Рокфеллер ратовал за свободу абортов. В 1970 году, за много лет до судебного разбирательства по делу «Ру против Уэйда», он, убедив законодателей штата легализовать аборты, взял верх над влиятельным епископатом Нью-Йорка и его агрессивным пресс-секретарем, кардиналом Куком. До самого конца политической карьеры Рокфеллера многие борцы за право на жизнь будут именовать его не иначе как «убийцей».

В ассамблее голоса по этому вопросу разделились в соотношении 76 к 73, в сенате 31 к 26. Два года спустя Рокфеллер наложил вето на законопроект, отменявший легализацию абортов. «Не вижу, — говорил он, — никакого оправдания этому акту, который вернет в Средние века сотни тысяч женщин».

Отходил Рокфеллер от республиканской ортодоксии и в вопросе о смертной казни. Подписав законопроект, предполагавший высшую меру за убийство полицейского, он отказался расширить границы ее применения. Когда это ограничение в 1973 году было признано антиконституционным, Рокфеллер выступил и против нового закона о высшей мере.

Во внешнеполитических вопросах Рокфеллер выказывал себя убежденным интернационалистом во времена, когда изоляционистские тенденции в республиканской партии еще далеко не умерли. В конце Второй мировой войны он был самым активным из членов семейства, ратовавшим за передачу участка земли Организации Объединенных Наций, на котором и поныне стоит здание секретариата. Особенно его интересовали дела на латиноамериканском континенте — на протяжении всех 1940-х годов Рокфеллер настойчиво обращал взоры соотечественников на Латинскую Америку.

Казалось, его политика творила чудеса. На демократическом коньке он раз за разом въезжал в Капитолий штата и установил рекорд, будучи избранным на губернаторский пост четыре раза подряд. Демократы были совершенно беспомощны в борьбе с ним. За что бы они ни выступали, Рокфеллер уже был тут как тут и поддерживал идею, и финансировал ее, и осуществлял.

Но у него была своя проблема. Дело в том, что Рокфеллер хотел быть не просто губернатором штата Нью-Йорк, но и президентом Соединенных Штатов Америки. И ему предстояло с горечью убедиться в том, что то, что срабатывает в одном из самых либеральных штатов страны, не распространяется на всю Америку.

Расстелив красный ковер перед либералами — добро пожаловать к нам, республиканцам, — Рокфеллер совершил роковую ошибку: забыл предварительно укрепить базу. Пока он заигрывал с прогрессистами, консерваторы за его спиной свернули ковер, и Рокфеллер остался в изоляции.

Искусный мастер триангуляции вроде Буша мог отклониться от ортодоксии в вопросах образования и бедности, но в вопросах абортов и налогов он сохранял твердость. Клинтон двигался к центру, обращаясь к проблемам пособий и уменьшения бюджетного дефицита, но он никогда не предавал левых в делах образования, здравоохранения и экологии. Рокфеллер же рвал с республиканской ортодоксией где только мог. Он двигался налево тотально.

Любой руководитель, намеревающийся проводить в своей организации реформы, должен учитывать урок Нельсона Рокфеллера — чем больше меняешь, тем больше нужно оставлять неизменным. Это позволяет сохранить верность друзей, которые в обмен позволяют менять то, что необходимо.

Как мог Рокфеллер поддерживать аборты, выступать против смертной казни, увеличивать налогообложение, выказывать себя интернационалистом и бороться за школьные автобусы, оставаясь при этом республиканцем?

Такой вопрос неизбежно встал перед его товарищами по партии.

С истечением второго президентского срока Эйзенхауэра (1960) прогрессивное нью-йоркское крыло начало постепенно терять свои позиции. На разного рода собраниях все больше требований выдвигал правый фланг. Эти требования носили по преимуществу идеологический характер, но объяснялись в большой степени географией и экономикой. Население Америки, имея в виду его плотность, сдвигалось с Северо-Востока на Запад и Юг. Соответственно «мейн-стрит» — главная улица провинциального городка — в борьбе за господство в республиканской партии бросала вызов Уолл-стрит. Мелкие хозяева и консерваторы с религиозным уклоном начали огрызаться на большой бизнес и банкиров с Востока. Естественно, именно Нельсон Рокфеллер, учитывая его происхождение, положение и взгляды, сделался излюбленной мишенью.

Взрыв произошел в 1964 году. Нельсон Рокфеллер — представитель республиканского истеблишмента с Востока — схватился в борьбе за выдвижение на президентский пост с сенатором от Аризоны Барри Голдуотером.

Голдуотер играл на струнах «холодной войны» и паранойи, все еще преследовавшей крупные слои населения страны. Один обозреватель политической сцены писал, что «Нью-Йорк, эта штаб-квартира восточного истеблишмента, подвержен социалистическому и коммунистическому влиянию больше, чем. остальные 49 штатов». В глазах избирателей-республиканцев из этих штатов Нельсон Рокфеллер — глава народной республики Нью-Йорк никак не мог быть лидером партии — их партии.

А тут еще, словно его либерализма и без того недоставало, чтобы разъярить республиканских правых, Рокфеллер развелся с Мэри Тодхантер Кларк, матерью пятерых своих детей, на которой был женат 32 года, и по прошествии всего лишь 14 месяцев женился на 37-летней Маргарите «Хэппи» Фитлер Мэрфи. Случилось это меньше чем за год до начала первой президентской кампании, и худшего времени Рокфеллер выбрать не мог. В представлении верующих консерваторов с Запада и Юга, а также католиков с Северо-Востока развод означал жирную политическую «двойку». В таких делах американская невинность все еще была в полной силе. Доныне лишь одному из претендентов на Белый дом — Эдлаю Стивенсону — случалось разводиться, он дважды терпел неудачу.

«Говорить о политике республиканцев в 1964 году, — пишет Теодор Уайт, — умалчивая при этом о разводе и новой женитьбе Нельсона Рокфеллера, так же невозможно, как невозможно говорить о развитии конституционной системы в Англии, умалчивая о стремительном браке Генриха Второго и Элеоноры Аквитанской».

Когда Рокфеллер вступил во второй брак, продолжает Уайт, организация «Молодые чикагские совершеннолетние за Рокфеллера» с треском развалилась. Бывший сенатор от Коннектикута, многолетний друг Рокфеллера Прескотт Буш (глава клана, который даст Америке двух президентов) заклеймил его «разрушителем американских домов». Рокфеллер принимал на себя стрелы, направленные не только против него лично, но и против новой жены, которая оставила ради Нельсона прежнюю семью. Уайт отмечает, что среди американских избирательниц царило настроение, которое можно выразить так: «Я не пущу в Белый дом женщину, бросившую своих детей».

На республиканских первичных выборах в Калифорнии — главном поле битвы между Рокфеллером и Голдуотером — обнаружился куда больший интерес к матримониальным делам одного из претендентов, нежели к идеологическим расхождениям соперников. Рождение незадолго до начала этих выборов Нельсона Рокфеллера-младшего, первенца в новой семье, только подбросило поленьев в разгоревшийся костер.

Опрос общественного мнения, проведенный за месяц до начала первичных выборов, показал, какую беспощадную жатву собрал развод. Голдуотер, ранее отстававший от Рокфеллера на 17 пунктов, теперь опережал его на пять. Он продолжал наращивать преимущество и в конце концов, обеспечив себе голоса калифорнийских делегатов съезда, оставил соперника за бортом.

Зачем понадобился Рокфеллеру риск развода? Это был человек высокомерный и по большому счету в политике дилетант. Он полагался на удачу и был готов со всей энергией бороться за президентский пост. Но дисциплины, которой требует политика, Рокфеллер не признавал. В глубине души он не желал, чтобы избиратели навязывали ему свои взгляды, даже на протяжении тех года или двух, что уходят в целом на избирательную кампанию.

Подобно Биллу Клинтону, Нельсон Рокфеллер не желал подчинять свое поведение политическому интересу.

Зализывая раны поражения, Рокфеллер убеждал подхватить антиголдуотеровское знамя губернатора Пенсильвании, умеренного республиканца Уильяма Скрэнтона, назвавшего как-то Голдуотера «опасной личностью». Скрэнтону удалось привлечь на свою сторону бывших сторонников Рокфеллера.

Как вспоминает Джозеф Персико, дабы не уйти окончательно в тень, Рокфеллер решил «донести до избирателя позицию меньшинства и тем самым противопоставить нечто политическому экстремизму Голдуотера».

Что его поезд не остановить, губернатор штата Нью-Йорк, конечно, понимал. Но в противостоянии Голдуотеру он рассчитывал завоевать сердца рядовых членов партии. Увы! Она менялась прямо у него на глазах, только понял он это слишком поздно.

Едва Рокфеллер в 1964 году поднялся на трибуну съезда республиканской партии, как на него обрушился оглушительный свист. В отчете «Нью-Йорк таймс» можно прочитать, что захлопывание и топот вынудили Рокфеллера огрызнуться: «Иным из вас, дамы и господа, мои слова могут не нравиться, но это правда». Прерывали его постоянно, но Рокфеллер покинул трибуну с улыбкой и под аплодисменты такого же Дон Кихота в рядах республиканцев, как и он сам, конгрессмена от Нью-Йорка и будущего мэра этого города Джона Линдзи.

Так отчего все-таки триангуляция подвела Рокфеллера? Почему он споткнулся там, где Буш, Клинтон и Миттеран успешно довели свои партии до центра?

Рокфеллер неверно оценил настроения в собственной партии. Джордж Буш видел, что республиканцам не нравится выглядеть бессердечными в отношении бедных, как видел он и то, что молодые родители хотели бы сделать что-нибудь для школ, в которых учатся их дети. Клинтон понимал, что страх перед преступностью и обеспокоенность тем, что на пособия тратятся огромные средства, глубоко проникли в сознание демократов самого разного толка, и потому по этим направлениям можно перемещаться в центр без риска потерять голоса. Миттеран отдавал себе отчет в том, что его собственная партия убедилась в провале социалистического эксперимента, и решил, что дело жизни можно отложить в долгий ящик, сохранив при этом партийную опору.

Но Рокфеллер упустил момент, когда контроль над партией захватил мелкий бизнес Юга и Запада с его консервативной психологией. Магнаты Уолл-стрит и их наследники, стоявшие в финансовом отношении столь прочно, что вполне могли позволить себе немного либерализма, уже не играли прежней роли. Очень богатые уступили власть в партии работяге среднему классу. А для среднего класса высокие налоги, увеличивающиеся расходы на пособия, школьные автобусы означали угрозу его и без того хрупкому благополучию.

В отличие от Буша, Клинтона и Миттерана Рокфеллер порвал идеологические связи с основной массой своей партии. Он отклонялся от магистрали, где только мог, ни в чем не сохраняя верность идее. А ведь между триангуляцией и простой сменой вех существует разница. Рокфеллер и сам это понимал. Когда один аргентинский журналист спросил его: «Сеньор Рокфеллер, почему вы так и не стали президентом?» — он ответил: «Я выбрал не ту партию». Он говорил даже, что президент Трумэн еще в 1945 году пытался убедить своего молодого помощника сменить партийную принадлежность, но Рокфеллер отказался, пояснив: «Предпочитаю вести людей вперед, нежели тащить их вспять».

Однако «роман» Нельсона Рокфеллера после поражения 1964 года далеко еще не закончился: он предпринял очередную попытку, особенно в свете сокрушительной победы Джонсона над Голдуотером, каковая стала для него чем-то вроде реванша. Многим американцам — и республиканцам в том числе — Рокфеллер казался теперь воплощением благоразумия, чей голос заглушила небольшая группа крикунов-экстремистов, захватившая контроль над партией и провалившая выборы. Многие считали, что ныне, когда флирт республиканской партии с консерватизмом завершился такой катастрофой, Рокфеллер вполне может стать фаворитом республиканцев на выборах 1968 года.

Но после того, как президент Джонсон вовлек США в полномасштабную войну во Вьетнаме, нарушив тем самым свое предвыборное обещание «не заставлять американских парней делать то, что ради себя же должны делать азиатские парни», события приняли неожиданный оборот. Призывные повестки получали сотни тысяч молодых людей, десятки тысяч погибли или пропали без вести, и в этой обстановке в политической жизни страны происходили буквально тектонические сдвиги, чреватые электоральным землетрясением. Джонсон стал живым воплощением бездумной эскалации войны, человеком, заставившим полмиллиона американских солдат сражаться с крепким и упорным противником. Пацифистское движение набирало силу с каждым месяцем.

Страна начала сдвигаться влево, и Рокфеллер снова пропустил этот момент. Он походил на штабных французских генералов, о которых говорят, что каждую новую войну они начинают, «будучи прекрасно готовы к предыдущей». Это был трагический и поучительный урок: куда проще неторопливо размышлять об итогах прошлого, нежели предвидеть и готовиться к будущему. Проморгав движение республиканской партии от Уолл-стрит к «мейн-стрит», Рокфеллер проморгал и полевение всей страны в связи с войной во Вьетнаме.

Ветры 1964 года слишком быстро меняли направление. В ту пору Рокфеллер был чересчур большим либералом, чтобы выиграть номинацию; окажись он тогда в центре, мог бы добиться успеха. Но четыре года спустя, когда всегдашние левые склонности могли принести ему поддержку студентов, выступавших против войны, Рокфеллер пошел не тем путем — его хотели бы видеть во главе движения за мир, а он поддержал войну. Рокфеллер всегда строил свою идеологию на антикоммунизме, что и понятно, учитывая его родословную. Много ли назовешь американцев, на которых персонально нападали Карл Маркс и Владимир Ильич Ленин? Так что антикоммунизм был у него в крови.

Легендарный либерализм этого человека понуждал его постоянно предъявлять свои верительные грамоты антикоммуниста, так чтобы общественное сознание не воспринимало его за слишком уж левого. Подобно Джонсону, он разделял общую позицию американского истеблишмента, сформулированную в инаугурационной речи Кеннеди: «…мы заплатим любую цену, вынесем любое бремя, справимся с любыми трудностями, встанем на защиту любого друга и выступим против любого врага, лишь бы сохранить и приумножить свободу».

В своей биографической книге «Великолепный Рокфеллер» Джозеф Персико называет своего героя «ястребом», который «видел в коммунизме угрозу системе, на которую молится его семья и его страна. Война во Вьетнаме была войной против коммунизма, следовательно, это справедливая война».

Выходя с протестом против войны на улицы, миллионы молодых людей тщетно пытались определить кандидата, который мог бы выступить с таких же позиций на выборах 1968 года. Демократы никак не могли определиться с Джонсоном. Естественным выбором казался Роберт Кеннеди, бывший генеральный прокурор и брат убитого президента-героя, но, несмотря на явное противодействие войне, которую тот же брат и начал, он поначалу колебался. В кругу республиканцев бровку в предвыборном забеге занял старый и испытанный антикоммунист Никсон.

Левые обратили свой печальный взор к Рокфеллеру. Но либерал-республиканец, отнюдь не утративший президентских амбиций, не обнаруживал никакого желания стать, коль скоро речь идет о войне во Вьетнаме, левее Джонсона. Более того, он готов был, кажется, пожурить его за недостаточно активные и успешные действия. Левые искали рыцаря мира, а в Рокфеллере нашли сторонника еще более решительных военных операций. В решающий момент либералы настолько в нем разочаровались, что Рокфеллер безнадежно отстал от маршевого хода истории…

Знамена мира над головами подняли другие. В то время как Рокфеллер вел внутрипартийную борьбу с Никсоном, сенатор-либерал от Миннесоты Юджин Маккарти бросил вызов Джонсону на первичных выборах по списку демократической партии. Добившись успеха в Нью-Хэмпшире, Роберт Кеннеди отбросил колебания и тоже вступил в гонку. Президент снял свою кандидатуру, Маккарти быстро увял, Кеннеди оказался жертвой покушения, и кандидатом от демократов стал вице-президент Хьюберт Хамфри.

Потерпев поражение в попытках реформировать республиканскую партию в 1964 году, Нельсон Рокфеллер объединился теперь с ортодоксами. Но партия ему не верила. Рокфеллер мог бы перенаправить американскую политику, заняв твердую антивоенную позицию. Но он этого не сделал, и в конце концов Америке предстояло сделать выбор из трех кандидатов: Хамфри, Никсона и Джорджа Уоллеса — этот крайний реакционер, губернатор Алабамы, выступал в качестве независимого. Все трое были несомненными «ястребами». Выступи Рокфеллер с антивоенных позиций также в качестве независимого, он вполне мог бы победить, ибо остальные трое просто растащили бы свой электорат, но в решающий момент он занервничал, и когда нация качнулась влево, он двинулся вправо. Победителем стал Ричард Милхауз Никсон.

К началу 1970-х Рокфеллеру следовало бы понять, что его будущность в кругах республиканцев сомнительна. Пусть даже в это время он попытался перейти направо в вопросах борьбы с преступностью и наркоторговлей, сердца однопартийцев ему уже было не завоевать.

Тем не менее на посту губернатора он сдвигался все правее и правее в тщетной надежде задобрить консерваторов. Подписал пакет законов о наркоторговле, предусматривавших суровые наказания даже за относительно мелкие нарушения вроде хранения марихуаны. Взял под личный контроль ситуацию в тюрьме Аттики, где заключенные, протестуя против дурных условий содержания, захватили в заложники часовых. Тюремная администрация вступила с заключенными в переговоры. Разочарованный их слишком медленным ходом, раздраженный краснобайством бунтовщиков, исполненный решимости продемонстрировать замершей в ожидании стране свою твердость, Рокфеллер отдал распоряжение о штурме. Он принес успех, но среди заключенных и заложников оказалось много жертв.

Когда Никсону в 1974 году пришлось уйти в отставку, Джералд Форд обратился к законодателям с просьбой назначить вице-президентом Нельсона Рокфеллера. Подвергаясь атакам как справа, так и слева, Рокфеллер прошел голосование в палате представителей с результатом 287 «за», 128 «против». В ту пору он отмечал: «В конгрессе было в общей сложности примерно 120 консерваторов и либералов — во всяком случае, так их называли. Все они выступили против меня. А «за» — центр. Вот моя опора».

Но правые так и не обретут доверия к Рокфеллеру при всех его заявлениях и шагах консервативного толка. Напарником Форда на выборах 1976 года ему стать не дали. В условиях жесткого противостояния со стороны Рейгана, который привлек почти половину делегатов съезда, Форд принес Рокфеллера в жертву, заменив его явным консерватором, членом сената от Канзаса Робертом Доулом.

Более того, Рокфеллера попросили самого представить съезду своего преемника. Согласие его - этот, по словам Дж. Пер-сико, «ритуальный жест политического харакири» — знаменовало конец странной и извилистой политической карьеры.

Урок Нельсона Рокфеллера состоит в следующем: не упускай из виду свою опору. Осваивая новые рынки или завоевывая новые голоса, сохраняй связь с теми, кто всегда был тебе верен. Рокфеллер пошел иным путем, и ему предстояло убедиться, как важно удерживать тылы.

Отвергнутый собственной партией, не пожелавший примкнуть к традиционной оппозиции или создать новую, Нельсон Рокфеллер оказался между двумя стульями и исчез с политического горизонта.

Внесение раскола в ряды неприятеля, натравливание врагов друг на друга — испытанная военная и политическая стратегия. Вошедшая в обиход еще со времен Римской империи, она обнаруживает особенно тесную связь с электоральными проблемами.

Несмотря на хваленую двухпартийную систему, принятую в США, треть наших президентов в прошлом веке не получили на выборах большинства голосов избирателей, ибо часть их оттягивали от основных претендентов третьи и четвертые партии. Именно так было на трех последних выборах (а на самых последних — большинство проголосовало против!).

Как следует разделять врагов, дабы взять над ними верх? Как заставить противника сделать ложный, самоубийственный шаг?

Хотя общее между Авраамом Линкольном и Ричардом Никсоном лишь то, что оба были президентами-республиканцами и оба победили, не набрав большинства голосов, и тот, и другой добились победы, внеся смуту в ряды соперника. Но делали они это прямо противоположным способом. Линкольн, готовясь к избирательной кампании, занял твердую позицию по вопросу о рабовладении частично для того, чтобы расколоть демократов и ослабить их ряды. Никсон, напротив, не занял по вопросу о войне во Вьетнаме никакой позиции, дав тем самым и без того расколотым демократам еще больше увязнуть в полемике и оставив себе свободу рук, что и привело его в Белый дом.

Третий случай — Дьюи против Трумэна в 1948 году — убеждает в том, что разделение не всегда приводит к победе. Когда левые отошли от Трумэна из-за его позиции по отношению к коммунизму, а правые раскололись в связи с его нападками на расизм, Трумэн только выиграл от этих противоречий. Он использовал отступничество как слева, так и справа, для того чтобы подчеркнуть свою независимость и верность принципу. Вот оборотная — созидательная — сторона несогласия: оно может стать необычным оружием в погоне за властью. Именно так его использовали Честный Эйб, Хитрый Дик и Человек из Индепенденса.

Величайший в истории Америки президент едва не проиграл. За этого радикала по ключевому для страны вопросу о рабовладении проголосовало всего 40 процентов избирателей. Стало быть, шестеро из каждого десятка голосовали против. И победил Линкольн лишь потому, что демократы с Севера и Юга раскололись на две фракции.

И этот раскол был отнюдь не случаен. Он стал результатом потрясающего по силе хода, рассчитанного и осуществленного Авраамом Линкольном — не только величайшим президентом всех времен, но и одним из лучших мастеров политической стратегии.

23 апреля 1860 года демократическая партия собралась на свой съезд, чтобы назвать имя кандидата в президенты США. Восемь лет не впуская в Белый дом посторонних и занимая его 24 года из последних 32, демократы в лице своих вождей понимали, что победы можно добиться, сохранив единство рядов. Но этому не суждено было свершиться. За два дня до открытия съезда делегации восьми южных штатов — Джорджии, Алабамы, Миссисипи, Луизианы, Флориды, Северной Каролины, Арканзаса и Техаса — торжественно заявили, что будут настаивать на принятии прорабовладельческой платформы, и пригрозили выходом из партии в случае, если их требование будет отвергнуто.

Единый кандидат партии, сенатор от Иллинойса Стивен Дуглас, занял более умеренную позицию: смысл его предложения сводился к тому, что жители каждого штата или территории сами решат, запрещать или сохранять рабовладение. Большинство делегатов согласились с таким подходом, и тогда южане покинули съезд. Произошло это 30 апреля, а 18 июня, собравшись в Балтиморе, они провозгласили кандидатом в президенты действующего вице-президента Джона Брекенриджа — уроженца Кентукки и апологета рабовладения.

При таких обстоятельствах успех будет сопутствовать республиканцам — в этом их лидер Авраам Линкольн из Иллинойса был убежден твердо. У него, пишет биограф Дэвид Херберт Доналд, «практически не было сомнений в победе республиканцев на президентских выборах, если, конечно, удастся сплотить партию, привлечь на свою сторону подрывные элементы».

Линкольн не ошибся в своем политическом прогнозе. В борьбе с расколотыми демократами он привлек на свою сторону все северные штаты за исключением Нью-Джерси, где победил Дуглас, которого, в свою очередь, на Юге побил Брекенридж. Таким образом, набрав всего 40 процентов голосов, Линкольн стал президентом — исключительно благодаря расколу в рядах соперника.

Как же ему удалось этого добиться?

В период смуты, предшествовавшей Гражданской войне, демократическая партия правила страной и сохраняла собственное единство, оседлав конька по имени «рабство». Президенты-демократы Франклин Пирс в 1852 году и Джеймс Бьюкенен в 1856-м выиграли по одной простой причине: оба были северянами, но мыслили, как южане. Пирс, выходец из Нью-Хэмпшира, и Бьюкенен, выходец из Пенсильвании, не скрывали своих «южных» симпатий. Прозванные «размазнями» за свою слабую, безвольную политику, они, как ни странно, годами умудрялись сохранять общенациональное и внутрипартийное единство именно благодаря двусмысленности и невнятности своих действий.

Уступив в палате представителей Северу с его превосходящим по численности населением, Юг связывал свои надежды сохранить рабовладение с голосованием в сенате, где свободные и рабовладельческие штаты имели одинаковое количество мест. Но по мере того, как в результате миграции на западе осваивались новые территории, это равновесие утрачивалось.

Страхи южан поумерились после того, как благодаря усилиям Генри Клея были достигнуты Миссурийский компромисс и Компромисс 1850 года, по которым страна разделялась по 36-й параллели северной широты: по одну сторону свободные штаты, по другую — рабовладельческие.

Но в середине 1850-х годов это согласие заколебалось: будущий оппонент Линкольна на сенатских, а затем и президентских выборах Стивен Дуглас, ведущий деятель демократической партии того времени, начал кампанию за то, чтобы вопрос решали путем голосования сами жители каждой территории, как только она получает статус штата. Эта идея, поименованная «народным суверенитетом», или правом новых штатов, взрыхлит почву для Гражданской войны и вызовет раскол демократической партии, что, в свою очередь, приведет Линкольна в Белый дом.

Впервые озвученная в законе Канзас — Небраска, принятом конгрессом в 1854 году, теория народного суверенитета вызвала поначалу мини-исход, когда в стремлении решить вопрос своими личными голосами на территорию Канзаса хлынули, поспешно упаковав чемоданы, люди и с Севера, и с Юга. Когда стало ясно, что миграционную гонку и, стало быть, любые справедливые выборы выигрывают северяне, южане прибегли к мошенничеству и насилию. Исключив северян из процесса голосования, они воспользовались так называемой лекомптоновской конституцией, согласно которой рабовладение на территории признается законным.

Возмущенный этими увертками, Дуглас заклеймил ле-комптоновскую конституцию, что оттолкнуло от него некоторых былых почитателей с Юга. Бывший губернатор Джорджии Хершел Джонсон заявил в 1858 году, что если Дуглас станет президентом, «произойдет это вопреки позиции Юга».

Тем временем, выведенные из себя тактикой рабовладельцев, антирабовладельческие силы действовали столь же жестоко и бесчеловечно, сколь их оппоненты. Аболиционисты во главе с Джоном Брауном напали в Канзасе на поселенцев с Юга, и, когда Север оказался вынужден сражаться в лице Канзаса со всем Югом, доктрина народного суверенитета ударила бумерангом по своему создателю, Дугласу. «Лекомптоновский кризис оставил наследие партийных дрязг и местнической ненависти, от которых страна никогда уже не избавится, — пишет историк Роберт Йоханссен. — А Дуглас оказался главным восприемником этого наследия».

Линкольн, со своей стороны, возражал и против компромиссов Клея, и против народного суверенитета Дугласа; он утверждал, что любой вновь образованный штат должен быть объявлен свободным. По его мнению, конституция страны исключает освобождение рабов, надо принимать специальную поправку. В то же время во власти конгресса поставить условием вхождения в Союз нового штата запрет в нем рабовладения. Таким образом, надеялся Линкольн, по мере того как в Союз будут входить все новые штаты, ненавистный институт отомрет сам собой.

Юг, чувствуя, что проигрывает сражение на общенациональной арене, полностью перевернул вещи с ног на голову, когда председатель Верховного суда Роджер Тейни (рабовладелец) объявил печально знаменитое решение по делу Дреда Скотта. Семью голосами против двух Верховный суд постановил, что Дред Скотт, беглый раб с Юга, проживавший как свободный человек на Севере, может быть на законных основаниях схвачен своим бывшим хозяином и возвращен в рабство, на Юг. Этим же решением отменялась как неконституционная линия раздела, объявленная в Мис-сурийском компромиссе. Что-де касается рабов, то это просто форма собственности, ничего более, а конституция обязывает каждый штат уважать собственность граждан другого штата. Ни штат, ни территория не могут воспрепятствовать кому бы то ни было вернуть раба под свою юрисдикцию и держать его в неволе. По логике решения суда выходило, что требовать, чтобы гражданин освободил своего раба лишь на том основании, что он переехал в свободный штат, так же несправедливо, как отказаться от мебели или домашних животных, которых он мог взять с собой.

Решение по делу Дреда Скотта стало для аболиционистов с Севера последней каплей, переполнившей чашу. Пока она не была пролита, они могли успокаивать совесть надеждой на то, что по мере вхождения в Союз все большего количества нерабовладельческйх штатов рабство будет отмирать. Но решение суда делало вполне реальной перспективу сохранения рабства навечно, притом не только на Юге, но и во всей стране.

Судебное решение раскололо демократическую партию надвое. Президент Быокенен его поддержал — более того, он тайно стоял за этим решением, бессовестно подталкивая к нему Тейни и его коллег, — и предпринял шаги к насильственному введению рабства в Канзасе. Сенатор Стивен Дуглас и другие лидеры демократов настаивали на уважении принципа народного суверенитета.

На одном совещании в Белом доме, оказавшемся роковым, Бьюкенен потребовал от Дугласа поддержать его позицию в деле Дреда Скотта. Сенатор от Иллинойса заколебался — возможно, его останавливали антирабовладельческие настроения, царившие в родном штате, — и Быокенен объявил ему политическую войну, притом на почве все того же Иллинойса. Раздражение его оказалось так велико, что он даже уволил начальника почтового ведомства одного из графств штата и назначил на его место давнишнего противника Дугласа.

Вот на этом-то фоне адвокат из Иллинойса и бывший конгрессмен-виг Авраам Линкольн и решил бросить вызов грозному Дугласу в борьбе за место сенатора от штата Иллинойс. Случилось это в 1858 году, и яблоком раздора оказалось, естественно, рабовладение.

Быть может, Линкольн и собирался как-то обернуть себе на пользу столкновение Дугласа с Быокененом, но вообще-то он вынашивал куда более амбициозные планы. Цель его состояла не столько в том, чтобы победить Дугласа на выборах в сенат, сколько выбить его из будущей президентской гонки.

План Линкольна состоял в том, чтобы, используя распространенное в этом северном штате отвращение к институту рабства, понуждать Дугласа занимать в борьбе с ним все более крайние позиции. Обрушиваясь со всей силой на саму систему, обрекавшую человека на неволю, Линкольн, таким образом, приглашал Дугласа следовать тем же путем. Если тот заглотит наживку, то, возможно, победит на сенатских выборах, но зато утратит всякие надежды на поддержку южан, которая окажется решающей на выборах президента, грядущих всего через два года.

Отвечая на вопрос, что способствует успеху в политике, Линкольн заметил, сколь важна «способность выявить причину, которая повлечет за собой определенное следствие, и затем начать борьбу с этим следствием». Причиной в данном случае оказалась отмена рабства. Следствием — левая позиция, занятая в связи с ней Дугласом, и далее раскол в демократической партии, который и будет использован на президентских выборах 1860 года.

Опытный адвокат, Линкольн, подобно гроссмейстеру, умел рассчитывать комбинацию на несколько ходов вперед, что и было продемонстрировано в ходе дебатов с Дугласом.

Когда Линкольн бросил ему перчатку, демократы легкомысленно ее подняли, позволив таким образом противнику поставить ловушку. Дебютный план Линкольна заключался в том, чтобы завлечь Дугласа в западню, остро выступив против рабовладения с нравственной точки зрения. Еще до начала дебатов Линкольн по ходу выступлений в Чикаго и Висконсине говорил о своей «ненависти к институту рабства» и решимости «навсегда с ним покончить».

Столкнувшись с сенатором Дугласом напрямую, он прежде всего провел четкое различие между своей позицией по этому вопросу и позицией оппонента. Именуемый порою «черным республиканцем», Линкольн воспринимал рабство «как зло — моральное, социальное и политическое зло».

Адресуясь к несогласным, Линкольн говорил: «Если среди нас есть люди, которые не считают институт рабовладения злом… они попали не в свой дом, и им следует оставить нас [то есть республиканцев]».

Своего оппонента Линкольн представлял человеком двуличным, стремившимся угодить и нашим, и вашим — и тем, кто за рабство, и тем, кто против. «Он ведь так и на заявил, что люди, живущие на территориях, могут отменить рабство», — обвинял Дугласа Линкольн. Он представлял дело таким образом, что призывы к народному суверенитету равноценны попыткам играть сразу за две команды, что это просто способ узаконить рабовладение под видом защиты свободы.

Принцип народного суверенитета Линкольн всячески высмеивал. «Всякий… волен распоряжаться собою и всем, что к нему относится, по собственному разумению». Так говорит нам Дуглас. «Но если кто-нибудь захочет превратить своего соседа в раба, ни этот последний, ни кто-либо другой даже и возразить не имеет возможности». Вот, заключает Линкольн, и весь вам народный суверенитет.

Историк Уильям Бэринджер писал в 1937 году, что Линкольн «призывал демократов, которым ненавистно рабство, трезво взглянуть на подлинную суть учения о народном суверенитете, каковой есть не что иное, как иллюзия, оставить Дугласа и выступить в поддержку единственной реальной антирабовладельческой силы, иными словами — республиканской партии».

Линкольн усиливал мощь атак, обвиняя Дугласа в легкомыслии подхода к столь серьезному вопросу, как рабовладение. Утверждая, будто законы о рабстве ничуть не отличаются от законов, регулирующих продажу спиртного или собственности, Дуглас подрывал свои моральные позиции. «Подобного рода объективность, — говорил Линкольн, — представляется мне прикрытием подлинной поддержки рабства, которое я не могу не ненавидеть. Я ненавижу его, потому что рабство означает чудовищную несправедливость». Основное различие в позициях обеих партий, заключал Линкольн, должно искать в их моральной оценке рабства.

Дугласу было трудно отразить обвинения Линкольна… Не будучи рабовладельцем, сенатор, однако же, едва ли не демонстративно отказывался осудить институт рабовладения. Энергично готовясь к участию в президентской гонке, Дуглас понимал, что не может позволить себе терять голоса южан, — без них кандидату от демократической партии и мечтать о победе не приходится.

Но Линкольн, не отступая от проблемы ни на шаг и не давая сопернику ни минуты покоя, всячески провоцировал его. По словам Дэвида Заревски, он «открыто признавал, что, ставя этот вопрос во главу угла, стремится переманить на свою сторону тех избирателей, которые сейчас поддерживают Дугласа». Знаменитые дебаты Линкольн — Дуглас начались 15 октября 1858 года в Алтоне. «Любой может обнаружить в кругу своих сторонников тех, кто считает рабство корнем всех зол, — говорил Линкольн. — Но когда рассеется туман, окутывающий суть дела, станет ясно, что преимущество тут на стороне республиканцев». Понимая, что вызовет недовольство южан, Дуглас тем не менее считал необходимым принять вызов Линкольна. В конце концов Иллинойс — северный штат; рабство здесь было поставлено вне закона уже более полувека назад. Как же тут смолчать, как не ответить на выпады, которые возобновляются изо дня в день?

В ходе второй дуэли, состоявшейся 27 августа того же года во Фрипорте, Иллинойс, Линкольн буквально прижал соперника к канатам, требуя четких, недвусмысленных ответов.

«Могут ли жители территорий запретить у себя рабство?» — спрашивал Линкольн.

«Могут», — отвечал Дуглас.

«А могут ли, — настаивал Линкольн, — жители какой-либо из американских территорий законным образом и против воли граждан США, живущих в другом месте, запретить рабство у себя дома, не дожидаясь превращения территории в штат и принятия конституции штата?» Иными словами, поддерживаете вы решение по делу Дреда Скотта или нет?

Дуглас попался на крючок — и в результате лишил себя всяких шансов на президентских выборах. Вот его ответ: «Хочу со всей определенностью заявить, что, с моей точки зрения, жители территории могут законным образом отменить у себя рабство, не дожидаясь принятия конституции штата». Иными словами, вердиктом по делу Дреда Скотта можно пренебречь. «Не важно, — продолжал Дуглас, — какое решение примет Верховный суд, если поставить перед ним абстрактный вопрос, законно или незаконно, согласно конституции, рабство на территории; в любом случае жители могут законным образом ввести либо запретить этот институт».

Быть может, эта позиция помогла Дугласу выиграть выборы в сенат, но она стоила ему места в Белом доме. Предваряя издание текста дебатов Дуглас — Линкольн, Д. Заревски пишет, что «победа дорого стоила Дугласу. Его ответ на второй вопрос Линкольна во Фрипорте, — да, несмотря на решение по делу Дреда Скотта, территории не обязаны вводить у себя рабство, — был воспринят экстремистами с Юга как откровенный отказ от прав, добытых с таким трудом. Ничего нового в позиции Дугласа не было, но впервые он был вынужден столь полно и подробно излагать ее перед общенациональной аудиторией. В результате в нем признали не адвоката рабовладения, но деятеля, равнодушного к проблеме распространения рабства, и этого было достаточно, чтобы крайние из руководства демократической партии вычеркнули Дугласа из своих списков. В 1860 году они, лишь бы не выдвигать Дугласа, пойдут на раскол партии и обеспечат Линкольну избрание».

Той же точки зрения придерживается и Карл Сэндберг. Он отмечает, что ответ Дугласа «вызвал бурю протестов на Юге и оттолкнул от него много друзей из демократической партии, которые хотели бы укрепить свои позиции там же, на Юге».

В общем, Линкольн использовал участие в сенатских выборах и дебаты с оппонентом по вопросу о рабстве так эффективно, что последний мог забыть о своих президентских амбициях. Борьбу за сенат Линкольн проиграл, но он загнал противника в угол и стопроцентно обеспечил республиканцам победу в будущей схватке за Белый дом.

Действительно ли Линкольн рассчитывал игру на несколько ходов вперед, когда атаковал Дугласа своими вопросами во Фрипорте? Действительно ли он думал, что, заставляя его высказываться о рабовладении, на самом деле вынуждает выбирать между Капитолием и Белым домом? Кто знает?

Кард Сэндберг пишет: «Линкольн обговаривал вопросы, которые он собирался задать во Фрипорте, со своими советниками заранее. Они рекомендовали ему воздержаться от главного. Но он не согласился — «слишком велики ставки в этой игре; сражение 1860 года стоит сотни таких вопросов». Он считал, что ответ Дугласа вызовет раскол в партии демократов и в будущей президентской гонке станет на одного участника больше».

Другой биограф Линкольна, Дэвид Херберт Доналд, считает эту версию неправдоподобной, даже «мифической». Как бы то ни было, Линкольн не мог не понимать, что, вынуждая соперника занять четкую позицию в деле, по которому тот всегда предпочитал высказываться уклончиво, он подрывает его политическое здоровье и лишает поддержки, с одной стороны, на Юге, с другой — в Иллинойсе.

Два года спустя, когда те же соперники сошлись в борьбе за президентский пост, стало ясно, что вопрос о рабстве все еще остается самым болезненным для демократов. Выступая в Норфолке, Виргиния, Дуглас только усугубил свои трудности: он заявил, что избрание Линкольна — это еще не повод для отделения южных штатов. А если они все же поставят этот вопрос, то что? надо применить силу? Ответ Дугласа еще больше способствовал утрате его популярности на Юге: «Долг президента заключается в том, чтобы приводить законы в действие, и ему следует использовать все свои возможности для того, чтобы правительство обеспечивало главенство закона и подавляло любое на него покушение».

Йоханссен пишет, что «норфолкская доктрина» Дугласа немедленно вызвала резкий протест на Юге, где в ней услышали призыв к нарушению прав штатов. Его вновь обвинили в предательстве, и радикалы с Юга использовали его заявления как повод для еще более энергичных призывов к отделению». Одна вашингтонская газета писала, что Дуглас окончательно перешел на позиции республиканской партии… Его речь в Норфолке, говорилось там далее, «содержит беспрецедентно резкие выпады и угрозы, направленные в адрес Юга».

Высказывания Дугласа только порадовали сторонников вице-президента Джона Брекенриджа, который окончательно решил начать борьбу за выдвижение от демократов на широкой платформе в пользу интересов Юга. Именно там он предполагал получить главную поддержку, однако же его сторонники рассчитывали, что резкие высказывания Дугласа против отделения заставят объединиться в его поддержку и избирателей из северных штатов, ибо только так можно избежать гражданской войны. В конечном итоге Брекенрид-жу и его последователям удалось расколоть демократическую партию, и он принял участие в президентских выборах как кандидат ее сепаратистского южного крыла. На Юге он победил во всех штатах, но на Севере безнадежно проиграл. Этот раскол и сделал Линкольна президентом США.

Его гамбит оправдался — быть может, еще более убедительно, чем он рассчитывал. Представляя партию меньшинства, Линкольн понимал, что для победы он должен ослабить большинство; вынудив Дугласа сдвинуться влево, он обнаружил, что достиг даже большего: нарушил единство демократической партии.

Всячески извиваясь, лишь бы не попасть в расставленные ему Линкольном сети, Дуглас попытался было умиротворить Юг поддержкой платформы Брекенриджа, который заявил: «…все вопросы, относящиеся к рабству, должны быть изъяты из ведения конгресса — жителям территорий следует предоставить право самим решать их». Но этот шаг явно запоздал. Южане уже твердо решили выступить против Дугласа, заклеймив его еретиком и предателем традиционных ценностей демократической партии. Им нужен был кандидат, отстаивающий право территорий вводить и защищать рабовладение. Все чаще они угрожали расколом, если национальный съезд партии откажется поддержать их позицию. Дуглас сделался слишком либерален для Юга. Один южанин заклинал: «Если придется выбирать между Дугласом и расколом… пусть будет раскол, это меньшее из двух зол».

30 апреля 1860 года, после того, как съезд принял платформу, основанную на дугласовской идее народного суверенитета, делегаты от Алабамы, Миссисипи, Луизианы, Южной Каролины, Флориды, Техаса и Арканзаса покинули зал заседаний. На следующее утро к ним присоединилась делегация Джорджии. Демократическая партия разделилась надвое.

Демократы-южане собрались в Балтиморе, чтобы выдвинуть своим кандидатом Брекенриджа, а Дуглас тем временем пытался собрать на Юге хоть какие-то крохи в свою поддержку. Но южная пресса уже окрестила его «союзником Линкольна», что представляется довольно забавным, если учесть, что эта фраза прозвучала как раз в то время, когда «союзники» сошлись в дискуссии, равной которой по остроте уже не будет в американской истории. В одной газете, выходившей в Миссисипи, можно было прочитать, что «Югу следует ощетиниться перед лицом агрессии со стороны Линкольна и Дугласа». Та же газета писала, что, по слухам, Джеф-ферсон Дэвис (будущий президент Конфедерации южных штатов) рекомендовал своим избирателям в Миссисипи «приветствовать Линкольна и Дугласа виселицами, учитывающими лишь разницу в росте между ними». Когда Дуглас завершил свое предвыборное турне по Югу, со страниц другой газеты (из Алабамы) прозвучало последнее предупреждение: «Дуглас правильно поступил, направив свои стопы на Север. Ведь есть у нас на Юге районы, где за его высказывания ему могли бы задрать пальто, привязать к ближайшему дереву и подвесить вниз головой».

До суда Линча дело не дошло, но на президентских выборах Дуглас потерпел поражение во всех южных штатах. Линкольн торжествовал победу, достигнутую за счет раскола в стане демократов, образованию которого он столь много способствовал. Во Фрипорте Линкольн разделял. На выборах 1860 года он пожал плоды этого разделения.

Каков же стратегический урок этого политического маневра? Когда встречаешься с соперником, который хочет перемахнуть через забор, не дав лошади шпоры, попытайся выбить его из седла прямым вопросом. Он не сможет уйти от ответа, как не смог это сделать Дуглас во Фрипорте. Не позволяй ему спрятаться за обтекаемыми фразами. Займи твердую позицию сам и заставь оппонента сделать то же самое.

Более столетия спустя Ричард М. Никсон избрал противоположный путь, внося раскол в ряды противника. Если Линкольн спровоцировал дискуссию о рабовладении, то Никсон привел противников в замешательство, сознательно избегая ясности в своих публичных высказываниях и позволяя таким образом аудитории истолковывать их как угодно. Скрывая свое подлинное отношение к войне, продолжавшейся во Вьетнаме, Никсон сумел заставить демократов полемизировать друг с другом и таким образом проложил себе дорогу в Белый дом.

Авраам Линкольн расколол оппозицию, действуя мужественно и прямо. Его твердая и честная позиция в вопросе рабовладения лишила оппонента возможности вилять и уходить от ответа.

Но честность — не единственный способ борьбы с противником. В 1968 году Ричард М. Никсон доказал, что бессовестный политикан тоже может достичь успеха — хотя бы краткосрочного, — перекрашиваясь, как хамелеон.

Никсон, этот трубадур «холодной войны» и несомненный «ястреб», добился избрания, ибо сумел даже демократов убедить в том, что во Вьетнаме он — голубь, не позволив тем самым оппонентам объединиться вокруг Хьюберта Хамфри. В этой кампании, отмеченной разного рода увертками и откровенным обманом, Никсон сумел настолько запутать свою позицию по Вьетнаму, что демократы капитулировали и допустили его победу.

Голубиные маневры Никсона прекратились в тот самый момент, как он добился своей цели. До того, на протяжении двух десятков лет он вел себя как яростный, нескрываемый противник коммунистической экспансии. И после победы на выборах он расширил американское участие во вьетнамской войне и затянул ее, удвоив урожай, собранный на полях боев старухой с косой.

