Не прошло и пяти дней после того, как вдовствующая леди Бакстед отправила срочное письмо своему брату, достопочтенному маркизу Алверстоку, с просьбой посетить ее как можно скорее, когда она наконец-то услышала от своей младшей дочери, что дядя Вернон только что подъехал к дому, что на нем самая модная накидка со множеством пелерин и что выглядит он превосходно.

— А еще, мама, у него новый, самый модный экипаж и, как всегда, все самое-самое, — сообщила мисс Китти, прижимаясь носом к окну в комнате матери и пытаясь получше разглядеть, что происходит на улице. — Он самый шикарный щеголь, правда, мама?

Леди Бакстед попросила дочь не употреблять выражений, неподобающих настоящей леди, и отослала ее в классную.

Леди Бакстед не была в восторге от своего брата, и известие о том, что он приехал в Гросвенор-плэйс в собственном экипаже, ничуть не обрадовало ее. Весеннее утро было солнечным, но дул резкий ветер, а маркиз, как известно, ни за что не захочет долго держать на нем своих породистых лошадей. Это не предвещало успеха в осуществлении задуманного ею. Ничего хорошего, как она с горечью заметила старшей сестре, и не следует ожидать от Алверстока, самого эгоистичного существа на свете.

Леди Джевингтон, властная матрона сорока лет, поддержала это предположение, но и только. Она могла согласиться с тем, что ее единственный брат эгоистичен и не склонен считаться с интересами других, но не видела причины, по которой он должен был делать для Луизы больше, чем для нее самой. Что касается двоих сыновей и трех дочерей Луизы, леди Джевингтон не могла упрекать Алверстока за отсутствие у него интереса к их делам. Очень трудно, почти невозможно проявлять интерес к таким заурядным племянникам. Однако тот факт, что он с таким же равнодушием относился к ее собственным отпрыскам, доказывал эгоистичность его натуры. Любому ясно, что холостяк, обладавший не только положением, но и значительным состоянием, был бы только рад оказывать покровительство подающему такие большие надежды племяннику, как ее дорогой Грегори, в том избранном кругу, в котором он сам блистал, и приложить все усилия к тому, чтобы сделать ее дорогую Анну украшением общества. То, что Анна очень удачно обручена и без его помощи, ни в коей мере не умеряло негодования ее светлости. Признавая справедливым напоминание своего старомодного лорда, как неодобрительно она относилась к претенциозному кругу Алверстока и как всегда говорила о том, что Грегори никогда не позволит себе быть втянутым в него, все же леди Джевингтон не могла простить Алверстоку, что он даже и не пытался сделать это. Она сказала, что ей было бы все