Разлад оппонентов в подходе к Вьетнаму — вовсе не заслуга Никсона: точно так же, как Линкольн, он расколол демократов в подходе к институту рабовладения. Но он использовал эти разногласия, обострил их и добился избрания, прикинувшись тем, кем на самом деле не был, — умеренным во внешнеполитических делах.

В 1940-е годы мало кто мог сравниться с Никсоном на антикоммунистической ниве, что лишь подчеркивает его позднейшее лицемерие. Еще только вступая в 1946 году в борьбу за место в палате представителей с тогдашним конгрессменом Джерри Вурхисом, Никсон играл на страхе американцев перед коммунизмом. Во времена, когда Иосиф Сталин расширял Советскую империю за счет Восточной Европы, Никсону удалось изобразить своего оппонента приверженцем красных — и убедительно выиграть.

В качестве новоизбранного конгрессмена он лишь укрепил свою репутацию, работая в комитете по антиамериканской деятельности. Когда уважаемый дипломат, один из помощников Рузвельта на Ялтинской конференции, Олджер Хисс, давая показания перед комитетом, отрицал свою приверженность коммунизму, именно Никсон взялся уличить его во лжи. В этом он преуспел, Хисс был приговорен к пяти годам тюремного заключения, а Никсон стал фигурой национального масштаба.

Используя это «достижение», Никсон повел борьбу за избрание в сенат. Оппонентом его была Элен Дуглас, жена известного киноактера Мелвина Дугласа… Утверждая, что Дуглас «красная до оборок нижнего белья», Никсон говорил, что «если бы правили бал такие, как она… Олджер Хисс все еще определял внешнюю политику Соединенных Штатов». В прокоммунистических симпатиях Никсон обвинял и Элен Дуглас, и государственного секретаря Дина Ачесона, и даже президента Гарри Трумэна. Видя, куда он клонит, Элен Дуглас заявила: «БОЛЬШОЙ ОБМАН. Его придумал Гитлер. Его усовершенствовал Сталин. Никсон его использует». Но это ей не помогло. Никсон побил ее и стал сенатором США от Калифорнии.

Когда республиканцы в 1952 году выдвинули на пост президента героя войны Дуайта Эйзенхауэра, борьба Никсона против коммунизма, получившая широкое освещение в прессе, принесла ему кандидатство' в вице-президенты. Продолжая разыгрывать красную карту, Никсон обрушился на фаворита демократов Эдлая Стивенсона. Он сам пишет в мемуарах, какой успех имела одна фраза, брошенная им в адрес последнего: «Я назвал Стивенсона выпускником «колледжа трусов —- сдерживателей коммунизма» имени Дина Ачесона». Противопоставляя неукротимого Эйзенхауэра Стивенсону, Никсон говорил, что «президент в хаки лучше президента в розовой сорочке производства госдепартамента». Антикоммунистическая риторика Никсона способствовала победе республиканцев с преимуществом в 10 процентов. Впервые за последние двадцать лет они вернулись в Белый дом.

Свою антикоммунистическую истерию Никсон продолжал и в 1960 году, когда в борьбе за президентское кресло с Джоном Кеннеди призывал к жестким мерам против кубинского диктатора Фиделя Кастро. Но, проиграв выборы с микроскопическим разрывом, а затем и потерпев неудачу в борьбе за пост губернатора Калифорнии, Никсон неожиданно оказался в политическом тупике. Убедившись в том, что зажигательное красноречие больше не приносит очков, он поспешно двинулся в сторону политического центра.

На протяжении последующих нескольких лет Никсон вел взвешенную и рассчитанную кампанию по продаже публике «нового Никсона», уже не того угрюмого агрессора, которого публика разлюбила, а пресса возненавидела. После убийства его заклятого врага Джона Кеннеди Никсон перечитал — и переписал — страницы истории их взаимоотношений и поведал прессе, что на самом-то деле они с Кеннеди были друзьями. «Я поддерживал с ним дружеские отношения, точно так же, как он вел себя дружелюбно с любым сенатором-республиканцем. Для одних он был президентом, для других другом, для третьих молодым человеком. В моих глазах он был и то, и другое, и третье, а помимо того — исторический человек».

После победы Джонсона над Голдуотером Никсон приступил к самостроению; теперь он работал над новым обликом — обликом умеренного республиканца. В ежемесячной колонке, которую Никсон вел в 1965 году, он предостерегал республиканцев от «расчета на голоса расистов — это золото для дураков. Республиканцам-южанам не следует подниматься на борт тонущего корабля расовой несправедливости. Пусть лучше южане-демократы, которые плыли на нем, идут ко дну». А ведь тот же самый человек некоторое время спустя прибегнет к «южной стратегии», предполагающей как раз опору на белое большинство за счет утраты голосов черных.

Ну а пока Никсон терпеливо ожидал даже более соблазнительной возможности — предстать перед публикой в облике умеренного в отношении к войне во Вьетнаме, в которой Америка увязала все глубже и глубже. По возвращении президента Джонсона со встречи в Маниле, которая знаменовала новый виток в эскалации войны, Никсон вопрошал: «Сколько еще солдат — в дополнение к уже воюющим 46 тысячам — собираемся мы послать во Вьетнам в 1967 году?» Вопрос, как ему того и желалось, повис в воздухе, оставив впечатление, что человек, его задавший, — противник войны.

Попавшись на крючок, Джонсон обрушился на Никсона. Позволяя себе подобные высказывания, говорил он, хорошую службу своей стране не сослужишь. В данном случае, едва ли не впервые, пресса встала на сторону Никсона, укрепив уже бытующую версию о том, что в отношении к Вьетнаму он занимает более либеральную позицию, чем Джонсон. Как пишет близкий Никсону Эрл Мазо, отбивая его нападки, Линдон Джонсон «в одночасье перевел Никсона из ранга одного из республиканцев в ранг республиканца номер один».

Разумеется, со стороны Никсона подобная критика была чистейшей воды лицемерием. В конце концов именно воспоминания о том, как Никсон и другие республиканцы травили Трумэна за то, что тот «отдал» Китай коммунистам, в немалой степени побудили Кеннеди и Джонсона вмешаться во вьетнамские события. «Я был твердо убежден, — говорит Джонсон, — что если бы мы допустили коммунистов в Южный Вьетнам, в этой стране разразилась бы бесконечная национальная свара — свара ужасная и разрушительная, которая подорвала мое положение как президента, смела мое правительство и нанесла ущерб нашей демократии. Я был твердо убежден, что Гарри Трумэн и Дин Ачесон потеряли почву под ногами в тот самый день, как Китай захватили коммунисты. Я считал, что утрата Китая сыграла крупную роль в возвышении сенатора Джо Маккарти. Я также считал, что все эти проблемы, вместе взятые, — ничто в сравнении с тем, что может случиться, если мы потеряем Вьетнам…»

Попытки Никсона в преддверии 1968 года предстать перед публикой в облике умеренного либерала убедительно свидетельствуют о его личных способностях к мимикрии, но не меньше — о непредсказуемой политической атмосфере середины 1960-х, когда традиционные представления и стандарты рассыпались буквально на глазах. Пока президент-демократ все глубже увязал в войне, которая не может кончиться победой, а количество американских солдат во Вьетнаме — вместе с количеством жертв — все возрастало, Никсон, этот провербальный антикоммунист, оставался в тени. Не мешая Джонсону самому вить себе веревку для виселицы, он тщательно избегал участия в любых дебатах, которые могли бы подорвать гибкую позицию, необходимую для победы на грядущих выборах. В течение первых шести месяцев 1967 года Никсон не произнес ни единой речи. Он разъезжал по Европе, подальше от линии огня, и встречался с разными политиками, в том числе и с папой Павлом VI.

Но попозже, примерно к октябрю того же года, Никсон был готов вновь погрузиться в военные воды. В статье «Азия после Вьетнама», опубликованной журналом «Форин эф-фейрз», Никсон высказался о войне даже с большим скепсисом, нежели обычно. Он утверждал, что затянувшийся конфликт исказил азиатский пейзаж в глазах американцев. «Вьетнам, эта маленькая страна на самой оконечности континента, занял весь экран нашего сознания, но карту Азии он отнюдь не исчерпывает». Намек ясен: Вьетнам не стоит того, чтобы за него воевать.

Согласно опросам общественного мнения, Никсон лидировал в кругу претендентов-республиканцев и продолжал заниматься политической самораскруткой. Так, он отправил «открытое письмо» гражданам Нью-Хэмпшира, в котором много говорилось о необходимости национального единства. Встав в позу миротворца-целителя, Никсон проповедовал: «Нация сталкивается с большими трудностями… Выбор, перед которым мы стоим, куда значительнее различий внутри лагеря республиканцев или лагеря демократов, он значительнее даже межпартийных разногласий… В эти критические годы Америка нуждается в новом руководстве… Полагаю, за четырнадцать лет, проведенных в Вашингтоне, я нашел ответы на некоторые вопросы». Что это за ответы (а равно вопросы), Никсон, впрочем, умолчал.

Он упорно педалировал тему «единства», что позволяло ему уходить от прямых высказываний по тем или иным конкретным проблемам. Никсон использовал это слово в качестве такого же инструмента, какой использует психиатр-фрейдист, нарочно глядя на пациента непроницаемым взглядом и позволяя ему таким образом толковать его так, как это нужно ему в эмоциональном плане. Для левых «единство» означало конец остракизму, которому подвергались студенты-пацифисты, и стирание границ, проведенных войной. Для центристов «единство» означало прекращение эскалации боевых действий, с одной стороны, и отказ от уничтожения повесткой о призыве — с другой. Для правых «единство» означало победу в войне и расправу с внутренней оппозицией.

В борьбе за центр Никсон выдавал свое неброское предвыборное поведение за республиканский третий путь — более умеренный, нежели тот, которым следует голдуотеров-ски-рейгановское крыло партии, но менее либеральный, чем рокфеллеровский. Наилучшим образом эту позицию определил спичрайтер Никсона Рэй Прайс: «Никсон ни консерватор, ни либерал. Он центрист». «Ястреб» перелетел в гнездо, расположенное в центре.

Главным противником Никсона в рядах собственной партии был губернатор Мичигана Джордж Ромни, поначалу лидировавший в гонке. Умеренный республиканец, он, однако же, быстро уступил бровку, неосторожно признавшись, что подвергся «промыванию мозгов» накануне инспекционной поездки во Вьетнам. Другой соперник Никсона, Нельсон Рокфеллер, был в глазах консерваторов слишком либерален в домашних делах и слишком консервативен для либералов в отношении к Вьетнаму. Не встречая серьезного сопротивления, Никсон выигрывал одни предварительные выборы за другими и обеспечил себе выдвижение задолго до открытия партийного съезда. Выступая перед его делегатами, он повторил призыв к единству, мало что сказав о том, на каких принципах оно может быть построено. «Мы победим, потому что в пору, когда Америка взывает к единству, уничтоженному нынешней администрацией, республиканская партия, пройдя через оживленные дебаты вокруг выдвижения кандидатов в президенты и вице-президенты, стоит сегодня перед нацией как монолит… Партия, которая может достичь внутреннего единства, способна объединить и нацию».

В конце 1960-х американцам больше всего хотелось найти кандидата, который положит конец кровопролитию во Вьетнаме и на американских улицах, в студенческих городках. И когда Никсон заявил о своих претензиях, они уже настолько устали и настолько жаждали вздохнуть с облегчением, что, забыв о всяческих сомнениях и оговорках, перешли на его сторону. Не вглядываясь сколь-нибудь серьезно в прошлое Никсона, избиратели, возмущенные неспособностью нынешнего президента положить конец войне во Вьетнаме, готовы были проголосовать за кого угодно, только не за Джонсона.

Демократическая же партия тем временем занималась саморазрушением. Личный авторитет Джонсона сильно упал, но партийная машина оставалась под его контролем. В результате большое количество демократов — противников войны почувствовали себя обделенными, у них не было своего кандидата. Роберт Кеннеди, чьи постоянные антивоенные выступления делали его естественным соперником Джонсона, держал паузу, убежденный, что вызов действующему и вновь идущему на выборы президенту обречен на провал.

В образовавшийся вакуум вступил или, скорее, въехал на рысаке миротворец донкихотовского типа сенатор от Миннесоты Юджин Маккарти. Человек скромный, глубоко религиозный, с философским складом ума, он, поначалу казалось, не может составить конкуренцию такому мастеру политической стратегии, как Линдон Джонсон. Но после того, как январское наступление северовьетнамцев подбросило в военную топку новую порцию дров, Маккарти неожиданно вырвался вперед. На глазах у изумленной страны он получил на первичных выборах в Нью-Хэмпшире более 40 процентов голосов — результат для практически неизвестного политика совершенно неправдоподобный, особенно если учесть, что показан он в борьбе с действующим президентом.

Вдохновленный успехом Маккарти, в борьбу наконец-то вступил — на антивоенной платформе — Роберт Кеннеди. В этой ситуации Джонсон быстро отступил в тень. Через две недели после того, как Кеннеди объявил о своем решении, Джонсон, ко всеобщему удивлению, снял свою кандидатуру.

После этого в гонку вступил нарастивший мускулы вице-президент Хьюберт Хамфри. Некогда кумир американских левых (в ту пору сенатор Хамфри активно участвовал в борьбе за гражданские права), он затем подмочил свою либеральную репутацию, поддержав линию босса, сделавшего его в 1964 году вице-президентом, на эскалацию войны. Теперь Хамфри вышел на арену в качестве представителя партийной верхушки, дабы остановить Кеннеди.

Но его кандидатура вызвала отторжение со стороны антивоенно настроенной молодежи, всячески поддерживавшей Маккарти и Кеннеди. От этой борьбы выигрывал только Никсон, наблюдавший за ней с предельным вниманием. «Как-то раз, — пишет он в мемуарах, — Хамфри, которому не давала договорить враждебно настроенная аудитория, едва не расплакался прямо перед телевизионными камерами».

Демократическая партия находилась в состоянии свободного падения, ее тянули на дно годы непопулярной войны, и ко всему прочему она неожиданно лишилась бесспорного лидера. Оказавшись правее Юджина Маккарти и Роберта Кеннеди, Хьюберт Хамфри неожиданно превратился в глазах избирателей из идеолога либерализма едва ли не в «ястреба».

Ясно отдавая себе отчет в том, что в любом непосредственном соревновании с Кеннеди он неминуемо проиграет, Хамфри решил воздержаться от участия в первичных выборах; тяжесть борьбы он перенес на съезд, где рассчитывал на поддержку делегаций, контролируемых партийными боссами. Поскольку в большинстве штатов тогда еще не было законов, требующих непременного участия в «праймериз», победить можно было и без них. Напротив, участие могло привести к поражению.

Линдон Джонсон, чье стремление довести дело во Вьетнаме до победного конца приобрело к этому времени маниакальный характер, поджаривал своего протеже на медленном огне, требуя в обмен на поддержку все новых выступлений в защиту войны. Без Джонсона же не видать Хамфри партийных боссов, а без боссов нечего и думать о выдвижении. Хамфри оставалось только подчиниться.

В апреле 1968 года в Мемфисе был застрелен Мартин Лютер Кинг. В боли, отчаянии, гневе поднялась вся черная Америка. Беспорядки возникли во множестве американских городов, некогда мирные районы превратились в поле сражения. Кровавые побоища придали новый смысл никсоновским призывам к единству, в сложившейся ситуации они приобрели едва уловимый оттенок расизма — мол, перед лицом черного протеста должна объединиться белая Америка.

Два месяца спустя положение сделалось еще хуже — в Калифорнии, где он праздновал победу на ключевых по своему значению первичных выборах, был убит Роберт Кеннеди. Пока нация вновь пребывала в трауре, Хамфри, который, напоминаю, не снизошел до участия в первичных выборах, договорился с партийной верхушкой о поддержке на съезде в Чикаго.

Когда стало ясно, что демократы, несмотря на массовые протесты против войны, делают выбор в пользу выдвиженца Джонсона, студенты, которые всегда были движущей антивоенной силой, вышли на демонстрацию в непосредственной близости от зала заседаний. Нация в ужасе наблюдала за тем, как полиция избивает дубинками, пинает, ломает кости, травит газом, запихивает в машины мирных в общем-то, хотя и шумных, демонстрантов. Происходящее лишний раз подтвердило, что раскол, возникший в демократической партии в ходе первичных выборов, — дело серьезное, быстро его не ликвидируешь.

Никсон же по-прежнему не выказывал сколь-нибудь явного отношения к войне, предпочитая изрекать банальности. В ответ на вопрос о Вьетнаме, заданный в мае 1968 года, он невнятно проговорил что-то об «утрате иллюзий», а затем, тщательно выбирая выражения, высказался следующим образом: «Мы просто не можем… и далее нести тяжелейшее бремя помощи малым странам, повергшимся нападению изнутри или извне, без поддержки других народов… Нужен новый договор о коллективной безопасности, по которому страны того или иного региона берут на себя основную ответственность за оказание помощи соседней стране, не адресуясь к Соединенным Штатам…» Уточняя свою позицию по Вьетнаму, Никсон, пишет Джонатан Айткен, автор одной из книг о нем, «незаметно перестал говорить о расширении военных действий ради достижения победы. В нерядовой речи, произнесенной в Хэмптоне, Нью-Хэмпшир, он говорил о поисках «почетного мира» (важный семантический сдвиг от привычного сочетания «победный мир»)»…

Некоторые намеки на ту же тему содержались и в съездовской речи Никсона. «Я горжусь тем, что администрация, в которой я работал, положила конец одной войне и в течение восьми лет удерживала страну от участия в других войнах», — заявил он. Имеющий уши да услышит.

Никсон всем и каждому давал понять, что хочет положить войне конец, но умышленно уходил от разговора о том, каким именно способом. Еще в марте 1968 года он во всеуслышание объявил, что у него есть план окончания войны, однако раскрыть его не пожелал. Это было знаменитое — хотя и двусмысленное — заявление. Пресса утверждала, что на самом-то деле Никсон употребил выражение «секретный план»; Херберт Пармет, автор книги «Никсон и его Америка», возражает, ссылаясь на некие свидетельства, будто не сам кандидат высказался таким образом, а его интервьюер, беседовавший с Никсоном в Нью-Хэмпщире во время предвыборной поездки. Но это не важно — страна была убеждена, что у Никсона в загашнике что-то имеется.

Он что, блефовал? Историк Джеймс Хыомз полагает, что, хотя недоброжелатели утверждают, что это была «всего лишь циничная предвыборная уловка», план действительно существовал, хотя раскрывал его Никсон только своему ближайшему окружению. Суть его заключалась во «вьетнамизации» войны путем постепенного вывода американских войск». В конце концов так Никсон и поступил — только вывод оказался слишком уж постепенным, война затянулась еще на четыре года.

Впоследствии Никсон вспоминал, что «план его вовсе не был секретным. Вместе того, чтобы читать по губам, лучше читать документы… в будущем нам следует поставлять оружие, обеспечивать иные виды помощи, а людские ресурсы они должны обеспечивать сами. Это и есть вьетнамизация».

Но даже если план и не был секретным, то отыскать его следы в гуттаперчевой мякине разглагольствований о единстве было нелегко.

Почему же американцы мирились с подобной неопределенностью? Потому что все мы пребывали в тяжелой растерянности. Убийства Кинга и Кеннеди, военные жертвы, витавшее в воздухе чувство национального раскола — раскола едва ли не революционного, — все это порождало почти невыносимый страх. За пять лет американцы потеряли любимого президента, а преемник его вызывал такую отчужденность и антипатию, каких нация не испытывала со времен Герберта Гувера и Великой депрессии. Джонсон посылал во Вьетнам все новые и новые подкрепления, и журналисты, подчеркивая растущий разрыв между народом и главой государства, все чаще говорили о дефиците доверия.

В этой смутной атмосфере, решил Никсон, единственный способ завоевать симпатии публики — это намекнуть на возможность решения ключевой проблемы, не раскрывая при этом сути.

Если Линкольн расколол демократов, открыто и недвусмысленно осудив рабство, Никсон использовал силу подтекста. Занятая Линкольном четкая либеральная позиция по ключевому для Америки той поры вопросу заставила его оппонента Стивена Дугласа сдвинуться влево, что оказалось неприемлемым для демократов-южан. С другой стороны, тактика умолчания позволила Никсону переместиться в центр, предложив американцам нечто вроде умеренной альтернативы явно «ястребиной» политике Джонсона и Хамфри.

Между тем в рядах демократов возник еще один раскол — справа. Обозленные либерализмом Джонсона и Хамфри в подходе к гражданским правам, выведенные из себя судебными решениями, направленными на интеграцию школьного образования, белые расисты с Юга и ничуть не менее их зараженные расовыми предрассудками «голубые воротнички» — индустриальные рабочие с Севера, выступили в поддержку независимого кандидата — губернатора Алабамы Джорджа Уоллеса. Он прославил себя еще в 1963 году, когда попытался не допустить десегрегации университета Алабамы. «Стычка, случившаяся в университетском городке, — пишет один исследователь, — в одночасье превратила Уоллеса в фигуру общенационального масштаба». Выступая теперь на президентских выборах в качестве независимого кандидата, он оттянул дополнительные голоса у демократов, и без того растерзанных на фракции.

Пока Никсон тихой сапой, по-прежнему не высказываясь о Вьетнаме прямо, внедрялся в сознание избирателя, демократы-центристы с яростью набросились на беднягу Хамфри, обвиняя его в продолжении безумной и безнадежной войны…

Казалось, ему лучше вообще рта не раскрывать — что ни скажет, то невпопад. В сентябре 1968 года высказывания вице-президента о Вьетнаме вызвали резкий отпор со стороны государственного секретаря Дина Раска скорее всего с подачи Джонсона. По словам одного журналиста, Хамфри в попытках хоть как-то дистанцироваться от вьетнамской политики администрации все больше напоминал «человека, чьи пальцы пристали к липучке».

Отчаянно пытаясь объединить растерзанную в клочья партию, Хамфри апеллировал ко всем влиятельным людям — Теду Кеннеди, Джорджу Макгаверну, Эдлаю Стивенсону. Но его не оставляли в покое левые. Журналист Теодор Уайт, взяв у него интервью, обронил: «У этого человека нет ни малейших шансов, — и добавил: — штаб-квартира демократической партии в Вашингтоне напоминает обитель печали».

30 сентября 1968 года Хамфри произнес в Солт-Лейк-Сити речь, транслировавшуюся по телевидению. В ней он заявил, что в случае избрания прежде всего положит конец войне. Прекращение бомбардировок территории Северного Вьетнама, чего требуют левые, продолжал он, «приемлемый риск, если речь идет о достижении мира». «Нью-Йорк таймс» назвала эту речь «соломинкой, за которую могут ухватиться голуби».

От дебатов с соперником Никсон уклонился, что привело демократов в ярость. «Ричардом — цыплячье сердце» обозвал его Хамфри. Воодушевленный благоприятным в целом восприятием своей вьетнамской речи, он посылал сопернику вызов за вызовом, но тот стоял на своем. «Я принял твердое решение, — вспоминает Никсон, — не втягиваться в споры. В основе его лежал не страх, но соображения целесообразности. Естественно, мой отказ сделался центральным пунктом предвыборной кампании Хамфри». Выступая только на тщательно подготовленных площадках вроде «городских встреч» с четко прописанным сценарием, Никсон пропускал мимо ушей незапланированные вопросы и не давал ответов, которых хотел бы избежать.

Ну а репортеры, почему они-то не донимали Никсона? Дело в том, что в конце 1960-х пресса была иной, куда более пассивной, чем сегодня. Репортеры позволяли держать себя на коротком поводке; средства массовой информации еще не усвоили уроков последующих лет, когда стало ясно, что кандидатов можно вынудить отвечать на неприятные вопросы.

В поездке по штатам Среднего Запада Никсону бросилась в глаза девушка с плакатом: «Верните нас друг другу». Искушенный политик, он ухватился за эту возможность и начал снова и снова повторять эти слова. Их простодушие только укрепляло его давний призыв к единству.

Особенно полезен Никсону оказался Джордж Уоллес, ставший для разочарованных демократов чем-то вроде альтернативы партии их отцов. Наверняка он лишит Хамфри многих голосов, особенно на Юге, где миллионы избирателей традиционно и в общем-то бездумно отдают свои голоса демократам.

Тщетно Хамфри и те демократы, которые сохранили верность старым идеалам, пытались убедить людей, что умеренность Никсона — это чистое мошенничество. Сенатор от штата Мэн Эдмунд Маски — напарник Хамфри в президентской гонке, вопрошал: «С каких это пор вы заделались таким прогрессистом, господин Никсон? Ведь всю свою жизнь вы только и знали, что сопротивлялись прогрессу и боролись с ним. Вы называли мою партию партией предателей… Он сражался с Гарри Трумэном. Он сражался с Рузвельтом. Он сражался с Кеннеди и Стивенсоном. Он сражался с Линдоном Джонсоном… Наш господин Республиканец утверждает, что он друг рабочих. Это новость. Что ж, если он друг рабочих, то, уверяю вас, Скрудж — это Санта-Клаус».

Отбивая атаки Хамфри, Никсон затеял цикл, состоявший из десяти вечерних радиопередач. В серьезном, едва ли не профессорском тоне Никсон рассуждал о таких предметах, как пособия, молодежь, образование, вооружение, мир. Это была продуманная демонстрация образцов «нового Никсона». И следа не осталось от той агрессивности, которая отличала его в прежних кампаниях. Никаких нападок, никаких резких высказываний. «Единство» — вот пароль; только одна у кандидата забота — пролить бальзам на раны людей. И лишь в свете тяжкого похмелья, что будет сопровождать весь срок его президентства, лишь с возникновением психологического комплекса «с нами либо против нас», что в конце концов вынудит отставку Никсона, станет ясно, сколь лицемерной была его кампания 1968 года.

Доведенный до отчаяния тщетными попытками демократов прищучить увертливого Никсона, президент Джонсон задумал преподнести республиканцам сюрприз. 31 октября 1968 года, за три дня до выборов, он объявил о своем решении полностью прекратить бомбардировки Северного Вьетнама. Это был, мягко говоря, сильный ход. Даже Никсон был потрясен: «Я подумал про себя: не знаю уж, какие последствия это будет иметь для Северного Вьетнама, но меня он достал здорово. Тогда мне показалось, что судьба выборов решена. Неужели вся предшествующая работа была проделана лишь для того, чтобы в последний момент под нее подвел мину ныне действующий президент, отказавшийся к тому же от борьбы за переизбрание?»

Впрочем, у Никсона был готов ответ, ведь его блестящий советник на протяжении всей предвыборной кампании и будущий государственный секретарь Генри Киссинджер предупреждал о возможности такого развития событий. И Никсон поспешил задействовать разработанный план.

Уже на протяжении многих лет, с тех самых пор, как генерал Дуглас Макартур использовал первую же представившуюся возможность перенести корейскую войну в Китай, антикоммунисты в Азии доверяли республиканцам больше, чем демократам. Лучше других знала историю этих взаимоотношений Анна Шенно, китаянка, вдова генерала Клера Шенно, немало сделавшего для насаждения в Китае антикоммунистического режима.

Весной 1967 года Никсон пригласил ее на должность своего помощника по южноазиатским делам. Херберт Палмер пишет, что «из телеграмм южнокорейского посла в Вашингтоне, перехваченных Национальным агентством по безопасности, явствует, что, тайно действуя через Анну Шенно, Никсон всячески пытался отговорить южнокорейского президента Тхиеу от участия в каких бы то ни было мирных переговорах. Сайгону, настаивал он, следует повременить до формирования новой американской администрации, которую должен возглавить он, Никсон… Это была борьба, — продолжает он, — Никсон отвечал ударом на удар, он стремился к победе, и ход кампании перевешивал любые иные соображения».

Разгадав замысел Никсона, президент Джонсон дал ФБР указание о прослушке телефонов Анны Шенно. Но что бы там ни удалось выяснить, свидетельства наружу так и не выплыли, ибо, признав, что они используют прослушку в интересах предвыборной борьбы, демократы поставили бы себя «в неловкое положение».

Поняв, что Никсон не заинтересован в достижении согласия с коммунистами, Тхиеу стал всячески затягивать мирные переговоры, выдвигать новые условия и т.д. Помощники Никсона утверждали, что прекращение бомбардировок возымеет эффект бумеранга. Сам Никсон на предвыборном митинге в Техасе заявил, что «перспективы достижения мира выглядят сегодня менее радужными, чем еще несколько дней назад». А перспективы избрания — наоборот.

Никсон сумел увернуться — пуля просвистела мимо. Хамфри ненадолго вырвался вперед, но после того, как Южный Вьетнам отверг предложения северян и переговоры зашли в тупик, Никсон вернул себе лидирующее положение. В качестве последнего удара он выдвинул обвинение, будто прекращение бомбардировок позволило Северному Вьетнаму «наладить переброску продовольствия по тропе Хо Ши Мина, а наши бомбардировщики не имели возможности этому воспрепятствовать».

Никсон победил, хотя и с незначительным преимуществом — 43,3 процента голосов против 42,66, поданных за Хамфри. Уоллес набрал 13,5 процента. Тем не менее, не сумей Никсон использовать разногласия в стане противника, вообще никакой победы не было бы. В 1860 году Авраам Линкольн затянул своего оппонента налево, вбив клин между ним и рабовладельческим Югом. В 1968-м Ричард Никсон расколол демократов и, якобы переместившись в центр, спокойно выжидал, наблюдая затем, как правая рука борется с левой. Чем определеннее Линкольн выражал свою ненависть к рабству и приверженность Союзу, тем левее вынужден был перемещаться Дуглас в погоне за голосами северян, но это делало его кандидатуру неприемлемой для Юга. Ну а Никсон, напротив, построил свою предвыборную стратегию на неопределенности. На самом-то деле он был преисполнен решимости продолжать бомбардировки и вести войну до победного конца. Но чтобы переманить на свою сторону вконец запутавшихся либералов из демократического лагеря, он почел за благо не обнародовать свои истинные намерения.

Поведение Никсона на выборах 1968 года обнаруживает темные стороны политики, а именно: манипуляция и обман становятся порой эффективным инструментом в игре «разделяй и побеждай».

Не было еще в американской истории претендента на место в Белом доме, который бы столкнулся с таким же серьезным расколом в своей партии, как Гарри Трумэн в 1948 году. Сам же он об этом впоследствии и поведал. Наследник коалиции, сложившейся на идеях рузвельтовского Нового курса, Трумэн, однако же, уже в самом начале президентской гонки обнаружил, что партия его разделилась на три фракции. Слева — либералы. Они его бросили и выступили в поддержку Генри Уоллеса, бывшего вице-президента в правительстве Рузвельта. Справа — расисты с Юга. Они его тоже бросили — в пользу молодого губернатора Южной Каролины Строма Тер-монда. А в центре оставался один Гарри Трумэн.

И тем не менее он удержался, умудрившись обернуть раскол в партийных рядах преимуществом. Лишенный флангов, он на все сто процентов использовал центр — и победил на выборах 1948 года, оторвавшись от соперника на два миллиона голосов.

Как ему это удалось? Этот раскол стал результатом продуманной политики республиканцев. Вознамерившись подорвать коалицию, не пускавшую их в Белый дом на протяжении последних 16 лет, они выработали стратегию, чем-то напоминавшую стратегию Авраама Линкольна в его борьбе с Дугласом. Кандидат республиканцев Томас Е. Дыои и его партия пытались использовать свою непримиримую борьбу с коммунистами, окопавшимися дома, в Америке, для того чтобы загнать Трумэна настолько далеко вправо, чтобы он потерял поддержку левого крыла своей же партии.

Левые действительно повернулись к Трумэну спиной и встали под знамена Генри Уоллеса; в этих условиях Трумэну, чтобы привлечь на свою сторону либералов, пришлось занять во внутренних делах, особенно по вопросу о гражданских правах, откровенно популистскую позицию. Но против него, бедняги, оборачивалось буквально все. Выступления в защиту гражданских прав нравились афроамерикан-цам и либералам, но настолько отталкивали демократов с Юга, что они также, подводя мину под партийное единство, встали на сторону диксикратов во главе с Термондом.

Таким образом, все было, кажется, подготовлено для торжества республиканцев. И тем не менее Трумэн, ко всеобщему удивлению, победил. Его ряды были расколоты не меньше, чем у Стивена Дугласа или Хьюберта Хамфри, и все же ему удалось добиться переизбрания. Он не только пережил раскол, он вырос на его дрожжах.

Каким же образом?

Говоря коротко, раскол способствовал очищению партии, и это сыграло на руку претенденту. Свободный от необходимости считаться с расистами с Юга, Трумэн мог открыто и эффективно апеллировать к чернокожим, живущим на Севере. Свободный от необходимости считаться с прокомму-нистически в большинстве своем настроенными левыми, он мог нападать на Сталина и противостоять Советам, что лишало республиканцев их старших козырей. Раскол, с которым столкнулись Дуглас и Хамфри, расстроил их ряды и подорвал решимость. Раскол, с которым столкнулся Трумэн, лишь укрепил его позиции.

Принося в 1945 году президентскую присягу, Трумэн не мог, разумеется, в полной мере считаться преемником колосса Рузвельта. Ведь даже на посту вице-президента этот практически неизвестный стране политик пробыл лишь немногим более месяца, который осталось прожить Рузвельту после последнего избрания.

Невысокий, неприметный, необразованный — он даже колледж не окончил, — Трумэн, ко всему прочему, был наделен резким и скрипучим голосом, остро контрастировавшим с глубоким баритоном Рузвельта. По радио он звучал отвратительно, а ведь именно радио стало техническим средством, обеспечившим Рузвельту живой контакт со страной. Первые годы трумэновского президентства оказались чистой катастрофой.

В целом конец Второй мировой войны породил экономический бум, однако на первых порах и ненадолго в стране воцарился хаос. С отменой военных ограничений на зарплаты и контроля над ценами вырвались на свободу сдерживавшиеся до того силы инфляции, и Трумэн, по его собственным словам, оказался «в самой продолжительной и самой дорогостоящей в американской истории профсоюзной осаде». Забастовки подрывали ключевые отрасли промышленности: угольную, сталелитейную, автомобильную. В 1946 году забастовали скотопромышленники, требуя повышения цен на продукцию, и в стране начал ощущаться дефицит мяса. Уступая давлению домохозяек, Трумэн в октябре 1946 года отпустил цены на мясо, и это вызвало новый виток инфляции.

Последним ударом стала майская (1946) забастовка железнодорожников, парализовавшая всю страну. Гнили зерно и продукты. Люди оказались лишены средств передвижения. Даже дочь Трумэна, поехавшая на спектакль в Нью-Йорке, «вынуждена была одолжить машину», чтобы вернуться в Вашингтон.

Растерявшийся президент обратился к конгрессу с просьбой разрешить призвать бастующих железнодорожников в армию. А когда профсоюз в конце концов поддался давлению власти, его лидеры — а вместе с ними сама Элеонора Рузвельт — заклеймили Трумэна как штрейкбрехера. Поклявшись отомстить, А.Ф. Уитни, руководитель Братства машинистов, выразил господствующее в Америке убеждение в неспособности Трумэна руководить страной. «Из продавца в магазине президента не вылепишь», — бросил он в лицо бывшему галантерейщику.

За границей дела обстояли еще хуже — Сталин одну за другой прибирал страны Восточной Европы — Польщу, Румынию, Венгрию, Болгарию, Чехословакию, Югославию и Албанию. Американцы всерьез начали опасаться угрозы со стороны заморского коммунизма, да и левой заразы дома. Республиканцы сообразили, что на призраке домашнего коммунизма, если им с толком распорядиться, можно нажить неплохой политический капитал.

По правде говоря, в демократической партии Франклина Рузвельта было немало поклонников коммунизма, что, в общем, неудивительно. Великая депрессия 1930-х годов изрядно подпортила облик капитализма. Экономика Советской России, как представлялось издали, развивалась стремительно, особенно на фоне застоя на Западе. О «фабрике смерти», которую Сталин устроил у себя дома и которая поглотила 20 миллионов человеческих жизней, слухи eщe не просачивались. Ну а героическое сопротивление Советского Союза гитлеровским армиям только добавило ему симпатий в США.

Тем не менее постоянно возрастало и количество людей, всерьез опасавшихся коммунистической экспансии. Республиканцы почти сразу же начали размахивать жупелом угрозы слева, заявляя, что поклонники коммунизма занимают руководящие позиции в правительстве США и Трумэн даже не пытается от них избавиться. Не прошло и нескольких месяцев после его инаугурации, как американский посол в Китае Патрик Херли подал в отставку — это было в ноябре 1945 года, — мотивируя свой шаг тем, что госдепартамент благоволит китайским коммунистам.

По словам Дэвида Маккалоу, автора биографии Трумэна, страну охватила красная паранойя. Республиканцы обвиняли Трумэна в «проведении политики умиротворения русских за рубежом и насаждении коммунизма дома». Сенатор-республиканец Роберт Тафт заявил, что «демократическая партия мечется между коммунизмом и американизмом, потому ее внешняя политика не может не быть слабой и противоречивой, что превращает США в посмешище перед лицом всего мира».

Рейтинг Трумэна стремительно катился вниз и упал до 32 процентов, после того как демократы потерпели на выборах в конгресс 1946 года самое сокрушительное за последние двадцать лет поражение. Республиканцы теперь контролировали обе палаты законодательного органа, не говоря уже о большинстве губернаторских постов. Их вероятный претендент на президентский пост Томас Дьюи был переизбран губернатором штата Нью-Йорк беспрецедентно большим числом голосов.

Воодушевленные успехом в использовании красного призрака, республиканцы продолжали наступление. Комитет по антиамериканской деятельности, которым теперь энергично руководил вновь избранный конгрессмен Ричард Никсон, не давал ни минуты покоя ни себе, ни другим, всячески подогревая страхи перед коммунизмом внутри и снаружи. По словам биографа Никсона Нортона Смита, Дьюи призывал соотечественников вести себя перед лицом сталинской агрессии в Восточной Европе «подобно трезвомыслящим американцам, а не мягкосердечным олухам».

Его любимой мишенью сделался Трумэн, которого Дьюи обвинял в пассивности перед лицом советского экспансионизма. Коммунисты, говорил он, наступают по всем фронтам; трагический факт заключается в том, что слишком часто наше правительство ведет себя так, будто утратило веру в саму нашу систему равных возможностей для всех, и вместо того, чтобы остановить коммунизм, поощряет его». Предупреждая об угрозе коммунизма изнутри, Дьюи говорил, что «коммунисты и их попутчики заняли в нашем правительстве видные места».

А ведь Дьюи был умеренным. Лидер правого крыла республиканцев сенатор Тафт представлял фракцию изоляционистов. Журнал «Форчун» точно охарактеризовал его как «одного из тех многочисленных американцев, в глазах которых другие страны выглядят просто диковинными краями со скверным водоснабжением, разноцветными фантиками — денежными купюрами — и людьми, которые говорят на непонятных языках».

После того как Трумэн согласился с одним журналистом, который охарактеризовал работу комитета по антиамериканской деятельности как отлов «красной сельди», республиканцы набросились на него с новой силой. И не без успеха. Популярность Трумэна начала падать, и многие объясняли поражение демократов на выборах 1946 года эффективной кампанией республиканцев, которые всячески обвиняли своих оппонентов в мягкотелости перед лицом мировой коммунистической угрозы.

Парируя эти упреки, Трумэн двинулся вправо и в марте 1947 года издал указ о лояльности государственных служащих и учредил так называемую Программу безопасности; согласно этим установлениям, служащие, не прошедшие проверку на «лояльность», могут быть уволены. Оправдывая принятие такой программы, Трумэн никак не связывал ее с обвинительными речами республиканцев. «Я совершенно не беспокоюсь по поводу возможного проникновения коммунистов во власть, — говорил он, — но мне не нравятся люди, которые, работая на правительство Соединенных Штатов, выказывают лояльность кому-то еще».

За четыре ближайших года проверке подверглись три миллиона государственных служащих, тысячи были вынуждены уйти, хотя формально уволили всего 212 человек. Кларк Клиффорд, один из помощников Трумэна, говорил впоследствии, что, с точки зрения его босса, страх перед коммунистическим заговором — это «чушь собачья», но «политическое давление достигло такой силы, что с ним приходилось считаться». Шаги, предпринятые Трумэном, возымели желаемый эффект, оказав на правых умиротворяющее воздействие; автор журнала «Тайм» Фрэнк Макнотон писал, что «республиканцы теперь воспринимают Трумэна всерьез… указание очистить государственную службу от подрывных элементов встретило отклик в конгрессе и лишило его политических противников крупного козыря… Республиканцы начинают понимать, что Трумэн — это далеко не слабак».

Но с другой стороны, действия Трумэна оттолкнули от него либералов — на что республиканцы, несомненно, и рассчитывали. Левые отнеслись к его крену вправо с большой подозрительностью. И без того недовольные жесткими мерами Трумэна в отношении забастовщиков, они начали сомневаться, заслуживает ли этот человек их поддержки.

Тем временем Трумэн стал испытывать все большую настороженность и вести себя более агрессивно по отношению к подлинному носителю коммунистической угрозы — самому Сталину. После краткого — по следам закончившейся войны — потепления Трумэн, подобно большинству американцев, разочаровался в Сталине. Видя, что Советы хотят еще больше расширить свою империю за счет Ирана, Греции и Турции, Трумэн решил проявить твердость. «Мне надоело нянчиться с Советами, — взорвался он однажды. — Они понимают только один язык: «а сколько у вас дивизий?»

Его биограф отмечает, что отношения с Россией пошли под откос буквально «в одночасье». Трумэн понимал, что остановить сталинскую агрессию можно, только стукнув кулаком по столу. Оказия представилась в Греции, где бушевала спровоцированная Советами гражданская война. По воспоминаниям Трумэна, «Югославия, Албания и Болгария — северные соседи Греции, ведомые Советами, подталкивали ее к формированию коммунистического правительства».

Чтобы остановить дальнейшее продвижение коммунизма, Трумэн принял решение оказать Греции и Турции крупную военно-экономическую помощь. Выступая 12 марта 1947 года перед обеими палатами конгресса, Трумэн сказал: «Тоталитарные режимы питаютс…. бедами и нуждой… свободный мир с надеждой смотрит на нас в ожидании поддержки своей свободы».

Остановленные в Греции Советы усилили давление на союзников в Берлине. Этот город — бывшая столица Германии, разделенная после войны на демократическую западную часть и коммунистическую восточную, расположен в самом сердце Восточной Германии. В его западную часть продовольствие приходилось перебрасывать из Западной Германии через Восточную.

Теперь же, явно пытаясь поставить Западный Берлин на колени и для того уморить его голодом, Сталин запретил эти переброски. Трумэн решительно заменил наземный транспорт воздушным. Самолеты с предназначенным для жителей Западного Берлина продовольствием, топливом и другими предметами первой необходимости взлетали каждые пять минут. Как ни странно, но авиалифт заработал, и Советы вновь оказались посрамлены.

Но жесткая линия Трумэна в отношениях со Сталиным — в придачу к программам лояльности и безопасности — оказалась слишком тяжелой пищей для левого крыла партии. Из ее рядов вскоре выделился деятель, способный бросить вызов Трумэну, — Генри Уоллес.

С самых первых шагов в политике он связал себя с Новым курсом. В 1930-е годы Уоллес был министром сельского хозяйства и принимал самое активное участие в разработке программ, которые путем сокращения производства и поддержки ценового уровня фактически спасли американских фермеров от банкротства. Убежденный либерал, Уоллес был одним из самых популярных членов рузвельтовского кабинета.

После того как Джеймс Гарнер, рузвельтовский вице-президент, начиная с 1933 года выступил с критикой некоторых шагов Рузвельта, тот исключил его из предвыборного списка, заменив на Уоллеса, который, в свою очередь, четыре года спустя уступил место Трумэну. То есть, не уступи Рузвельт давлению умеренных демократов, оставь он в правительстве Уоллеса, именно он, а не Трумэн стал бы по смерти Рузвельта президентом США, и послевоенный мировой порядок выглядел бы, вне всяких сомнений, иначе.

Уоллес был настолько раздосадован отставкой, что постепенно и чем дальше, тем больше начал подпадать под влияние коммунистов. По мере того как Трумэн все решительнее противостоял Сталину в Европе, Уоллес выказывал все больше признаков недовольства такой политикой.

Вскоре он заявил об этом в открытую. В 1946 году Уоллес, все еще остававшийся министром торговли в администрации Трумэна, выступил на митинге в Мэдисон-Сквер-Гарден с критикой жесткой политики президента в отношении Советов. «Чем неуступчивее мы будем с русскими, — говорил Уоллес, — тем неуступчивее они будут с нами». Став мишенью нападок со стороны других членов правительства, Уоллес подал в отставку.

Его разногласия с Трумэном все усиливались. На призыв президента к конгрессу оказать помощь Турции и Греции и остановить тем самым расползание коммунизма, Уоллес ответил острокритическим выступлением по радио, которое финансировалось группой людей, называвших себя прогрессивными гражданами Америки. «В мире голодно и ненадежно, — говорил Уоллес, — и люди всех стран требуют перемен. Американские военные займы их не остановят… Америка сделается самой ненавистной державой во всем мире».

В апреле 1947 года Уоллес был в европейской поездке, в ходе которой продолжал критиковать трумэновский план оказания помощи Греции и Турции. Вернувшись в Соединенные Штаты, он назвал политику президента, известную как доктрина Трумэна, «причудливым сочетанием политики силы и международного саквояжничества» и добавил: «Я не боюсь коммунизма».

«Холодная война» набирала обороты, и, выступая в Лос-Анджелесе, Уоллес намекнул на возможный разрыв с Трумэном. «Если демократическая партия отступит от идеалов Франклина Рузвельта, — заявил он, — я без колебаний выйду из партии». И вот настал его миг: на собрании, состоявшемся 18 октября 1947 года, группа профсоюзных лидеров приняла решение выдвинуть Генри Уоллеса наряду с генеральным секретарем американской компартии Юджином Деннисом кандидатом в президенты США от третьей партии.

Помощники Трумэна, на которого нападали и республиканцы, и левые, обдумывали ответные ходы. Консервативно настроенные элементы вроде министра финансов Джона Снайдера рекомендовали сдвинуться вправо и уже оттуда атаковать республиканцев. А либералы во главе с Кларком Клиффордом, напротив, подталкивали Трумэна влево, дабы вернуть симпатии тех, кто в противном случае переметнется к Уоллесу.

Трумэн колебался. «Оказавшись чем-то вроде каната, который все постоянно перетягивают на свою сторону, — пишет Ирвин Росс, — он позволял увлекать себя то в одном, то в другом направлении, в зависимости от меры прилагаемого усилия, целесообразности и дружеских отношений». А Клиффорд вспоминает, что «большинство членов кабинета и лидеры палат советовали Трумэну торопиться медленно, склоняясь при этом чуть вправо. Они ориентировались на Боба Тафта. Мы же толкали Трумэна в противоположную сторону».

Президент начал поглядывать налево. Собственно это соответствовало его естественным либеральным устремлениям, а тут еще рядом оказался земляк Клиффорд — энергичный толкач. К этому времени он уже набрал изрядный политический вес, сделавшись самым доверенным советником Трумэна. Клиффорд всячески рекомендовал президенту либерализовать экономику, провести реформу в области гражданских прав и назначить людей с передовыми взглядами на высокие посты в правительстве.

Поворотным моментом стало 19 ноября 1947 года, когда Клиффорд подготовил для Трумэна сорокатрехстраничный меморандум, содержавший призыв занять твердую позицию левого толка. Высказывая предположение, что Генри Уоллес станет кандидатом от третьей партии, Клиффорд писал, что «с точки зрения коммунистов, особенно в отдаленной перспективе, им нечего терять и, напротив, можно много приобрести, если очередным президентом США станет республиканец. Лучший способ достичь этого — распылить голоса, контролируемые независимыми и профсоюзами, между президентом Трумэном и Уоллесом, обеспечив таким образом избрание кандидата-республиканца».

Учитывая участие в гонке Уоллеса, предсказывал Клиффорд, «независимый и прогрессивный избиратель поддержит баланс сил». Однако же, продолжал он, либералы, «если не приложить крупных усилий, горой за Трумэна не станут».

Центральным пунктом президентской программы, считал Клиффорд, должны стать гражданские права. Черный электорат сосредоточен в ключевых северных штатах, и потому, заключает Клиффорд, «если что и удерживает баланс сил, то именно голоса негров».

Начиная с 1860-х годов откровенно расистская позиция демократов на Юге, а также память об Аврааме Линкольне заставляли черных отдавать свои голоса республиканцам; однако же энергичные заигрывания Рузвельта с афроамери-канцами (хотя жесты его носили по преимуществу символический характер) изменили соотношение сил, многие чернокожие перешли на сторону демократов.

Тем не менее, предупреждал Клиффорд, республиканцы во главе с Дьюи вполне могут вернуть маятник в прежнее положение, особенно учитывая «неутомимую работу последнего в штате Нью-Йорк, где он всячески обхаживает черных… а также настойчивые попытки провести через местное законодательство антидискриминационный акт». Клиффорд обращал внимание и на то, что в частной беседе босс демократов в Нью-Йорке Эд Флинн уверенно заявил, что штат — с его наибольшим во всей стране количеством голосов выборщиков — отдаст свои симпатии Дьюи. И это не просто слова, ведь Флинн контролирует черный итальянский электорат в штате.

«Черные на Севере, — продолжал Клиффорд, — готовы сегодня вернуться в привычную гавань — к республиканцам, и если администрация не предпримет энергичных мер для улучшения их нынешнего положения, с голосами черных можно проститься».

Но в своих расчетах Клиффорд допустил крупную ошибку, возымевшую немалые последствия. Он не учел, что либеральная позиция по вопросу о гражданских правах может вызвать дополнительное брожение в демократической партии, оттолкнув от нее южан. «Невозможно представить, — писал он, — что какие бы то ни было сколь угодно «либеральные» шаги, предпринятые администрацией Трумэна, возмутят южан настолько, что они затеют бунт. Юг традиционно может считаться вотчиной демократов».

Знаменитые последние слова!

Следуя совету Клиффорда, Трумэн занялся гражданскими правами. В памятном обращении к конгрессу (2 февраля 1948 года) он настаивал на принятии «всеобъемлющего пакета законов в области гражданских прав, отвечающих нуждам сегодняшнего дня». Трумэн считал необходимым законодательно положить конец судам Линча и сегрегации на транспорте, учредить государственные комиссии по гражданским правам и по выработке справедливых правил найма на работу, реально обеспечить право граждан на голосование и многое другое.

Реакция Юга была мгновенной и чрезвычайно нервной. Губернатор Южной Каролины (он и поныне является сенатором США) Стром Термонд назвал выступление Трумэна «самой скандальной президентской речью во всей политической истории Америки» и заверил, Что она породит движение «за права штатов».

Трумэн предпочел не обращать внимания на выпад Термонда. «Трубадуры «белого превосходства», — писал он впоследствии, — сразу же пустились в демагогию». Южный бунт распространялся стремительно. Через несколько дней после выступления Трумэна во Флориде состоялась конференция губернаторов южных штатов, на которой Филдинг Райт, губернатор Миссисипи, предложил сформировать «политическую конференцию Юга» — нечто вроде альтернативы общенациональной демократической партии. На обеде демократов в Литтл-Рок, штат Арканзас, сотни участников, услышав в репродукторах голос Трумэна, встали и покинули зал приемов. Четыре дня спустя, 23 февраля 1948 года, члены оргкомитета конференции губернаторов Юга во главе с Термондом единодушно пришли к выводу, что предложения президента носят антиконституционный характер и нарушают права штатов.

В ответ на замечание одного журналиста, что «Трумэн всего лишь следует платформе, которую поддерживал Рузвельт», Термонд ответил: «Да, но Трумэн относится к ней всерьез».

Термонд обратился к председателю демократической партии Макграту с призывом использовать все свое влияние, чтобы не допустить рассмотрения в конгрессе «чрезвычайно противоречивого законодательства в области гражданских прав, которое чревато расколом страны». Макграт отказался. Губернаторы южных штатов пришли в совершенную ярость и дали понять Трумэну, чтобы на них он отныне не рассчитывал. Некогда монолитный Юг покинул «лавку».

Когда же Трумэн потребовал, чтобы в платформе демократической партии его предложения по гражданским правам нашли четкую поддержку, раскол стал неизбежен. «Я отдавал себе отчет, — вспоминает Трумэн, — что утрата «монолитного Юга» чревата большими неприятностями… Я понимал также, что стоит мне отказаться от своей программы в области гражданских прав, как все встанет на свои места, но я никогда не обменивал принципы на голоса и изменять себе не собирался… независимо от того, какое воздействие это может оказать на исход выборов».

По воспоминаниям руководителя избирательного штаба Дьюи Херба Браунелла, впереди была гонка с четырьмя участниками — республиканец против трех демократов.

Раскол в стане соперника случайным не бывает. Это всегда результат твоей собственной стратегии и твоих собственных действий. Любое действие встречает равное по силе противодействие. Своими нападками на коммунизм домашнего разлива республиканцы вынудили Трумэна сдвинуться вправо, что оттолкнуло от него Генри Уоллеса и других либералов. Затем, чтобы вернуть симпатии левых, Трумэн занялся гражданскими правами. Это, в свою очередь, привело к разрыву с южанами. Демократическая партия напоминала снаряд, взорвавшийся от точного попадания республиканской ракеты.

Повторилась ситуация, возникшая в середине XIX века, когда Линкольн боролся с Дугласом.

Но урок президентской кампании Гарри Трумэна заключается в том, что раскол в собственных рядах можно обратить себе на пользу.

Большинство политических обозревателей поставило на Трумэне крест. Но сам он понимал, в чем состоит ошибка его оппонентов: они не учитывают, что возникшие разногласия делают его сильнее, очищая ряды сторонников. Не пользуясь компрометирующей поддержкой коммунистов, с одной стороны, расистов — с другой, Трумэн получил полную возможность безоговорочно высказываться в пользу свободы и справедливости как дома, так и за рубежом.

«Победа, добытая без опоры на крайних радикалов в партии и монолитного Юга, была особенно ценна, — вспоминает Трумэн. — У политиков вошло в привычку говорить, что они дорожат каждым голосом, но я был счастлив стать избранником демократов, не зависящих ни от леваков, ни от южного блока».

С помощью Клиффорда Трумэн выработал новую стратегию, которая помогла ему залатать дыры в партии. Даже не пытаясь переманить на свою сторону поклонников Уоллеса, что потребовало бы смягчения антикоммунистических мер, или найти общий язык с Югом, что означало бы отступление от позиции по гражданским правам, Трумэн двинулся средним путем, поглядывая то в одну, то в другую сторону. Законодательство в области гражданских прав он использовал, чтобы привлечь либералов, антикоммунистические меры — чтобы задобрить консерваторов.

Это была не такая уж хитрая политика, просто вынужденные шаги Трумэн превратил в преимущество. Занимаясь проблемами, которые поставила перед ним судьба, Трумэн одновременно начал формировать и новый электорат взамен ушедшего. Если Дуглас пытался успокоить южан, возмущенных перспективой отмены рабовладения, если Хамфри пытался каким-то образом договориться с либералами, маневрируя вокруг вьетнамских дел, то Трумэн понял, что ни с Уоллесом, ни с Термондом договориться не удастся.

Чтобы вернуть себе левых, Трумэн во внутренней политике стал на сторону либералов, что и советовал ему в своем меморандуме Клиффорд. В июне 1947 года Трумэн наложил вето на принятый республиканским конгрессом закон Тафта — Хартли, дававший президенту право приостанавливать забастовки на так называемый примирительный период. Конгресс преодолел президентское вето, однако на стороне Трумэна остались симпатии профсоюзов. А они-то и стали в конце концов решающими в преодолении либерального недовольства, вызванного антикоммунистическими программами и установлениями Трумэна.

Не оставлял он своим вниманием и фермеров. Аграрный блок, составляющий важную часть демократической коалиции, твердо поддерживал политику Рузвельта в годы депрессии, но в 1937 году начал склоняться в сторону республиканцев. К ноябрю 1946 года этот процесс, по свидетельству одного историка, завершился, и господствовало твердое убеждение, что на ближайших президентских выборах фермеры Среднего Запада будут голосовать за кандидата-республиканца.

Но Трумэн знал, как достучаться до их сердец, — надо лишь погрозить пальцем старому пугалу — Уолл-стрит. «Реакционеры с Уолл-стрит, — говорил Трумэн, — не довольствуются деньгами… Они хотят власти… они жадны до привилегий… стратегия республиканцев состоит в том, чтобы поссорить фермера и индустриального рабочего, втянуть их в междоусобицу, так, чтобы большой бизнес захватил власть, подчинил себе страну, запер на амбарный замок, превратил в большую биржу… Это чистое жульничество. Это старый политический фокус: не можешь убедить — сбей с толка. Но на сей раз такая шутка не пройдет».

Таким образом, не мудрствуя лукаво, Трумэн заполучил голоса фермеров. «Можно анализировать цифры до скончания века, — говорил впоследствии Дьюи, — но результат будет один: мы потеряли голоса фермеров, которые были у нас в 1944 году, и потому проиграли выборы».

И все же никакие голоса фермеров не помогут, если Трумэн не победит в Нью-Йорке. «Начиная с 1876 года, — писал в своем меморандуме Клиффорд, — ни один кандидат, за вычетом Вудро Вильсона, не выигрывал общенациональные выборы без поддержки Нью-Йорка». Между тем кандидат-республиканец был губернатором штата Нью-Йорк, губернатором популярным, и это еще больше осложняло положение. А когда стало ясно, что приверженцы Уоллеса не поддержат Трумэна, шансы на победу в этом ключевом (и либеральном) штате сделались и вовсе призрачными.

Клиффорд подчеркивал, что дело решат голоса черных. И тут вновь выяснилось, что именно перебежчики, которые, казалось, пробили брешь в трумэновском корабле и едва не пустили его на дно, сыграли ему на руку. Свободный ввиду отступничества Термонда от необходимости умиротворять расистов с Юга Трумэн получил возможность в полный голос говорить о гражданских правах.

Едва ли не все местные отделения демократической партии в Южной Каролине, Миссисипи, Алабаме и Джорджии стояли на стороне Термонда, и Трумэну больше не было никакой нужды заигрывать с правым крылом своей партии, по крайней мере по расовому вопросу. Блок распался, его уже не восстановишь, и можно было начинать борьбу за голоса черных на Севере.

Другой ключ к нью-йоркскому замку — голоса большого количества избирателей-евреев. В свете намерения ООН учредить в ближайшее время государство Израиль Клиффорд энергично рекомендовал Трумэну признать его, как только будет принят соответствующий акт.

Бывшие, нынешние и будущие госсекретари и министры обороны США Джордж Маршалл, Дин Ачесон, Роберт Ло-ветт и Дин Раек — четверка политических деятелей, прозванных впоследствии «мудрецами», — были решительно против. Руководители госдепартамента, вспоминает Клиффорд, «делали в 1947—1948 годах все от них зависящее, чтобы предотвратить, нейтрализовать или хотя бы отложить те или иные решения президента по палестинскому вопросу».

Следуя мудрому совету Клиффорда, Трумэн первым признал государство Израиль — это было 14 мая 1948 года, как раз в начале выборной кампании. Через три дня примеру американцев последовал Советский Союз. «Признание Израиля, — отмечает Херб Браунелл, — укрепило поддержку Трумэна в рядах либералов, в том числе и тех, кто склонялся к Уоллесу».

Участие последнего в выборах освобождало Трумэна от необходимости заигрывать с леваками в собственной партии, демонстрируя лояльность Советскому Союзу. Теперь президент мог разговаривать со Сталиным жестко и пожинать плоды такого разговора дома. «Республиканская пропаганда, — пишет Клиффорд, — неустанно твердила, что советскую экспансию в Европе следовало бы остановить уже давно… и сделать это не позволила только позиция, занятая президентом Трумэном в Потсдаме».

Жесткая антисоветская позиция, рассуждал Клиффорд, поможет Трумэну отбить атаки республиканцев и обернуть себе на пользу саму тему коммунизма. «По этому вопросу страна и так объединена вокруг президента. Чем хуже оборачиваются дела… тем сильнее становится ощущение кризиса. А во времена кризиса американцы тянутся к своему президенту». Трумэновский. антикоммунизм выбил из рук республиканцев оружие, с помощью которого они победили в 1946 году на выборах в конгресс.

В общем, тот самый разброд в партии, что, казалось, неизбежно потопит Трумэна в 1948 году, чудесным образом помог ему удержаться на плаву. Имея все возможности спокойно протянуть руку черным, евреям и фермерам дома, выступить против Советов за рубежом, Трумэн сумел выгодным для себя образом перештриховать политическую карту и сколотить новую коалицию, которая и приведет его в Белый дом.

Каков же урок? Помимо всего прочего, он состоит в том, что расколотую партию можно объединить новым, более плодотворным способом. Политическая оппозиция способна подорвать любое согласие, но разумное и творческое по духу руководство может вернуть симпатии бывших союзников, переписав условия договора.

Политики, раскланивающиеся во все стороны, лишь бы сколотить ту или иную фракцию, часто оказываются в стесненном положении. Так было и с Трумэном накануне выборов 1948 года. Но его опыт убеждает, что даже исключительно опасное на вид политическое расслоение может послужить во благо, особенно е.сли в результате удается избавиться от крайних элементов в собственном лагере. Если бы не коммунизм вкупе с расизмом, Трумэн никогда бы не получил такой свободы маневра.

Иначе говоря, он не позволил друзьям остановить себя. И хотя по дороге кое с кем пришлось расстаться, удвоенной преданности тех, кто сохранился, оказалось более чем достаточно для победы.

А Трумэн не просто победил, он испытывал удовольствие от борьбы. Его немало удивила предвыборная платформа республиканцев, предполагавшая увеличение пенсий по старости, равную с мужчинами оплату труда для женщин, запрет на налоги с участия в опросах общественного мнения (способ не допустить к избирательным урнам черных), принятие антидискриминационного закона по найму, уменьшение цен на жилье, поддержку небольших семейных ферм. Учитывая сопротивление республиканского конгресса именно этим мерам, Трумэн счел такую программу чистейшим лицемерием.

Он так и выразился — блеф. После съезда республиканской партии Трумэн созвал специальную сессию конгресса, предложив ему оформить собственные установки в виде закона.

Вспоминает Браунелл: «Кларк Клиффорд… разработал для Трумэна мудрую стратегию. Он улавливал большую разницу между умеренной, интернационалистской позицией Дьюи и гораздо более консервативной, изоляционистской позицией лидеров конгресса. Именно учитывая это обстоятельство, Трумэн начал свою президентскую кампанию с созыва чрезвычайной сессии конгресса, находившегося под контролем республиканцев, на которой призвал принять законы, основывающиеся на умеренно-республиканской платформе. Конгрессмены, естественно, встали на дыбы».

«Оборачиваясь назад, — продолжает Браунелл, — следует признать, что именно жесткая позиция лидеров конгресса сильно повредила республиканцам… Они настолько привыкли к борьбе с Рузвельтом, что… установки их носили сугубо негативистский характер». И даже когда стало вполне очевидно, что необходим более конструктивный подход, лидеры большинства не смогли сдвинуться с места.

Совершенно неожиданным для него образом у Трумэна сменились оппоненты. «Начинал он соревнование с Дьюи, а отнюдь не с конгрессом, — пишет Браунелл. — Но раскол в рядах республиканской партий (либерализм Дьюи против консерватизма лидеров конгресса) позволил ему представить противную партию в черном свете, подогревая старые подозрения насчет ее гуверовских и вообще реакционных устремлений. В центр кампании стали не собственные идеи и предложения Трумэна, а ложные шаги 80-го конгресса США, — грустно продолжает этот приверженец Дьюи. — Именно они позволили ему занять наступательную позицию».

На чрезвычайной сессии конгресса, заключает Браунелл, «Трумэн предстал главным образом как популист — он натравливал бедных на богатых, фермеров — на Уолл-стрит». Не испытывая после бегства Термонда надобности задабривать консерваторов в рядах собственной партии, Трумэн мог себе позволить начать охоту за либералами. Он нашел свою дорогу.

Вот, стало быть, еще один урок предвыборной борьбы Трумэна: выбирай себе противника. Зачем тратить все время, нападая на конкурента, на того, кто непосредственно препятствует твоему возвышению? Сообразив, что либерала Дьюи побить будет нелегко, Трумэн направил свои стрелы против конгресса. В 1996 году ту же тактику примет на вооружение Билл Клинтон — самые ядовитые свои стрелы он припасет для спикера палаты представителей Ньюта Гинг-рича, хотя номинальным его оппонентом будет Боб Доул. И не важно, что Гингрич не участвует в гонке, это слишком соблазнительная мишень, чтобы ею не воспользоваться. А Доул остался где-то в стороне.

Если Трумэн вел свою кампанию грамотно, то Доул — совершенно бездарно. После того как, легко победив Хэрол-да Стессона из Миннесоты, Дьюи во второй раз стал представителем своей партии на президентских выборах, перспективы его выглядели прекрасно. «Мы считали, что Дьюи победит, — вспоминает Браунелл, — основываясь при этом не столько на силе республиканцев, сколько на слабости демократов. Трумэну предстояло справиться с собственными проблемами». На вид разрыв с Термондом и Уоллесом мог показаться для демократов роковым, в лагере Дьюи торжествовали. «На деле противная партия выдвинула не одного кандидата, а трех, и мы считали, что эта раздробленность обеспечит Дьюи победу».

Но Браунелл явно недооценил способность своего фаворита проигрывать выигранные партии. Если раскол в собственном стане заставил Трумэна собраться и отдать борьбе все силы, то Дьюи полемика между правыми конгрессменами и умеренно-либеральным крылом партии, напротив, расслабила. Раскол не только «не позволил партии выбрать твердый курс во внешней политике, но и спровоцировал… возникновение республиканской альтернативы Новому курсу и справедливому курсу в политике внутренней».

Возникшая междоусобица оказалась не единственной проблемой республиканцев. Другая — сама личность Дьюи. Клиффорд считает стиль его выступлений «усыпляющим», сами выступления «слабыми». Его собственные советники судят еще строже. Со своими усами, пишет Браунелл, «Дьюи походил на дьявола, и многие видели в нем зловещую фигуру». Панически опасаясь заразиться, Дьюи терпеть не мог рукопожатий — уже одно это должно убить президентские амбиции в зародыше. «Он был откровенен со всеми» — откровенен до прямолинейности, даже до грубости. Он был высокомерен и самоуверен. «Жена его не любила политику и хотела, чтобы и муж не занимался ею».

Когда Дьюи по совету Браунелла отправился на тихоокеанское родео, где ему предстояло избавиться от укоренившегося в сознании избирателя образа денди с Уолл-стрит, он появился перед народом в котелке, который сам по себе символизировал принадлежность высшим кругам общества. «Вот и встретили его вместо аплодисментов, на которые мы рассчитывали, — пишет Браунелл, — недовольным ропотом, и содержание его блестящей речи, посвященной фермерам, прошло мимо ушей собравшихся».

Пока Дьюи прилагал титанические усилия, лишь бы избежать любых контактов с представителями рода человеческого, Трумэн разъезжал по стране, что называется, без галстука и произносил импровизированные речи, в которых камня на камне не оставлял от оппозиции. Его поезд останавливался на таких крошечных полустанках, где надо свистеть кондуктору, если хочешь выйти. Отсюда знаменитое название турне — «только позови». Говорил Трумэн (а всего он за тридцать три дня произнес семьдесят одну речь) ясным, доступным языком, демонстрируя людям свой ум и самого себя и толкуя о вещах, с их точки зрения, немаловажных.

Дьюи же, с другой стороны, по свидетельству историка Джорджа Майера, «следовал классической стратегии не говорить ничего, что могло бы вернуть в родные пенаты две отколовшиеся фракции демократов. Он ограничивался общими местами, ни к чему не обязывающими призывами к национальному единству… и вообще искал убежище в молчании». При этом Дьюи был настолько убежден в победе, что еще 9 августа 1948 года писал матери: «Не решил пока, как обустроить Белый дом к переезду семьи».

Назвав как-то Дьюи «женихом в центре свадебного торта», острая на язычок Элис Рузвельт-Лонгсуорт, дочь всеми почитаемого президента Теодора Рузвельта, сделала его предметом всеобщих насмешек. В этом замечании точно схвачен образ надутого привереды, республиканца с Уолл-стрит; в нем словно нашли выход скрытые сомнения насчет этого кандидата, которые испытывала вся страна.

Трумэн же с каждым днем становился все агрессивнее. Он яростно наскакивал на Уоллеса и Термонда, обзывая отступников с Юга «твердолобыми», а сторонников Уоллеса — «представителями презренной горстки коммунистов». Впрочем, уоллесовские «прогрессисты» и без того вскоре разбежались каждый в свою сторону, ибо коммунистические симпатии кандидата размыли у него почву под ногами. По утверждению Майера, под конец его поддерживали только «те профсоюзы, где было сильно влияние коммунистов, и разрозненные группки интеллектуалов, выступавших за более либеральную политику в отношении Советского Союза. «Коммунисты, — замечает руководитель объединенного профсоюза автомобилестроителей Уолтер Ройтер, — самая лучшая обслуга в мире… Они пишут вам речи, они думают за вас… в этом и состоит беда Генри Уоллеса».

Последней каплей, переполнившей чашу, стало сравнение коммунистов с ранними христианами — Уоллес уподобил их христианским мученикам, — сравнение, которое, наверное, удивило бы львов в клетке. Но ему и этого, видно, показалось мало — Уоллес еще больше ослабил свои позиции, призвав американское правительство уйти из Берлина и формально признать компартию. На фоне беспардонной сталинской агрессии в Европе никто всерьез не отнесся к заявлению Уоллеса, будто ответственность за развязывание «холодной войны» несет американский империализм.

По мере того как Уоллес сдвигался все дальше влево, трумэновская тактика заигрываний с либералами становилась все более эффективной и лишала кандидата прогрессистов политической привлекательности. Президентская программа расширения гражданских прав, его умелая интрига в конгрессе явно подрывали тезис Уоллеса, согласно которому между двумя крупнейшими американскими партиями нет сколько-нибудь существенного различия.

Либералы еще теснее сплотились против Уоллеса. Международное объединение работниц текстильной промышленности выступило против Уоллеса как кандидатуры, «инспирированной коммунистами». Рейтер высказалось о нем более милосердно — «пропащая душа». Ведущий журнал либеральной интеллигенции «Нэйшн» заметил, что «донкихотовская политика Уоллеса может только сыграть на руку Дьюи, ибо она раскалывает ряды демократов».

Опираясь на результаты опроса общественного мнения (51 процент респондентов убеждены, что партию Уоллеса поддерживают коммунисты), Джордж Гэллап выразил уверенность, что «именно это является одной из причин того, что третьей партии Уоллеса так и не удалось рекрутировать сторонников».

Если ваша команда проигрывает одну игру за другой, остается, по существу, только один способ оборвать эту череду поражений — измениться. Быть может, и нелегко найти способ убедить тех, кто наверху, либо отдать бразды правления другим, либо начать действовать по-новому, и тут нет лучшего аргумента, нежели постоянные поражения на выборах.

Проиграв трижды подряд, демократическая партия изменила свой облик; она сделала ставку на Билла Клинтона и сдвинулась к центру. Республиканцы повторили тот же маневр, проиграв выборы 1992 и 1996 годов: они поддержали Буша и стали под знамена «консерватизма с человеческим лицом». Стоит политической партии и тем, кто ее поддерживает, побыть долгое время не у дел, как появляется гибкость.

Но что по-настоящему поразительно, так это насколько процесс партийных реформ усиливает самого реформатора, обеспечивая ему едва ли не автоматическую победу на выборах. Убийство дракона в собственных рядах может стать таким завлекательным зрелищем, что независимые избиратели, глазея на отцеубийцу, в конечном итоге слетаются к нему несметными массами.

В Америке это правило срабатывает особенно наглядно, ибо, если политика наша отличается партийным характером, то избиратели — нет. В Вашингтоне все либо демократы, либо республиканцы; из 535 конгрессменов только двое не подпадают под эти категории. Удивительно еще, что туалеты в Капитолии не разделены по признаку партийной принадлежности, как разделены они по признаку принадлежности половой.

Но если наша столица четко разделена на два лагеря, то избиратели, особенно в нынешнее время, не желают принадлежать той или иной политической организации. Правда, от 30 до 35 процентов граждан обычно называют себя демократами, от 25 до 30 — республиканцами; но большинство — 40 процентов — считают себя независимыми: чума на оба ваши дома. Каждый год они голосуют за кого-нибудь из демократов и за кого-нибудь из республиканцев, формально не приписываясь ни к одной из партий. Они ходят на свидания, но в брак не вступают.

Отчего же? Нередко оттого, что, хотя сам кандидат привлекает, партия, им представляемая, чем-то отталкивает. Скажем, отношение республиканской партии к абортам и контролю за торговлей оружием решающим образом понижает ее престиж в глазах независимых избирателей; точно такой же эффект производит финансовая зависимость демократов от профсоюзов и меньшинств, за которую приходится расплачиваться поддержкой их программ за счет кого-то другого.

Выходе президентской кампании 2000 года непримиримость партийной верхушки сделалась чрезвычайно наглядной на первичных выборах, когда независимые в подавляющем большинстве поддержали среди республиканцев сенатора Джона Маккейна и среди демократов — бывшего сенатора Билла Брэдли. Что же касается твердых партийцев, то они решительно выступили соответственно за Буша (против Маккейна) и за Гора (против Брэдли). Даже не пытаясь достучаться до независимых, и Гор, и Буш решили примириться с таким раскладом, усилить свои позиции в рядах верных сторонников и именно таким образом обеспечить себе победу на новых первичных выборах; при этом Буш упорно твердил, что Маккейн как-то недостаточно тверд в своей позиции по абортам, а Гор указывал, что реформаторские планы Брэдли в области здравоохранения отличаются некоторой робостью. Неудивительно, что кампания получилась едва ли не самой скучной за последние десятилетия.

Отчего же твердый приверженец партийной линии с таким трудом воспринимает сигналы извне и упорно не хочет ничего менять? Оттого, что чистоту позиции он ценит выше, чем победу. Преисполненный решимости любой ценой сохранить свою платформу, он «скорее будет правым (или левым), нежели президентом» (следует отметить, что автор этого знаменитого выражения Генри Клей проиграл три президентские гонки).

Догматизм партийных бонз может поставить свежеиспеченного амбициозного кандидата перед фундаментальной дилеммой: как привлечь на свою сторону достаточное количество независимых, без чего на выборах не победить, и сохранить при этом верность базовым позициям?

Необходимость каким-то образом примирить устремления трехгранного электората — демократы, республиканцы, независимые, — и двухпартийную систему — вот самая трудная проблема любого американского политика, рвущегося к власти.

Но, как показывает история, есть среди них люди, научившиеся слушать и извлекать уроки из услышанного. Они воспринимают укоры в свой адрес и в адрес своей партии и обращают внимание на тех, кто требует перемен. Многие чисто рефлекторно от такой критики отмахиваются, но есть и такие, кто к ней прислушивается и воспринимает не как досадную помеху, но как стимул к самокритике и самосовершенствованию.

Несомненно, иные руководствуются чисто эгоистическими соображениями: они готовы предоставить клиенту все, что тот ни пожелает, и совершить тем самым выгодную политическую сделку. Демагоги, озабоченные лишь собственным успехом, те, кто, по словам Лилиан Хеллман, «ампутирует совесть, чтобы соответствовать моде», — неизбежный элемент нежесткой политической структуры вроде нашей.

Но есть и такие, кто действительно переживает крупные внутренние перемены. Выясняется, что в глубине души они разделяют иные из разочарований, которые испытывают независимые избиратели. И, убедившись в этом, открыто признают, что партия нуждается в коренных реформах.

Оказываясь в эпицентре дебатов, что бушуют в американской политической жизни с ее ветрами и ураганами, такие инсургенты в какой-то момент останавливаются и начинают прислушиваться к своим критикам. И, не отметая с порога упреки и обвинения, учатся на них. То есть приступают к починке собственного политического механизма.

В этом разделе речь пойдет о трех таких деятелях — англичанине Тони Блэре, японце Юнихиро Коидзуми и американце Джордже Макгаверне. Все трое занялись реформой своих партий. Все трое безжалостно расправились со старой гвардией. Но победили лишь первые двое. Макгаверн же преуспел в реформе, но настолько оттолкнул тех, с кем боролся, что в предсмертных судорогах они и его отправили на тот свет.

Палка о двух концах: для того чтобы стать во главе партии, надо взять верх над старым, негодным лидером, — но при этом обеспечить себе тылы, так чтобы на пути к победе тебе не воткнули нож в спину.

Как же этого достичь? Иные из тех, что решили задачу, двигались в своих реформаторских поползновениях к центру. В такомслучае куда направятся крайне левые и крайне правые из числа твоих собственных однопартийцев? В противоположную сторону идеологического спектра? Сомнительно.

Когда Тони Блэр повел английских лейбористов к центру, профсоюзным боссам не оставалось ничего, как только последовать за ним; нельзя же в конце концов брататься со своими злейшими врагами — тори. Когда Клинтон повел в ту же сторону демократов, либералы, пусть и упираясь, пусть и впадая в обличительную риторику, двинулись за ним. А что им оставалось? Голосовать вместе с республиканцами-правыми?

Но такие маневры могут оказаться гораздо сложнее, если идеологические границы между партиями проведены недостаточно четко. Попытка Джорджа Макгаверна переместить демократов налево стала открытым приглашением его соперникам — консервативно настроенным партийным боссам — перебежать в лагерь Никсона. По мере того как Мак-гаверн сдвигался левее и левее, позиция умеренных республиканцев начинала выглядеть в глазах консерваторов из его собственной партии все привлекательнее и привлекательнее. И вот вместо того, чтобы следовать за коварным Макга-верном, они решили, что куда целесообразнее будет объединиться с Никсоном и покончить с заразой у себя дома.

Проиграв за двадцать лет (1978—1997) парламентские выборы четыре раза подряд, лейбористы должны были устать от поражений. Однако профсоюзные лидеры, фактически руководившие партией, упорно отказывались понять очевидное — что англичанам они не нравятся и что если они и впредь будут определять партийную политику, новых поражений не избежать.

Равным образом леваки, удерживавшие над партией идеологический контроль и настаивавшие на проведении антиамериканской внешней политики, никак не могли взять в толк, что избирателям не по душе их призывы к одностороннему разоружению. Опасливо полагая, что «односторонники» и профсоюзные боссы подталкивают страну к пропасти, колеблющиеся избиратели все же поддерживали консерваторов, при том что базовые идеологические позиции последних давно вышли из употребления. По словам политолога Киса Лейборна, избиратели пришли к убеждению, что «лейбористская партия целиком подпала под влияние профсоюзов, бредящих национализацией, повенчанных с пацифизмом и не способных управлять финансовыми потоками».

Сопротивляясь малейшим переменам, объединившиеся профсоюзы и леваки-«односторонники», как в свое время Бурбоны, ничему не научились и ничего не забыли. Поддерживая руководство, которое на словах выступало за реформы, но на деле не способно было — либо просто не хотело — избавиться от роковой связки профсоюзов и леваков, партия терпела поражение за поражением.

И лишь в 1994 году, когда лейбористскую партию возглавил Тони Блэр, она решительно повернула к центру и сбросила с трона профсоюзы, провозгласив политику «справедливости, но не фаворитизма». Сдвигаясь вправо во внешней политике, отказываясь от социалистической идеологии, выступая за законные ограничения прав профсоюзов, Блэр привлек к лейбористам симпатии англичан. Разочарованный — да и наскучивший — девятнадцатилетним правлением тори английский избиратель в массе своей в 1997 году проголосовал за Блэра.

Долгую и изнурительную борьбу Блэр вел за реформы. Удивительно, что ему удалось преуспеть. Но уж коль скоро фокус алхимии удался и профсоюзный свинец превратился-таки в политическое золото, на всеобщих парламентских выборах Блэр торжествовал победу. Насколько тяжелой была борьба с профсоюзами, настолько легкой оказалась победа над тори; политического веса, который он набрал в ходе реформирования собственной партии, вполне хватило, чтобы занять резиденцию на Даунинг-стрит, 10.

Долгая пора изгнания началась в 1979 году, когда лейбористы проиграли парламентские выборы после пребывания у власти в течение двух сроков. Британские профсоюзы, некогда самые влиятельные союзники партии, превратились в тяжелейшее бремя. «К началу семидесятых, —. писал Джеффри Уайткрофт в одном из номеров журнала «Атлантик» за 1996 год, — профсоюзы превратились в самодовольную и разрушительную силу… связь с ними сделалась для лейбористов политически неблагоприятной».

Но еще большую опасность представляли леваки. Лейбористская партия подпала под влияние группировок наподобие «Воинствующих», секты троцкистского толка, отстаивавшей общественную собственность и одностороннее ядерное разоружение. «Неспособность лейбористской партии избавиться от «Воинствующих» (которые сошли со сцены только в середине 1980-х), — пишет Лейборн, — привела к тому, что большинство избирателей начало видеть в ней силу, слишком опасную, чтобы возвратить ее к власти».

Искалеченные профсоюзами и поддержкой слева, лейбористы проиграли выборы 1978 года, набрав лишь 38 процентов голосов против 45, отданных за тори во главе с Маргарет Тэтчер. И это было всего лишь начало медленного сползания в политическое чистилище.

Далее профсоюзы и левые, так, словно им не хватало проигранных выборов, затеяли смену процедуры формирования партийной верхушки, что должно было позволить им укрепить контроль над партией. Цель была достигнута, но завоеванная власть и недемократические процедуры ее удержания привели почти к двадцати годам унизительных поражений. Система, принятая в 1981 году, давала профсоюзным боссам при выборе руководства партии 40 процентов голосов. Она также позволяла им голосовать по собственному усмотрению, не снисходя до того, чтобы поинтересоваться мнением рядовых членов. Еще 30 процентов передавалось руководителям местных организаций, которые также могли распоряжаться по своему усмотрению. Ну и оставшиеся 30 процентов — собственность парламентариев, которые хотя бы были избраны, то есть представляли не только себя.

Разминая мышцы, всесильные ныне левые проголосовали за партийную платформу, отстаивавшую одностороннее ядерное разоружение. На фоне популярной в народе войны, которую Тэтчер вела с Аргентиной за контроль над Фолклендскими островами, призывы лейбористов к разоружению привели многих к убеждению, что эта партия лишена ясного и сильного чувства патриотизма.

И когда в 1981 году во главе партии стал Майкл Фут, политик ярко выраженного левого толка, умеренные не выдержали. Четверо более или менее консервативных лейбористов — Рой Дженкинс, Дэвид Оуэн, Ширли Уильям и Билл Роджерс — откололись и в содружестве с небольшой либеральной партией учредили новую социал-демократическую партию. Вскоре к ним присоединились 29 парламентариев-лейбористов, и таким образом у избирателей, не поддерживавших тори, но и полагавших, что лейбористы ушли слишком далеко влево, появилась альтернатива.

Не задумываясь о последствиях исхода умеренных, профсоюзные боссы и леваки продолжали тащить лейбористскую партию на дно. Предвыборный «манифест» 1983 года — «новая надежда для Британии» — призывал к строительству социализма в экономике, одностороннему разоружению и безусловному доверию к профсоюзам. Депутат парламента Джералд Кауфман назвал его «самой длинной в истории предсмертной запиской».

И вот результат — всего 28 процентов голосов против 44, поданных за тори, — в сравнении с выборами 1979 года лейбористы потеряли почти половину избирательских симпатий. Каждый третий перешел под знамена вновь созданного альянса социал-демократов и либералов -— он получил 26 процентов, отстав, таким образом, от лейбористов всего на 2 пункта.

Удрученные поражением, лейбористы выбрали нового лидера, Нейла Киннока, провозгласившего центристский путь, который поможет вернуть поддержку избирателей. Однако ни профсоюзы, ни левые ничуть не переменились. Ибо они не желали меняться.

Едва Киннок приступил к своим новым обязанностям, как разразилась забастовка угольщиков (9 марта 1984 года), нанесшая сильный улар по его политике умеренности. Забастовка сопровождалась вспышками насилия, и тори использовали это, чтобы лишний раз ударить по лейбористской партии. На всеобщей конференции профсоюзов, состоявшейся в том же 1984 году, действующий председатель Артур Скаргилл получил безоговорочную поддержку, и все восприняли это как свидетельство радикальных устремлений всего профсоюзного движения, а равно лейбористской партии.

«Пытаясь каким-то образом справиться со сложившейся ситуацией, — пишет Лейборн, — Киннок демонстративно устранился от участия в забастовочном конфликте… и заявил, что будущее правительство лейбористов не связывает себя никакими обязательствами в части амнистии угольщиков, обвиненных в серьезных правонарушениях, чем настаивали профсоюзы». И все равно ему не удалось сгладить гнетущее впечатление, которое произвела на публику эта кровавая забастовка.

Но мало того, лейбористы умудрились лишний раз убедить избирателей в своей финансовой безответственности: Большой Лондон и еще два города, где муниципальная власть находилась под их контролем, отказались подчиняться налоговым требованиям правительства. «Таким образом, — заключает Лейборн, — лейбористы окончательно закрепились в сознании избирателя как леваки-экстремисты, чего как раз и хотел избежать Киннок».

Усилия Киннока сдвинуть партию в сторону центра потерпели фиаско и в том смысле, что очередная общенациональная конференция лейбористов отказалась поддержать его предложение реформировать процедуру выборов партийных лидеров «один человек — один голос» взамен ныне существующей, безнадежно недемократической системы. На следующий год леваки вновь посрамили несчастного Киннока, попытавшегося было снять лозунг одностороннего ядерного разоружения. Напротив того, конференция подтвердила приверженность партии неядерной оборонной политике и вдобавок потребовала убрать с территории Великобритании американские военные базы.

Наша главная беда, отметила Патриция Ньюитт, пресс-секретарь Киннока, состоит в том, что избиратель считает лейбористов «чокнутыми леваками». В предвыборной же брошюре тори можно было прочитать: «Кто бы и что бы ни говорил, лейбористская партия остается отростком профсоюзного движения».

Так и не сумев сдвинуться к центру, Киннок, лейбористы и «чокнутые» проиграли выборы 1987 года, набрав 32 процента голосов против 43 у победителей. Либералы — социал-демократы остановились на отметке 23 процента.

История саморазрушения лейбористской партии способна вызвать сочувственный отклик у всякого, кто хоть раз пытался удержать на плаву тонущую компанию, организацию, корпорацию. Какую бы очевидно самоубийственную политику руководство ни осуществляло, бывает совершенно невозможно изменить направление движения набравшего инерцию тела. Да и не многие готовы выступить вперед и заявить, что король — голый.

И все-таки одну хорошую вещь Киннок сделал. Он открыл в рядах лейбористов бесспорно умеренного парламентария, Тони Блэра, и стремительно вознес его наверх партийной иерархии.

Блэр вступил в лейбористскую партию в 1975 году, а на первом собрании был замечен в 1980-м. Рекомендуя себя «в существенном смысле центристом», Блэр в интервью 1982 года говорил: «Мне хотелось, чтобы все внутрипартийные разногласия были забыты, так чтобы мы могли предложить обществу социалистическую альтернативу». Однако по прошествии недолгого времени слово «социализм» и его производные из словаря Блэра исчезли.

С самого момента своего вступления в партию Блэр встал на сторону тех, кто поддерживал принцип «один человек — один голос». Он отмечал, что «позиция левых часто бывает весьма непоследовательной в отношении демократических принципов. Они призывают к внутрипартийной демократии, но при этом отказываются реформировать выборную систему… Они разглагольствуют о децентрализации, но при этом оказываются удивительно далеки от взглядов тех, кому согласно этой логике и должна быть передана власть».

Обеспокоенный излишней умеренностью Блэра, парламентарий-левак Деннис Скиннер обвинил его в «предательстве социалистических принципов». Так или иначе, однако Блэр прошел по лейбористскому списку через выборную резню 1983 года и был избран в парламент от округа Седжфилд.

Сокрушительное поражение лейбористов заставило его пересмотреть свои позиции. До выборов Блэр все еще считал, что лейбористы способны побеждать, не прибегая к радикальным мерам; теперь он понял, что «необходимо перерождение». Его «позиция после 1983 года, — пишет биограф, — была даже более подрывной в отношении лейбористской партии, нежели это может показаться… Он пришел к убеждению, что без фундаментальных перемен нам не победить».

Выступая в 1983 году по Би-би-си, Блэр отмечал, что «сам образ лейбористской партии должен стать более динамичным, более современным… Более 50 процентов англичан — собственники, отсюда — изменения в психологии людей, и мы должны с этим считаться».

С самого начала Блэр сосредоточил свои усилия на партийной реформе, полагая, что именно она может привести к успеху на выборах. Похоже, интуиция подсказывала ему, что победа в борьбе за реформы приведет его на Даунинг-стрит, 10. Поражение будет означать политическую гибель.

Подчеркивая потребность в переменах как политического, так и процедурного характера, Блэр с завистью поглядывал на Маргарет Тэтчер, которой удалось превратить партию аристократов и узколобых традиционалистов в динамичное сообщество единомышленников, выступающих за свободный рынок. Лейбористы, писал Блэр, нуждаются в «глубоких идейных и организационных переменах», недаром «ключом к политическому успеху миссис Тэтчер стало изменение традиционного контура электоральной поддержки».

Стремясь поощрить реформаторов (их называли «модернизаторами»), Киннок предложил Блэру место на передней скамье парламентской оппозиции, а также пост министра энергетики (а затем занятости) в теневом кабинете.

Правда, благословение это оказалось двусмысленным. В качестве министра занятости Блэр оказался ключевой фигурой в стане лейбористов, ведь именно ему выпала доля найти ответ на смелую программу профсоюзной реформы, выдвинутую правительством Маргарет Тэтчер. Понимая, что «связь лейбористов с профсоюзами является источником самой большой силы партии — как и крупнейшей ее слабости», Блэр, по словам его биографа Джона Сопела, вынужден был осуществлять тонкие маневры, дабы, с одной стороны, ублажить публику, жаждущую упорядочения и реформ, а с другой — не ослабить традиционную базу поддержки со стороны профсоюзов.

Меры, направленные на ограничение профсоюзных прерогатив, в частности безусловного права на забастовку, встретили поддержку со стороны избирателей и яростный протест в профсоюзной верхушке. Тэтчер настаивала на том, что объявлению забастовки должно предшествовать одобрение ее большинством рядовых членов профсоюза. Она провела ряд законов, регулирующих процедуру пикетирования и забастовок. Члены профсоюза лишались права на амнистию за преступления, совершенные во время акций протеста, суды наделялись правом в случае нелегальных забастовок замораживать профсоюзные счета.

Но законопроектом, послужившим детонатором настоящего взрыва, стал запрет «закрытых лавок» — практики, по которой для получения контракта необходимо быть членом профсоюза. Последние десятилетиями боролись за это, и попытка вырвать у них из рук столь дорогую победу вызвала бурю возмущения. Ну а по сути профсоюзы поставили вопрос о праве государства регулировать в законодательном порядке трудовую деятельность.

Однако же и Киннок, и Блэр прекрасно понимали, что выступить против реформ Тэтчер означает родорвать собственные усилия по модернизации лейбористской партии. Избиратели утратят веру в обновление партии, решат, что за ниточки по-прежнему дергают старые профсоюзные боссы.

Пробил час Тони Блэра, и он победил, добившись того, что лейбористы одобрили большинство реформ правительства Тэтчер, включая отказ от «закрытых лавок». Он осуществил то, что большинству казалось невозможным. И сделал это, не оттолкнув от себя ни руководство, ни рядовую массу профсоюзов. Это был первый виртуозный шаг мастера политической игры, успешная попытка реформировать партию при сохранении поддержки изнутри.

Ключом к успеху стало осознание того факта, что победить можно, только по-настоящему убедив большинство профсоюзов и членов партии в необходимости перемен. Блэр понимал, что может применить кнут, но также отдавал себе отчет и в том, что такое насилие вызовет ропот, ослабит партию, деформирует ее облик, а цели его при этом достигнуты не будут.

Обычно реформаторам без труда удается демонизировать своих соперников, когда вокруг — толпа сочувствующих и тебя, забрасывают цветами. Но совсем другое дело — сунуть голову в пасть врага и на его же территории растолковать, почему перемены необходимы. Так вот, распространенной ошибкой пылкого реформатора как раз и является стремление пообщаться с хорошими ребятами, предоставив тем самым оппозиции широкую свободу действий. Джон Манке, в ту пору заместитель генерального секретаря конфедерации профсоюзов, писал, что под руководством Нейла Киннока «бывало так, что профсоюзы чувствовали себя уродцами — сиамскими близнецами, от которых лейбористская партия с наслаждением бы избавилась, но не может».

Блэр действовал иначе. Как член теневого кабинета, отвечавший за занятость, он со всей энергией посвящал себя задаче убедить профсоюзных лидеров, как и рядовых работников, в том, что реформы назрели. По словам Сопела, он проводил «политику открытых дверей». Буквально все профсоюзные бароны (за одним лишь, пожалуй, странным исключением) поражались вездесущности Блэра. Чувствовали они в его речах и уверенность подлинного лидера, испытывая непонятное удовлетворение от того, что одна из восходящих звезд лейбористской партии стала во главе ведомства, откуда обычно уходят в политическое небытие… Блэра видели повсюду, с ним всегда можно было поговорить… Он взял за правило встречаться со всеми сколько-нибудь влиятельными профсоюзными руководителями, и они находили в нем человека рассудительного, доброжелательного, наделенного острым умом и, амбициями и при этом абсолютно точно знающего, в каком направлении он хотел бы повести партию.

Установка Блэра была ясна. Упорядочение деятельности профсоюзов со стороны правительства — неизбежность. Остается, стало быть, сделать правила действенными. Или, по словам самого Блэра, «альтернатива сегодня заключается не в выборе между законом и беззаконием; вопрос стоит так: «справедливый или несправедливый закон».

Самая трудная задача, с которой столкнулся Блэр, заключалась в том, чтобы донести до профсоюзов неприятную истину: «закрытые лавки» — достояние прошлого. «Рядовому члену профсоюза, — пишет Сопел, — казалось, что Блэр подкапывается под самые основы его существования. Но каким-то поразительным образом, где надо отступая, где можно — проявляя настойчивость, Блэру удалось в течение считанных дней убедить профсоюзы отказаться от того, за что они боролись десятилетиями».

Блэр представил профсоюзным лидерам четкий, хорошо аргументированный план реформ. Он ясно дал понять, что если лейбористской партии не удастся избавиться от репутации придатка профсоюзов, власти ей не видать. «Закрытые лавки» утратили всякую популярность, продолжал он, и лейбористам, если они хотят получить шанс на победу, следует выкинуть этот пункт из своей программы. Имея перед собой неприятную перспективу безвластия еще на добрый десяток лет, профсоюзные лидеры, недовольно ворча, уступили императивам действительности.

Не менее важным, чем сама победа, был стиль, в котором она была достигнута. В борьбе против отживших свой век «закрытых лавок» Блэр всячески старался не уступить соблазну станцевать джигу на могиле профсоюзов. Не поднимая особого шума по поводу, несомненно, крупнейших перемен, Блэр просто и спокойно говорил о «корректировке политической линии» в интересах граждан. Кончилось все тем, что Блэр выбил оружие у Маргарет Тэтчер и обратил его против нее же.

Согласно старой поговорке, ирландская дипломатия состоит в том, «чтобы послать человека к черту так, чтобы ему не терпелось отправиться в путь». Стиль обращения Блэра с профсоюзами вполне отвечает этой пословице.

Урок для всякого, кто хотел бы переменить направление деятельности той или иной организации, очевиден. Стол переговоров — вот главное. Реформатору следует встретиться лицом к лицу с теми, чьи крылья он хочет подрезать, и объяснить, почему это необходимо и как им будет хорошо при новом порядке. Никому еще не удавалось реформировать систему, оставаясь в стороне. Этот процесс требует непосредственного участия.

Обаяние Блэра и свойственная ему сила убеждения сработали еще и потому, что к началу 1990-х годов профсоюзы в Англии были значительно слабее, чем десять лет назад. Тогда надутые профсоюзные боссы имели под рукой шесть с половиной миллионов членов, вполне послушных их воле. К 1990 году эта цифра уменьшилась до 4,9 миллиона.

К тому же профсоюзы немало натерпелись от Маргарет Тэтчер и консерваторов. Опыт наблюдения за тем, как политика Тэтчер отсекает от них массы людей — а вместе с ними и взносы в профсоюзную кассу, — убедил в том, что надеяться остается лишь на победу лейбористов. Пусть Блэр в отличие от своих однопартийцев — прежних премьер-министров — не совсем послушная игрушка в их руках, но у него хотя бы достает политического мастерства завоевывать широкую поддержку своим реформам, —- мастерства, которое в преддверии новых выборов весьма понадобится лейбористам.

С приближением 1990-х умеренная политика Блэра приносила все большие плоды. Лейбористы добились неплохих результатов на муниципальных выборах и даже получили небольшое преимущество над консерваторами на выборах в Европарламент. Накануне выборов 1992 года «новые» лейбористы были готовы к своему общественному дебюту.

С подачи Блэра партия заявила, что в целом выступает за профсоюзное законодательство правительства тори, включая запрет на деятельность «закрытых лавок». Таким образом, Блэру удалось зарезать почти всех священных коров лейбористской партии.

И тем не менее, хотя политические установки ее сделались умеренными, у пульта управления по-прежнему оставались старые леваки. Три четверти партийных функционеров выступали за национализацию целого ряда промышленных отраслей, в то время как разделяла эту установку лишь четверть избирателей. Большинство лейбористов — кандидатов на места в парламенте выступали за уничтожение британского ядерного арсенала, и лишь 14 процентов избирателей симпатизировали этой позиции. Все без исключения кандидаты-лейбористы (из числа опрошенных) призывали к увеличению государственных расходов, и лишь 57 процентов избирателей были согласны с ними.

Вот и получилось, что при всех своих успехах по части модернизации партии Киннок и возглавляемые им лейбористы выборы 1992 года проиграли. Нейл Киннок оказался человеком, которому просто не под силу победить Джона Мейджора, преемника Маргарет Тэтчер на посту лидера консерваторов. Один из обозревателей английской политической сцены писал так: «Не то чтобы мистер Мейджор выиграл выборы, это мистер Киннок проиграл их». Ему вторил другой: «В глазах избирателей мистер Киннок — не тот человек, который способен руководить страной».

Ну асам Блэр объяснял поражение Киннока иными, более фундаментальными причинами. «В 1992 году избиратели не считали, будто лейбористы остались на прежних позициях, просто им казалось, что перемены носят поверхностный характер… Причина последнего, как и трех предыдущих поражений, проста: общество переменилось, а мы отстали от этих перемен… Лейбористы нуждаются в четкой, принципиальной позиции, а не в косметическом ремонте после каждого очередного «поражения на выборах».

Осуществленный Блэром анализ оказался поистине проницательным не потому, что он признал потребность в реформе, но потому, что понял: это ключ к победе на выборах. Никакого отношения к поражению лейбористов тори не имеют. Партия проигрывает из-за ран, которые она нанесла сама себе.

Отстав от соперника на 8 пунктов, Киннок ушел в отставку, и в июле 1992 года новым лидером лейбористов стал Джон Смит. Однако его приверженность реформам была двусмысленной. Отвечая на вопрос, является ли, с его точки зрения, Смит «модернизатором», Блэр честно сказал: «Если бы только знать».

Быть может, этот скепсис и имеет под собой основания, но Блэр явно не учитывал одного бесспорного завоевания Смита: именно при нем изменилась внутрипартийная выборная система («один человек — один голос»), и это проложило путь наверх самому Блэру. Смит заменил прежнюю систему квот (40 процентов профсоюзам, 30 — местным организациям и столько же парламентариям) новой, основанной на принципе равенства. Но что еще важнее, он отнял у профсоюзных боссов и секретарей местных ячеек единоличное право решать, какому из кандидатов отдадут голоса все члены организации. Теперь им придется учитывать мнение каждого избирателя и в соответствии с этим распределять голоса. Наступила заря новой эры.

При реформировании политической партии, да и любого института важно не только то, что ты меняешь, но и то, что оставляешь неизменным.

Ограничив полномочия профбоссов и местных партийных лидеров, Смит и Блэр, однако же, озаботились тем, чтобы оставить им достаточно власти и не допустить тем самым выхода из партии. Ведь даже вынужденные теперь считаться с мнением рядовых членов, профсоюзы и партийные руководители по-прежнему всегда имеют треть голосов избирателей своего участка.

Озаботились Смит с Блэром и тем, чтобы не наступить на ноги членам парламента от своей партии. Более того, реформа даже немного укрепила их положение, ибо теперь они и распоряжались не 30 процентами, а третью голосов. В конце концов политика — искусство возможного.

Последовавшая 12 мая 1994 года кончина Джона Смита вплотную приблизила Блэра к трону. Со смертью Смита и введением в действие системы «один человек — один голос» стало ясно, что лидером партии должен стать «модернизатор». Поначалу, правда, возник вопрос, кто это будет — Тони Блэр или другой реформатор, Гордон Барун, но когда последний снял свою кандидатуру, выборы председателя партии превратились в чистую формальность.

Многие на месте Блэра стали бы пожинать лавры легкой победы — победы без соперника. Но острое политическое чутье в очередной раз подтолкнуло его в неожиданном -— но, как выяснилось, совершенно правильном — направлении. Блэр почувствовал, что дом на Даунинг-стрит оказался теперь в пределах досягаемости его партии. Но осознал он и то, что лишь некое чрезвычайно драматическое представление заставит страну обернуться в его сторону. Если провести реформу партии на глазах у всех, то, печенкой чувствовал Блэр, он обретет силу, достаточную для завоевания главного приза. Ему нужна была открытая схватка при полном свете прожекторов, внимании со стороны прессы и стечении публики. Чтобы убедить нацию в серьезности своих реформаторских намерений, следовало убить дракона под звуки фанфар, на виду у всех.

У Блэра было все — поддержка, фонды, платформа, шанс на победу. И только одного у него не было — соперника. Он пошел к депутату парламента от лейбористской партии Джону Прескотту посоветоваться, как быть: просто принять пост председателя партии или участвовать в соревновании. К счастью, мысли у Прескотта были настроены на ту же волну, что и у Блэра, и он высказался в том духе, что открытая схватка поможет убедить людей в том, что партия действительно изменилась. Более того, Прескотт предложил на роль жертвенного агнца себя самого — он готов оппонировать Блэру.

Заручившись соперником в лице Прескотта, Блэр объявил о своем намерении баллотироваться на пост лидера лейбористской партии. Это произошло 11 июня 1994 года. «Наступило время завершить путь, начатый Нейлом Кинноком и Джоном Смитом, — заявил он. — От политики протеста пора переходить к политике управления страной. Пора положить конец долгим годам забвения — тяжелым годам для нас и в большой степени для всей страны. Пора воззвать к англичанам с просьбой доверить нам формирование их будущего… Мы должны представить новое видение нашей страны, видение надежды и уверенности в том, что мир, каков он есть сейчас, — это не тот мир, каким он задумывался».

Отдавая себе отчет в том, что проходит всенародную проверку, Блэр высказал ряд положений, каждое из которых остро контрастировало с прежними высказываниями политиков-лейбористов. Обращаясь к людям бизнеса, Блэр признал, что «новые правые во главе с Маргарет Тэтчер попали в больное место. Господствовало представление о том, что в стране слишком сконцентрирована власть, слишком много бюрократии и государственного вмешательства в дела людей, что порождает разного рода злоупотребления». Блэр призывал соотечественников взглянуть вперед: «Задача состоит не в том, чтобы вернуться к прошлому. Эпоха корпоративного государственного вмешательства миновала, и задача состоит в том, чтобы двигаться вперед, обновляя формы экономического и социального партнерства, кооперации в строительстве современного мира».

Тех, кто опасался, что лейбористы повысят налоги, Блэр успокаивал заверениями в таком духе: экономика с высокими налогами — убыточная экономика.

Вырывая страницу из настольного календаря Билла Клинтона, Блэр провозгласил ключевым элементом своей предвыборной кампании реформу образования; тем самым он бросил вызов традиционно лейбористской оппозиции любой системе экзаменационных оценок.

Особо Блэр постарался дистанцироваться от профсоюзов. «Никто не собирается держать их на морозе или утверждать, будто они не являются частью общества, — говорил Блэр. — Профсоюзы представляют собой важный элемент демократического процесса. Но деятельность будущего лейбористского правительства будет подчинена исключительно интересам людей».

Призывая «отдать Богу Богово, а кесарю кесарево», Блэр говорил: «Профсоюзам следует заниматься профсоюзной работой. А лейбористской партии — работой по управлению государством. Именно этого ждет от нее английский народ, и мы оправдаем эти ожидания».

Несмотря на свои центристские позиции, отмечает биограф Джон Рентул, Блэр «говорил на языке, хорошо знакомом правым и совершенно незнакомом тем, кто избрал его на пост председателя лейбористской партии». Не о классовой борьбе он говорил, но о ценностях семьи. Не о наступательной политике профсоюзов, но о предметах вроде образования и преступности. Словом, не только содержанием речи, но и ее словарным запасом он тащил лейбористов вперед, в девяностые.

Очевидно, что центристские позиции Блэра производили на страну в целом благоприятное впечатление. Но они странным образом способствовали и его популярности в рядах лейбористов. 21 июля 1994 года Тони Блэр был избран лидером партии большинством в 57 процентов голосов. Как и предполагалось, он получил 61 процент голосов парламентариев и 58 — местных организаций; что удивительно, ему досталось и большинство голосов по профсоюзной квоте. Никогда еще лидер лейбористской партии не получал столь единодушной поддержки. Иное дело, отмечает Сопел, «лишь ничтожное меньшинство отдавало себе отчет в том, сколь радикально собирался действовать Блэр» в качестве премьер-министра. А Джеффри Уиткрофт пишет: «Партия была завоевана изнутри, и завоевателем стал человек, который в глубине души презирает большинство ее традиций и самых дорогих верований… В общем, не исключено, что лейбористская партия в том виде, в каком она существовала почти сто лет, попросту исчезла».

Джон Прескотт, подставной оппонент Блэра, присоединился к хору похвал: «Этот деятель, наш новый лидер, получил то, что заслуживает. Он обладает моральным авторитетом и вызывает уважение как политик. Ему достанет энергии и жизненной силы привлечь к нашей партии симпатии людей… И он задаст жару тори».

Блэр торжественно обещал не останавливаться до тех пор, пока «судьбы нашего народа и нашей партии не сольются воедино на следующих всеобщих выборах»…

Называя свою партию партией «новых лейбористов», Блэр говорил: «Позвольте пояснить, как она будет действовать. Не по каким-то сухим академическим прописям или ученическому евангелию от Карла Маркса. Она будет работать с каждым, кто ежеутренне хотел бы и готов подняться с мыслями о работе, которая дает ему возможность содержать семью».

В стиле Джона Кеннеди он призывал английскую молодежь «присоединиться к нам в крестовом походе за перемены. Вступайте в наши ряды. Конечно, мир в одночасье не исправишь. Конечно, нам следует избегать глупых иллюзий и невыполнимых обещаний. И все же трудные альтернативы и нелегкие компромиссы, которые нам навязывают будни, окутаны духом прогресса, который пробивается сквозь века и которому мы храним верность». Он закончил свое выступление на высокой ноте, присягнув вести лейбористскую партию «с мужеством, состраданием и трезвостью, но более всего с надеждой — крохотной, неверной надеждой, которая всегда дороже вечного холодного отчаяния».

Позиции Тони Блэра и способ их отстаивания оказались действенными. Сразу после его избрания на пост лидера социологические опросы показали значительное преимущество лейбористов над консерваторами, причем достигнуто оно было в значительной степени за счет респондентов из среднего класса. Но чтобы убедить людей в своей подлинной приверженности курсу перемен, Блэру предстояло одолеть еще один барьер. Перед ним возникла тяжелейшая задача — переписать злополучную 4-ю статью программы лейбористской партии, в которой говорится об общественной собственности на средства производства и которая в политическом смысле для лейбористов крайне неблагоприятна, ибо напоминает избирателю о том, что в конце концов перед ними — социалисты. Составленная в 1918 году, когда по России катилась революция, эта статья была выдержана в чисто марксистском духе: задача состоит в том, чтобы «обеспечить работникам физического и умственного труда полное владение результатами своей деятельности и самое справедливое их распределение, каковое возможно лишь на основе общественной собственности на средства производства, распределения и взаимообмена».

Были все основания полагать, что профсоюзы воспротивятся отмене 4-й статьи. И тут Блэр сотворил чудо. Он лично обратился — и достиг согласия с руководителями ключевых профсоюзов и членов лейбористской партии, а также заручился поддержкой своего друга-соперника Джона Прескотта. Но уже в ходе самой конференции планы Блэра едва не расстроил выступивший против его предложений Робин Кук, в ту пору пресс-секретарь ряда отраслевых профсоюзов.

Тогда Блэр и Прескотт, исполненные решимости довести дело до победного конца, предложили альтернативный проект 4-й статьи: «Рыночная экономика с действенными инструментами накопления частного и общественного богатства». Отвергая общественную собственность как «панацею против всех болезней рынка», авторы новой программы заверяли: «Мы не собираемся полагаться на абсолютное арифметическое равенство».

Под конец 1994 года Блэр лично обратился к 30 тысячам членов лейбористской партии с просьбой о поддержке. Этот ход оправдал себя: на внеочередной конференции 29 апреля 1995 года новая редакция 4-й статьи была принята большинством едва ли не в две трети голосов. «В конце концов, — пишет обозреватель, — большинство профсоюзов и местных партийных организаций не отважились выступить против Блэра, понимая, что таким образом они выступают против собственного политического будущего».

Как обычно, Блэр оказался щедрым победителем — он не забыл кинуть крохи оппонентам из стана леваков. Но суть главного его завоевания была бесспорна. Как он сам писал впоследствии, в ходе составления новой редакции 4-й статьи «вполне прояснилось то, о чем я догадывался и раньше, но не был уверен: партия и впрямь отставала от хода перемен».

Так почему же не взбунтовались профсоюзы? Почему они примирились с ограничением своего влияния и приняли руководство человека, который, судя по всему, собирался и далее его ужимать? Есть простой ответ: Маргарет Тэтчер. Атаки тори на профсоюзы, не прекращавшиеся на протяжении всех 1980-х годов, деморализовали профсоюзных лидеров и лишили их завоеваний, стоивших векового труда, — «закрытых лавок», права на забастовки без согласия рядовых членов, свободы от правительственных установлений, права на пикетирование по собственному усмотрению и фактического иммунитета против судебных преследований. Тлеющая ненависть к тэтчеризму стала той порцией адреналина, что способствовала победе Блэра. Если надо выбирать между тэтчеризмом и Блэром, профсоюзы готовы были предпочесть последнего…

Избавление от профсоюзов принесло желанный результат: ограничив влияние структур, бывших до того ее основой, партия заметно выросла в глазах общества. Опрос института Гэллапа, проведенный вскоре после избрания Блэра лидером лейбористов, показал, что 53 процента электората консерваторов были бы рады или хотя бы удовлетворены, если правительство сформируют лейбористы. Согласно же опросу газеты «Экономист» (октябрь 1994 года), «две трети избирателей сходятся на том, что лейбористы изменились в лучшую сторону. Их приоритеты совпадают с приоритетами опрошенных, которые считают, что партия теперь понимает «нужды таких людей, как я».

Блэр переломил тенденцию; победа была не за горами. Общенациональные выборы 1997 года кончились, не успев начаться. Блэр победил старых лейбористов, и у тори не оказалось оружия, которым можно было бы победить новых лейбористов.

Ирония восхождения Блэра на вершины власти заключается в том, насколько легко сломались тори. Стоило Блэру побить леваков в собственном лагере, как авторитет и доверие к нему в широких массах англичан начали стремительно возрастать. Домашняя уборка вознесла его на первую строку общественных опросов, с которой он так и не сошел. Один из них, проведенный накануне выборов, показал, что 77 процентов англичан считают Блэра «сильным лидером», в то время как по отношению к Джону Мейджору то же определение употребили только 35 процентов опрошенных.

Триумф Блэра показал также, что стратегия реформ вполне совместима с триангуляцией. Блэр многое позаимствовал у консерваторов — подобно им, он разражался гневными тирадами по поводу преступности, говорил о здравоохранении, налогах, свободном рынке, упорядочении работы профсоюзов и многом другом, что волновало британцев.

Подкосив себя повышением налогов, которые они, напротив, обещали снизить, консерваторы утрачивали доверие публики столь же стремительно, сколь Блэр его завоевывал. Налоги стали его любимым коньком, беспроигрышным оружием. Телевизионные каналы, контролируемые лейбористами, нападали на консерваторов, обвиняя их в 22-процентном увеличении налогов начиная с 1992 года и утверждая, что обещание консерваторов остановить этот рост не стоит ровным счетом ничего, ибо тори и раньше нарушали такие обещания и впредь будут это делать. Используя американские предвыборные технологии, в том числе и грязные, Блэр буквально потрошил Мейджора, выставляя его в глазах публики совершенным слабаком. В своей кампании он сосредоточился на проблемах образования, преступности, здравоохранения, занятости и налогов. Поменяйте облик, акцент, словарь, место действия — и перед вами предстанет Билл Клинтон.

Играя на старых страхах людей перед левыми, выбрасывая лозунги вроде «Новые лейбористы — новые угрозы», тори, однако же, с самого начала не верили в успех. Министр финансов в правительстве Мейджора всячески жаловался на горькую судьбу, а другой высокопоставленный чиновник говорил так: «Консерваторы потеряли самое дорогое в политике: доверие, которое позволяет избирателям одаривать своих фаворитов сомнением».

Блэр же поднимался на вершины красноречия: «Выборы станут полем сражения между надеждой и страхом. Люди будут говорить: от лейбористов можно ждать этого, ждать того. Нам следует их успокоить, вдохнуть в них уверенность».

Впрочем, Блэр к этому времени завоевал уже такую популярность, что, когда «Дейли телеграф» и «Дейли мейл» напечатали на первых полосах статьи о гуляющих по стране слухах, будто лейбористы собираются вернуть профсоюзам их привилегии, ему оказалось достаточно просто отмахнуться: «Совершенная чушь». Все же он счел нужным добавить: «Не за тем я потратил три года на то, чтобы превратить лейбористскую партию в современное объединение, верное принципам прогресса и справедливости… чтобы повернуть вспять».

Накануне выборов Блэр отправился в свой округ Седж-филд и обратился к избирателям с призывом отдать голоса лейбористам. Иначе, говорил он, вам предстоят очередные пять лет жизни, когда страной будет руководить «слабое, давно утратившее доверие правительство». Перемены буквально за порогом, в нескольких часах хода. «Двадцать четыре часа, чтобы спасти наше здравоохранение, двадцать четыре часа, чтобы дать нашем детям образование, в котором они нуждаются, двадцать четыре часа, чтобы вдохнуть надежду в сердца молодых и чувство уверенности в сердца пожилых».

«Гардиан» назвала это «триумфом». «Дейли мейл» — «резней». «Экспресс» и «Дейли телеграф» — «полной победой». 2 мая 1997 года англичане в подавляющем большинстве проголосовали за кандидатов-лейбористов. Они получили 43 процента голосов против 31, отданного за тори, завоевав 418 мест в палате представителей, в то время как консерваторам достались лишь 165.

Домовладельцы — представители среднего класса, люди, которых воинствующие леваки-лейбористы заклеймили как «мелкую буржуазию», — тоже в большинстве своем проголосовали за партию Блэра, укрепив тем самым фундамент убедительной цобеды, которую нетрудно было предсказать уже по результатам так называемых exit polls — опросов на выходе с избирательных участков. Избиратели сочли, что лейбористы, а не консерваторы способны исправить ситуацию в школах, уменьшить коррупцию, поднять уровень экономики. Даже в налоговой политике они доверяли лейбористам больше, чем консерваторам.

Один близкий Блэру человек заметил: «Причин не доверять лейбористам не осталось. Со всеми прежними «если», «но», «возможно» было покончено. Мы поменяли цели. Не появись новые лейбористы, консерваторы бы опять одержали победу».

Урок триумфа Тони Блэра окажется чрезвычайно полезен всякому, кто стремится обернуть реформаторство победой: если вы способны взять верх над противниками у себя дома, сохранив при этом хотя бы лояльное отношение с их стороны, люди оценят и вознаградят ваши усилия.

На противоположном конце земли, в Японии, Юнихиро Коидзуми проделал в 2001 году ту же операцию. Он осуществил реформу своей родной, высоко чтимой в стране либерально-демократической партии (ЛДП), правившей начиная с 1950-х годов, и сделался в результате национальным героем.

Либерально-демократическая партия, господствующая на японской политической сцене в течение многих десятилетий, на самом деле никакая не либеральная и никакая не демократическая. И вообще не партия.

По сути дела, это непрерывная, постоянно возобновляемая политическая сделка, суть которой заключается в сохранении зыбкого равновесия власти между фракциями и внутри их. Условия сделки зависят от карьерного взлета или падения ключевых игроков системы. Лишенная ясной, сколько-нибудь последовательной философии, даже принципов, ЛДП, однако же, всегда удерживает сущностную основу: она представляет экономические интересы различных групп, господствующих в современной Японии. Банкиры, строители, фармацевты, фермеры, автомобильные компании, медики, больницы — да кто только, объединившись, не эксплуатирует японский народ. И они же диктуют политику ведущей партии.

ЛДП контролирует не только парламент, но и разнообразные бюрократические структуры, формирующие жизнь современной Японии на всех ее этажах. По сути дела, нет никакого различия между бюрократами-назначенцами и выборными лицами в партийной иерархии. Более того, когда бюрократы (порой действующие по собственному произволу, как настоящие тираны, или, скорее, тиранчики) уходят с государственной службы, они нередко вступают в борьбу за парламентские мандаты по списку ЛДП.

Политики и бюрократы живут в мире и согласии, рука руку моет. Бюрократы управляют страной, незаметно нажимая, на клавиши в каждой из отраслей закрытой по преимуществу экономики, а политики распределяют куски государственного пирога по группам интересов. Контракты на дорожное строительство, разного рода щадящие законы, налоговые льготы, привилегированное участие в тендерах, импорт материалов — политиканы щедры на подарки взамен на вливания в партийную кассу и поддержку на выборах.

В годы расцвета национальной экономики и широкого выбора рабочих мест этот мир финансового кровосмешения, порока и коррупции мало занимал рядового японца. Но в 1990-е годы, когда в жестко контролируемой экономике все больше стали обнаруживаться прорехи, появилась потребность в реформах, очевидная всем — кроме властей предержащих. В последнее десятилетие союз политиков и бюрократов стал вызывать у избирателей ропот, они метались между разными деятелями, каждый из которых сулил реформы. Обещания не выполнялись, и люди вскоре заговорили о неспособности системы к регенерации.

Тут-то и появился Юнихиро Коидзуми, партийный функционер, которого мало кто знал, — всего лишь лидер одной из многочисленных фракций ЛДП. Он не походил на других, ибо остро ощущал необходимость глубинных реформ. Подобно Горбачеву, Коидзуми бросил вызов партийным иерархам изнутри.

Его звезда ярко засияла на японском политическом небосклоне в начале XXI века. Избиратели, которым до зубной боли наскучили стареющие, на все пуговицы застегнутые деятели, которых страна терпела десятилетиями, резко качнулись в сторону Коидзуми. Привыкшие к неповоротливым премьер-министрам, сменявшим друг друга с головокружительной быстротой, они увидели в Коидзуми лидера нового типа, настоящего приверженца реформ. Молодой, привлекательный, энергичный, подтянутый, современный, с хорошим чувством юмора, острый на язык, Коидзуми стремительным своим взлетом на самую вершину партийной иерархии совершенно потряс брокеров политической биржи. Один из лидеров оппозиции сказал мне как-то, что у этого человека «совершенно атрофировано чувство страха».

В целой серии тяжелых сражений против собственной партии он удержал ее на краю пропасти и привел к безоговорочной победе на выборах 2001 года в верхнюю палату парламента.

Сейчас, когда я пишу эти сроки, будущность Коидзуми туманна. Японская политика слишком нестабильна, чтобы заключать какие-либо долгосрочные пари. Но история того, как Коидзуми явился словно из ниоткуда, реформировал партию и использовал свои первые победы для завоевания власти, заслуживает внимания.

Когда Тони Блэр возглавил лейбористскую партию, у той за спиной было четыре проигрыша подряд на парламентских выборах. Даже тупоголовые профбоссы сообразили наконец-то, что популярности им явно недостает. Но Коидзуми возглавил партию, все еще не побежденную, все еще правящую. И хотя начиная с 1993 года она вынуждена была править в коалиции с буддистской партией Комей, которая в глазах многих приобрела культовый характер, контроля над японской политической системой ЛДП не утратила. Тем не менее в отличие от Блэра Коидзуми даже сумел обойтись без долгих и сложных ухаживаний за партийными иерархами.

Как же ему это удалось?

На протяжении всех 1990-х годов, отмеченных упадком экономики, ЛДП мало-помалу теряла поддержку. 33 процента, полученные при выборах в верхнюю палату в 1992 году, превратились в 27 процентов на выборах 1995-го и 25 — три года спустя. Многие политические обозреватели задавались вопросом, не близок ли конец долголетнего господства партии.

В отчаянных попытках оживить экономику и предотвратить поражение одно правительство за другим принимало фискальные меры, выразившиеся в конце концов суммой в триллион долларов (100 триллионов йен), что создало гигантский дефицит, но к подъему практически не привело. В столь же тяжелом положении находились национальные банки, потратившие в 1980-е годы состояния на сомнительные кредиты, да еще в пору, когда на рынке недвижимости резко возросли темпы инфляции.

Оказавшись в сходной ситуации в те же 1980-е годы, правительство США безжалостно закрыло прогоревшие банки и возбудило судебные преследования против их руководителей. Но ЛДП не хотела и не могла направить удар против своих союзников в банковском мире. В стремлении удержать на плаву банки, а также предприятия и компании, обремененные долгами, японское правительство до бесконечности откладывало судный день. В результате разразился кризис, сковавший по рукам и ногам и правительство, и банки; экономика же с каждым месяцем все глубже погружалась в трясину. Росла безработица. Участились случаи самоубийств. Сильно накренился и корабль под названием ЛДП.

Напротив, начали набирать очки едва оперившиеся оппозиционные партии, главным образом демократическая партия Японии (ДПЯ). Это слабо оформленное образование, состоявшее из реформаторов, бывших социалистов и разочаровавшихся членов ЛДП, заявило о своей приверженности идее далеко идущих перемен. Вместе с союзниками из либеральной и социалистической партий ДПЯ прибавляла от выборов к выборам, в то время как ЛДП все стремительнее утрачивала привлекательность в глазах избирателя.

Премьер-министры приходили и уходили, ни один не задерживался больше года, и в конце концов партия дошла до края, выдвинув 5 апреля 2000 года на эту должность Йо-широ Мори. Карл Маркс говорил, что история повторяется дважды — один раз как трагедия, другой — как фарс. Случай с Мори подтверждает эти слова. Едва его правительство приступило к работе, как некомпетентность, неспособность справиться с проблемами современной Японии стали настолько очевидны, что больше никто не сомневался в необходимости перемен. Если Коидзуми — это Горбачев, то Мори — Константин Черненко, последыш всего худшего, что заключено в системе.

Став лидером партии в результате тайной сделки между некоторыми ее тяжеловесами, Мори с самого начала был практически лишен и свободы маневра, и сколько-нибудь серьезной поддержки — на нем лежала тяжелым бременем сама процедура избрания. Но даже и ту непрочную базу, на которую можно было опереться, Мори умудрился размыть собственными неуклюжими действиями. Вскоре после назначения премьер-министром он назвал Японию «страной богов, воплощенных в личности императора», — это заявление напомнило многим японцам мистические заклинания крайне правых милитаристов довоенных времен. Теперь Мори, согласно социологическим опросам, не доверяло 70 процентов населения.

Лишала Мори политического капитала и коррупция. 1 марта 2001 года был арестован бывший министр труда Ма-сакуни Муриками. Его обвиняли в получении взятки в 700 тысяч долларов за поддержку одного проекта общественных работ. Он обвинение отверг, однако, по характеристике «Джапан таймс», эта история «нанесла еще один сильный удар по и без того непрочному правительству Мори».

Экономике, едва оправляющейся после двух продолжительных спадов 1990-х годов, грозил новый, третий. Индекс Никкея на токийской фондовой бирже после прихода к власти правительства Мори упал на 40 пунктов.

Но самый сильный удар оно испытало 9 февраля 2001 года, когда пришло сообщение о столкновении в водах Тихого океана американской подлодки и маленького японского рыбачьего судна. Девять японцев, в том числе четверо студентов, погибли. Местные жители и без того возмущались сексуальными домогательствами американских военнослужащих, дислоцированных на Окинаве, а здесь они и вовсе пришли в ярость. Когда же стало известно, что Мори даже по такому случаю отказался прервать партию в гольф и, более того, по слухам, уже узнав о трагедии, продлил ее на два часа против обычного, гнев людей обратился против премьер-министра.

В предвидении выборов в верхнюю палату, назначенных на 29 июля 2001 года, а также учитывая, что уровень популярности Мори упал до рекордно низкого показателя, партийные иерархи решили, что пора от него освобождаться. Вся страна замерла в ожидании, когда же опустится топор. И вот 10 марта Мори объявил о намерении созвать в апреле партийную конференцию, которая изберет нового лидера.

Все предполагали, что процесс пойдет по накатанной колее — закрытые совещания, а затем объявление результата, который и завизирует конференция. А затем парламент послушно назовет имя нового главы правительства. «Джапан таймс» писала, что, судя по всему, преемник Мори будет назван на основании межфракционного соглашения, как это было в прошлом апреле, когда к власти пришел сам Мори. «ЛДП отнюдь не стремится к переменам, чем только еще больше отталкивает от себя публику».

Однако же в условиях возникшей политической нестабильности старые методы не срабатывали. Партийные законники при поддержке представителей с мест требовали проведения полноценных выборов, в которых могли бы принять участие все члены партии. К хору тех, кто критиковал традиционно закрытый выборный процесс в ЛДП, присоединил свой голос и лидер ДПЯ Юкио Хатояма. «Существующая процедура избрания премьер-министра, когда все решается за закрытыми дверями, полностью противоречит принципам парламентской демократии», — заявил он в марте.

При всей своей бестолковости и невосприимчивости даже Мори почувствовал, насколько сильный протест вызывает традиционная выборная система. «Чтобы завоевать доверие людей, — сказал он на одном партийном собрании в Токио, — нам придется начать с хирургических мер». И выдвинул вполне радикальное предложение избирать нового лидера ЛДП на основании учета самых разных мнений, существующих в партии.

За стенами зала, в котором проходило собрание, скопилось примерно 40 членов токийской секции, разбрасывавших листовки с острой критикой партийного руководства. Вскоре к ним присоединились тысячи рядовых членов ЛДП. «Размахивая лозунгами, призывавшими к «обновлению» партии, — пишет «Джапан таймс», — демонстранты игнорировали требования партийных боссов мирно разойтись по домам».

Настаивая на избрании преемника Мори демократическим путем, они заявляли, что, если все останется по-прежнему, развитие событий «пойдет по самому трагическому сценарию, — политическая партия прекратит существование».

Испытывая мощное давление снизу, лидеры партии решили бросить рядовым членам кусок — небольшую квоту в составе 487 делегатов конференции, которой предстоит избрать руководителя ЛДП. На основе достигнутого компромисса рядовая масса делегирует на конференцию 141 представителя, то есть 29 процентов общего состава участников, в то время как за парламентариями остаётся 71 процент голосов. Таким образом, сделав символический жест, партийные лидеры ничуть не сомневались в том, что по-прежнему контролируют ситуацию, ведь парламентариев они держали на коротком поводке.

Большинство обозревателей при всех коррективах расценивали избирательную процедуру довольно пессимистически. Рюрихиро Хосокава писал в «Джапан таймс»: «По всем признакам ЛДП мертва, она не способна даже выделить из состава своих руководителей будущего премьера». В тон ему высказывался другой журналист: «Для того чтобы возродиться, ЛДП должна открыто и прозрачно осуществить внутреннюю перестройку и выдвинуть на ответственные позиции молодых руководителей. А для этого, в свою очередь, требуется компетентный лидер, способный осуществить такую перестройку, не считаясь с интересами фракций. Вопрос состоит в том, будет ли отвечать этим условиям очередной председатель партии».

Словно бы укрепляя подобные сомнения, на позиции претендента номер один выдвинулся бывший премьер Рюи-таро Хашимото, чья фракция составляла большинство в парламенте (102 члена из общего корпуса в 346 человек). После того как в гонке отказался участвовать генеральный секретарь ЛДП (а также член фракции Хашимото) Хирому Нона-ка, шансы ветерана на победу возросли еще более, а его аллергия на любые перемены была хорошо известна.

Новая выборная процедура сторонников Хашимото не волновала, они рассчитывали на поддержку крупных промышленных корпораций, контролировавших голоса примерно двух третей общего количества (2,4 миллиона) зарегистрированных членов партии. Правда, на горизонте маячила первая довольно серьезная угроза монолита старого партийного руководства. Ее олицетворял Юнихиро Коидзуми.

В 1995 году он уже проиграл Хашимото борьбу за первенство в партии. Та же история повторилась три года спустя. И вот теперь Коидзуми подумывал о третьей попытке. Будучи номинальным лидером парламентской фракции премьер-министра Мори, состоявшей из 61 человека, Коидзуми вынужден был делать вид, будто он не покушается на прерогативы своего босса. В ответ на вопрос о собственных притязаниях Коидзуми лишь пожал плечами: «Все, на что я способен, так это помочь господину Мори наилучшим образом выполнять свои обязанности».

Но когда Мори объявил о своем намерении отступить в сторону, препятствий не осталось, и Коидзуми заговорил о своих планах публично: «Мне хотелось бы найти способы откликнуться на ожидания людей, продемонстрировав решимость начать партийное строительство с начала».

К тому времени Коидзуми уже прожил долгую жизнь в политике. Выпускник престижного университета Кейо, он поступил в аспирантуру Лондонской школы экономики. Но тут — случилось это в 1969 году — умер его отец, депутат парламента. Коидзуми вернулся в Японию, попытался занять место отца, проиграл выборы, но в конце концов своего добился, став в 1972 году депутатом верхней палаты, которую с тех пор уже не покидал. Постепенно поднимаясь наверх, он был назначен в 1988 году министром здравоохранения, затем вновь занимал этот пост в 1996—1997 годах. Если не считать несколько экстравагантных манер, в послужном списке Коидзуми мало что указывало на то, что он может стать мотором партийных реформ. Однако же за какие-то тридцать дней, что заняла предвыборная кампания, он обозначил все позиции, нуждавшиеся в коренной ломке.

Поначалу казалось, что шансов на победу у него немного. После двух поражений кряду репутация его среди партийных боссов была невысока. И тем не менее именно Коидзуми оказался единственной заметной фигурой, кто понял, какое значение для назревших перемен может иметь новая процедура выборов. Участие рядовых членов партии, рассуждал он, сродни первичным выборам в Америке. А стало быть, и тактику нужно выбирать скорее американскую, нежели японскую.

Нужно было обладать особыми достоинствами, чтобы преступить традиционные правила игры, понять, что настало время харизматического, готового к переменам лидера, который вырвет эстафетную палочку из рук стариков, заставит их согласиться на реформы… и проголосовать за себя.

Когда он только начинал свою кампанию, обозреватели, например, профессор Софийского университета Кунико Иогучи сравнивал его прическу рок-звезды и юношескую улыбку с внешностью Джона Кеннеди. «Напоминает он Кеннеди и в том отношении, — продолжает профессор, — что первым в Японии осознал роль, которую играют в демократических обществах телевидение и вообще средства массовой информации, и прекрасно научился их использовать… Люди связывают с ним надежды на будущее. Разумеется, для этого надо быть хорошим актером, однако же, помимо того, Коидзуми, подобно Кеннеди, не скрывает от людей, что да, наступили трудные времена, но выход имеется». Когда противники пытались забросать его грязью или высмеять, он отвечал: «Говорите, я эксцентрик? Но тех, кого считают эксцентриками в парламенте, публика воспринимает как нормальных людей».

К тому же за легкомысленным обликом 59-летнего мужчины — а прическа делала его гораздо моложе на вид — скрывался человек, по-настоящему приверженный переменам. Эту приверженность Коидзуми подтвердил и тем, что уже в самом начале кампании подал в отставку с поста лидера парламентской фракции. Фракции в ЛДП — это отнюдь не свободные ассоциации единомышленников. Это определенные, связанные жесткой дисциплиной структуры, которые и сами по себе напоминают политические партии, соперничающие друг с другом за министерские и иные портфели. Коидзуми повел против фракций войну, заявляя, что само их существование способствует коррумпированности японской политической жизни. Более того, он выступил против привилегий лидеров партии при отборе кандидатов. «Лучше всего, если премьер-министра будут выбирать прямо, как это практикуется в США. Этого можно добиться, надо лишь внести соответствующие изменения в конституцию. Правда, в ведущих партиях таким новациям сильно сопротивляются».

Объявляя крестовый поход за реформы без «оглядки на священных коров», Коидзуми обещал игнорировать требования заинтересованных кланов, которые определяли политику ЛДП в прошлом. Это были прежде всего строительные компании, успешно лоббировавшие мощные финансовые вливания в общественные и дорожные работы. Обещая сократить подобного рода расходы, Коидзуми готов был пойти уж на совершенную ересь — направить налоги от продаж бензина и автомобилей, всегда предназначавшиеся для строительства шоссейных дорог, на другие цели и даже сократить налоги.

Утверждая, что Япония «подсела на долговую иглу», Коидзуми отмечал, что «бюджеты на всех уровнях — от федерального до местного — фактически вышли из-под контроля, ибо дефицит их достигает 10 процентов валового продукта страны. Такого ранее не знала ни одна развитая держава». Один американский инвестор, продолжал Коидзуми, подсчитал, что «японское правительство берет в долг примерно 40 миллионов долларов в час на протяжении 24 часов в день». Коидзуми торжественно обещал положить конец этой практике, сократить государственные расходы и провести санацию банковской системы.

Он также намеревался принудить банки покончить с практикой выдачи необеспеченных кредитов и банкротить обессилевшие компании, хотя и признавал, что сделать это будет нелегко. «Нелегко» — очень слабо сказано. Журнал «Экономист» прогнозировал, что такой шаг «лишит работы сотни тысяч, возможно, миллионы людей».

Между тем японская экономика традиционно чуждается массовых увольнений, и, учитывая это, Коидзуми выдвинул предложение компенсировать потерю работы годичными пособиями, примерно равными заработной плате, — шаг для Японии беспрецедентный.

Немалый переполох вызвало и предложение Коидзуми приватизировать систему почтовых вкладов, где, согласно подсчетам еженедельника «Бизнес уик», осело депозитов примерно на 2 триллиона долларов, которые десятилетиями — что и возмущало Коидзуми — шли на затратные государственные проекты. «Из всех новаторских предложений Коидзуми, — отмечает еженедельник, — именно это вызвало особенно острую реакцию. Японских банкиров, всегда рассматривавших эту систему как нечто вроде налогового насоса-монстра, откачивавшего деньги с финансовых рынков, смелость Коидзуми просто поразила… Его идея сводилась к тому, чтобы сначала превратить единую почтовую систему в сеть региональных накопительных фондов, а затем приватизировать их, как если бы это были частные банки». Нападки на почтовую систему вкладов оказались ударом прямо в сердце ЛДП — почтовые боссы и их семьи неизменно были важной составной частью электоральный базы партии.

С течением времени становилось все очевиднее, что «священных коров» Коидзуми действительно щадить не намерен. Если его планы осуществятся, нынешний уровень безработицы, предсказывали экономисты, возрастет с 4,7 процента (что десять лет назад и вообразить было невозможно) до 6, а рост общенационального продукта сократится в ближайшие два года на 1,5 процента. Коидзуми оставался неколебим. Без фундаментальных структурных реформ, говорил он, стране не подняться.

Да, но могли он оставаться в рядах ЛДП, выдвигая столь радикальные идеи? Сам Коидзуми считал, что вполне, ибо «наступит время, когда люди поймут, что перемены необходимы. В наши двери стучится кризис — страна продолжает занимать деньги, чтобы расплатиться с долгами, — но ни народ, ни политики этого не ощущают. Когда в свое время разразился нефтяной кризис, говорили, что Японии будет нанесен тяжелейший ущерб. Мы заняли деньги и укрепили экономику. Но правительство с долгами не расплатилось. Оно продолжало занимать и занимать, пока наконец страна не погрязла в гигантских долгах. Люди не понимают, что приватизация почтовой системы окажет воздействие не просто на почту и телекоммуникационную систему; задетым окажется весь спектр административных и финансовых проблем».

Во внешней политике Коидзуми был не менее решителен. Он намекал на возможность поправки к 9-й статье конституции Японии, составленной под диктовку американцев и запрещавшей Японии иметь вооруженные силы, помимо чисто полицейских. Возражая против предложений переписать учебники по истории таким образом, чтобы военные преступления Японии запечатлелись в них еще более рельефно, Коидзуми, напротив, собрался —- и в конце концов свое намерение осуществил — посетить гробницу Ясункуни, где покоится прах военных героев. Его не смутило то, что там захоронены и останки 14 главных японских военных преступников, — один политический противник Коидзуми уподобил этот жест «возложению венков на могилу Гитлера».

По мере приближения 24 апреля — даты первичных выборов в партии — кампания набирала все большие обороты. Один за другим сходили с дистанции второстепенные участники забега, и в конце концов борьба свелась к противостоянию Хашимото и Коидзуми. Удары последнего достигали цели, и среди рядовых членов партии началось настоящее волнение.

Приспешники Хашимото чувствовали, как снизу нарастает сопротивление их фавориту. Один из них, передавая ход предвыборного митинга, заметил: «Я прошу присутствующих голосовать за Хашимото, но внятного ответа не получаю». Другим казалось, что прежний их оптимизм не оправдан. Газеты отмечали, что «иные влиятельные деятели из фракции Хашимото, особенно те, что помоложе, которые раньше всегда хвастались железным единством, заявляют теперь, что, возможно, и не поддержат своего лидера, а коллег из других фракций призывают голосовать не солидарно, но по собственному усмотрению».

Коидзуми был в зените славы. Шизука Камей, один из лидеров ЛДП, отмечал, что «выглядит он, как рыцарь на белом коне. Это распаляло воображение избирателей».

Убедившись, насколько Коидзуми преуспел на нижних этажах, Хашимото обратился к испытанным приемам протекционистской политики и стал искать поддержку в других фракциях, предлагая их лидерам высокие посты. Готовые на все, лишь бы победить, люди Хашимото усилили работу среди заинтересованных групп, особенно в промышленном секторе. В одной газете сообщалось, что почтовых работников, составлявших крупное ядро партии (240 тысяч членов), попросили не заполнять избирательные бюллетени — за них это сделают функционеры.

К несчастью для Хашимото, Коидзуми слишком сильно опережал его среди рядовых избирателей. Правда, партийные иерархи все еще питали надежду, что жесткая система выборов принесет победу Хашимото: в конце концов у рядовых только 141 голос из 497, определяющих победу того или иного кандидата. Но процесс пошел. Партбоссы были настолько непривычны даже к зачаткам внутрипартийной демократии, что проглядели возможные последствия новой системы. Попросту говоря: если члены партии из того или иного округа единодушно поддержали Коидзуми, как может член парламента, избранный именно от этого округа, не считаться с волей избирателей и отдать свой голос Хашимото?

Правда, с приближением выборов парламентарии начали оценивать ситуацию более трезво. «Если мои избиратели проголосуют за мистера Хашимото, — заметил один депутат нижней палаты, — то и я последую за ними. Но если они предпочтут мистера Коидзуми, то я, вполне вероятно, отдам свой голос ему».

Другой парламентарий, видный член фракции Хашимото, так до конца и не прозревший, вопрошал публично, не будет ли первенство его патрона «омрачено упреками, будто сохранить его удалось лишь благодаря использованию фракционных интересов — в том случае, если он проиграет Коидзуми на местах, но в общей гонке победит».

Напрасно он волновался. Коидзуми победил во всех округах, за исключением двух, считавшихся цитаделью фракции Хашимото. В результате он добился фантастического результата, получив 123 голоса из 141 возможного.

Теоретически 346 голосов депутатов парламента все равно могли оставить Коидзуми не у дел, но психологический эффект внушительной победы на местах оказался столь силен, что ни о какой дальнейшей борьбе и думать не приходилось. Естественно, за три месяца до общенациональных выборов, назначенных на июль, депутаты парламента от ЛДП не лишат столь популярного политика места под солнцем. По словам одного из них, «мы просто нашли лучшего из тех, кто способен привести нас к победе на выборах».

Победа Коидзуми произвела сильное впечатление даже на столь видную личность, как руководитель компании «Ми-цубиси» Минору Макихара. «Тот факт, что рядовые члены либерально-демократической партии безоговорочно отдали своим симпатии Коидзуми, ясно свидетельствует о том, что перемены назрели. Свидетельство сильное, и я надеюсь, что оно будет учтено».

В конечном итоге парламентарии решили погреться в лучах славы Коидзуми и послушно завизировали выбор масс. Коидзуми получил 175 голосов, Хашимото — 137, и еще 34 распределились между другими претендентами. Так, Юни-хиро Коидзуми стал двенадцатым по счету председателем либерально-демократической партии. Впервые в ее истории лидером был избран деятель, стоявший в оппозиции крупнейшей партийной фракции.

Он прошелся по скользкой дорожке и не упал, выбив оружие из рук партийных боссов своим убедительнейшим успехом в массе рядовых членов партии. Эта история подтверждает один из базовых принципов политики: те, кто хочет удержать власть, должны считаться с преобладающими настроениями своих избирателей независимо от того, идет ли речь о новом общественном движении или возникновении новых рынков.

Едва отпраздновав победу, Коидзуми занялся перестройкой дома. Деятельность свою он начал с решительного отказа от прежней практики раздачи правительственных постов каждой из фракций в зависимости от их веса в парламенте. При этой системе министров назначали фактически лидеры фракций, что давало им в руки большую власть, нежели даже премьерская. Воодушевленный победой, Коидзуми посулил «покончить» с силами, стоящими на пути перемен, и сформировать правительство, свободное от фракционных обязательств. «Я подберу нужных людей на нужные места, — говорил он, — я покончу с фракционной политикой. И если я не смогу сформировать кабинет, отражающий интересы народа, мне как политику конец… Я ни за что не уступлю никакому давлению… Хотя выборы остались позади… подлинная борьба будет продолжаться до тех пор, пока голос народа не заглушит голоса тех, кто сопротивляется реформам».

Коидзуми сдержал свое слово. 10 из 17 министерских постов достались деятелям, не входившим во фракцию Ха-шимото; пятеро из них — женщины, трое — люди вообще без политического прошлого… Наиболее показательным шагом, убедившим стариков, что новый лидер не шутит, стало назначение на пост министра иностранных дел Макико Та-нака. Популярность ее была велика, но такое положение женщины прежде не занимали. Коидзуми назвал свой кабинет правительством «национального спасения», и в глазах многих оно действительно было таковым.

Едва новые люди приступили к работе, Коидзуми обратился к ним с призывным кличем: «Гамбаро!» — что приблизительно означает: «Сомкнем ряды, а кое-кому дадим под зад». «Ощущение такое, что земля содрогается, — с тем же подъемом продолжал он. — Вот-вот извергнется волнующаяся магма… и ЛДП… решительно устремится в будущее».

Коидзуми достиг первой своей цели — завоевал лидерство в партии. Но теперь перед ним вырос еще более высокий барьер — на пути реформ предстояло сохранить партийное единство.

Дабы сохранить поддержку в верхней палате парламента, Коидзуми сосредоточил огонь на фракции Хашимото — крупнейшей, хотя и не единственной традиционалистской группе в ЛДП, которая годами определяла политику правящей партии. Составляя почти треть депутатского корпуса, эта фракция была тем самым хвостом, которым ЛДП размахивала десятилетиями.

Его-то Коидзуми и отсек, победив лидера этой фракции. Теперь ему предстояло объединить поддерживавшие его силы во имя осуществления реформ. Перемены, к которым он призывал, предполагали «массированное наступление на финансовые интересы фракции Хашимото», удар в самое сердце тех, кто обеспечивал и подпитывал материально ее политическое влияние.

Предметом особой заботы нового лидера стали взаимоотношения фракции со строительной индустрией. Используя ее удивительную способность формировать гигантские бюджеты общественных работ — независимо от того, есть в них нужда или нет, — политическая свита Хашимото из года в год надежно обеспечивала приток средств на разного рода избирательные кампании. Став премьер-министром, Коидзуми начал энергично проводить курс на сокращение вышеупомянутого бюджета, а также на уменьшение государственного долга и финансирование различных отраслей хозяйства за счет средств, ранее направлявшихся в дорожную корпорацию (эти средства складывались из налогов на продажу автомобилей и автомобильного топлива).

Зависели люди Хашимото и от банков, так что и в данном случае агрессивные планы Коидзуми — заставить их списать необеспеченные долги, а это скорее всего должно было привести к закрытию целого ряда крупных банков, что означало удар по жизненным интересам политической касты.

Перекрывая кислород фракции Хашимото, Коидзуми не забывал отвешивать поклоны в сторону других фракций ЛДП, чьи представители в парламенте хоть и неохотно, но проголосовали за него на выборах председателя партии, подчиняясь мнению своих избирателей. Отблагодарив их предоставлением важных правительственных постов, Коидзуми также осмотрительно консультировался с лидерами фракций перед принятием важнейших решений. Но отстаивал их твердо.

Первый крупный политический экзамен в качестве лидера партии Коидзуми выпало держать всего через три месяца после завоевания власти — на выборах в верхнюю палату парламента: были опасения, что ЛДП может проиграть их ДПЯ — партии реформ. Пусть в формальном смысле верхняя палата представляет собой лишь второстепенную политическую силу, проиграв июльские выборы, ЛДП рисковала сильно подмочить свою репутацию.

Коидзуми использовал всю свою гигантскую популярность среди рядовых членов партии, чтобы связать парламентариев поддержкой на выборах в верхнюю палату. Он выступал за них на телевидении, даже в рекламных роликах, он принимал активное участие в избирательных кампаниях многих из них. Таким образом, Коидзуми брал на себя очень большие обязательства, тем более что почти треть всех парламентариев от ЛДП принадлежала фракции Хашимото и избраны они были еще до восхождения Коидзуми к вершинам власти. С другой стороны, они оказывались как бы его заложниками — Коидзуми ясно давал понять, что без его поддержки, пусть даже он урезает фонды, а стало быть, и реальное политическое влияние фракции, в верхней палате достойного места ей не занять.

Был у Коидзуми и еще один козырь — сама парламентская система Японии. Премьер-министр тут обладает полномочиями самостоятельно назначать сроки выборов в нижнюю палату, а она-то и играет решающую роль. Если Коидзуми примет решение распустить нижнюю палату и назначить новые выборы, он сам определит тех членов ЛДП, которым надо оказать поддержку. Учитывая его огромную популярность, такой перспективы было вполне достаточно, чтобы удержать верхушку ЛДП в узде. «Члены ЛДП, особенно депутаты нижней палаты, — говорил Каору Окано, бывший ректор университета Мейджи, — ни за что не станут открыто критиковать Коидзуми из страха быть исключенными» из предвыборного списка ЛДП.

Сам же Коидзуми высказывался так: «ЛДП способна осуществить реформы. Потому меня и сделали председателем. Но если кто-нибудь станет на моем пути, внеочередных выборов в нижнюю палату не миновать».

Обладая такой политической силой, Коидзуми излучал уверенность. «Имея более чем пятидесятипроцентную поддержку избирателей, — говорил он, — я вполне способен осуществить задуманное. А наличие оппозиции лишний раз убеждает меня в том, что реформы необходимы… Все думают, что ЛДП снова задвинет меня в тень или что оппозиция будет сопротивляться до конца. Но те, кто дергает за ниточку, на удивление чувствительны к общественному мнению. Потому мне кажется, партия просто вынуждена будет последовать за мной».

Другая проблема, с которой столкнулась старая партийная гвардия, в точности напоминала ту, с какой пришлось считаться английским профбоссам и левакам в лейбористской партии, — им просто не к кому было прислониться. ДПЯ? Исключено. В сравнении с Коидзуми ее программа реформ выглядела еще более радикальной, и к тому же, стоит перебежать на сторону оппозиционеров, пощады от бывших товарищей по партии ожидать не приходится. Запертая в ЛДП как в клетке и насмерть перепуганная популярностью и реальной властью Коидзуми, старая гвардия даже нос наружу высунуть боялась.

Таким образом, осуществив первую, Коидзуми достиг и второй цели — прибрал к рукам своих старых партийных оппонентов. Можно было идти на выборы.

В речи, направленной на то, чтобы сплотить избирателей вокруг ЛДП, премьер-министр провозгласил: «Задуманные мною реформы таковы, что на них не отважилась бы никакая другая партия… И если ЛДП победит на выборах, мы непременно их осуществим… В прошлом мы не могли позволить себе предложить болезненные меры. Но теперь я иду на этот риск — ради лучшего будущего. Я осуществлю смелые и гибкие реформы, не страшась того, что они могут оказаться болезненными, не останавливаясь перед барьерами эгоистических интересов, не ощущая оков былого опыта… Быть может, внутри партии найдутся люди, которые воспротивятся этим реформам, но большинство их поддерживает. И без такой поддержки они были бы невозможны».

После подсчета голосов выяснилось, что ЛДП одержала самую крупную за последнее десятилетие победу — получила в верхней палате 65 мандатов из 121, а вместе с партнерами по коалиции — 78.

Удастся ли Коидзуми осуществить реформы, реструктурировать экономику и сохранить поддержку в партии? Не утратит ли он популярность, после того как его реформы неизбежно породят безработицу? Кто знает. В любом случае успех Коидзуми в реформировании собственной партии, завоевании лидерства в ней и объединении старых ворчунов — прежних лидеров резко отличается от опыта, осуществленного в 1972 году лидером демократической партии США Джорджем Макгаверном.

Реформаторы не попадают в рай. А порой, даже в случае успеха, вместо награды получают кукиш. В отличие от Тони Блэра и Юнихиро Коидзуми, которые привели свои «обновленные» партии к победе, на долю Джорджа Макгаверна выпала печальная судьба. Он стремился реформировать демократическую партию и вопреки всем предсказаниям преуспел в этом. Реформы позволили ему добиться президентской номинации. Но затем те, чью власть Макгаверн с таким энтузиазмом ослабил, взяли реванш на общенациональных выборах. Британские профсоюзы прислонились к Блэру, а японские партбюрократы к Коидзуми. Но американские профсоюзы и боссы демократической партии отблагодарили Макгаверна ударом в спину — пусть даже ценой стало переизбрание на второй президентский срок республиканца — Ричарда Никсона.

Отчего же ему выпал такой удел? Реформы, им осуществленные, назрели и перезрели. Они демократизировали демократическую партию и даже посрамили республиканцев, последовавших примеру оппонентов. Власти олигархов, веками определявших партийную политику, пришел конец. Но при последнем издыхании, в предсмертной агонии они уничтожили реформатора.

Макгаверн правильно рассудил, что вырастет в глазах независимых, если выйдет из борьбы с партийными иерархами, высоко подняв меч, обагренный кровью дракона. Но ему предстояло убедиться, что в партийной политике драконы на самом деле не умирают. Их можно ранить, их можно ослабить, их можно обозлить. И тогда они возвращаются. Герою же, триумфально представшему перед своими избирателями, следует соблюдать величайшую осторожность, поворачиваясь спиной к поверженному врагу, — дракон жаждет поквитаться. И вообще в политике смертельные раны наносятся, как правило, сзади.

В чем состояла ошибка Макгаверна — на фоне правильных действий Блэра и Коидзуми?

Со времен Эндрю Джексона и Мартина Ван Бюрена политику в Америке определяли партбоссы. Их коллективный клич «вся добыча — победителю» звучал на протяжении семи поколений, особенно громко, когда на кону оказывалась высшая ставка — Белый дом. В 30-е годы прошлого столетия с партбоссами демократов сомкнулись профсоюзы и сделались верховными арбитрами, теми судьями, что раздают призы за одержанную победу.

Система выдвигала как хороших президентов, так и плохих. Но боссы, извлекавшие из нее выгоду, отстаивали ее со всей страстью.

Увы, именно эта основанная на первенстве партбоссов система породила такое руководство, которое вовлекло Америку в безнадежную вьетнамскую войну и период глухой вражды, внутреннего расслоения общества, достигшего к выборам 1968 года кризисной точки. По мере нарастания протестов против бессмысленной гибели американских парней за океаном молодые политики стремились использовать демократические процессы внутри демократической партии, чтобы положить конец войне и вернуть соотечественников домой. Но, к большому и единодушному разочарованию, им пришлось убедиться в том, что демократической их партия является только по названию. Реальная власть принадлежит проф- и партбоссам, а они, безусловно, привержены президенту Джонсону, его вероятному преемнику Хьюберту Хамфри и непопулярной в обществе войне.

Молодежь отправилась в низы. Забыв про бороды, длинные волосы, наркотики, они выбросили лозунг «Дружно за Юджина», то есть за сенатора — противника войны во Вьетнаме Юджина Маккарти. Уличная пропаганда принесла успех — целую серию убедительных побед на первичных выборах. Когда несколько позже сенатор Роберт Кеннеди решил, что и он может без политического риска вступить в гонку, между ним и Маккарти развернулся рыцарский турнир, ведь оба опирались на программу, выдвинутую молодежью.

И только один политик не участвовал в первичных выборах — лидер гонки Хамфри. Избегая их по той простой причине, что шансов победить не было никаких, Хамфри оставался в тени, терпеливо заручаясь поддержкой боссов. Власть старой олигархии была теперь у всех на виду, маски сброшены, бархатные перчатки тоже. Делегаты съезда, которым предстояло проголосовать за Хамфри, были тщательно отобраны и куплены на корню партийной и профсоюзной верхушкой. По словам Теодора Уайта, в первичных выборах Хамфри не участвовал, но АФТ/КПП подарила ему почти всю Пенсильванию, Мэриленд, Мичиган и Огайо.

После убийства Роберта Кеннеди в день победы на первичных выборах в Калифорнии молодежный поезд резко затормозил. С уходом Кеннеди хорошо смазанная партийная машина удалила инородное тело и придала решающее ускорение паровозу Хамфри. Испытанная политика боссов столкнулась с обновленной политикой молодых активистов и взяла верх — не на избирательных участках, но на съезде партии в Чикаго, решения которого были известны заранее.

Проигнорировав мнение миллионов американцев, высказанное на первичных выборах, чикагский съезд продемонстрировал, что демократическая партия — это на самом деле «партия политиканов». «От клуба до мэрии, от капито-лия штата до Вашингтона — повсюду профессиональные политики сошлись на одном: любителям следует указать на дверь. Профессионалы распоряжались номинациями — от окружных судей и олдерменов до сенаторов и президентов, и единственный путь на ноябрьские выборы лежал через их приемные».

Но молодежь не желала уступать. Потерпев поражение в съездовском зале, она, на сей раз в буквальном смысле, вышла на улицу, чтобы выразить свое возмущение происходящим внутри. По мере того как съезд полз к своему предрешенному финалу, молодые люди, работавшие на Маккарти и Кеннеди не за страх, а за совесть, проводили демонстрации на улицах. Полиция чикагского мэра Ричарда Дейли встретила их слезоточивым газом, водометами, дубинками и кулаками. То, что началось как мирное, пусть и пылкое шествие, превратилось в кровавое полицейское побоище. Молодежь скандировала прямо перед телевизионными камерами: «Весь мир смотрит на нас». И так оно и было.

Люди действительно с ужасом наблюдали за тем, как во втором по величине городе Америки льется кровь их молодых соотечественников. В это самое время сенатор-либерал от Коннектикута Авраам Рибиков (некогда член правительства Кеннеди) поднялся на трибуну съезда и потребовал положить конец жестоким действиям полиции. Мэр Дейли вскочил со своего места и яростно погрозил сенатору пальцем. И за этим тоже наблюдала вся страна. Вообще-то Рибиков взял слово для того, чтобы выдвинуть кандидатом в президенты от демократической партии сенатора от Южной Дакоты Джорджа Макгаверна, вступившего в гонку в самый последний момент. Но, отложив в сторону заготовленную речь, Рибиков последовал совету Фрэнка Манкевича и заговорил о том, что происходит в городе. «Джордж Макгаверн, — сказал он, — никогда бы не позволил применять на улицах Чикаго гестаповскую тактику». Рибиков — как и вся Америка — услышал истерические выкрики мэра Дейли: «Ах ты, гаденыш! Гаденыш!» «До чего же трудно принять.истину, — откликнулся Рибиков. — Поистине трудно».

«Эйб и мэр вступили в перепалку, — пишет в автобиографии Макгаверн, — и мне стало ясно, что демократическая партия распадается на части». На глазах у всей Америки Джозеф Алиото, один из делегатов от Сан-Франциско, назвал имя Хьюберта Хамфри как кандидата на президентский пост. Уайт так описывает эту телевизионную постановку: «Камеры последовательно выхватывали лица Алиото, толстяков делегатов с сигарами в зубах, Дейли, грозно выставившего вперед свою бульдожью челюсть: вся процедура номинации, без всяких слов, чисто визуально предстала кукольным спектаклем».

Тем временем Юджин Маккарти в своем гостиничном номере рвал простыни на бинты раненым демонстрантам, а Хьюберт Хамфри с ужасом наблюдал за тем, как стремительно тают его шансы на победу в ноябре.

Коротко говоря, в 1968 году мы наблюдали саморазоблачение так называемого демократического процесса, на самом деле обернувшегося торжеством авторитаризма. Произошедшее не только поддало жара публике, требующей перемен, но и вызвало у рядовых участников отвращение к собственной партии, которая, на словах провозглашая демократические принципы, столь откровенно демонстрирует свой авторитарный характер.

В результате гнусной кампании 1968 года Хамфри потерпел заслуженное поражение, а Никсон одержал незаслуженную победу. Но необходимость реформ не исчезла.

По правде говоря, недостатки системы были настолько ясны даже внутри самой партии, что разговоры о необходимости реформ начались еще до открытия чикагского съезда. Утверждая, что демократическая партия превратилась в закрытый клуб партийных боссов, реформаторские силы обрушились с критикой на деятельность мандатной и процедурной комиссий съезда: они выражали протест против системы, при которой кучка боссов выдвигает кандидатов, не считаясь с волей, выраженной на первичных партийных выборах. Представители Юджина Маккарти не желали мириться с положением, позволявшим тем же боссам контролировать ход съезда, применяя так называемое «правило солидарности», по которому большинство делегации от того или иного штата может накинуть намордник на меньшинство и заставить его голосовать по-своему. В то же время и сами члены мандатной комиссии нашли неприемлемым то, что некоторые делегаты съезда были избраны целых два года назад, еще до начала президентской кампании, а также то, что в некоторых штатах право назначения делегатов дается одному человеку. Многие делегаты, по мнению членов комиссии, были избраны каким-то доморощенным, диким образом, например, в частных домах. К тому же в ряде случаев основанием для отказа становилась расовая принадлежность претендента.

Перед началом съезда в Чикаго губернатор Айовы Гарольд Хыоз выступил с предложением сформировать комиссию по внесению изменений в процедуру выбора делегатов, с тем чтобы делегатский корпус следующего съезда формировался уже по новым правилам.

Однако мандатная комиссия, контроль над которой строго сохранял Хамфри, отвергла все реформаторские предложения. Принять их означало бы поставить под угрозу выдвижение кандидатуры Хамфри. В то же время, поскольку речь идет о следующем съезде, некоторые из сторонников Хамфри, уступая требованиям реформаторов, выражали готовность пересмотреть те или иные параграфы устава. Уже в ходе съезда делегаты (большинством в 1305 против 1206 голосов) приняли историческую резолюцию, предусматривавшую проведение будущих партийных форумов по новым правилам.

В резолюции говорилось, что всем избирателям «должна быть предоставлена полная и своевременная возможность участия» в выборе делегатов и номинации кандидатов, за которых должны быть отданы голоса. Предусматривается также, что «следует принять все доступные меры для того, чтобы делегаты избирались в ходе… открытых процедур на протяжении календарного года, предшествующего съезду». Резолюция подтверждала, что даже после чикагской катастрофы процесс реформ будет продолжен.

Затем председатель национального комитета демократической партии, реформаторски настроенный сенатор от Оклахомы Фред Харрис сформировал комиссию по партийной структуре и отбору делегатов. Назначив ее председателем сенатора от Южной Дакоты Джорджа Макгаверна, он подтвердил серьезность своих намерений.

Либерал и всегдашний аутсайдер, Макгаверн был одним из тех немногих, кто отвергал в 1950-е годы антикоммунистическую «охоту на ведьм». Возвышая одинокий голос протеста, он говорил тогда, что «любой, кто способен распознать облик дьявола», согласится, что «реальную угрозу Соединенным Штатам» представляют не расследуемые, а расследователи.

Макгаверн считал, что внешняя политика Трумэна «была избыточно жестка по отношению к Советскому Союзу», и признавался, что ему «не нравится направление, в котором идет демократическая партия». В особенности тяжело складывались его отношения с профсоюзами. В 60-е годы сенатор от Южной Дакоты оттолкнул их от себя, подвергнув резкой критике отказ отгружать зерно Советскому Союзу, находившемуся тогда на грани голода. Стремясь облегчить положение людей за границей, а также поспособствовать преуспеянию фермеров в своем родном сельскохозяйственном штате, Макгаверн возражал также против законопроектов (поддержанных профсоюзами), согласно которым половина экспорта американского зерна должна переправляться американскими судами. Профбоссы считали, что Макгаверн пытается их «надуть». Наиболее непримиримую позицию занимал председатель АФТ/КПП Джордж Мини, чья ненависть к Макгаверну находилась на грани патологии. Когда последний выступил против войны во Вьетнаме, Мини фактически обвинил его в измене.

Макгаверн выдвинул свою кандидатуру после убийства Бобби Кеннеди, чтобы дать его сторонникам альтернативу — Маккарти либо Хамфри. На кампанию у него оставалось всего два месяца, что вряд ли давало серьезные шансы, но укрепить свои позиции на левом крыле партии Макгаверну удалось. И вот теперь его назначение на пост председателя комиссии по реформам должно было продемонстрировать серьезность ее намерений и искренность стремления всей партии к переменам.

Возглавив комиссию, Макгаверн с самого начала выступил как прагматик. На первом же заседании, 1 марта 1969 года, он подчеркнул, что реформы необходимы для того, чтобы спасти партию: «Когда в прошлом у политических партий возникала альтернатива между реформами и смертью, они всегда выбирали смерть. Мы будем первыми, кто поломает эту традицию». Выступая за «демократию участия… как объединительную стратегию партии», Макгаверн заявил, что она «сплотится только вокруг кандидата, избранного демократическим путем рядовыми членами», и «что отныне демократы никогда не примут кандидатуру, выдвинутую партийными олигархами».

Возглавляемая Макгаверном комиссия имела ярко выраженную либеральную окраску и по составу участников, и по целям: в нее входили лидер миссисипского отделения Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, бывший губернатор Флориды, сенатор от Индианы Берч Бэй и другие видные либералы. Однако же им предстояло решить нелегкую задачу — в партии все еще царили вальяжно-высокомерные настроения. Выиграв семь из последних десяти общенациональных выборов, пробыв в Белом доме двадцать восемь из последних тридцати шести лет, она не видела особой нужды в реформах.

Заявляя, что «партия, которая выдвинула на президентский пост Рузвельта и Трумэна, не нуждается в переменах», председатель профсоюза работников сталелитейной промышленности И.У. Абель выражал, по сути, позицию всех профбоссов. Символически включенный в комиссию по реформам как представитель организованного труда, он бойкотировал ее заседания.

Макгаверн и сам считал, что председательство в такой комиссии — «неблагодарная работа». Сформированная одним либералом, возглавляемая другим, она пыталась решить амбициозные задачи, не пользуясь поддержкой партии в целом. «Мы только раздражали людей», — вспоминает Макгаверн. И память ему не изменяет.

Едва комиссия разместилась в номерах вашингтонского отеля «Уотергейт», как со стороны профсоюзов «начался шквальный огонь». Джорджа Мини, как сообщалось, «приводила в ярость сама мысль о том, что партия нуждается в реформах», профсоюзы же в целом «продолжали бойкотировать слушания комиссии».

Враждебное отношение к ней распространилось быстро. Лестер Мэддокс, губернатор Джорджии, политик явно расистского толка, даже заговариваться начал, называя ее «рукой социалистического крыла демократической партии». Мини явно не нравилось стремление комиссии увеличить делегатское представительство женщин, молодежи и национальных меньшинств. Мало того, что реформы и без того были непопулярны среди партийных верхов, так Макгаверн без всякой нужды еще и лично отталкивал их от себя. Чуть ли не гордясь умением заводить врагов, он заявил, что, «если мы хотим возродить общество, мы просто должны приводить кое-кого в ярость, должны идти на политический риск».

В середине 1969 года слушания комиссии, проходившие в Чикаго, посетил сам мастодонт Дейли и удивил многих своим выступлением в поддержку реформ; в частности, он поддержал идею формирования делегатского корпуса на первичных выборах в штатах. Вместо того чтобы ухватиться за эту существенную уступку, Макгаверн, не удержавшись от соблазна в очередной раз насолить мэру, потребовал, чтобы он освободил от уголовных преследований участников демонстраций 1968 года. Дейли вспылил: «Если вы просите амнистии для нарушителей закона, я умываю руки». На следующий день заголовки чикагских газет гласили, что Дейли «поставил реформаторов на место».

Впоследствии Макгаверн сожалел о допущенной ошибке. «Лучше бы было, — пишет он в автобиографии, — просто поблагодарить мэра за поддержку наших реформаторских усилий, а чикагские дела оставить на усмотрение местных властей»… Сделано это, однако, не было, и последующие заседания и слушания комиссии показали, что подобного рода просчеты не способствуют популяризации реформ в широких партийных кругах. Макгаверн, кажется, не желал даже принимать во внимание элементарные требования протокола. Партийные шишки жаловались, что он не находит нужным уведомлять о заседаниях комиссии, происходящих на их собственной территории. Так, губернатор Техаса Престон Смит узнал об открывшихся у себя дома слушаниях из газетных сообщений. А член национального комитета демократической партии Маршалл Браун, узнав о планах комиссии, пришел в такую ярость, что «потребовал» удалить Макгаверна из пределов своего родного штата — Луизианы.

Но Макгаверн гнул свою линию. Признавая, что комиссия «задевает самолюбие некоторых деятелей», он в то же время нажимал на то, что «недостатки партии слишком велики, чтобы не обращать на них внимания». Пусть так, но слишком велики, чтобы не обращать на них внимания, были и недостатки самого Макгаверна. Поучительным было бы сопоставление с Тони Блэром. Тот ковровые дорожки в приемных профбоссов истоптал, постоянно консультируясь с теми самыми брокерами политической биржи, которых собирался сбросить с пьедестала. Вряд ли это доставляло ему удовольствие. Встречаясь с упрямыми леваками и профбоссами, Блэр, должно быть, чувствовал себя святым Даниилом, входящим в клетку со львами. И все же он упорно и искренне стремился найти общий язык с оппонентами. А когда это не удавалось, они хотя бы понимали, чего он хочет и почему.

Ну а Макгаверн почти не старался наладить отношения с лидерами собственной партии и привлечь их на свою сторону. Контакты с ними имели характер спорадический и к тому же искусственный, насильственный. Порой могло показаться, что он просто страшится подхватить какую-нибудь заразную болезнь, если проведет слишком много времени в обществе этих людей. Он уходил от прямого разговора, держал их на расстоянии — как врагов. Снобизм Макгаверна проступает даже в том, как он описывает свою встречу с мэром Дей-ли и его сторонниками. «Все они — на одно лицо, — вспоминает Макгаверн. — Средних лет, краснощекие, с тяжелой челюстью. В комнате плавали клубы дыма, подавали много мяса». Презрение к этим хорошо устроившимся в жизни парт-боссам мемуарист скрыть даже не пытается. В общем, становится ясно, что, даже если Макгаверну удастся провести свои реформы, самому ему успеха не видать.

Господи, как же много политиков, бизнесменов, ученых, просто гражданских служащих не в состоянии встретить прямой вызов. Они готовы вести долгосрочную политическую борьбу в стерильных условиях, но совершенно теряются при прямом столкновении или даже переговорах. Опыт неудачливого реформатора Джорджа Макгаверна убеждает в том, что в борьбе за власть прямой диалог насущно необходим. Даже и отстаивая свою программу, реформатор, если ему, конечно, небезразлично собственное будущее, должен уделять много времени убеждению оппонентов и не чураться терпеливого общения с противниками. В таком тонком деле, как реформы, независимо от того, в какой области они осуществляются, все зависит от дипломатии.

В конце концов комиссия Макгаверна представила свои рекомендации, которые, на что он и рассчитывал, произвели впечатление разорвавшейся бомбы: если их принять, полностью изменится физиономия американской политики. Начала комиссия с перечня злоупотреблений, способных потрясти любого современника. Прежние правила были настолько запутанны и настолько подстроены под интересы партийной верхушки, что некоторые штаты вообще обходились без писаных правил; в других рядовой избиратель был фактически лишен голоса. Например, в Калифорнии победителю доставались все голоса, полученные в ходе первичных выборов, проигравшие же даже не могли принимать участия в съезде. В общем, правила были составлены таким образом, чтобы сохранить статус-кво и блокировать новые идеи, новых людей, новые перспективы. Нынешний выборный процесс имеет такие недостатки: слишком большую роль играют деньги, все делается в спешке, у людей просто нет времени оценить достоинства каждого кандидата. Но при выдвижении хотя бы выдерживаются демократические нормы, результат зависит не от боссов, но от избирателя. Читая документы комиссии Макгаверна, попадаешь словно в иную политическую эпоху, хотя отстоит она от нас всего на тридцать лет.

Но самое скверное — правило солидарности, обеспечивающее большинству возможность диктовать свою волю на каждой стадии процесса. Если в каком-нибудь городке сто голосов распределились в пропорции 51 к 49, победителю отходят все сто. Таким образом, разрекламированные права «меньшинства» превращаются в чистую фикцию: применяя правило солидарности в ходе отбора делегатов, ими всегда можно пренебречь.

Комиссия предложила пакет радикальных мер, исключавших, в частности, тайные бюллетени и любую подтасовку голосов. Избирательный процесс начинается в год проведения съезда. Правило солидарности отменяется, все делегаты отныне избираются в ходе опред;ленной процедуры, будь то первичные выборы или партийные собрания, в которых могут принимать участие все члены партии. Партийным организациям штатов вменяется в обязанность «избавиться от былой дискриминации путем решительных шагов», направленных на представительство среди делегатов национальных меньшинств, молодежи и женщин.

Большинство этих предложений хоть и с большой неохотой, но было принято партийной элитой. Но одно застряло у многих как кость в горле. Макгаверн и его коллеги покушались на традицию делегирования на съезд сенаторов, конгрессменов, губернаторов штатов и высших партийных чинов «по должности». По новой системе ты либо побеждаешь на первичных выборах или партийном собрании, либо занимаешь место на галерее для гостей съезда.

В конце концов именно этот удар по привилегиям, которые избранные на свои должности лица считали естественными, на выборах 1972 года ударил бумерангом по самому Макгаверну. Этот неосторожный шаг, которого можно было избежать, установи Макгаверн нормальные отношения с лидерами партии, оказался единственной новацией, от которой впоследствии отказались… В рекомендациях комиссии Макгаверна была заложена еще одна мина: это были, собственно, не рекомендации, не предложения, это были директивы. В феврале 1970 года комиссия разослала председателям местных комитетов демократической партии циркулярное письмо, разъяснявшее порядок выборов делегатов на съезд 1972 года. Все, кто не последует новым правилам, окажутся за бортом.

Да, но откуда у комиссии, состоявшей из двадцати восьми членов, по преимуществу либералов, взялась власть диктовать условия всей партии? Ведь не только общепартийный референдум, не была проведена даже конференция, которая бы одобрила ее рекомендации. Полномочия комиссии базировались исключительно на резолюции о проведении реформ, принятой незначительным большинством голосов на злополучном съезде 1968 года. Однако же этой резолюции, брошенной, как кость, реформаторам под яростные выкрики демонстрантов и в условиях настоящего уличного побоища, было явно недостаточно, чтобы придать легитимность решениям, означавшим, по существу, дворцовый переворот в партии. В тот момент большинство парт-бюрократов рассматривали эту резолюцию как компромисс с либералами, долженствующий обеспечить их лояльность в условиях, когда столь тяжело добытая ими на первичных выборах победа была попросту отброшена. Но использовать такую ненадежную опору для осуществления крупномасштабных реформ — значит нарываться на большие неприятности. Быть может, деятельность комиссии Макгаверна была вполне праведной, но ей явно не хватало морального авторитета, который может быть обеспечен лишь общепартийным волеизъявлением.

Тем не менее сам Макгаверн был полон энтузиазма. Реформы — как и оппозиция войне во Вьетнаме — стали коньком его предвыборной кампании в президентской гонке 1972 года. «Комиссия по реформам, которую я возглавлял, — говорил он, обращаясь к аудитории одного нью-йоркского колледжа, — выработала новые правила, гарантирующие проведение максимально открытого и максимально чуткого к общественным настроениям съезда… В 1972 году ваш голос будет услышан». А выступая перед законодателями штата Мэриленд, Макгаверн торжественно заявил: «По трудному вопросу о политической реформе мы не отступим от нашей позиции ни на йоту… Повторения 1968 года я не допущу». Наконец, объявляя о своем намерении баллотироваться на пост президента США, он сказал: «Нам не нужно руководство, основанное на пиаровских технологиях или телевизионной рекламе; точно так же не нужны нам те, кто добивается командных позиций путем закулисных сделок».

Пара таких сделок на выборах ему бы явно не помешала.

Сначала основным соперником Макгаверна был Эдмунд Маски, баллотировавшийся четыре года назад на пост вице-президента в качестве напарника Хамфри. Но вскоре он сошел с дистанции, уступив место самому Хамфри. При сравнении претендентов могло возникнуть ощущение, что они играют по совершенно разным правилам. На первичных выборах Макгаверн использовал правила своей комиссии «на всю катушку», особо упирая на требование увеличить представительство молодежи и национальных меньшинств. Хамфри же — как до него Маски — искал поддержку среди «профессионалов». Но профи исчерпали себя. Новые правила изменили сам характер игры. Боссы утратили прежнюю роль, ход борьбы определяла масса рядовых участников.

О чем говорить, если даже себе боссы не могли гарантировать делегатские мандаты. Новые правила, отвергавшие чье-либо автоматическое участие в съезде, вынудили сотни сенаторов, конгрессменов, губернаторов, профсоюзных лидеров, руководителей местных партийных комитетов наблюдать за ходом съезда по телевидению. Гнев их достиг высшей точки кипения, когда, проиграв борьбу за мандаты людям Макгаверна, за бортом остались мэр Дейли и сформированная им делегация от штата Иллинойс. Сначала вышвырнуть Дейли вон, а затем обращаться к нему с просьбой обеспечить голоса выборщиков, — не лучшая тактика.

Разъяренные, ошеломленные, выброшенные на обочину, партбоссы поклялись отомстить. Поднявшись в три часа утра на трибуну общенационального съезда демократической партии, чтобы обратиться к его обессилевшим участникам, — сражения вокруг реформы, полномочий, партийной программы, самой номинации затянулись глубоко за полночь, — сенатор от Южной Дакоты убедился, что партия расколота так глубоко, как этого не было с 1948 года.

Его духоподъемная речь мало способствовала примирению с недовольными партийными функционерами. Вместо того чтобы попытаться хоть как-то сблизить позиции, Макгаверн воспользовался этой возможностью, чтобы в очередной раз обрушиться на тех самых боссов, чья поддержка ему потребуется на выборах. «Кому в демократической стране может понравиться признание в том, что вдохновение свое он черпает в тайных сделках за закрытыми дверьми? — громогласно вопрошал Макгаверн. — Судьбы Америки должны решаться народом, а не элитой, запершейся в комнате для совещаний». Трудно даже сказать, что более оскорбительно — нападки на политиков, привыкших к закулисным сговорам, или то обстоятельство, что большинство тех же самых политиков даже не были приглашены на съезд собственной партии, чтобы услышать проповедь Макгаверна своими ушами.

Макгаверн еще только принимал номинацию, а боссы, ругаясь вполголоса, уже задумывали, как бы подвести мину под его президентскую кампанию. И долго ждать не пришлось. Макгаверн споткнулся на самом старте. Как выяснилось, его напарник — кандидат в вице-президенты сенатор от штата Миссури Томас Иглтон, за предшествующие 12 лет был трижды госпитализирован по поводу душевной депрессии и дважды подвергался электрошоковой терапии. Этот факт Иглтон от Макгаверна утаил, и, когда история выплеснулась на страницы газет, для кандидата это стало тяжелым ударом.

Тем не менее Макгаверн по-джентльменски заявил, что «на тысячу процентов» доверяет Иглтону. Признав, что о его болезни он ничего не знал, Макгаверн тут же добавил: «А если бы и знал все то, что сенатор Иглтон сказал вам сегодня, все равно не колебался бы ни секунды [выбирая его напарником]».

Но разговоры не утихали, а консультации с медиками породили беспокойство у самого Макгаверна. На вопрос, справился бы бывший пациент с обязанностями президента страны, один из врачей Иглтона ответил: «Об этом я и думать не хочу». А другой признался, что почувствовал бы себя в этом случае «неуютно».

Партийная верхушка в панике объединилась против Иглтона. «Нью-Йорк таймс» призвала его отказаться от участия в выборах. «Представляется мучительно очевидным, — говорилось в газетной передовой, — что сенатор Макгаверн не приложил должных усилий к выяснению сильных и слабых сторон своего напарника».

Вскоре — всего через 18 дней после номинации — Иглтон вынужден был сойти с дистанции, — такого в истории президентских выборов в США еще не бывало. Вместо него Макгаверн выбрал шурина Кеннеди Сарджента Шрайвера, но позднее признавался, что «какие бы шансы побить Никсона ни были [у него] изначально, в этот момент все было кончено». Иглтон, со своей стороны, заметил, что вся эта история — всего лишь «камешек в лавине». На что Макгаверн возразил: «Пусть так, но любая лавина начинается с одного камешка».

Иных неприятно поразил сам выбор, сделанный Макга-верном. Других — напротив, черствость, которую он проявил, столь легко отказавшись от Иглтона. Третьих — и то и другое. Председатель комитета демократической партии штата Миссури осудил «совершенно безобразное» отношение к Иглтону, которое продемонстрировал Макгаверн, и добавил при этом, что в сложившихся обстоятельствах он и близкие ему люди уделят в ноябре больше внимания, сил и денег местным выборам, а также выборам в конгресс, нежели поддержке Макгаверна.

Подобно раненому пловцу, последний сделался объектом хищного внимания со стороны тех политических акул, которые жаждали его крови с самого начала. Профсоюзные лидеры и партбоссы дождались-таки своего часа. Макгаверн предпочитал не обращать внимания на эту враждебность, заявляя, что поддержка или отсутствие оной со стороны профсоюзов его не занимает, ну а глава одного из них обронил как-то, что и цента на него не поставит.

Врагом номер один, естественно, оказался Джордж Мини. Называя Макгаверна предателем, равнодушным к интересам народа, Мини готов был даже протянуть оливковую ветвь мира Никсону. «Прошу понять меня правильно, — обращался он к действующему президенту, — на предстоящих выборах я не буду голосовать ни за Макгаверна, ни за вас. Но с семейством Мини у вас проблем не будет», ибо жена и обе дочери, пояснял автор послания, собираются отдать свои голоса Никсону. Впервые за последние 17 лет АФТ/КПП отвернулись от кандидата-демократа.

Поскольку накануне съезда лишь треть из тридцати губернаторов-демократов выступили в поддержку Макгаверна, можно было ожидать, что он никаких сил не пожалеет, лишь бы перетянуть их на свою сторону. Но этого не произошло — другой у этого кандидата стиль. Наиболее остро атаковал Макгаверна будущий президент США, а в ту пору губернатор Джорджии Джимми Картер.

Преследуя собственные амбициозные цели, Картер возглавил движение «Кто угодно, только не Макгаверн». Выступая, по его словам, от имени группы губернаторов южных штатов, он заявил, что взгляды кандидата абсолютно неприемлемы для большинства избирателей Юга.

Входил в круг оппонентов Макгаверна и экс-президент Линдон Джонсон. В письме руководителям партии он заявил, что как многолетний лояльный член партии он поддержит решение съезда и проголосует за его номинантов; однако же демонстративно не назвал Макгаверна по имени и даже напомнил избирателям-демократам, что голос каждого из них — дело личной совести и личных убеждений.

Впоследствии Никсон писал, что, прочитав это письмо, испытал чувство благодарности к его автору. Что и неудивительно.

Макгаверн нанес Джонсону личный визит с просьбой о поддержке, однако же бывший президент не пожелал связывать себя обязательствами в отношении к одному из своих наиболее непримиримых некогда критиков. В последний момент Макгаверн в попытке «уладить отношения с традиционными субъектами власти, которых новые политики игнорируют», обратился к мэру Дейли. Тот формально принял протянутую руку, однако же и пальцем не пошевелил, чтобы поддержать Макгаверна реально.

С приближением дня выборов все больше и больше складывалось впечатление, что единственный человек в Вашингтоне, кто вполне одобряет действия Макгаверна, — это Ричард Никсон. Отстраненные Макгаверном влиятельные демократы, по сути дела, переметнулись в лагерь действующего президента. Так, бывший губернатор Техаса Джон Коннели (тот самый, что был ранен при покушении на президента Кеннеди) публично поддержал Никсона и даже принял активное участие в его предвыборной кампании. Недалеко от него ушли и другие видные деятели партии — люди, по убеждениям своим умеренные или даже консервативные, они были вовсе не против того, чтобы Никсон остался в Белом доме еще на один срок. На самом деле договориться с ним будет куда проще, чем с Макгаверном. По крайней мере он будет играть с ними на одной площадке — пусть и в другой команде.

Выборы превратились для Макгаверна в сущий ад. Никсон получил 47 миллионов голосов, он — всего 29. В поддержку Макгаверна выступили лишь традиционно либеральный Массачусетс и черный по составу населения Вашингтон, округ Колумбия. Он проиграл даже в своей родной Южной Дакоте.

Макгаверн оказался героем классической трагедии, которая имеет некоторые особенности. Затеянные им реформы были дальновидны и чрезвычайно актуальны; благодаря им сам процесс отбора кандидатов разного уровня был существенно демократизирован. Даже республиканцы, дабы не отстать от конкурентов, последовали тому же примеру. Но сам архитектор пал жертвой реформ — не потому что они были плохи, но потому, что собственная его спесь превосходила даже самолюбие тех самых партийных боссов, которых он собирался спихнуть. В критический для своей партии момент Джордж Макгаверн выступил не объединителем, а разделителем. И в конечном итоге потянул ее вместе с собой на дно.

Маршалл Маклюэн, знаменитый философ и медиа-гуру, объявив провербально: «Средство сообщения это и есть сообщение», задел самый нерв политики.

В политике, как, впрочем, и в любой иной сфере действительности, любая новая форма коммуникации играет ключевую роль. Политик, бизнесмен, вообще любой лидер, которому удалось осознать это, может, используя ее потенциал, смести перед собой все преграды. Поскольку любое технологическое новшество предполагает открытие новых средств коммуникации, постольку оно дает возможности манипулировать, убеждать, подталкивать людей в том или ином направлении.

Начиная по крайней мере с рубежа XX века каждое десятилетие или два возникал новый инструмент коммуникации, что круто меняло саму систему взаимоотношений между избирателями и кандидатами. И политик, которому доставало проницательности и рисковости использовать его, как правило, поднимался к вершинам власти.

Впрочем, суть заключается не просто в использовании инструмента, важно понять его — ухватить суть «сообщения», осознать то неизбежное воздействие, которое медийные технологии производят на реципиента, практически независимо от содержания «послания». Например, речь перед большой аудиторией уже сама по себе есть бесспорное свидетельство престижа и положения оратора. Подобным или сопоставимым внутренним потенциалом обладает любое средство сообщения.

Наиболее умелые «собеседники» современной эпохи вполне осознавали уникальные особенности каждого нового средства сообщения — и использовали его в своих целях.

С помощью радио Франклин Делано Рузвельт придавал своим посланиям некоторую интимную теплоту. Наделенный густым и звучным голосом, он стал первым президентом, придавшим звуковую окраску образам, к которым избиратели привыкли по газетам и немой кинохронике. Используя стремительное развитие радиосети, позволяющей передавать и речи общенационального значения, и более частные послания, которые он называл «беседами у камелька» и в которых органическая непринужденность сочеталась с высокой риторикой, Рузвельт словно бы обращался к каждому из своих слушателей персонально.

Начиная свои задушевные беседы словами «Друзья мои», он, как никто из предшественников, налаживал личный контакт с избирателями, что и позволило ему четырежды выигрывать президентские гонки.

И Джон Ф. Кеннеди, и его соперник Ричард Никсон широко прибегали в кампании 1960 года к услугам телевидения. Пионером в этом смысле выступил Никсон. Еще в 1952 году, спасая как политик свою шею, он обратился к нации по телевидению с речью, получившей впоследствии название «Шашечной», в которой попытался замять финансовый скандал, угрожавший его карьере. Но Никсон рассматривал телевидение просто как радио с картинками — средство передачи текстуального сообщения. Кеннеди же понял, что главное в этом новом средстве сообщения — как раз картинка. Демонстрируя блеск там, где Никсон просто произносил речи, Кеннеди наладил особые взаимоотношения с публикой, особенно молодежью. Его харизматический образ сохранялся в сердцах и сознании людей долгие годы после гибели. Удалось ли бы Кеннеди сделаться президентом без телевизионной трубки? Вряд ли… Они были созданы друг для друга.

Преемник Кеннеди Линдон Б. Джонсон столкнулся с другой проблемой. Этот крупный, нескладный, с грубоватыми манерами техасец вряд ли мог рассчитывать привлечь к себе людей на манер Кеннеди — хотя в личном общении и производил неотразимое впечатление. Потому Джонсон придумал иной способ в борьбе за голоса — тридцатисекундный рекламный телеролик негативного свойства. Коли не удается достучаться до сердца каждого американца, почему не попробовать приблизиться к избирателю иначе — заразить его страхом перед экстремистской риторикой своего оппонента. В отличие от других политиков, которые использовали телевидение для того, чтобы получше продать себя и свои идеи, Джонсон стремился пробудить в миллионах избирателей мгновенный эмоциональный отклик.

Общим знаменателем всех этих технических средств и технологий является то, что они радикально меняют характер политической борьбы: на поле боя появляется тайное оружие, эффективно владеет которым только одна сторона. Подобно первым воинам, которые на лук и стрелы ответили ружейным огнем, или подобно Америке, которая, сбросив в 1945 году на Японию атомную бомбу, положила конец Второй мировой войне, — Рузвельт, Кеннеди и Джонсон, каждый по-своему, вырвались вперед благодаря тому, что в отличие от соперников сумели овладеть и полностью использовать новые средства сообщения.

На самом-то деле история Америки дает множество образцов того, как люди достигают политического успеха либо осуществляют руководство именно потому, что им удается овладеть новыми формами коммуникации.

Бенджамин Франклин, обнародуя с помощью принадлежавшего ему печатного станка альманах и ежедневную газету, донес свои политические воззрения до максимально широкой аудитории.

Томас Пейн, автор «Здравого смысла», придумал новую форму памфлета, что позволило ему широко представить свои соображения в пользу американской независимости.

Эндрю Джексон и Мартин Baн Бюрен выработали механизм современной политической партии, что позволило им одержать победу на выборах 1828 года.

Виги ответили на это массовыми выступлениями, фестивалями, ярмарками и вообще парадной шумихой; в результате в 1840 году им удалось вернуться в Белый дом.

Авраам Линкольн использовал открытые письма в газеты и публичные выступления для пропаганды идеи Союза так, как этого никогда не делали — да и нужды не возникало — его предшественники.

Энергичные обращения Теодора Рузвельта к широкой публике — он фактически изобрел «капитанский мостик» президента — переменили сам облик Овального кабинета после долгих десятилетий увертливого и пассивного стиля руководства страной.

Став первым американским президентом, кто обратился к конгрессу лично, Вудро Вильсон смел символический барьер между двумя ветвями власти.

Тактика «остановки по свистку» во время президентской кампании Гарри Трумэна придала новую динамику традиционным поездкам кандидатов по маленьким городам.

Смесь театра и политики, мастерство, с которым Рональд Рейган использовал в своей деятельности президента навыки профессионального исполнителя, принесли ему заслуженную репутацию «Великого коммуникатора».

Кампания, которую Билл Клинтон вел не только до, но и после избрания, используя общенациональные опросы и телевизионную рекламу для представления и пропаганды своих идей, вновь и вновь позволяла ему удержаться в кресле, даже когда оно качалось особенно сильно.

Размышляя над проблемами современной политики, все больше и больше приходишь к убеждению, что новый прорыв в области коммуникаций позволит осуществить Интернет, когда диалог с каждым избирателем завязывается прямо у него дома. Взамен господствующих ныне на нашей политической сцене телевизионных кампаний, сделанных по общей колодке, Интернет в целом, а электронная почта в особенности дают возможность индивидуального общения избирателя и кандидата. Интерактивный характер сети знаменует конец авторитарной — «я говорю, ты слушаешь» — политики и начало двустороннего разговора как основы политической коммуникации. Многие считают, что пора таких перемен пришла уже давно.

Главное в использований любой новой технологии состоит в том, чтобы полностью осознать предоставляемые ею — и только ею — возможности. Всякий способен увидеть новый инструмент коммуникаций и применить его для достижения политического успеха. Но только по-настоящему искусный — и удачливый — политик распознает его особые свойства и задействует их максимально эффективным способом.

Радио начало завоевывать страну в 20-е годы прошлого столетия. Тот факт, что Франклин Делано Рузвельт использовал этот канал для обращения к избирателю, сам по себе удивить не может; в 30-е годы на его месте так же поступил бы всякий. Но, как никому, удалось Рузвельту понять удивительные возможности радио для достижения эффекта интимного общения.

Избирателям, привыкшим видеть политиков на расстоянии, с трибун многолюдных собраний, внове было сидеть в гостиной собственного дома и внимать президенту, как если бы он заглянул вечерком в гости. Рузвельт словно бы приглашал скинуть туфли, откинуться на спинку кресла и послушать, как он, пользуясь случаем, растолковывает сложные вопросы в самых простых и доступных словах. Нация, которой в это время так не хватало направляющего начала и душевного покоя, в изобилии находила то и другое в теплом звучном голосе и неиссякающем оптимизме своего президента.

Рузвельт понимал, что эмоциональный стресс, вызванный Великой депрессией, принесшей беду в каждый дом, понуждал людей искать душевный контакт друг с другом, а также со своими лидерами. Великолепным театральным жестом этот человек — сын богатства и роскоши — сделал себя желанным и доверенным собеседником миллионов людей, которые и радио-то едва могли себе позволить. Он стал в их глазах не только политиком, но и другом.

Рузвельт — первый американский политический деятель, наладивший столь тесную связь с избирателями. За 12 лет своего президентства Рузвельт более трехсот раз садился к микрофону и говорил: «Друзья мои…» Стоило его администрации столкнуться с критическим испытанием — первым стала депрессия, затем Вторая мировая война, — как харизматический голос Рузвельта звучал в домах по всей стране: президент объяснял соотечественникам, что лежит на весах.

Предшественники Рузвельта тоже не чуждались радио, но никто из них не демонстрировал ни мастерства, ни изобретательности в использовании его как инструмента политики. И никто не обладал драматическим даром Рузвельта. Уилсон, Кулидж, Гувер — все они, случалось, обращались к избирателям по радио, но ни одному не удавалось наладить с американцами эмоциональную связь с такой же легкостью, как Рузвельту.

Он использовал радио не только для избрания и переизбрания. Для него это был незаменимый инструмент руководства. Рузвельт понимал, что для победы над Великой депрессией, которая удушала Америку с того времени, как он занял Овальный кабинет Белого дома, необходимо растопить страх, сковывающий коммерцию. С помощью речей, произнесенных с трибуны или напечатанных в газете, этого не добьешься. А вот радио — дело иное.

Сидя, фигурально выражаясь, у камелька и держа страну за руку, он побуждал ее граждан, инвесторов, потребителей воспрянуть духом. Он не просто обращался к ним по радио, своим мягким сочным голосом он растапливал страхи людей прямо в их собственных уютных гостиных.

Агитируя за свою законодательную программу Рузвельт в подробностях растолковывал ее по радио.

В условиях высокого уровня безработицы, отмечает исследователь медийного пространства Роберт Браун, «у множества людей невольно возникло много свободного времени, а вместе с ним потребность уйти от наползающих со всех сторон проблем». Радио стало надежным и постоянным источником культуры развлечений и отвлечений.

Франклин Рузвельт быстро понял его значение. Будучи губернатором штата Нью-Йорк, он в полной мере использовал возможности радио, обратившись к жителям штата за четыре года в общей сложности 75 раз. Вновь возникшего посредника в общении с людьми Рузвельт чуть ли не боготворил. Еще в самом начале своей политической карьеры он говорил президенту Эн-би-си Мерлину Айлсворту, что «со времен создания газеты ничто не оказывало на нашу цивилизацию столь же существенного воздействия, как радио».

Рузвельт сразу сообразил, что радио способно ослабить растущее психологическое отчуждение между правящим классом и простыми людьми. И что еще важнее, он увидел, что оно позволяет приблизиться к ним. «В то время как множество достижений цивилизации уводит правительство от народа, его избравшего, — говорил Рузвельт в 1933 году, — радио восстанавливает связи между массами и лидерами, которых они избрали».

В борьбе с республиканской оппозицией за принятие целого ряда законодательных актов, которые позволили бы штату справиться с проблемами депрессии, губернатор обращался непосредственно к народу, используя для этого радиоволны. «В ходе каждой сессии [законодательных органов штата], — вспоминает один из помощников Рузвельта, Сэм Розенман, — он проводил радиобеседы, в которых… обращался к людям за поддержкой в его борьбе с этими органами… После каждой из таких бесед на законодателей буквально обрушивалась лавина писем, и они стали самым острым оружием Рузвельта во всех его действиях, направленных на принятие новых законов».

Сам же Рузвельт отмечал: «Сталкиваясь с оппозицией, я обращался к избирателям по радио напрямую и неизменно встречал самый сердечный отклик».

Таким образом Рузвельт формировал свое собственное общественное лобби. Захваченные его энтузиазмом и тронутые откровенностью весьма насыщенных радиобесед, граждане штата Нью-Йорк оказывали ему широкую поддержку в полемике с оппозицией. Радио обеспечивало возможности диалога с электоратом, каких раньше не было и в помине.

Одна из причин, отчего Рузвельт испытывал такую симпатию к радио, заключается в том, что большинство газет, как правило, выступало на стороне его противников из республиканской партии и всячески нападало на политику президента. Стремясь действовать через их голову, Рузвельт нашел в радио прекрасный инструмент непосредственного общения с избирателем. И разумеется, этот выдающийся мастер политики озаботился тем, чтобы укрепить свою популярность в кругу радиомагнатов. В то время как европейские правительства начали национализировать радиосеть, Рузвельт заверил владельцев американских станций, что этому примеру не последует. Неудивительно, что, едва он приступил в марте 1933 года к исполнению своих обязанностей, президент Национальной ассоциации радиовещателей Алф-ред Маккоскер заверил его «в полной и безоговорочной поддержке радио в решении стоящих перед ним задач». В годы своего президентства Рузвельт не испытывал ни малейших трудностей в получении радиоэфира (впрочем, в общении с деятелями радио у него был в запасе не только пряник, но и кнут. Любая станция, выступившая против президента, отмечает Браун, «внезапно обнаруживала, что ей отказывают в продлении лицензии на вещание»).

Была и еще одна причина, отчего Рузвельт и радио составили столь удачную пару: физическое состояние президента. Переболев в 1921 году полиомиелитом, Рузвельт оказался на всю жизнь прикован к креслу-каталке. Лишенный возможности передвигаться, он увидел в радио единственно возможный способ общения с согражданами по всей стране. Выражаясь его собственными словами, радио одарило физически немощного лидера нации «властью голоса».

«Радио придало новый смысл старым словам о публичном политике, «идущем в народ», — писала 13 марта 1933 года «Нью-Йорк таймс». — В 1919 году такой поход предпринял президент Уилсон, и он оказался утомительным путешествием, сопровождаемым десятками речей… Ну и президент Рузвельт, не выходя из кабинета, обращается к такому количеству слушателей, о котором политики прежнего склада и мечтать не могли».

С первых же шагов Рузвельт дал ясно понять, что его президентский стиль будет определяться радиоэфиром. Добившись права представлять демократов на выборах 1932 года, Рузвельт вопреки сложившемуся канону полетел в Чикаго на съезд, чтобы самолично дать согласие на участие в президентской гонке. «По традиции кандидат откладывает эту процедуру до тех пор, пока месяц-два спустя делегаты не уведомят его официально о решении съезда». Но Рузвельт не следовал традициям, он их устанавливал. Во времена, когда перелеты были еще редкостью, он, по воспоминаниям Сэма Розенмана, сразу осознал «значение драматизма в публичной политике и общественных отношениях». Или, точнее бы сказать, понял, что «раздавленная, разочарованная, сбитая с толку нация с готовностью воспримет нечто новое, необычное, то, что позволит надеяться на скорый конец унылого прозябания. Рузвельт хотел дать понять людям, что в случае избрания будет действовать — действовать быстро, решительно и нестандартно».

Именно в речи на съезде, которая транслировалась по радио на всю страну, Рузвельт впервые употребил свое ставшее затем крылатым выражение: «Я присягаю Новому курсу американского народа». В политике началась новая эра.

В сентябре 1932 года Рузвельт произнес по радио четыре предвыборные речи. А 31 октября состоялись его радиодебаты с Гербертом Гувером — лос-анджеллесская газета «Ив-нинг геральд» назвала их «крупнейшим событием в американской политической истории». У Гувера было преимущество действующего президента, но природная замкнутость ему не позволила даже приблизиться к Рузвельту — этому мастеру радиоречи. Гейм, сет и весь матч остались за ФДР.

Потерпев сокрушительное поражение (472 голоса выборщиков за Рузвельта, 59 — за Гувера), последний попытался было взвалить всю вину на радио: «Метод Рузвельта заключался в том, чтобы вколачивать, прямо или намеком, в уши миллионов радиослушателей всякие небылицы о полной бесчувственности своего оппонента».

Да, победа была одержана безоговорочная, но впереди ждали новые, более трудные сражения. Приступая к исполнению обязанностей, Рузвельт столкнулся с кризисом, какого не видывал при вступлении в должность ни один из его предшественников со времен Линкольна. За последние три года уровень производства упал вдвое, в цифровом выражении со 100 миллиардов долларов до 55. Безработица поднялась с 4 процентов до 25; таким образом, не работал каждый четвертый американец.

В таких условиях стране нужен был лидер. Раньше президенты уделяли национальной экономике сравнительно мало внимания, все эти упадки, подъемы, депрессии и иные приливы-отливы деловой активности представляли собой лишь форму показаний политического барометра: погода, конечно, может воздействовать на положение администрации, но президент тут мало что способен изменить. Однако же после краха нью-йоркской фондовой биржи в 1929 году американский народ, оказавшийся жертвой тяжелейшей депрессии, возмутился бездеятельностью тогдашнего президента — Герберта Гувера. И Рузвельт инстинктивно почувствовал, что ему придется играть куда более активную роль — вдохновлять страну так, как никто из его предшественников в Белом доме.

Таким образом, радио стало для Рузвельта не только политическим инструментом, но и экономическим стимулятором — рычагом борьбы со скепсисом, который собственно и лежал в основании депрессии. Если голос его, рассуждал Рузвельт, способен возжечь веру и укрепить надежду и оптимизм, то ему удастся вернуть Америку в добрые старые времена. Если Рузвельт-политик понял, что радио поможет ему выиграть выборы, то Рузвельт-экономист понял, что поможет оно и прогнать национальные страхи, сковывающие экономику страны.

В своей инаугурационной речи Рузвельт объявил национальной радиоаудитории, что «единственное, чего следует бояться, — сам страх, безымянный, иррациональный, неоправданный страх, парализующий усилия, потребные для того, чтобы отступление превратить в прогресс». Воспламеняя чувство доверия, какого Америка не испытывала все последние годы, Рузвельт предрекал, что «наша страна выдюжит, как выдюживала она и ранее, выдюжит, возродится и станет на путь процветания…».

«Нью-Йорк таймс» ликовала: «Что ни говори, голос… отражает-таки настроение, темперамент, личность и… сам характер человека. Голос президента Рузвельта свидетельствует об искренности, доброй воле, радушии, решимости, убежденности, силе, мужестве и безграничном оптимизме».

В то самое время, как Рузвельт произносил свои бодрые слова, американская банковская система рушилась у него на глазах. С 1929 по 1932 год закрылось 5000 банков. В отсутствие программы страхования вкладов растворились в воздухе 9 миллионов накопительных счетов на общую сумму в 2,5 миллиарда долларов. Кризис углублялся буквально с каждым часом, и президент распорядился закрыть все банки в стране на четыре дня. В какие-то двадцать четыре часа он убедил конгресс принять чрезвычайный банковский акт, позволивший реорганизовать, а в конечном итоге открыть банки заново.

Через неделю после вступления в должность, 12 марта 1933 года, Рузвельт обратился к нации с первой в ряду своих ставших знаменитыми «бесед у камелька».

«Я не обещаю вам, — говорил он, — что откроются все банки и что никто ничего не потеряет; но тех потерь, которых можно избежать, — не будет. А если мы и впредь будем просто плыть по течению, потерь будет гораздо больше. Я могу вам даже пообещать, что сохранятся иные из банков, находящихся в критическом положении. В нашу задачу входит не только возобновление работы здоровых банков, но и создание здоровых банков путем реорганизации».

Рузвельт использовал радио, чтобы увеличить меру доверия национальным банкам.

«В конце концов, оздоровление нашей финансовой системы предполагает нечто более важное, нежели валюта и даже золото; это — завоевание доверия народа. Доверие и мужество — вот важнейшие предпосылки успеха нашего плана. Вы, народ, должны обладать верой; вам нельзя попадать в ловушку слухов и досужей болтовни. Объединимся в борьбе со страхом. Мы создали механизмы возрождения нашей финансовой системы, теперь от вас, от вашей поддержки зависит, заработает ли она».

Президентское обращение имело потрясающий успех. При возобновлении работы банков не было никакой паники, система сохранилась. «Голосом, в котором были одновременно твердость и отеческое добродушие, властность и ощущение дружеской близости, — пишет в своей книге «Свобода от страха» историк Дэвид Кеннеди, — он успокаивал встревоженную нацию. Кое-кому его акцент выпускника Гарварда мог бы показаться снобистским и высокомерным, но на самом деле дышала его речь тем же самым оптимизмом и чувством спокойной уверенности, что отличали Рузвельта в самом интимном кругу.

В понедельник тринадцатого банки вновь открылись, и сразу стало ясно, что Рузвельту удалось сотворить чудо. Сюда вновь потекли денежные вклады и золото. Затянувшемуся банковскому кризису пришел конец. А Рузвельт… стал героем». И даже его старый враг Уильям Рэндольф Херст не выдержал и сказал ему при встрече: «Думаю, на следующих выборах за вас проголосуют все».

А вот что писал комментатор Эдвин С. Хилл: «Выглядело все это так, будто мудрый и добрый отец терпеливо, по-доброму, с любовью и в самых простых словах объясняет своим запутавшимся детям, что надо сделать, чтобы помочь ему как отцу семьи. Речь президента в огромной степени гуманизировала общенациональный эфир».

Политический эффект радиостратегии Рузвельта был очевиден для всех. «То, как он использует этот новый инструмент политической деятельности, — говорилось в «Нью-Йорк таймс», — должно было ясно дать понять конгрессу, куда президент при необходимости обратится за поддержкой своих законодательных инициатив в случае, если столкнется с сопротивлением на Капитолийском холме».

Обычно он начинал свои «беседы у камелька» в 10 вечера по восточному времени, так чтобы избиратели, проживающие во всех трех часовых зонах, могли спокойно настроить свои приемники после ужина.

Говорил он естественно, на доступном языке. Как пишет Браун, исследование текста одной из его бесед показало, что на три четверти она состоит из слов, которые входят в тысячу из тех, что чаще всего употребляются в английском языке. Если другие президенты стремились и звучать «по-президентски» — говорили с достоинством, пафосом, сознанием собственной значимости, — то Рузвельт, напротив, был предельно прост и демократичен. Дружеская манера общения, казалось, утепляет й радиоприемник, и собственный его образ.

Во время одной из «бесед у камелька», было это 24 июля 1933 года, и столбик термометра подскочил до отметки сорок градусов, Рузвельт спросил прямо в микрофон: «А нельзя ли стакан воды?» «Сделав глоток, — повествует Браун, — оратор продолжал, обращаясь к общенациональной аудитории: "Знаете ли, друзья мои, у нас тут в Вашингтоне сегодня очень жарко"».

Помимо всего прочего, Рузвельт понимал, как важно говорить медленно. «В то время, как большинство выступающих по радио привыкли строчить со скоростью 175—200 слов в минуту, президент упорно, из раза в раз, замедлял темп речи до 120… а когда тема выступления была особенно важной, когда он хотел донести до слушателей всю серьезность ситуации, то говорил еще медленнее — примерно 100 слов в минуту, так, чтобы смысл сказанного дошел до каждого». Произношение у него было четким, хотя по модуляциям и чувствовалось, что принадлежит он аристократии с восточного побережья. Говорил Рузвельт слегка на английский манер, при этом каденции и ритмический рисунок речи производили буквально магнетическое впечатление на слушателей. Джон Карлайл, специалист Си-би-эс по риторике, отмечал, что голосовые связки у Рузвельта «более чувствительны и податливы к переживаемым чувствам, чем струны скрипки к прикосновению смычка в руках маэстро».

Элинор Рузвельт тоже понимала секрет притягательности мужа. «Он обладает удивительной способностью воплощать в речи свою личность и, конечно, передавать на доступном английском самые сложные предметы. У слушателей возникало ощущение непринужденной близости и искреннего участия».

Словосочетание «беседы у камелька» придумал директор Вашингтонского бюро Си-би-эс Гарри Бутчер, которому, в свою очередь, подсказал его помощник Рузвельта Стив Эрли: «президенту нравится представлять себе, что аудитория его состоит всего из нескольких человек, рассевшихся вокруг него у камина».

Хорош камин! Вот как Роберт Браун описывает интерьер Белого дома при выступлении президента: «По обеим сторонам от его рабочего стола располагаются люди из Эн-би-си и Си-би-эс, перед каждым возвышение с микрофонами. На ФДР в упор глядят четыре огромные кинокамеры… плюс пять фотокамер. Весь кабинет набит самой разнообразной электронной аппаратурой, по полу к столу президента тянутся несколько кабелей. По всему периметру комнаты стоят, не спуская глаз с президента, 25 радиоинженеров, звукооператоров и фотографов». При всем при том, как отмечает министр труда в правительстве Рузвельта, он «словно бы фотографировал аудиторию, к которой обращается, и лицо его тут же озарялось улыбкой, как если бы он и впрямь сидел на крыльце или в гостиной у кого-нибудь дома».

Ему вторит «Нью-Йорк таймс»: «Его магнетический голос так и дрожит в эфире, а ведь толкует он о таких прозаических и часто запутанных предметах, как банковская реформа, инфляция, легальная торговля пивом, льготы по закладным, налоги и так далее».

Рузвельт старался строить свои беседы так, чтобы людям не было скучно. Он писал: «Единственное, чего я боюсь, так это, что, будучи слишком частыми, беседы могут утратить эффективность». Его настораживал — через океан — даже пример еще одного великого коммуникатора: «Нельзя выступать чаще чем раз в пять-шесть недель. Полагаю, что Черчилль говорит слишком много, мне хотелось бы избежать этого».

По мере того как в результате осуществления одного из любимых проектов Рузвельта — Сельской энергетической системы — электричество начало приходить даже в самые отдаленные фермы и деревушки, аудитория президента разрасталась. Например, одну, вполне типичную беседу (11 сентября 1941 года) слушали 54 миллиона американцев, то есть 73 процента взрослого населения страны.

Превратив радио в главный инструмент своей публичной политики, Рузвельт, по выражению журнала «Броадкас-тинг», «в одиночку совершил революцию в современном ораторском искусстве». Если Уильям Дженнингс Брайан и Дэ-ниэл Уэбстер были «героями-ораторами XIX века, то Рузвельт стал в этом смысле образцом для века XX».

Рузвельт говорил — нация внимала. Выступления его достигали практически каждого дома, и процент голосующих вырос за двадцать лет (1920—1940) на 87 пунктов, хотя население за тот же период стало больше всего лишь на 25 процентов. Разумеется, частично такой всплеск активности объясняется тем, что 30-е годы были тяжелыми для Америки временами, когда на кону стояли жизненно важные вопросы. Но трудно не предположить, что этому способствовала и беспрецедентная широта рузвельтовской аудитории. Избиратели ощущали связь со своим президентом.

«Банковская речь» была первой из четырех «бесед у камелька», которые Рузвельт провел в течение первого года своего президентства. Реакция — полмиллиона писем и телеграмм в таком роде: «Мы с женой — средние американцы… Мы сидели подле камина, когда послышался ваш голос из Белого дома… Мы прошли в соседнюю комнату, увеличили звук и в течение двадцати минут слушали, как если бы вы заглянули к нам в дом поговорить о наших проблемах и проблемах наших друзей и соседей. Слушая ваши прямые, откровенные слова, нельзя не заразиться верой в чистоту ваших намерений и надеждой на то, что все у вас получится».

В другом письме говорилось: «Вы обратились к нам по радио: «Друзья», и я надеюсь, вы не сочтете бесцеремонностью, если я подпишусь: «Ваш друг». Еще один корреспондент благодарит Рузвельта за то, что он привнес в самый институт президентства «истинно человеческую теплоту, которой все мы так долго ждали».

Во второй «беседе у камелька», состоявшейся два месяца спустя, Рузвельт говорил о связанных с Новым курсом инициативах, которые ему удалось провести через конгресс за первые 60 дней своего президентства. Он с энтузиазмом говорил о Гражданском корпусе по сохранению природных ресурсов, образование которого обеспечит два с половиной миллиона мест ныне безработным молодым американцам. Растолковывал, каким именно образом реформируют экономику и остановят депрессию целый ряд других мероприятий и вновь учреждаемых институтов.

Защищая свои проекты от обвинений в социалистической направленности, Рузвельт обрисовал свое видение новой роли правительства в бизнесе: «Было бы совершенно неправильно называть принимаемые нами меры формой правительственного контроля над фермерским хозяйством, промышленностью и транспортом. Это скорее партнерство — партнерство между правительством, фермерским хозяйством и транспортом».

Еще через два месяца, в третьей беседе Рузвельт обратился к фермерам, рабочим, владельцам магазинов и производителям с призывом поддержать свою новую инициативу, предполагающую, что уровень зарплаты, продолжительность рабочего дня и вообще правила игры в бизнесе устанавливаются для каждой отрасли промышленности Национальной администрацией возрождения (НАВ). Друг-микрофон не подвел Рузвельта и на сей раз. Его предложение встретило полную поддержку, и новый институт успешно заработал. Вскоре по всей стране на окнах магазинов и лавок появились наклейки с символикой НАВ — орлами.

Реформы Рузвельта сталкивались со все усиливающейся оппозицией, и, дабы осадить критиков, президент в четвертой своей беседе, 28 июня 1934 года, обратился к избирателям с вопросом: «Живется ли вам сегодня лучше, чем в прошлом году? Уменьшилось ли бремя долга? Надежнее ли стал банковский счет? Лучше ли условия на работе? Укрепилась ли ваша личная вера в завтрашний день?» Ответы выбили почву из-под ног критиков, что было особенно чувствительно в свете приближающихся выборов в конгресс. Почти 50 лет спустя практически те же самые вопросы повторил в президентских теледебатах 1980 года Рональд Рейган.

В ходе президентской кампании 1936 года радио вновь стало главным оружием в рузвельтовском арсенале. За месяц до выборов он обрушился в очередном своем выступление по радио на республиканцев за то, что в годы своего пребывания у власти они «одарили» страну «правительством, которое ничего не видит, ничего не слышит и ничего не делает». Победа его оказалась одной из самых убедительных в истории президентских выборов в Америке: он проиграл всего в двух штатах и опередил кандидата республиканцев Алфреда Лэндона на 11 миллионов голосов. В палате представителей у демократов оказалось 331 место против 104 у республиканцев, в сенате — 76 против 20. Спикер палаты представителей Сэм Рейберн сказал Рузвельту: «46 штатов из 48 нам достались исключительно благодаря вашим радиообращениям к стране».

Правда, в самом начале второго президентского срока Рузвельт допустил свою первую ошибку. Преисполненный решимости взять реванш у Верховного суда, который целой серией недавно принятых решений подрывал ключевые позиции Нового курса, Рузвельт объявил о намерении расширить его состав. Мол, работа становится непосильной, и нынешним судьям требуется помощь еще шести коллег. Идея была радикальной, и, чтобы завоевать сторонников, Рузвельту, наверное, стоило озвучить ее, как он и привык, по радио. Но президент почему-то решил обнародовать свой план на пресс-конференции. Она состоялась 5 февраля 1937 года. Пренебрегая собственным опытом, Рузвельт на сей раз говорил только с журналистами, а стране свои мотивы изложить не удосужился.

В такой игре ему было не победить. Отказ использовать в данном случае привычную форму «беседы у камелька» стал исключением, которое подтвердило эффективность радио. С самого начала пресса обрушилась на план Рузвельта как сырой и диктаторский, да и в конгрессе поддержка стремительно пошла на убыль. Согласно опросам института Гэлла-па, к концу февраля план Рузвельта одобряли менее 40 процентов избирателей. Он опомнился и почти месяц спустя изложил план по радио, но было уже поздно, — он тихой смертью скончался в конгрессе. Сэм Розенман сетовал, что этого могло и не быть, просто надо было должным образом представить его людям.

Извлекая опыт из этой ошибки, Рузвельт максимально использовал возможности радио, когда в Европе запахло войной. Благодаря «беседам у камелька» Америка гораздо глубже начала осознавать угрозу, исходящую от нацистской Германии и императорской Японии. В борьбе с традиционным американским изоляционизмом и глубоким разочарованием, охватившим нацию после окончания Первой мировой войны, Рузвельт со всей энергией стремился донести до соотечественников подстерегающую их опасность.

В щести беседах, состоявшихся между 3 сентября 1939-го и 27 октября 1941 года Рузвельт с тревогой говорил о росте фашизма в Европе. Каждый шаг, все больше втягивающий Америку в борьбу с ним, президент сопровождал очередной беседой, объясняя необходимость именно таких действий и призывая народ поддержать его. Часто задаются вопросом о разумном балансе политического руководства и учета общественного мнения. Мастерство, с которым Рузвельт в цикле своих блестящих «бесед у камелька» вытащил народ из болота изоляционизма, сделав его участником мировой войны с фашизмом, показывает, как следует направлять общественное мнение, вместо того чтобы тащиться у него в хвосте.

Конечно, участие в войне — самая большая жертва, которую любое правительство может попросить у своего народа. Речь ведь идет не просто о деньгах — о жизни людей.

Интимный характер радиообщения фактически давал Рузвельту возможность присесть за домашний стол, принять вместе с членами семьи участие в спорах о войне, дать совет, убедить в том, что такая жертва необходима.

Сразу после того, как 3 сентября 1939 года Германия вторглась в Польшу, что положило начало Второй мировой войне, Рузвельт поплыл по радиоволнам. Месяцами убеждал он конгресс внести поправки в Акт о нейтралитете, не позволявший ему продавать оружие союзникам. Памятуя о том, как потопление американских торговых судов втянуло страну в Первую мировую войну, конгресс запретил продавать оружие воюющим сторонам. Через три часа после того, как Британия и Франция объявили Германии войну, Рузвельт вышел в эфир с настоятельным призывом модифицировать акт таким образом, чтобы эти страны могли покупать у США оружие за наличные и переправлять его в Европу на своих судах, то есть по принципу «платишь — транспортируешь».

Обращаясь к замершей в тревоге нации, Рузвельт не скрывал своих симпатий в начавшейся войне. «До половины пятого нынешнего утра, — говорил президент, — я вопреки всему надеялся, что какое-нибудь чудо предотвратит еще одну истребительную войну в Европе, остановит германскую агрессию против Польши… Как бы сильно ни хотелось нам оставаться в стороне, мы просто вынуждены отдавать себе отчет в том, что каждое слово, звучащее в эфире, каждое судно, бороздящее моря, каждое сражение оказывает воздействие на наше будущее… Наша страна останется нейтральной страной, но я не могу просить всех американцев оставаться столь же нейтральными в своих мыслях. Даже нейтральный человек имеет право оценивать факты. И даже нейтрального человека нельзя просить заглушить голос собственной совести».

Созывая специальную сессию конгресса, Рузвельт вновь заговорил по радио о необходимости внести поправки в Акт о нейтралитете. Перед этим выступлением, согласно цифрам, приведенным журналом «Форчун», отмену соответствующих статей акта поддерживало 50 процентов опрошенных; к 21 сентября эта цифра выросла до 70; 4 ноября Акт о нейтралитете был принят в новой редакции.

После того как военная машина Германии стремительно прокатилась по Скандинавии и Нидерландам, Рузвельт вновь вышел в эфир, чтобы предупредить: очередной жертвой Гитлера будет Франция. 26 мая 1940 года он заявил напуганным соотечественникам, что Соединенные Штаты нацистская агрессия врасплох не застанет. Во время речи президента посещаемость нью-йоркских театров и кинозалов упала на 80 процентов — все прильнули к своим домашним радиоприемникам. «Среди нас много таких, кто в прошлом закрывал глаза на происходящее за рубежом, ибо люди искренне верили в то, что говорили им их же сограждане: европейские события нас не касаются; что бы там ни было, мы в любом случае будем идти своим мирным, не имеющим в мире аналогов путем». Но теперь, с нажимом продолжал Рузвельт, «наша задача состоит не только в том, чтобы наращивать производство, но и в том, чтобы в полной мере подготовиться к чрезвычайным ситуациям, которыми грозит нам будущее». Обнародуя намерение обратиться к конгрессу с просьбой о выделении дополнительных средств на оборону, Рузвельт заявил: «Как и вы, я готов… во всеоружии встретить нынешнее критическое положение».

Несколько месяцев спустя в очередной беседе Рузвельт заговорил о возобновлении мобилизации на военную службу. Впрочем, одиозных выражений «призыв», «воинская повинность» он избегал, напирая лишь на необходимость укрепления нашей «армии в мирное время», которая существует «для одной-единственной цели — защиты нашей свободы». В палате представителей законопроект прошел, хотя и большинством всего в один голос, и к 1 ноября 1940 года в американской армии было 1,2 миллиона новых рекрутов и еще 800 тысяч резервистов.

В ход подготовки нации к войне, к чему Рузвельт прилагал большие усилия, вмешались президентские выборы. С самых времен Джорджа Вашингтона не было еще в истории Америки случая, чтобы президент оставался в Белом доме более двух сроков (это попытался сделать Теодор Рузвельт, но безуспешно; к тому же и попытка была предпринята не сразу по истечении второго срока).

Франклин Делано Рузвельт всячески демонстрировал нежелание участвовать в выборах, однако же в конце концов согласился, мотивируя свое решение тем, что «совесть не позволяет оставаться глухим к призывам послужить своей стране».

Естественно, борьба разгорелась вокруг вопроса об американском участии в войне. Кандидат-республиканец Уэнделл Уилки бросил Рузвельту прямой вызов: «Если его обещание не допустить участия наших парней в чужих войнах стоит столько же, сколько обещание сбалансировать бюджет, можно считать, что они уже в пути». В радиообращении от 30 октября прозвучал ответ Рузвельта: «Я говорил это ранее и не устану повторять: ваши сыновья не будут участвовать в чужих войнах».

Среди выборщиков Рузвельт одержал убедительную победу — 449 на 82; правда, в голосах избирателей разрыв оказался не столь велик.

В журнале «Бродкастинг» можно было прочитать: «В этих выборах умелое использование радиовещания оказалось самым значительным из поддающихся учету факторов». В том же духе высказалось и другое издание — «Вэрайети»: «Избрание Рузвельта на третий срок с особой силой продемонстрировало безграничные возможности американского радио. Выборы 1940 года оказались, скорее, не политическим состязанием, но спором между газетами и радио, который должен был решить, кто оказывает большее, воздействие на широкую публику. И когда газеты в подавляющем большинстве высказались против продления полномочий на третий срок, Рузвельт обратился к народу напрямую, через радиоэфир».

Тем временем с падением Франции положение Великобритании становилось все более и более отчаянным. У нее уже элементарно не хватало материальных средств, чтобы в одиночку сражаться с Гитлером. Рузвельт широким жестом выдвинул программу поставок вооружения, оплата которых будет произведена после окончания войны, — она получила наименование «ленд-лиз». И вновь он использовал в пропагандистских целях радио. Растолковывая смысл программы, он нашел простую метафору — уподобил ленд-лиз садовому шлангу, который одалживаешь соседу, чтобы тот потушил пожар. «Неужели вы в этот момент потребуете с него 15 долларов? Нет, конечно, вы просто дадите ему шланг, попросив вернуть его, когда надобность в нем отпадет». Конечно, он несколько лукавил — танки, самолеты, военные суда, патроны после боя вернуть не так-то просто, — но удачно найденный образ помог ему убедить аудиторию.

Две недели спустя Рузвельт предпринял новый шаг в своей кампании по превращению Америки в «арсенал демократии». На сей раз он драматически апеллировал к истории: «Никогда еще начиная с Джеймстауна и Плимутского камня наша цивилизация не подвергалась такой опасности, как сегодня… Нацистские хозяева Германии ясно дали понять, что собираются не только устроить на свой лад материальную и интеллектуальную жизнь дома, но и поработить всю Европу, а затем, используя ее ресурсы, и весь мир».

Речь президента слушали 59 процентов взрослого населения Америки, и две трети поддержали президента. На его стороне оказался и конгресс, принявший в марте 1941 года закон о ленд-лизе.

4 сентября того же года США оказались еще на шаг ближе к войне — эскадренный миноносец американских ВМС «Грир» столкнулся с немецкой подлодкой. Неделю спустя Рузвельт заговорил об этом эпизоде в очередной «беседе у камелька». Вот как он его описал: немцы без всяких на то оснований выпустили по «Гриру» две торпеды. Они «обстреляли наш эскадренный миноносец без предупреждения и с явным намерением его потопить… С международными бандитами, атакующими наши суда и убивающими наших граждан, общепринятый язык дипломатии невозможен… Видя гадюку, намеревающуюся вас ужалить, вы не дожидаетесь, пока она действительно выпустит яд, вы бьете. Нацистские подлодки и военные катера — гадюки Атлантики… Само их присутствие в водах, которые Америка считает жизненно важными для обеспечения своей безопасности, взывает к нападению… Наступило время действовать».

Шаг за шагом Рузвельт использовал радио, чтобы заставить слушателей понять: участие Америки в мировой войне неизбежно и необходимо.

И когда японская атака на Пёрл-Харбор 7 декабря 1941 года вынудила США вступить в войну, у него не было необходимости спорить с изоляционистами. Но пораженцев, которых приводила в ужас немецкая и японская мощь, все еще хватало. В цикле «бесед у камелька» — четыре в 1942 году, столько же в следующем, три в 1944-м — Рузвельт всячески поднимал американский дух, призывал к упорному труду, который обеспечивает рост промышленности, сглаживал неизбежные трудовые конфликты, способные расстроить военное производство.

Главное же — он, как прежде, разговаривал с американцами, своими «друзьями», убеждал, вел сквозь мрак войны. И радио служило ему для этого оружием столь же мощным, сколь и танки с пулеметами.

Если суть радио — душевная близость, то в чем суть телевидения? Именно этот вопрос лежит в основе состязания между Кеннеди и Никсоном в 1960 году.

Джон Ф. Кеннеди понял, что телевидение — способ продемонстрировать свой блеск и харизму, ум и глубину. Он понял, что различие между радио и телевидением заключается всего лишь в том, что в одном случае картинка есть, а в другом — нет. И не жалел усилий на то, чтобы сделать эту картинку как можно более привлекательной и подвижной.

Никсон же, в свою очередь, видел в телевидении лишь инобытие радиовещания, то есть упор делал по-прежнему на слова, а не на визуальный образ. Он полностью упустил суть телевидения. Подобно актеру времен немого кинематографа, совершенно потерявшегося в мире звука, Никсон мучительно пытался понять, как же воспользоваться телевидением, но так и не преуспел.

Между тем на этой разнице держались все выборы.

Перед вами два кандидата. Обоим за сорок, оба — ветераны Второй мировой, у обоих за плечами 14 лет участия в публичной политике. Кто бы ни победил, Америка получит первого президента из поколения солдат. Но из них двоих только один — Кеннеди — осознал, что именно поколенческий сдвиг и все, что за ним стоит, — это и есть ключ к победе, и потому, подобно участнику конкурса красоты, все бросил на то, чтобы соответственно выглядеть и наилучшим образом сыграть свою роль.

Более того, Кеннеди, по словам историка Дэвида Авербаха, да и других, стал первым политиком, кто «добровольно превратил себя в телетовар». Золотой мальчик — выходец из династии политиков, наделившей его жизненной силой и амбициями, Кеннеди обрел свой магнетический образ не волею случая, но годами сознательных усилий и тренировки. Вслед за своим отцом, Джозефом Кеннеди, он ничего не оставлял на волю случая.

Даже природу. Да, у Джона Кеннеди были хорошие гены, но далеко не всегда он был столь неотразим, как в последние годы жизни: тонконогого, хронически простуженного молодого сенатора не кто иной, как Линдон Джонсон, назвал как-то болезненным маляриком. Действительно, в юности он то и дело болел, часто пользовался при ходьбе костылями, а в 1954 году попал в больницу, где ему сделали операцию на спинном мозге. В ту пору он дважды оказывался в критическом состоянии, даже священника приглашали. К концу 1950-х Кеннеди вроде поправился, и, по воспоминаниям близкого ему Теодора Соренсена, поездки в Палм-Бич и кварцевая лампа помогли ему скрыть болезнь. Страдал Кеннеди и от хронической болезни Аддисона, когда адреналиновые железы плохо выделяют кортизон. Даже его брат Бобби шутил, что, кусая Джона, комар подвергает себя большому риску. Но к выборам 1960 года бледная немочь превратилась в настоящего греческого бога. Как ему это удалось? С помощью кортизона. Лекарственное средство «преобразило» лицо Кеннеди — а вместе с ним и его политическое будущее.

Хотя клан Кеннеди формировался в традиционной политической среде Бостона, представители его раньше многих других поняли, что современных политиков делают средства массовой информации, и прежде всего телевидение. Папаша Джо, некогда и сам крупный голливудский продюсер, сохранил тесные связи в печати, на радио и телевидении, и сын его унаследовал веру старика в возможности СМИ и людей СМИ. По словам историка Дэвида Бернера, телевидение «позволило Кеннеди представить себя публике скорее не как политика, но независимую силу морального возрождения». Не испытывая недостатка в средствах, клан Кеннеди нанял лучших лоцманов, ведущих Джона по глубинам и мелководью СМИ.

Баллотируясь в 1952 году в сенат, Кеннеди стал одним из первых американских политиков, кто использовал в предвыборной кампании телевизионную картинку. Сочетая незатейливые песенки с клипами, в которых кандидат пожимает руки избирателям, посещает заводы, разговаривает с молодежью, команда Кеннеди создала прообраз современной политической рекламы.

Кеннеди проходил экранные тесты, снимаясь на различном фоне и в разных костюмах. Всячески демонстрируя молодость и энергию, он бессчетно фотографировался на яхтах, футбольных площадках и т.д. Даже не оправившись еще от болезней, Джон Кеннеди всегда строго следил за тем, чтобы выглядеть человеком отменного здоровья.

После неудачной попытки добиться вице-президентской номинации на безнадежно проваленных демократами выборах 1956 года он взял на себя роль посла партии, представив делегатам общенационального съезда Эдлая Стивенсона в качестве соискателя президентского кресла. Речь — как и сам оратор — получила восторженные отзывы. Именно тогда «Нью-Йорк таймс» назвала его кинозвездой. Молодой сенатор Джон Кеннеди начал превращаться в ДФК, фигуру общенационального масштаба, любимца партии и явного кандидата на будущих президентских выборах.

Наводя на себя дополнительный лоск, Кеннеди написал — или за него написали — книгу, ставшую бестселлером, — «Профили мужества», в которой изобразил самые яркие в американской истории проявления политической отваги. Рекламируя свое сочинение по телевидению, автор сделал очередной шаг в гостиные американских домов. Режиссер из Голливуда Дор Шари даже попросил его прочитать закадровый текст в фильме о демократической партии. «Да и найдешь ли на эту роль, — пишет Дэвид Бернер, — кого-то лучшего, нежели автор бестселлера о политической стойкости, чей телевизионный облик становился все более и более привычным?»

Заявив о своем намерении участвовать в президентских выборах 1960 года, Кеннеди также ясно дал понять, что собирается пройти горнило первичных выборов — шаг рискованный и по тем временам необычный. Преисполненный решимости доказать, что католик способен привлечь симпатии избирателей даже в протестантских штатах вроде Западной Виргинии, Кеннеди вел кампании агрессивно и продуманно, с использованием телевидения, представлявшего его избирателям в нужном образе. Снова с экрана звучали песенки, но на сей раз их исполнял не кто иной, как Фрэнк Синатра, на мотив своих знаменитых «Великих ожиданий».

На Кеннеди работали пять ведущих медийных специалистов. Трое из них — Чарлз Гуггенхайм, Тони Шварц и Дэвид Сойер — станут на ближайшие два десятилетия крупнейшими телеархитекторами американского политического мира.

Озирая политический пейзаж в начале президентской кампании 1960 года, приходишь к четкому выводу, что уже в самом начале гонки Кеннеди получил бесспорное преимущество человека, осознавшего роль телевизионного экрана. Когда еще Маршалл Маклюэн отметил, что телевидение будет неизменно подогревать «истинно нарциссическое чувство человека, загипнотизированного увеличением или уменьшением собственного образа при помощи новой техники», и Кеннеди, этот творец собственного мифа, был счастлив возможностью передать на всю страну блеск семьи и имени. Он, пишет Маршалл Маклюэн, «использовал телевидение столь же умело, сколь Рузвельт использовал радио. С помощью телевидения Кеннеди сумел утеплить самый институт президентства — в функциональном, и в чисто образном его виде».

Ирония ситуации, однако, заключалась в том, что Кеннеди бросил вызов человеку, который, по мнению многих, и сам вполне овладел медийной техникой, — вице-президенту Ричарду Милхаузу Никсону. С какой стороны ни посмотри, Никсон просто не мог проиграть выборы 1960 года. Потребовались мастерское использование своей природной харизмы одним кандидатом и целая серия поразительных промахов со стороны другого, чтобы чаша весов все же склонилась в сторону Кеннеди.

За спиной у Никсона было восемь лет совместной работы с самым, быть может, популярным из всех американских президентов. Повсеместно признанный герой Второй мировой войны Дуайт Эйзенхауэр своей неотразимой улыбкой держал всю Америку в плену два срока подряд. Он был переизбран подавляющим большинством голосов даже после того, как едва не умер от инфаркта. Несмотря на то что на годы его правления пришлось три экономических спада, покинул он Белый дом в ореоле такой славы, которая не снилась никому из американских президентов послевоенного периода.

Ну а Джон Кеннеди с самого начала дал своему сопернику большую фору: всего лишь во второй раз за всю историю Америки в президентскую гонку включился католик. Первого, любителя пожевать сигару губернатора штата Нью-Йорк Альфреда Смита сокрушил в 1928 году Герберт Гувер. С учетом антикатолических предрассудков, распространенных в южных и пограничных штатах, без поддержки которых демократу президентских выборов не выиграть, шансы Кеннеди выглядели ничтожными.

Но тут Никсон неожиданно дал согласие на участие в четырех телевизионных дебатах — новинке того времени — со своим телегеничным соперником. Это был смелый шаг, против которого Никсона остерегал Эйзенхауэр. Но Никсон верил в свои силы. И для этого были основания — если кто из американских политиков и мог — по крайней мере до 1960 года — сказать: на телевидении я как дома, то это был Никсон.

Репутация охотника на коммунистов и шпионов побудила республиканских партбоссов выбрать его в 1952 году партнером Эйзенхауэра. Получилось отлично сбалансированное сочетание. Никсон был молод, Эйзенхауэр стар. Никсон — из Калифорнии, Эйзенхауэр — из Пенсильвании. Никсон — консерватор, Эйзенхауэр — умеренный. Никсон давно уже считался боевым конем партии, бывший же генерал — инженю на политической сцене.

Однако вскоре после съезда разгорелся скандал, в результате которого Никсон вполне мог стать первым номи-нантом на вице-президентский пост, который вынужден сойти с дистанции еще до выборов. Кампания только набирала ход, когда на первой полосе «Нью-Йорк пост» появилась шапка: «ТАЙНЫЙ ФОНД НИКСОНА! ТАЙНЫЙ ФОНД БОГАЧЕЙ ПОЗВОЛЯЕТ НИКСОНУ ВЕСТИ ОБРАЗ ЖИЗНИ, НЕСОВМЕСТИМЫЙ С ЕГО ЗАРПЛАТОЙ!» Эта история стала настоящей головной болью для всей партии, а особенно для самого Эйзенхауэра. Гордый своей репутацией человека честного и неподкупного, он дал понять, что подумывает о том, как бы избавиться от Никсона. Попросил Томаса Дьюи, человека, известного в партии своей кристальной честностью, связаться с Никсоном и убедить его самого снять свою кандидатуру.

Отчаянно стремясь хоть как-то смягчить удар, Никсон принялся лихорадочно искать способ заставить Эйзенхауэра изменить свое решение. В конце концов он сделал ставку на телевидение и радио.

Двадцать семь часов подряд сенатор Никсон работал над речью в своем люксе лос-анджелесского отеля «Амбассадор», оторвавшись лишь на часовую разминку в гостиничном бассейне. Это был Никсон во всей своей красе — одинокая рабочая лошадь, готовая загнать себя, лишь бы выбраться из ямы.

Так свои речи не репетировал, наверное, никто из американских политиков, а в студии Никсону помогал один из лучших знатоков своего дела, Тед Роджерс. «Члены телевизионной команды, — вспоминает свидетель, — усадили Никсона за стол, затем подняли на ноги, и это повторялось раз за разом… правая рука лежит на столе… Левая в кармане брюк… Патриции Никсон было строго велено расположиться как можно непринужденнее в кресле, повернув голову под определенным углом и слегка улыбаясь».

Никсон предстал перед 58-миллионной — самой большой в истории телевидения — аудиторией в строгом сером костюме и темном галстуке. Хотя на карту была поставлена вся политическая карьера, говорил он с силой и уверенностью. Никсон вспоминал свое скромное детство, защищал фонд, говорил Америке, что «у Пат нет норковой шубы. Но у нее есть достойное республиканское пальто. К тому же я не устаю повторять, что она отлично выглядит в любой одежде». Самый патетический момент наступил, когда Никсон, сознательно следуя примеру Рузвельта, использовавшего в президентской кампании 1944 года своего пса Фалу, заявил, что и у него завелся домашний любимец. Один приверженец из Техаса, поведал Никсон аудитории, подарил моим дочерям Трише и Джулии пятнистого кокер-спаниеля. Дети назвали его Чекерсом. «И что бы там кто ни говорил, — продолжал Никсон, глядя прямо в камеру, — мы от него не откажемся». Впоследствии Никсон отмечал, что, даже и не будучи еще уверен, что все кончится благополучно, в этот момент он «испытал ощущение, которое всегда бывает при хорошо сделанном деле».

Америка была тронута. Один никсоновский советник опасался, что речь покажется слишком тривиальной, но, «увидев плачущего лифтера», понял, что ошибался. Телезрителям Никсон показался «персонажем из фильма Фрэнка Кап-ры, неким «мистером Смитом», который отправился в Вашингтон и столкнулся с теми самыми проблемами, что преследуют мистеров смитов по всей Америке».

Во всех уголках страны надрывались телефоны — люди выражали поддержку бойцу-кандидату. Помощники так и говорили ему: «Телефоны словно с цепи сорвались, все — за вас!» Национальный комитет республиканской партии в одном только Вашингтоне зарегистрировал 300 тысяч писем и телеграмм в поддержку Никсона, подписанных более чем миллионом граждан. Другой историк, Герберт Пармет, пишет: «Речь «Чекере» укрепила политический авторитет Никсона ничуть не меньше, чем дело Олджера Хисса»..

Конец страданиям Никсона положил своей неотразимой улыбкой и протянутой рукой Эйзенхауэр — «ладно, парень, нам по пути».

Впоследствии Никсон говорил, что из всей этой истории он извлек один урок: «Когда разворачивается политическая кампания и ты оказываешься под огнем, важны не факты, но то, как они выглядят». Отныне телевидение стало для него трибуной эффективного и успешного общения с народом.

Но решение принять вызов Кеннеди основывалось не только на вере в телевидение как таковое; помимо того, Никсон был чрезвычайно высокого мнения о себе как полемисте. Он начинал на этом поприще еще в средней школе, а как политик закрепил за собой репутацию умелого переговорщика после странной встречи с советским лидером Никитой Хрущевым, — она вошла в анналы под названием «кухонной дискуссии».

Показывая русскому диктатору американскую выставку в Москве, Никсон немало удивился, когда Хрущев в присутствии прессы вдруг затеял с ним теоретический спор о политике. Разглядывая устройство телевизионной студии, Хрущев захватил инициативу и какое-то время не выпускал ее, уверяя американского вице-президента в том, что про коммунизм тот знает только одно — его надо бояться.

Когда парочка оказалась в типичной американской кухне, Никсон опомнился и упрекнул Хрущева в обструкционизме: «Вы мне слова не даете сказать, только и знаете, что сами говорите!»

Читавшие стенограмму «дискуссии» были поражены, как это русскому сразу удалось захватить инициативу. И все же в конце концов победителем предстал Никсон благодаря фотографам, изобразившим его в «виде человека, возвышавшегося над Хрущевым».

Пребывая в эйфории от успешного использования телевидения и «победы», одержанной в дискуссии, Никсон буквально ухватился за предложение Кеннеди провести теледебаты. Гонка шла на равных, это было ясно всем. Сентябрьский опрос, проведенный институтом Гэллапа, показал, что Никсон опережает соперника всего лишь на один процент; таким образом, дебаты должны были сыграть решающую роль.

Ради чего Никсон, действующий вице-президент, согласился вступить в публичный спор с малоизвестным сенатором от Массачусетса? Даже Тед Соренсен не может найти внятного ответа на этот вопрос: «У Никсона не было никаких причин рекламировать Кеннеди».

Но историк Эрл Мазо считает, что Никсон был убежден в победе… В 1952 году он удержался в качестве кандидата в вице-президенты благодаря умелому использованию телевидения; пика популярности он достиг после «кухонной дискуссии» 1959 года с Хрущевым. И вот, сочетая полемику и телевидение, он решил, что победные аргументы в споре обернутся лишними голосами на выборах.

Не последнюю роль — для Никсона это характерно — играла и паранойя. Настороженно относившийся к либеральной прессе Восточного побережья Никсон был убежден, что от печатного слова беспристрастности ему не добиться. Телевидение и должно было ликвидировать эту фору. Он считал, что перед камерой сделает то, что ему удается лучше всего, — обратится к избирателям напрямую и завоюет их голоса.

Но Никсон лучше смотрелся на кукурузных полях Айовы, чем на телеэкране. «Его стиль, — пишет один политолог, — отличался простотой и приземленностью, что могли оценить лишь провинциальные городки». В личном общении, продолжает он же, 47-летний Никсон выглядел «привлекательным, худощавым… подвижным и здоровым американцем, с чисто выбритым, очень мужским лицом». Но телевидение — иное дело: «Глубокие глазницы и тяжелые брови отбрасывали на лицо густую тень, и на экране оно выглядело угрюмым. Когда же по ходу дискуссии Никсон раздражался, телевидение поднимало температуру этого раздражения до ярости».

Уже само решение участвовать в дебатах было спорным, но Никсон усугубил этот шаг, отказавшись работать со специалистами в ходе подготовке к встрече с соперником. Эйзенхауэр предложил ему в качестве консультанта телепродюсера Роберта Монтгомери, человека, как он выразился, знающего толк в освещении, гриме и иных аспектах телесъемки. Будучи уверен, что справится и так, Никсон отказался.

Кеннеди все делал правильно, Никсон же совершал ошибку за ошибкой.

Накануне дебатов Кеннеди постоянно консультировался со специалистами. Никсон же так толком и не подготовился.

Кеннеди подошел к встрече с соперником отдохнувшим и загоревшим; Никсон выглядел «бледным и изможденным».

На Кеннеди был темный костюм, четко выделявшийся на фоне обстановки; светло-серый же костюм Никсона с ней сливался, в результате чего возник «один смутный контур».

Кеннеди был чисто выбрит и подгримирован; Никсон от какой бы то ни было косметики отказался, а попытка прикрыть щетину неким продуктом под названием «Лейзи шейв» оказалась неудачной.

Кеннеди смотрел прямо в камеру, обращаясь непосредственно к зрителям-избирателям; Никсон, вспомнив дебаты школьных и студенческих лет, камеру игнорировал и не отрывал взгляда от оппонента.

Кеннеди был воплощенное спокойствие и самообладание; Никсон потел при ярком свете софитов.

Кеннеди сидел, скрестив ноги, и непринужденно держал ладони на коленях; Никсон постоянно ерзал и упирался рукой в бедро.

Кеннеди выглядел как воплощенная мечта юной девицы. Никсон выглядел как рассерженный отец, встречающий у двери припозднившуюся дочь. Кеннеди выиграл. Никсон проиграл. Те, кто слушал дебаты по радио, сочли, что Никсон превзошел соперника, но симпатии телезрителей оказались на стороне Кеннеди.

Вопрос: почему так случилось?

Никсон — человек 1950-х годов. Как пишет Маршалл Мак-люэн, телевидение — хладнокровное средство. Но чего не было у Ричарда Никсона времен Эйзенхауэра, так это как раз хладнокровия. Карьеру он сделал, изничтожая коммунистов и свирепо нападая на соперников из стана демократов…

Он добивался успеха, швыряясь в них фразами-булыжниками вроде: «Компания трусишек коммунистов из колледжа имени Дина Ачесона». Само его имя стало синонимом враждебности, обвинительного пафоса и обмена тяжелыми политическими ударами.

Никсон считал, что побьет Кеннеди, опираясь на хорошее знакомство с предметом спора и мастерство политика-полемиста. Ведь за продолжительную карьеру ему противостояли лучшие — Трумэн, Ачесон, Стивенсон, — и он побеждал их.

А внешние атрибуты — много ли они значат? Стоит ли их принимать в расчет?

Сделавшись после речи «Чекере» объектом всяческих поношений со стороны либералов, Никсон стал чрезвычайно болезненно относиться к упрекам в том роде, что умеет кататься только на одном коньке и говорить только на одном, простоватом, диалекте. А он хотел выглядеть солидным кандидатом.

Та речь, признавался Никсон впоследствии, «оставила глубокий шрам, который так до конца и не затянулся». В результате он выработал к телевидению несколько снобистское отношение, не уставая повторять, что «представление» оно ставит выше «положения». А это не по нему.

И действительно, из позднейших высказываний Никсона следует, что он испытывает даже некоторое удовлетворение от того, что проиграл в соревновании видимостей, а не сущностей. Может, и впрямь ему важнее было показать владение предметом, нежели выиграть в споре.

«Убийственно в адрес телевидения как инструмента политики прозвучит, — презрительно фыркает Никсон в мемуарах, — если я скажу, что более всего в ходе первой дискуссии с Кеннеди меня задела не суть наших расхождений, но невыгодный для меня контраст в нашей внешности». А ранее в книге «Шесть кризисов» Никсон пишет о поражении едва ли не с гордостью: «Я уделил слишком много внимания сути и слишком мало — форме».

Очень часто победа или поражение публичного политика зависит от тщеславия или личных переживаний. Кому бы могло прийти в голову, что, глядя на Кеннеди в тот вечер, Никсон расчесывал раны, нанесенные ему речью восьмилетней давности? Выпускник второстепенного колледжа на Западном побережье, он всегда чувствовал себя чужим в высших политических кругах Северо-Востока. И как подсчитать, сколь многое в поведении Никсона — грубияна и пло-хиша — объясняется этим неприятием? И до какой степени паранойя, стоившая ему в конце концов президентства, была порождена той же самой обидой на интеллектуальную элиту нации, с презрением его оттолкнувшую?

И вот, сойдясь с Кеннеди в жизненно важном поединке, он отказался от грима, не отдохнул как следует, не оделся должным образом, не глядел в камеру — словом, все делал не так, как нужно. Почему? Быть может, он шагал под звуки барабана, только одному ему слышные?

Они отзываются в позднейшем комментарии никсонов-ского пресс-секретаря Херба Кляйна, воспроизведенном в книге Кристофера Мэтьюза «Кеннеди и Никсон». Там говорится, что Никсон слышал где-то, будто Кеннеди насмешливо отозвался о Хьюберте Хамфри, который во время их совместного выступления по телевидению на первичных выборах в Висконсине не пожалел косметики. Никсон бы такого не потерпел — «ему бы показалось, что его упрекают в недостатке мачизма, а он был настоящий мачо».

Колеблясь относительно собственного внешнего вида, Никсон позволяет сопернику диктовать себе решение! Быть может, где-то в глубине души он просто не хотел победы, если она достается ценой тех же насмешек, мишенью каких он стал после речи «Чекере».

Ну а Кеннеди использовал возможности телевидения на все сто процентов. «Впервые со времен греческих городов-государств с их формами демократии, — говорил он журналисту Рауленду Ивенсу, — мы приблизились к идеалу, когда всякий избиратель может лично оценить кандидата». Для Кеннеди картинка была важнее тысячи слов. «Телевидение, — говорил он, — дает людям возможность заглянуть своему кандидату в лицо и в душу».

Кеннеди, этому греческому богу, легко было так говорить. Но Никсон — дело иное. Правда, в словах Кеннеди заключалось и рациональное зерно. Позднейшие высказывания Никсона о тех давних дебатах позволяют умозаключить, что на самом-то деле его проблема заключалась в антидемократизме и высокомерии. Презрение к «представительской» эстетике телевидения, которое он сам себе навязал, не позволило ему оценить его роль как прямого канала связи с теми избирателями, до которых он хотел достучаться. Вместо того чтобы глядеть им в глаза, он смотрелся в зеркало.

До самого конца предвыборной кампании Никсон не обращал на телевидение ни малейшего внимания. Его главные советники исходили из того, что подкармливать следует только печатные издания. Телевизионный продюсер Джин Выкофф, входивший в 1960 году в команду Никсона, писал, что тот «не желал мараться о стены здания на Мэдисон-авеню».

И даже когда Выкофф сделал две рекламные получасовки, Никсон не позволил их прокатывать, по-идиотски «передвинув телевидение на самую обочину своей кампании». Тед Роджерс, готовивший Никсона к речи «Чекере», в свою очередь, снял фильм. Его прокрутили в Калифорнии, но от общенационального показа отказались, предпочтя ему многочасовую телекомпанию по сбору средств в предвыборный фонд; таким образом, идея полноценной телевизионной программы была вновь похоронена.

У Кеннеди таких проблем не было. Он любил камеру, а она любила его. Принося клятву в качестве 35-го президента США, Джон Кеннеди сказал: «Факел передан новому поколению американцев». И выглядел он как его представитель.

Если Рузвельт использовал радио, а Кеннеди полагался на телевидение, то Линдон Бейнз Джонсон стал первым кандидатом в президенты, кто в основание схватки за Белый дом, в которой он сокрушительно победил Барри Голдуоте-ра, положил платную рекламу.

Если «радиосообщение» — это близость к слушателю, а «телесообщение» — романтический ореол, то в чем суть политической телерекламы? Боб Гудмен, рекламный гуру республиканцев, однажды сказал мне: «Я имею дело только с четырьмя вещами: любовью, надеждой, ненавистью и страхом». Таким образом, он пришел к выводу, что ключевое «сообщение» телерекламы — это чувство.

Чтобы запасть в память зрителя, рекламный, как правило 30-секундный, телеролик должен быть эмоционально насыщен. Линдон Джонсон первым понял это.

До 1964 года платная телереклама практически не оказывала воздействия на ход президентских выборов. Эйзенхауэр и Стивенсон выступили в 1956 году по телевидению с продолжительными речами, помощники Кеннеди четыре года спустя запускали популярные песенки, Никсон в том же 1960 году провел телекампанию по сбору средств. Но все это имело второстепенное значение.

В 1964 году все изменилось. За один-единственный политический сезон телереклама передвинулась на авансцену американской политики. Как нередко бывает, некая новая технология, только появляясь на свет, сметает вокруг себя все и вся. Антиреклама, задействованная Джонсоном, настолько скомпрометировала Барри Голдуотера, что он и поныне остается символом политической воинственности и экстремизма правого толка.

Вообще говоря, политическая реклама как явление возникла в ходе президентской гонки 1952 года. К тому времени телевизоры были уже в 19 миллионах американских домов, и телевидение начало формировать стиль жизни в стране (для сравнения: когда четырьмя годами ранее Томаса Дьюи спросили, не считает ли он целесообразным использовать телевидение, ответ был: «Не думаю, что это добавит нам достоинства»).

Рекламные ролики, демонстрировавшие широкую улыбку Эйзенхауэра на фоне плаката «Я люблю Айка», производились расположенной на Мэдисон-авеню компанией BBD и отдаленно напоминали новостные блоки, обычно предшествовавшие в то время показу фильмов в кинотеатрах.

Само собой, архитекторы президентской кампании Джона Кеннеди возлагали немалые надежды на ролики с зажигательными песенками Фрэнка Синатры. Однако же именно они запустили в обиход антирекламу — опираясь при этом на злополучную оговорку Дуайта Эйзенхауэра. Когда того на пресс-конференции попросили назвать какое-нибудь важное решение, принятое по совету вице-президента Никсона, он ответил: «Дайте мне неделю, и я непременно что-нибудь вспомню». Это был отличный контрудар на никсо-новский лозунг: «Главное — опыт», таким образом команда Кеннеди превратила пафос в посмешище.

Тем не менее до 1964 года в настоящей гонке имели значение умение подать себя, речь, условности, затем (начиная с 1960-го) — теледебаты. И лишь с приходом Линдона Джонсона антиреклама сделалась фактором президентской кампании. Более того — самой ее сутью.

Дело не в том, что демократы потратили на телевидение больше денег, чем республиканцы. Совсем наоборот, Джонсон раскошелился на 4,7 миллиона долларов, а Голдуотер — на 6,4. Различие заключается в том, что люди Джонсона прибегли к новой тактике — тактике выжженной земли, массированной антирекламы. Телевизионного времени у Голдуо-тера было больше, но ему явно не хватало агрессии и точных попаданий Джонсона.

Советникам последнего достало чутья, чтобы понять: мир меняется и телевидение способно на большее, нежели набор приятных сообщений. «Искусство меняло свою природу, а Гол-дуотер все еще следовал вышедшей из моды рекламной тактике», — пишут Эдвин Даймонд и Стивен Бейтс, авторы авторитетной истории политической рекламы на телевидении.

Сквозь призму истории может показаться, что Джонсон выиграл выборы 1964 года с большой легкостью. Они проводились менее чем через год после убийства Кеннеди, которое неизбежно окрашивало их в тона скорби и печали, и этот фактор работал на Джонсона. К тому же за несколько месяцев пребывания у власти он добился целого ряда несомненных успехов.

«Начнем», — призывал Кеннеди американскую молодежь в 1960 году. Надев на себя его мантию, Джонсон настойчиво воздействовал на конгресс в плане реализации наследия павшего президента, — «продолжим». Призывая палату представителей и сенат воздать должное памяти президента-мученика, приняв Акт о гражданских правах, который тот столь энергично отстаивал, Джонсон работал без устали, день и ночь, лишь бы достичь этой цели. А когда ему это удалось, все справедливо восприняли успех как демонстрацию политической мощи Джонсона.

Но выборов он не любил. По ниточке пройдя некогда в конгресс, Джонсон, согласно большинству подсчетов, фактически проиграл у себя в Техасе выборы в сенат — крохотное преимущество ему дала пачка невесть откуда появившихся «запоздавших» бюллетеней из двух графств, печально известных своими партийными пристрастиями, а также коррумпированностью.

Органический страх перед избирателями был у Джонсона столь велик, что в ходе борьбы за президентскую номинацию 1960 года он не участвовал в первичных выборах ни в одном из штатов, объясняя это тем, что обязанности лидера большинства в сенате не оставляют ему времени ни на что другое (по прошествии времени именно страх поражения почти наверняка заставил Джонсона отказаться от участия в выборах 1968 года).

Впрочем, каковы бы персональные страхи ни были, лучший способ избежать слишком пристального взгляда избирателей — сосредоточиться на пороках оппонента, не так ли? Обрушив на Голдуотера массированные атаки телевизионной антирекламы, Джонсон придал новое ускорение этой освященной временем стратегии выборных дуэлей.

Начало было положено еще на общенациональном съезде партии. Не желая превращать съездовские речи в торжественный отчет о собственных впечатляющих завоеваниях, Джонсон велел своему только что названному напарнику, неукротимому сенатору от Миннесоты Хьюберту Хамфри задать жару Голдуотеру. Хамфри откликнулся на призыв, и надо сказать, Голдуотер сам ему в этом немало поспособствовал: в ходе первичных выборов консерватор из Аризоны основательно поработал, чтобы оттолкнуть от себя ранее благорасположенное к нему крыло умеренных республиканцев, оставив дыру настолько широкую, что Хамфри при желании мог протащить через нее всю машину демократов. К великому неудовольствию умеренных республиканцев, Хамфри называл их избранника «временным поверенным» партии, сразу же добавляя при этом, что он выступает не в лад с подавляющим большинством своих сограждан.

«Допустим, — говорил Хамфри, — большинство демократов и большинство республиканцев в сенате Соединенных Штатов проголосовали за ратификацию договора о запрещении ядерного оружия. Большинство, но только не временный поверенный республиканцев.

Большинство демократов и республиканцев в сенате проголосовали за сокращение налогов для американских граждан и американского бизнеса на 11,5 миллиарда долларов. Большинство, но не сенатор Голдуотер…»

Большинство демократов и республиканцев в сенате — для точности, 80 процентов членов его же партии — проголосовали за Акт о гражданских правах. На сей раз присутствующие не дали Хамфри договорить, закончив за него: «Большинство, но не сенатор Голдуотер!»

И так до бесконечности, под смех и аплодисменты зала.

Но самый сильный удар Хамфри приберег под конец. Выступая перед американцами — ветеранами заморских войн, Голдуотер сказал, что «небольшой ядерный заряд обладает не большей мощью, нежели огонь, с которым вы сталкивались на поле сражения. Просто он не такой громоздкий». Мысль оратора заключалась в том, что Соединенные Штаты могли бы пустить в дело подобного рода «небольшие заряды», чтобы уничтожить густые заросли — «зеленку», которой как прикрытием пользовались вьетконговцы. За это высказывание Хамфри и ухватился. С суровой торжественностью напомнив нации, что «за какой-то час вся западная цивилизация может превратиться в руины», он заявил о необходимости «обуздать самую разрушительную силу, когда-либо созданную человеком». Голдуотер же, продолжал оратор, отличается «беспечностью и иррационализмом» и слишком часто прибегает к чрезмерно сильным, даже экстремистским выражениям. Белый дом — не место для тех, кто любит побаловаться с огнем, закончил Хамфри.

Так пошла на цель первая «бомба»; впоследствии Джонсон будет прибегать именно к этому оружию и с его помощью положит конец политической карьере Голдуотера раз и навсегда.

Не успел Хамфри под оглушительные аплодисменты зала вернуться на свое место, как советники Джонсона начали выказывать обеспокоенность тем, что его речь быстро выветрится из памяти людей, а Голдуотер оправится от удара. И действительно, поведение кандидата свидетельствовало, что такие опасения небеспочвенны. Один из его недавних оппонентов внутри республиканской партии, губернатор Пенсильвании Уильям Скрэнтон, 12 августа созвал в городке Херши «объединительную конференцию» партийных лидеров. В присутствии носителей республиканского знамени Дуайта Эйзенхауэра и Ричарда Никсона Голдуотер твердо заявил: «Поддержки экстремистов я не ищу».

Это вынудило Джонсона и вообще демократов думать о том, как бы подбросить дров в костер, который зажег на съезде Хамфри. По воспоминаниям тогдашнего советника Джонсона Билла Мойерса, «вскоре после съезда республиканцев меня вызвал президент и сказал: «Барри очень хочет выглядеть респектабельным. Он старается избавиться от всех обвинений, взглядов, риторики, словом, от всякого намека на экстремизм, что было так характерно для всей его сенатской деятельности и речей, адресованных правым… Наша задача — напомнить людям, что это за птица — Барри Гол-дуотер и каким он был до выдвижения кандидатом в президенты».

Мойерс передал распоряжение Джонсона людям, отвечавшим в команде за телевидение, а также Дойлу Дейну Берн-баху (ДДБ), владельцу рекламного агентства. Телевизионная антиреклама была на сносях.

Другой помощник Джонсона, Джек Валенти, вспоминает свой разговор с Мойерсом и его коллегами 14 сентября 1964 года: «Если будем хлопать ушами, Голдуотер наведет на себя глянец, и нам придется худо. Пока наш главный козырь — якобы двусмысленная позиция Голдуотера по отношению к атомному и водородному оружию. МЫ НЕ ИМЕЕМ ПРАВА УПУСТИТЬ ЭТУ ВОЗМОЖНОСТЬ».

Валенти настоял на том, чтобы перенести этот сюжет на телевидение в виде платной рекламы. «Это может стать самым грозным нашим оружием, — говорил он… — Мы атакуем Голдуотера, не вмешивая президента». Джонсон, который и не хотел пачкать руки сам, позволил истратить порядочную сумму на телевидение.

В команду входили Мойерс, Валенти и Уолтер Джен-кинс. И еще — тайное оружие в лице Тони Шварца — ученика Маршалла Маклюэна, гения-отшельника, засевшего у себя дома на 56-й улице Манхэттена. Как отмечают Даймонд и Бейтс, Шварца подобрал в команду Джонсона сотрудник агентства Бернбаха Аарон Эрлих, работавший с ним ранее в «Америкэн эйрлайнз». Он показал Шварцу фотографию президента и спросил: «Поработаешь с этим продуктом?» Шварц — убежденный демократ — согласился.

Услышав предложение людей ДДБ использовать в анти-голдуотеровской рекламе обратный отсчет времени, принятый при запусках ракет, Шварц сразу вспомнил, как в начале 1950-х годов он записал на пленку голос племянника, путавшего при счете цифры. Так возникла идея: обратный отсчет накладывается на голос девочки, считающей отрываемые ею лепестки маргаритки.

Идея оказалась превосходной и на редкость эффективной. В последнем ролике показана девочка, она отрывает лепестки и певучим голосом считает: раз, два, три… При счете «десять» ее обрывает громкий мужской голос, внезапно начинающий обратный отсчет: десять, девять, восемь… Звучит слово «ноль», раздается оглушительный шум, и по экрану расползается гриб атомного взрыва.

Далее звучит голос Линдона Джонсона: «Таковы ставки — либо построить мир, в котором могут жить все Божьи дети, либо погрузиться во мрак. Нам остается либо возлюбить друг друга, либо умереть». Завершается представление внушительным мужским голосом: «Голосуйте 3 ноября за президента Джонсона. Ставки слишком высоки, чтобы оставаться дома». В клипе ни разу не упоминается имя Барри Голдуотера, но всем и так понятно, что к чему. «Многие, посмотрев ролик, — писал впоследствии Шварц, — испытали ощущение, будто Голдуотер и впрямь может пустить в ход ядерное оружие. В «маргариточном кадре» ничего подобного не было, но сомнение родилось в сердцах зрителей». Раньше избиратели читали о том, что Голдуотер рассматривает возможность применения бомбы; реклама перевела те давние публикации на язык страха.

Рекламный ролик под названием «Мир тебе, малышка», известный с тех пор как «маргариточный кадр», предполагалось показать лишь однажды — 7 сентября 1964 года по Си-би-эс в программе «Кино по понедельникам». Однако же, вспоминает Билл Мойерс, «все три крупнейшие компании ухватились за него и включили в свои вечерние новостные блоки, предоставив нам таким образом бесплатный эфир». Телефоны в Белом доме звонили не переставая, и Мойерс доложил Джонсону, что все прошло как нельзя лучше. «Думаешь, стоит повторить?» — довольно спросил Джонсон.

Ну, и как было Голдуотеру реагировать на «маргариточ-ный кадр»? Отвечая на этот вопрос в одном недавнем интервью, Шварц, все ещё творящий чудеса у себя на 56-й улице, выдвинул новаторскую идею: «Голдуотеру надо было сказать: «Эту кампанию я посвящаю борьбе за запрещение ядерной войны. Вот почему я готов оплатить вторичный показ этого ролика из средств своего предвыборного фонда». И если бы ему удалось заменить голос Джонсона своим, трюк сработал бы, и сработал отлично. Если бы он просто сделал вид, что вся эта история не имеет к нему никакого отношения, он бы ушел от удара, да настолько ловко, что сам Мухаммед Али гордился бы им».

Вместо всего этого Голдуотер выставил подбородок. «Наблюдая эти отвратительные кадры, — говорил он, — я всякий раз с горечью думаю, что для многих… политическая победа значит больше, чем личная честь». По утверждению Шварца, «когда люди слышат слова «атомное оружие», определение «тактическое» они пропускают». Концепция тактического ядерного оружия, в чем пришлось убедиться участникам команды Голдуотера, граничит с бессмыслицей, во всяком случае, ничего не говорит людям. Много лет спустя Шварц столкнулся где-то с бывшим начальником голдуоте-ровского штаба Клифтоном Уайтом. Тот вспомнил давнюю историю и разоткровенничался: сколько бы я ни пытался объяснить заподозрившим неладное зрителям, что Голдуотер говорит только о тактическом ядерном оружии, в ответ неизменно слышалось: «Да, Клиф, но бомбу никак нельзя сбрасывать».

Шварц разработал новую медийную стратегию — каким образом использовать оплаченное эфирное время, чтобы «поставить бесплатный эфир в контекст». Политическая реклама, как ему удалось обнаружить, вовсе не обязана нести некую информацию, она может просто напомнить зрителю уже известное, только в политически выгодном контексте. В своей книге «Чуткая струна» он описывает такую ситуацию: «Моя жена любит рассказывать о соседке, которая однажды сидела в парке с ребенком, а мимо проходила еще какая-то женщина. Женщина остановилась и сказала: «Какой чудесный малыш». «Спасибо, — откликнулась соседка, — а если бы вы видели фотографии…»

«Маргариточным кадром» команда Джонсона не ограничилась. Десять дней спустя последовал новый сокрушительный удар.

Барри Голдуотер голосовал против исторического договора с Россией о запрещении атмосферных испытаний ядерного оружия; таким образом он оттолкнул от себя десятки миллионов отцов и матерей, чрезвычайно озабоченных воздействием ядерных осадков на пищу, особенно на молоко, которое пьют их дети.

Во втором рекламном ролике, показанном по телевидению лишь однажды, снова в центре девчушка — на сей раз она ест мороженое. За кадром звучит женский (впервые в политической рекламе) голос: «Представляете, чем раньше занимались люди? Они испытывали в воздухе атомные бомбы. Потому детям неплохо бы употреблять как можно больше витамина А и кальция. А стронций-90 и цезий-137 не надо. Они выделяются при взрыве атомной бомбы. Они радиоактивны. От них можно умереть. И знаете, до чего люди в конце концов додумались? Они собрались вместе и подписали договор о запрещении испытаний ядерного оружия, и тогда радиоактивные яды начали исчезать. Но вот появился человек, который хочет стать президентом Соединенных Штатов и которому не нравится этот договор. Его зовут Барри Голдуотер, и, если его выберут, испытания могут возобновиться».

Наступление продолжалось, удары сыпались со всех сторон.

Очередной ролик: кто-то рвет в клочья карточку социального страхования, и на этом фоне диктор говорит: «Не менее семи раз Барри Голдуотер грозил изменить существующую систему социального страхования. Но даже его собственный напарник Уильям Миллер признает, что волюнтаристский план Голдуотера вообще лишит вас социального страхования».

Звонит красный телефон. Голос диктора: «Этот аппарат включается только в момент серьезного кризиса». Далее звучит призыв «оставить его в руках человека, который доказал, что умеет быть ответственным».

Цитата из Голдуотера: атомная бомба — это «всего лишь еще один тип оружия».

Какой-то прохожий, судя по всему, приверженец республиканцев, нападает с упреками на Голдуотера, ему вторит другой —- только словами бывших соперников претендента, тоже республиканцев — губернаторов штатов: Рокфеллера, Скрэнтона и Ромни.

Телевизионную войну Джонсон сопровождал засылкой на митинги сторонников Голдуотера своих людей с плакатами явно издевательского свойства.

Эта тактика была разработана в «Файф-о-клок клубе» — прообразе «военного кабинета», где Джонсон обсуждал с ближайшими советниками вьетнамские дела. «Файф-о-клок клуб» с его ежедневными заседаниями сделался и чем-то вроде антиголдуотеровского штаба. «Наступательные действия против Голдуотера, — комментирует Теодор Уайт, — развивались почти спонтанно: вечерние выпуски радио- и теленовостей; черная магия «Файф-о-клок клуба»; внезапные контрудары со стороны Хьюберта Хамфри — все это вращалось вокруг атомной бомбы и социального страхования и держало Голдуотера в постоянном напряжении. А у президента руки оставались развязанными, и он охотно беседовал с народом, расточая улыбки и щедрые обещания».

Антиреклама в таком роде, направленная против личности вроде Барри Голдуотера, сработала бы всегда и при любых условиях. Но в 1964 году эта технологическая новинка подкосила республиканцев так же жестоко, как некогда Европу чума. И между прочим, по той же самой причине — у избирателей не было иммунитета. Им явно недоставало цинизма и скепсиса, с которыми они относятся к такого рода рекламе в наши дни. По телевизору неправду говорить не могут — примерно такая у них была логика.

В октябре на вопрос: «Кто из кандидатов, с вашей точки зрения, первым начнет ядерную войну?» — четверо из пяти опрошенных ответили: Голдуотер. А двадцать пять процентов назвали его «безрассудным».

Ядерная проблема поставила Голдуотера в положение защищающейся стороны, спутала все предвыборные планы республиканцев и лишила их воли к контрнаступлению. Голдуотер стал первым претендентом на выборный пост, которому предстояло испытать на себе то, что сформулировал впоследствии один исследователь антирекламы: «Сами масштабы телевизионной аудитории затрудняют борьбу со слухами и тем психологическим эффектом, который производит негативная информация». По словам Денисона Китчела, одного из помощников Голдуотера, «на моего патрона навесили ярлык бомбометателя, и как избавить его от этого клейма, я так и не придумал».

Голдуотер отчаянно пытался доказать, что вовсе не собирается взрывать мир, но его усилия, возможно, приносили больше вреда, чем пользы. Обозреватель «Нью-Йорк таймс» Чарлз Мор попытался как-то проанализировать речь, произнесенную Голдуотером в Индиане, но вскоре убедился в совершенной тщете этого занятия: смысл высказывания полностью тонул в выражениях типа «холокост», «нажать на кнопку», «ядерное оружие», которые оратор, стремясь развеять страхи слушателей, употребил не менее тридцати раз.

Дабы противопоставить что-то тридцатисекундным роликам Джонсона, Голдуотер затеял даже тридцатиминутную телепередачу с участием Эйзенхауэра. Тот, как и требовалось, назвал страхи, нагнетаемые вокруг имени Голдуотера, «совершенным вздором». Но ответный удар прошел почти незамеченным.

Тогда Голдуотер решил последовать примеру противника и занялся антирекламой. Был снят ролик, в котором Голдуотер обвиняет Джонсона в моральном разложении, риторически вопрошая: «Что стряслось с Америкой?» В другом — бранит его за нерешительность, в результате которой у Америки «вообще нет никакой политики». Но страна еще не испытывала никаких подозрений относительно действующего президента; поэтому нападки Голдуотера, лишенные какой бы то ни было фактической опоры, казались искусственными, сшитыми на скорую руку, особенно в сравнении с точно нацеленными и выверенными ударами Джонсона.

Тони Шварц уподобил хорошую политическую рекламу чернильным отметинам Роршаха, при помощи которых психиатры оценивают состояние своих пациентов. Подобно тому как последние — по крайней мере на это надеются врачи — вписывают некую модельную ситуацию в чернильный кружок, наиболее эффективная реклама, по мысли Шварца, «не говорит зрителю ничего. Обтекая чувства, она формирует контекст для их выражения».

Новинка сработала. Линдон Джонсон победил, получив 61 процент голосов избирателей. За Голдуотером пошли только глубокий Юг и его родная Аризона. В ходе этой кампании в стране бесповоротно изменились политические технологии. -

Радио и телевидение, дебаты и реклама — каждая технологическая новация меняет правила политической жизни и открывает шире двери прямой демократии джефферсонов-ского типа. Проникает ли через радио- и телеприемники в гостиные американских домов живой человеческий голос, вступают ли двое людей в непосредственный контакт с помощью компьютера, — не важно, эффект получается один и тот же: публика глубже втягивается в политический процесс, получает больше информации. Политики, учитывающие этот фактор, процветают; те же, кто ностальгически оглядывается на времена, когда люди знали меньше и дальше отстояли от политики, неизбежно становятся жертвами перемен.

Когда писались эти строки, на Афганистан падали бомбы. Президент Буш неустанно призывал американский народ ответить на вызов терроризма, а перед нашим внутренним взором вновь и вновь возникала страшная картина падающих башен Всемирного торгового центра. Так какие же средства окажутся эффективными, чтобы мобилизовать Америку на продолжительную тяжелую борьбу даже не с Бен Ладеном или Талибаном, но неуловимым и беспощадным врагом — всемирным терроризмом?

Есть три примера, заключающие убедительный урок, которым мы просто обязаны воспользоваться. В плане достижения успеха самое сильное впечатление производят действия Уинстона Черчилля и Франклина Рузвельта, сумевших объединить свои народы перед лицом фашистской угрозы. Но не менее, а возможно, и более поучительна неудача Линдона Джонсона убедить Америку в необходимости войны во Вьетнаме. Сравнивая этот опыт, историк немало почерпнет в плане познания механизмов превращения политической власти в военный успех — и наоборот.

Ну а Буш — как он действует? Повторяю, эти строки я писал в самом начале 2002 года, когда войска НАТО при мощной поддержке американской авиации уже изгнали Талибан из Афганистана. Война с терроризмом только начинается, но, думается, мы уже вправе высоко оценить шаги, предпринятые Бушем, который явно следует примеру Черчилля и Рузвельта, избегая при этом ошибок Джонсона.

Впрочем, во времена таких потрясений уроки истории кристально ясны.

Рузвельт и Черчилль совершенно четко разъяснили соотечественникам, что с вступлением в мировую войну они оказались в принципиально новой ситуации. Обычные правила в ней не действуют. Джонсон поступил прямо противоположным образом: он всячески затушевывал те сдвиги в жизни американцев, которые порождает война во Вьетнаме, подчеркивал преемственность и скрывал масштабы американского участия — при том, что наши парни готовились вступить в бой. Разумеется, 11 сентября мир в одночасье стал другим. И Джордж Буш инстинктивно уловил, как следует поступать. Упорно толкуя о природе терроризма, он четко обозначил начало новой эры с ее изменившимися вызовами и другими правилами поведения.

В то время как Рузвельт и Черчилль всячески подчеркивали трудность стоявшей перед народами задачи и масштабы жертв, которые придется принести на алтарь победы, Джонсон их настойчиво преуменьшал. И получилось так, что, все глубже и глубже втягиваясь в войну на чужой территории, нация сама была вынуждена оценить меру прилагаемых ею усилий. Говоря об опасностях биологического, химического и ядерного терроризма, Буш тем самым честно и открыто признал ставки новой войны. Он бесстрашно сказал народу Америки горькую правду. И, подобно Рузвельту и Черчиллю, завоевал единодушную симпатию и поддержку страны.

Не давая соотечественникам впасть в преждевременную расслабленность, руководители антифашистской коалиции противостояли неуместному оптимизму столь же настойчиво, сколь и пораженческим настроениям. Даже в дни славных побед они постоянно подчеркивали, что впереди еще долгая дорога. Но Линдон Джонсон не извлек уроков из этой мудрой стратегии. Он громогласно и неизменно провозглашал, что победа не за горами. По его указанию каждую неделю сообщалось о людских потерях вьетнамцев, каждый проблеск надежды он рассматривал как свидетельство того, что война идет к победному концу — и так продолжалось до тех пор, пока люди в конце концов не перестали ему верить. Как мне представляется, Буш пока идет верным путем: он предупреждает людей о том, что грядут тяжелые времена, противостоит эйфории, вызванной победой над Талибаном, и напоминает, что впереди — трудные и опасные сражения.

Придя к власти, Черчилль, пренебрегая партийными разногласиями, сформировал коалиционное правительство, в которое вошли представители лейбористской партии. Рузвельт шел тем же путем — министрами обороны и военно-морского флота в его администрации были республиканцы. Джонсон же, пытаясь одурачить народ, вводил в заблуждение и конгресс. Представив в ложном свете суть инцидента в Тонкинском заливе, он заставил конгресс наделить его полномочиями для ведения войны — и более уже по этому поводу с законодательной властью не консультировался. Что касается Буша, то он пока неустанно пытается как можно теснее сблизиться с демократами — лидерами конгресса, всячески преодолевая традиционный страх перед утечками информации, напротив, полностью посвящая их в курс происходящего.

Лидеры антифашистской коалиции понимали, что люди примирятся с необходимостью военной тайны и обмана, направленного на то, чтобы сбить с толку противника. Но по ключевым вопросам они не лгали никогда. Когда армии требовалось подкрепление, они прямо говорили об этом. Когда сопротивление врага усиливалось, они этого не скрывали. Джонсон же, ведя боевые действия, опирался на тактику сокрытия фактов. Стремясь ввести в заблуждение не столько противника, сколько собственный народ, он скрывал масштабы новых призывов и военных операций вообще. Буш не стал никому лгать: он просто и прямо заявил, что не может открыто обсуждать военные планы, продемонстрировав тем самым уровень доверия к собственному народу, чего Джонсон так и не сумел заставить себя сделать.

Новый курс оборвался в Пёрл-Харборе. Расширяя масштабы войны во Вьетнаме, Джонсон с необыкновенным упорством продолжал осуществлять программу Великого общества. Страна может позволить себе «и пушки, и масло», говорил он. Отказ даже рассматривать что-либо более существенное, нежели символическое повышение подоходного налога, был ошибкой, за который страна заплатила целым десятилетием инфляции и экономического застоя. Буш объявил войну террору уже после того, как подписал столь дорогой его сердцу закон о сокращении налогов. Откровенно признавая необходимость потратить часть профицита, он может столкнуться с императивом обратного повышения налогов для удовлетворения военных нужд. Вряд ли его репутация вырастет, если он растранжирит завоевания своего отца, а также непосредственного предшественника, оставив грядущим поколениям долги.

Даже в моменты самых жарких политических схваток Черчилль и Рузвельт избегали воинственной риторики. Наверное, порой им в пыль хотелось растереть своих оппонентов, упорно закрывавших глаза на растущую угрозу войны, и все же указующий перст они на них не наставляли, позором не клеймили, а, напротив, стремились разговаривать с оппонентами в духе национального единения.

Джонсон, напротив, яростно нападал на противников своей вьетнамской политики. И эти нападки никоим образом не способствовали эффективности борьбы против истинного противника и ослабляли чувство национального предназначения, достоинства и единства. В сторону Буша уже было выпущено немало стрел. Ему следует избегать партийной политики и контратак и сосредоточиться на задачах объединения нации.

В 1940-е годы руководители Соединенных Штатов и Великобритании не закрывали глаза на сложившееся положение. Никто из них не пытался убедить себя, будто задача проста и победа дастся легко. Ну а Джонсону настолько хотелось обмануть Америку, что в конце концов он сбил с толку самого себя. Стоило потоку подтасованных сообщений о военных потерях противника хлынуть в Белый дом, как он впал в совершенную эйфорию и уверовал в то, что победа придет не сегодня завтра. Судя по всему, Буш самообмана избегает; кажется, ему крупно повезло с помощниками, которые смотрят фактам и правде прямо в глаза. Но только время покажет, удастся ли ему удержаться на почве действительности так же твердо, как руководителям времен Второй мировой войны.

С первых же дней Второй мировой войны Уинстон Черчилль и Франклин Рузвельт не жалели сил и выражений, чтобы внушить людям, с какой угрозой они столкнулись. Такая опасность сплачивает людей, и лидеры призывали их к жертвам и полной самоотдаче ради победы.

Придя к власти в 1940 году, когда французы отступали под тяжелыми ударами вермахта, Черчилль сразу же заговорил о беспрецедентном величии задачи, стоявшей перед британцами, ее исторической значимости и ужасных последствиях, которые может повлечь за собой поражение. Стремясь, скорее, воодушевить и бросить вызов, нежели уверить и успокоить, Черчилль в качестве орудия мобилизации народа использовал правду…

О тяжести момента он говорил открыто и ясно. Вот фрагмент из его июньской речи 1940 года, названной «Их звездный час»: «Я ни в коей мере не хочу преуменьшить тяжесть предстоящих нам испытаний; но я твердо верю, что наши соотечественники окажутся на высоте этих испытаний… выдержат их, выстоят, несмотря ни на что».

Момент — вот главное для Черчилля. С мужеством и убежденностью, в высоко драматическом духе он сплачивал нацию и призывал смело встретить Гитлера. И даже в самые худшие времена его страстная уверенность в победе воодушевляла соотечественников. Черчилль взывал к их историческому чувству, которое всегда оживало в самые отчаянные моменты: «И если Британская империя и Содружество наций выдержали тысячелетние испытания, люди скажут: это был их звездный час».

По ту сторону океана президент Франклин Делано Рузвельт взывал к Америке, чей тихоокеанский флот почти в полном составе пошел ко дну в Пёрл-Харборе, при этом погибли сотни людей. Назвав 7 декабря 1941 года «днем нашего бесчестья», Рузвельт заявил, что коварное нападение японцев поднимает национальный дух.

В состоявшейся на следующий день «беседе у камелька» Рузвельт с той же определенностью говорил, что страна столкнулась с беспрецедентным в своей новейшей истории вызовом. «Мужчины, женщины, дети — все мы до единого — партнеры в деле, грандиозностью своей превосходящем все, что было пережито ранее». Два месяца спустя Рузвельт вернулся к той же мысли, сказав, что «задача, с которой мы сейчас столкнулись, — это испытание нас, американцев, на прочность. Никогда еще не требовались от нас такие колоссальные усилия. И никогда еще не были мы вынуждены осуществить столь многое в столь сжатые сроки».

Дело не в том, продолжал Рузвельт, что ставки сегодня выше прежних, — предстоит совершенно иной характер борьбы. «Это новая война. Она отличается от всех войн прошлого не только своими методами и типами оружия, но и географически. В войну втянуты все континенты, все острова, моря, воздушные пути земного шара».

В то время как Черчилль и Рузвельт черпали вдохновение и энергию в суровой значительности момента и смело говорили с людьми о масштабах задачи, которую предстояло решить, Линдон Джонсон всячески избегал вьетнамской темы. Вместо того чтобы подвигнуть нацию на гигантское напряжение сил, он втянул ее в войну почти незаметно. Вместо того чтобы внятно сказать об особенностях кризиса, он говорил о его сходстве с иными испытаниями, которые пришлись на долю страны за два десятилетия «холодной войны». У этого кризиса не оказалось даже четкой начальной даты — не было ни объявления войны, ни какой-то внятной резолюции конгресса, которая дала бы ей имя или определила задачу. Америка, по словам Дэвида Халберста-ма, двигалась к войне «настолько незаметно, что и конгресс, и пресса проморгали момент перехода количества в качество. Все решения хитроумно принимались втихую».

Естественно, причины участия Америки во вьетнамской войне отличались от тех, что втянули нас во Вторую мировую. Не было Пёрл-Харбора, который уже сам по себе снял всяческие вопросы — нейтралитета быть не может, Америка всей мощью обрушится на врага. Но пусть и лишенный столь бесспорного аргумента, Джонсон мог терпеливо и внятно объяснить соотечественникам, почему Америка считает своим долгом сражаться и побеждать во Вьетнаме. Он этого не сделал. По описаниям Дорис Кирнз Гудвин, Джонсон втянулся во вьетнамскую войну едва ли не автоматически, как-то само собой получилось: «Оказавшись на спине зверя, куда более дикого, чем ему представлялось, Джонсон обнаружил, что его просто несет по течению, затягивает в воронку большой войны, которой он вовсе не хотел».

Быть может, поэтому он и пытался все время преуменьшить ее масштабы и скрыть суть своей политики. Он считал, продолжает Халберстам, что лучше не пугать американцев, не позволять им «взглянуть на нее со слишком близкого расстояния». В общем-то Джонсон даже самому себе не говорил правду, подчеркивает историк Пол Конкин: до середины 1965 года президент был убежден, что выиграет войну во Вьетнаме «малой ценой, не будоража американцев и не вызывая в стране кризис, который всегда порождается войнами… он хотел, чтобы на Вьетнам обращали как можно меньше внимания — так, второстепенная операция». В результате Джонсон «практически ничего не сделал, чтобы подготовить страну к длительной и дорогостоящей войне».

Если Джонсон всячески преуменьшал значимость происходящего во Вьетнаме, Рузвельт, напротив, неустанно повторял, что «впереди нас ожидает продолжительная, тяжелая работа — работа на износ, день за днем, час за часом, минута за минутой». Но борьбу за свободу Рузвельт не считал борьбой жертвенной. «Я хотел было добавить, что впереди каждого из нас ожидают жертвы. Но так сказать было бы неправильно. Соединенные Штаты не считают, что предельная самоотдача на службе нации, когда она борется за само свое существование, за будущее, что такая самоотдача — это жертва».

В основе различий политики Рузвельта — Черчилля, с одной стороны, и Джонсона — с другой, лежит принципиально несходная оценка готовности людей выдержать долгие и дорогостоящие военные испытания. Черчилль и Рузвельт были убеждены, что народ встретит вызов войны и закалится в ее горниле. Джонсон же, бывший свидетелем того, как резко упала популярность Трумэна во время войны в Корее, опасался, что ему никогда не убедить американцев в необходимости воевать во Вьетнаме. «Чего американцы не примут никогда, — говорил он, — так это еще одной горячей войны в Азии».

Опасаясь неблагоприятной общественной реакции, Джонсон в ходе предвыборной кампании 1964 года всячески задвигал свои вьетнамские планы в тень. Стремясь изобразить республиканцев «ястребами», он выражал антивоенные чувства, которые, по его мнению, должны были быть близки аудитории. «Мы не собираемся, — говорил он, — отправлять американских парней за 9 или 10 тысяч миль от дома делать за азиатских парней их работу».

И вот, сразу же после избрания, Джонсон тайно дал согласие на эскалацию войны. Даже будучи уверенным, что «люди не хотят войны, не хотят воевать во Вьетнаме», Джонсон начал строить конкретные планы этой самой нежеланной войны.

Возникает естественный вопрос — его озвучила Кирнз Гудвин: «Неужели он воображал, что крупномасштабную войну можно вести практически втайне?»

Можно выразиться и иначе: неужели он думал, что можно сформировать общественное мнение в поддержку войны, не говоря о ней с народом в открытую? Если таинственность Джонсона объяснялась опасениями, что американцы не хотят воевать во Вьетнаме, разве не понятно, что первое, что требуется сделать, — переубедить их?

Джонсон же продолжал воевать втайне, да еще и манипулируя в своих интересах сведениями с театра военных действий. Он ошибочно исходил из того, что американцы не хотят знать правду. «Представление Джонсона о роли президента во внешнеполитических делах, — пишет Кирнз Гудвин, — укрепляло его в убеждении, будто полной картины происходящего раскрывать не надо. Зачем расчесывать раны?»

И он лгал.

К 1 апреля 1965 года, то есть всего через пять месяцев после избрания в качестве «посланника мира», Джонсон значительно расширил масштабы американского присутствия во Вьетнаме, тайно послав за океан солдат и радикально изменив сам характер войны. Его пресс-секретарь пишет, что президентская команда считала своей задачей «избежать пояснений к сдвигам в политике… скорее, дезинформировать публику, нежели информировать ее». Много месяцев вообще отрицалось наличие каких-либо изменений в военной политике администрации. Правда, в конце концов официальный представитель госдепартамента Роберт Макклоски решил, что пришла пора несколько большей откровенности, и 7 июня собрал пресс-конференцию, на которой заявил, что политика администрации претерпела изменения, и отныне Соединенные Штаты ведут во Вьетнаме полевую войну. Узнав об этом, Джонсон пришел в неописуемую ярость, и Белый дом распространил заявление, в котором категорически отрицалось, будто в политике США появились какие-то новые элементы.

Перед общественностью Джонсон признался в отправке во Вьетнам 50-тысячного отряда, хотя на самом деле тайно распорядился послать контингент вдвое больший. Он самолично заявил одному журналисту, что значительное увеличение количества военнослужащих во Вьетнаме — всего лишь слухи и сплетни, на самом же деле речь идет всего о нескольких батальонах. Помимо того он сказал, что отправка новых частей «отнюдь не означает какого-либо изменения в политике: цель остается прежней». По словам Дэвида Хал-берстама, «получилось так, что администрация втянулась в войну, толком ее не осознав; за войну платили, не объявляя ее и даже не признавая, что она ведется. То есть занимались чистым жульничеством». Называя вещи своими именами, Джонсон просто не верил, что американский народ его поддержит, и потому был вынужден обманывать его, скрывая размеры той жатвы, которую собирает война, ведущаяся на американские деньги ценой жизни американцев.

Если Черчилль на протяжении всех 1930-х годов прямо заявлял, что Гитлера надо остановить и ради этого Англия должна воевать, Рузвельт видел, что его страна к участию в европейской войне еще не готова. Подобно Джонсону в 1964-м, Рузвельт, борясь за переизбрание на третий срок в 1940 году, неустанно повторял: ваших сыновей никто не отправит воевать за рубежами страны.

Но в отличие от Джонсона рядом тщательно выверенных заявлений, сделанных в конце 1930-х годов, Рузвельт исподволь готовил почву для американского участия в войне. В 1937 году он предупреждал об опасности фашистского экспансионизма и призывал к «карантину» в отношении государств-агрессоров. Когда война в Европе разразилась, он провозгласил нейтралитет США, но добавил, что не может просить американцев «быть нейтральными и в своих мыслях», не делая таким образом секрета из того, на чьей стороне его симпатии. Когда Англия оказалась в критическом положении, Рузвельт призвал положить конец запрету на военную помощь государству — участнику военных действий, — рискованный шаг, особенно накануне выборов, — и передал англичанам в обмен на базы в Атлантике и Карибском районе эсминцы для обеспечения свободного прохода американских судов. В 1940 году он провел через конгресс закон, давший ему право призыва на военную службу (правда, принят он был большинством всего в один голос).

Решающий шаг был сделан в марте 1941 года, когда Рузвельт пробил программу военной помощи англичанам по ленд-лизу.

Невинно сравниз международную ситуацию с поселением, где загорелся дом соседа, Рузвельт заметил, что самое умное в этом случае было бы одолжить ему огнетушитель, чтобы справиться с пожаром, пока он не перекинулся на собственное жилье.

Таким образом, задолго до того, как на Пёрл-Харбор обрушились бомбы и Америка вступила в войну, президент осторожно, шаг за шагом, подвигал людей к мысли о том, что этого не миновать. Если Джонсон пытался скрыть увеличение масштабов боевых действий, то Рузвельт, напротив, всячески приготовлял американцев к тому моменту, когда война постучит в дом каждого. Рузвельт вел народ с собой; Джонсон держал его в неведении.

Подобно большинству предшественников, Джордж Буш до 11 сентября 2001 года нечасто говорил с соотечественниками об угрозе международного терроризма. Неуютно чувствуя себя, по мнению многих, в водах внешней политики, он вообще, как правило, обходил терроризм стороной, уделяя внимание в основном проблемам отношений с Россией и Китаем.

Но сразу же после трагедии Буш осознал необходимость честно и откровенно сказать людям, что впереди — продолжительная борьба. Назвав войну с террором «первым сражением в войнах XXI века», Буш четко вскрыл историческую природу нового вызова, с которым столкнулась нация. «Думаю, американский народ понимает, — сказал он, — что после 11 сентября… мы вступили в иной мир и принимаем на себя ответственность за него».

Выступая непосредственно по следам катастрофы, Буш заявил, что задача Америки состоит не просто в том, чтобы наказать тех, кто несет ответственность за это преступление, но искоренить терроризм во всем мире. В отличие от Клинтона, который считал, что нападение на торговый центр в 1993 году требует чисто полицейских мер, Буш торжественно поклялся преследовать террористов в любой точке земного шара. Это не полицейская, это военная проблема, подчеркнул он, и воевать надо не просто с теми, кто совершил этот бесчеловечный акт, но с режимами, стоящими за их спиной. Подчеркивая, что война может растянуться на годы, Буш отнюдь не скрывал от людей масштабов испытания, с которым мы все столкнулись.

Прессе Буш в рузвельтовском стиле сказал, что война эта «необычная». И далее не раз возвращался к этой теме, варьируя на все лады. «К таким войнам мы в Америке не привыкли.

Величайшее поколение штурмовало плацдармы противника… Поколение Икс получило возможность наблюдать за эффек том действия новых военных технологий, сидя у экранов своих телевизоров… Но сегодня начинается другая война, требующая иного отношения и иного менталитета».

Буш сказал даже, что война сыграет определяющую роль в эволюции американского национального характера, «сегодня мы, как никогда остро, ощущаем свое предназначение». Нашим временам, продолжал он, свойственны некоторый гедонизм и эгоистическая замкнутость, но «какие сдвиги в культуре, чувствуется, происходят… мы начинаем задумываться о подлинных ценностях жизни».

Это высказывание живо напоминает слова Черчилля: «Сегодня британское общество испытывает подъем, какого не видела еще его продолжительная, насыщенная событиями, славная история». Или слова Рузвельта: «Нынешнее поколение американцев пришло к осознанию — осознанию глубоко личному — того факта, что есть вещи поважнее жизни любого индивида или даже группы людей, что есть вещи, за которые можно пожертвовать, и пожертвовать с готовностью, не только разного рода приятностями, не только собственностью или связями с теми, кто тебе близок, но самой жизнью».

И вновь — какое разительное отличие от Линдона Джонсона, который даже не попытался заразить народ чувством большой цели. Вьетнам оказался просто досадной помехой на пути реализации программы Великого общества, которой президент отдал себя без остатка. Успехи, достигнутые на фронтах борьбы за гражданские права и против нищеты, открыли ему самые радужные перспективы на домашней арене. Будучи человеком, которого нелегко столкнуть с избранного пути, Джонсон просто отмахнулся от Вьетнама, утверждая, что надо заниматься изготовлением собственного пирога и есть его. «Наша страна, — говорил он в послании конгрессу и нации 1966 года, — достаточно могущественна для того, чтобы решать задачи в иных частях света, не отрываясь от строительства Великого общества дома». Директор Федеральной резервной системы Чарлз Шульце потребовал пятимиллиардного увеличения налогов, но президент, не испытывая доверия к электорату, популистским жестом снизил эту цифру в пять раз, явно предпочитая отдать будущность страны в залог честному призыву потуже затянуть пояса сегодня. Таким образом, он упустил возможность вдохновить и по-настоящему стать во главе нации. По словам Кирнз Гудвин, «война требует от людей величайших жертв. В такие минуты перед ними с необыкновенной остротой встает проблема выбора». Именно возможности выбора и лишил своих соотечественников Линдон Джонсон. Он скрыл от них факты, на основании которых они могли бы принять решение — либо сделать войну во Вьетнаме серьезным национальным приоритетом, либо выйти из нее. «В конечном итоге, — заключает Кирнз Гудвин, — государственный деятель не может проводить политику войны, не зная, за какие цели и сколь долго готов сражаться народ».

Джонсон не сделал главного. Призови он нацию гордо встретить великий вызов времени, вполне вероятно, люди исполнились бы воодушевления, без которого невозможна никакая война. «В сознании большинства, — отмечает военный историк Луи Херен, —- война связана с жертвами и аскезой, люди считают, что, говоря о том, что «каждый должен внести в войну свой вклад», можно всерьез возвысить дух нации». Джонсон же считал жертвенность не источником и катализатором народной энергии, но политической угрозой, которой по возможности следует избегать.

Более того, в послании к нации 1966 года он как раз всячески осмеивал саму идею жертвенности. «Некоторые, — говорил он, — заламывают руки: мы должны приносить жертвы. Но давайте спросим их: чем или кем они собираются жертвовать? Может быть, детьми, которые хотят учиться? Или больными, которым нужна медицинская помощь? Или семьями, которые ютятся в хибарах и перед которыми сейчас блеснула надежда сменить их на нормальный дом? Они что, собираются пожертвовать возможностями, открывающимися перед обездоленными, красотой нашей страны, надеждами наших бедняков?»

Отказываясь от идеи жертвенности и даже намекая на ее аморальность, Джонсон окутывал войну чем-то вроде ауры ирреальности. Казалось, он говорит: кому-то следует отправиться за океан и погибнуть там либо остаться на всю жизнь калекой, но у остальных не следует даже просить увеличения налогов или отказа от программ социальной помощи. Столь выборочный подход подрывал общественную мораль.

Напротив, Рузвельт не упускал случая откровенно сказать о всех тяготах, связанных с войной. «Скорбный список жертв этих первых дней, увы, не закрыт», — сказал он сорок восемь часов спустя после атаки на Пёрл-Харбор и, продолжая, заговорил во всех подробностях о тех жертвах, которые придется принести на алтарь победы: «Нам будет явно не хватать металла на гражданские нужды — он пойдет на нужды войны… О многом придется забыть. Но я уверен, что люди примут это с готовностью и мужеством».

Откровенно предупреждая, что американцам придется отказаться не только от роскоши, но и от обыкновенного житейского комфорта, Рузвельт потребовал увеличения налогов. Он ввел жесткий контроль над заработками, ценами, арендной платой, призывал к разумному ограничению выпуска потребительских товаров. С пафосом призывая американцев встретить вызов времени, Рузвельт говорил по радио, что «цена цивилизации — тяжелый труд, лишения, кровь. И эта цена не слишком высока. Если у кого-нибудь в этом есть сомнения, пусть спросят тех, кто стонет под пятой Гитлера. Нет на памяти людей, — продолжал он, — войны, в которой бы играли столь огромную роль мужество, терпение и патриотизм граждан».

Подобно Черчиллю, взывавшему к национальному историческому чувству, Рузвельт оживлял в памяти сограждан трудные дни первого президента Америки в Вэлли-Фордж: «В ту суровую пору поведение Вашингтона на века сформировало пример для всех американцев — пример моральной крепости».

Если Джонсон, все глубже и глубже погрязая во Вьетнаме, упорно цеплялся за свое Великое общество, Рузвельт ясно дал понять, что, пока идет война, программу Нового курса придется сократить, а от некоторых проектов и вовсе отказаться. На одной из пресс-конференций он памятно заявил: сейчас на место доктора по имени Новый курс приходит доктор Победи-в-войне.

Ну а Буш, какой курс он выберет в свете неизбежных экономических потрясений? Миллиардное сокращение налогов в ближайшие десять лет важно для него не меньше, чем Великое общество для Джонсона и Новый курс для Рузвельта. Но с увеличением расходов на войну с терроризмом, съедающую бюджетный профицит, на котором план Буша и держится, — будет ли он настаивать на его проведении в жизнь? Последует ли Буш примеру Джонсона, делая вид, что денег хватит на все и, что бы ни происходило, избиратель по-прежнему должен находить у себя в почтовом ящике желанные чеки? Если наши парни начнут гибнуть в Афганистане или Ираке, будет ли он стремиться примирить национальную ответственность за войну с международным терроризмом и свой щедрый план налогообложения?

История подсказывает, что готовность Буша отказаться от своих прежних приоритетов — даже если для этого придется попросить нас отказаться от своих, — станет важным элементом политики национального единения в войне против терроризма, которая не может считаться с партийными или идеологическими интересами. Если же он не откажется от сокращения налогов, с чего бы демократам отказываться от своих расходных программ? И раз уж на то пошло, во имя чего, как спрашивали многие во «вьетнамские» годы, кто-то должен жертвовать жизнью?

По ходу войны и Рузвельт, и Черчилль пришли к пониманию того, что если у них нет добрых вестей с фронтов, то одного люди заслуживают в любом случае — правды. Они поняли, что дух и национальное единство держатся на вере в их готовность прямо и мужественно сказать об опасностях завтрашнего дня.

С самого дня атаки на Пёрл-Харбор Рузвельт ни в малейшей степени не преуменьшал масштабов катастрофы. Выступая на следующий день перед конгрессменами, он мрачно заявил: «Вчерашнее нападение на Гавайях нанесло огромный ущерб американским военно-морским и сухопутным силам. Многие погибли. Вдобавок к этому поступают сообщения о торпедных атаках на наши суда, курсирующие в открытом море между Сан-Франциско и Гонолулу… Следует со всей откровенностью признать, что наш народ, наша территория и наши интересы столкнулись с тяжелой угрозой».

Еще через день, выступая с «беседой у камелька», он говорил о грядущих испытаниях и необходимости единения: «Хорошие новости и дурные, победы и поражения — ветреная фортуна войны на всех на нас одна. Пока все новости — только дурные. На Гавайях нам нанесли тяжелый удар. Наши войска… терпят одно поражение за другим… Сообщения с Гуама, Уэйка и Мидуэя пока носят противоречивый характер, но следует быть готовыми к тому, что будет объявлено о захвате этих трех наших аванпостов».

Так, в самом же начале войны Рузвельт дал понять, что верность правде для него — главное. «Мое правительство верит в мужество американского народа и фактов скрывать не намерено… Официальное подтверждение или опровержение фронтовых сводок может по необходимости задерживаться, но фактов от страны мы утаивать не собираемся — если они нам известны и если огласка не сыграет на руку противнику».

Две недели спустя в речи перед объединенной сессией двух палат американского конгресса Черчилль повторил ту же, по существу, мысль: «Если я, подобно вашему президенту, скажу, что нам предстоит долгая и тяжелая война, кое-кто, возможно, удивится, а кое-кто придет в отчаяние. Но наши народы хотят знать правду, как бы она ни была горька».

На этом фоне позиция Джонсона кажется особенно лживой. Начав войну втайне от народа, Джонсон затем с ее расширением передавал исключительно победные реляции. Он исходил из того, что плохие новости американцы не переварят.

Благодаря ему в стране создалось совершенно ложное представление о ходе войны. «Официальные сообщения скоро превратились в настоящий победный марш, — пишет Пол Конкин, — сообщения об успехах шли сплошным потоком, только почему-то эти успехи упорно не приводили к решительному сдвигу в войне».

Тем не менее Джонсон, основываясь на фальсифицированных данных о потерях противника, продолжал уверять американцев, что все идет хорошо. «Инициатива перешла на нашу сторону, — с энтузиазмом говорил он все в том же послании 1966 года. — Время теперь работает на нас. Нет никаких причин сомневаться в нашей решимости».

Но именно решимость-то и подвергалась эрозии — вместе с мерой доверия к Джонсону. Подсчитывая сообщаемые официальными источниками цифры ежедневных потерь се-веровьетнамцев и вьетконговцев, американцы все больше убеждались в их смехотворности. «К концу 1965 года уровень доверия к администрации упал до катастрофически низкой отметки», — пишет Джозеф Калифано, автор книги «Триумф и трагедия Линдона Джонсона» (1991). На одной рабочей встрече, состоявшейся в 1967 году, помощник Джонсона Гарри Макферсон с горечью обронил: «Президенту просто-напросто не верят».

Разумеется, Джонсон давно уже был известен своей склонностью к преувеличениям. Как-то он дал понять, что считает себя современным Линкольном, выросшим, как и он, в деревенской хижине. Мать живо откликнулась: «Оставь, Линдон, ты же прекрасно знаешь, что это не так, ты родился и получил воспитание в отличном загородном доме».

Но если в начале войны преувеличения в отчетах о боевых действиях просто забавляли, пишет Халберстам, «то потом, по мере всевозрастающего сопротивления противника и падения доверия к президенту по самым существенным вопросам, они уже не казались столь забавными».

Американцы постепенно осознавали, что правительство просто лжет им, и параноидальная таинственность Джонсона, отказ честно представить людям факты подрывали общественную мораль, жизненную энергию и веру людей в самих себя.

Склонность Джонсона к обману заражала и его аппарат, и правительство, и даже его военачальников. Когда кто-то из помощников уведомил президента, что командующий американскими силами во Вьетнаме генерал Уильям Уэстморленд собирается сделать какое-то публичное заявление о войне, Джонсон резко бросил: «Будет молчать… ибо только я могу дать ему то, чего он ждет». Скорее всего, пишет Халберстам, Джонсон имел в виду лишнюю звезду на погоны.

Черчилль и Рузвельт не только не позволяли себе обманывать людей хорошими новостями (или манипулировать ими), они настойчиво остерегали соотечественников от чрезмерного оптимизма, который может только сбить с толку. «Я против преждевременных изъявлений восторга, — говорил Черчилль в речи 30 сентября 1941 года. — И меньше всего хотел бы благостно глядеть в будущее. Повторяю, мы не должны расслабляться ни на минуту». После того как англичанам удалось в результате чудесным образом осуществленной в Дюнкерке эвакуации сохранить и свои силы, и немалую часть французской армии и благодарная нация ликовала в связи с этим успехом, Черчилль счел нужным отрезвить людей: «Войны при помощи эвакуации не выигрываются». И даже сообщая добрые новости, Черчилль остерегал от чрезмерного оптимизма: «Нам равно не следует впадать ни в пессимизм, ни в оптимизм… Бывает так, что развитие событий может заставить нас решить, будто худшее позади». После успешного для Британии воздушного сражения с «Люфтваффе» Черчилль отметил, что «наши люди правильно и мудро избегают выражения пустых или преждевременных восторгов. Сейчас не время для похвальбы и радужных прогнозов».

И даже после триумфального завершения войны против Гитлера Черчилль упрямо не хотел впадать в оптимизм, напоминая о продолжающейся еще войне на Тихом океане и угрозе коммунизма в Европе: «Конечно, очень хотелось бы сказать вам нынче, что все наши страдания и беды позади. На этой радужной ноте я мог бы со спокойной совестью закончить свою пятилетнюю работу в правительстве… Увы! Как и в самом начале, мне приходится говорить о том, как много еще предстоит сделать и что вы и впредь должны быть готовы к тяжелой работе, к напряжению ума и тела, к новым жертвам… Ни в коем случае нельзя терять бдительность».

И Черчилль, и Рузвельт честно предупреждали, что порой всего сказать они не смогут. И уже само это признание готовило людей к недомолвкам и даже некоторой дезинформации.

Черчилль говорил в палате представителей, что секретность — важное орудие войны. «Должно быть, уважаемые парламентарии не забыли, что в прошлом июне я осудил практику членов правительства ее величества слишком часто и откровенно рассуждать на публике о нашей военной политике. Ведь, естественно, все, что говорится, особенно о только что принятых или готовящихся решениях, изучается противником и может быть использовано против нас… По причинам, о которых я уже говорил, начиная с июня мы отказались от публикации ежемесячных сводок о наших потерях на море, и я предлагаю сохранить такое положение и впредь… Если я даже глухо намекну на существование какого-то важного замысла, выиграет от этого только противник».

В первые месяцы войны с терроризмом Буш также избегал соблазнов ложного оптимизма. С огромной настойчивостью он предупреждал американцев об угрозах, с которыми приходится сталкиваться как за рубежом, так и дома. «Президент Буш, — писала «Нью-Йорк таймс», — пытается подготовить страну к длительной и потенциально дорогостоящей войне. Несмотря на сразу пришедший успех бомбовых ударов по Афганистану, легких побед не предвидится… Президент нашел верный тон для разговора с американцами об их тревогах. Он откровенно говорил о том, что новые акты терроризма могут последовать в любой момент».

Столь же откровенно говорил он и о том, что война требует секретности. Заявляя в конгрессе, что «война с терроризмом включает тайные операции, которые не раскрываются даже в случае успеха», Буш, однако же, четко определил границы секретности, дабы не угодить в капкан лжи, куда столь регулярно попадал Джонсон.

Обман, за который он заплатил самую высокую политическую цену, — это обман конгресса. В то время как Черчилль и Рузвельт получили официальные полномочия объявить войну соответственно от парламента и конгресса, а Буш — согласие на военную акцию от совместной сессии палат, Джбнсон начал войну во Вьетнаме, основываясь на двусмысленной Тонкинской резолюции 1964 года.

Полная картина военно-морского столкновения американских и северовьетнамских судов, которое и вызвало к жизни эту резолюцию, наверное, до конца так и не прояснится. Ясно, однако же, что президент весьма произвольно истолковал полномочия, которые она дает исполнительной власти. Конгрессмены и сенаторы, проголосовавшие за Тонкинскую резолюцию, считает Конкин, «не отдавали себе полного отчета в сложности самой проблемы Северного Вьетнама, не сумели ясно определить цели, а также подсчитать, хотя бы приблизительно, предстоящие расходы. Но и администрация Джонсона не сделала ни того, ни другого, ни третьего».

Воспользовавшись некоторыми формулировками Тонкинской резолюции, Джонсон начал войну, не обсудив ее всесторонне с конгрессом. Более того, лишь по окончании войны — а длилась она десять лет, — конгресс урезал расходы на нее — расходы, на которые никто фактически не испрашивал разрешения.

Придя к власти, Черчилль немедленно озаботился тем, чтобы включить в состав правительства министров-лейбористов. Сделавшись премьер-министром в мае 1940 года, он сразу же связался с Климентом Эттли. На встречу последний пришел с членом парламента от лейбористской партии Артуром Гринбергом и на просьбу Черчилля войти в состав правительства ответил согласием. Тогда Черчилль предложил ему подготовить список конкретных кандидатур. В сформированном Черчиллем правительстве национального единства Эттли занял пост вице-премьера, а многие из его товарищей по партии заняли видные государственные посты.

Черчилль мог бы потребовать от своих политических противников отступного, следуя примеру Невилла Чемберлена, и близко не подпускавшего его к власти. Равным образом и Рузвельт мог испытывать соблазн утереть нос изоляционистам-республиканцам, не дававшим ему должным образом готовить страну к войне и тем самым ослаблявшим ее. Ведь они едва не провалили рузвельтовский законопроект о наборе в армию. В общем, месть была оправдана. Но ни один из них искушению не поддался.

Совсем напротив, Черчилль с готовностью включил своего непосредственного предшественника в кабинет, отказавшись, по словам историка Мартина Гилберта, «прислушиваться к воплям тех, кто требует немедленного изгнания Чемберлена… Всего лишь год назад он был самым беспощадным его критиком. А теперь твердо противостоял любым призывам скальпировать недавних соперников».

Равным образом и Рузвельт с приближением войны все больше склонялся к межпартийному диалогу. Он решил сформировать новый, объединенный кабинет — кабинет военного времени, что позволило бы ему удалиться от партийных свар, только затрудняющих перевооружение нации. Рузвельт назначил республиканцев Генри Стимсона и Фрэнка Нокса соответственно министрами обороны и военно-морского флота. В этой связи историк Джеффри Хэкер пишет: «Конгресс твердо и единодушно его поддерживал… Война превратила Рузвельта в нечто большее, нежели просто политического брокера или военачальника. Он сделался моральным примером для всей нации».

После Пёрл-Харбора патриотический подъем сразу же заглушил все партийные противоречия. Опрос, проведенный в январе 1942 года, показал, что 84 процента американцев поддерживают политику Рузвельта. Такой же дух, естественно, охватил Америку после 11 сентября 2001 года, и рейтинг Буша поднялся до заоблачных высот, зашкаливая, по некоторым подсчетам, за 90 процентов. Пока он следует благотворному примеру Рузвельта и Черчилля, чуть не ежедневно консультируясь с республиканскими лидерами сената и конгресса Томом Дэшлом и Ричардом Гепхардтом. «Это теперь его лучшие друзья, — сказал мне в октябре 2001 года один функционер-республиканец. — Президент берет их с собой повсюду, и, кажется, часа не проходит, чтобы он не поговорил с кем-нибудь из них».

В трудный для страны момент Бушу, как в свое время Черчиллю и Рузвельту, хватило государственной мудрости понять, что без поддержки конгресса, а также среди демократов ему своих военных планов не осуществить. Решение привлечь оппозицию на свою сторону оказалось чрезвычайно существенным.

Джонсон же, с другой стороны, всячески разжигал межпартийные распри, что только добавило ему врагов в годы войны. Используя все рычаги президентской власти, он нападал, высмеивал и всячески изничтожал критиков войны, называя их антипатриотами и смутно намекая на то, что они продают Америку. В результате такой политики, в основе которой лежит противопоставление «наших» и «не наших», страна раскололась, «голубям» противостояли «ястребы».

«Обычно войны сплачивают нацию, сближают людей, — пишет Дэвид Халберстам, — но на сей раз все вышло по-иному. Вместо того чтобы скрыть или уничтожить естественные трещины в обществе, эта война расширила их, превратив в пропасти».

И все же попытки Джонсона одурачить американский народ, прессу и конгресс бледнеют рядом с попытками одурачить самого себя. В конечном итоге корни провала Линдона Джонсона следует искать в его успехе по части самообмана. Джонсон отказывался выслушивать любые новости, кроме хороших. Сомневающихся, умеющих сказать «нет» скептиков держали от президента на почтительном расстоянии. «Стоило поделиться с Джонсоном сомнениями либо сказать ему, как в действительности обстоят дела, — вспоминает один из его бывших сотрудников, — как доступ к нему становился затруднен. Разумное становилось неразумным, рациональное — абсурдным… Чем громче роптала страна, тем прочнее Джонсон затыкал уши, изолируясь таким образом от действительности. Брешь доверия постепенно превращалась в нечто более грозное — брешь в действительности».

Главный советник Джонсона Макджордж Банди заметил где-то, что за «оговорки полагался пряник». Если бы военные и политические деятели были в 1965 году вполне откровенны друг с другом в том, что касается сроков и стоимости войны, пишет Халберстам, результат ее мог бы быть совершенно иным. Но администрация проводила «сознательную политику отказа иметь дело с реальными цифрами и реальными подсчетами, которые показали бы, что дело идет к полномасштабной войне. Окружение Джонсона работало плохо, но работало оно плохо именно потому, что он так хотел».

По мере того как критики Джонсона становились его врагами, Америку все сильнее раздирали противоречия, — такого не случалось со времен Гражданской войны. Высмеивая противников, скрывая информацию, мороча прессу, Линдон Джонсон возглавлял страну, расколотую на два лагеря — тех, кто готов предаться иллюзиям, и тех, кто к этому не готов.

Черчилль, с другой стороны, судя по его воспоминаниям о днях воздушной войны за Лондон, предпочитал открытый взгляд на действительность. «Всем нам тогда казалось, что Лондон, за вычетом прочных, современных зданий, постепенно превратится в развалины. Я всерьез беспокоился за судьбу его жителей». В бедственные для Франции времена поражения помощник Черчилля генерал Эдмунд Айронсайд записывал в дневник: «Мужество и опыт Уинстона — вне сомнений. Если его припереть к стене, он может отчасти потерять равновесие, но… присутствия духа не теряет ни при каких обстоятельствах». А сменивший Айронсайда генерал Алан Брук отмечает, что нашел Черчилля «исполненным достойного всякого восхищения мужества, с которым он готов нести выпавшее на его долю бремя… Мне кажется, он вполне отдает себе отчет в трудности вставших перед ним задач».

Сохранит ли Буш свойственное ему чувство перспективы, ведя войну с неведомым по самому своему существу противником? Картина, открывающаяся из особняка на Пенсильвания-авеню, 1600, часто бывает окутана туманом. Туман, понятное дело, возникает в результате столкновения теплых и холодных потоков воздуха. Когда в теплицу Белого дома, где уютно пребывают услужливые сотрудники, проникает морозный воздух извне, может сгуститься туман, в котором предметы утрачивают четкий контур, а чувство реальности притупляется.

Главное — сохранить реалистический взгляд на вещи и избежать самообмана, для чего пригласить в дом критиков и самому выйти на свежий воздух. Сдерживая слепую преданность, царящую внутри дома, противоположными взглядами, встречая критику вне его неопровержимыми фактами, сильный президент способен держать окна Белого дома чистыми, незамутненными даже в пору самых трудных испытаний — так, как это было в 1940-х годах.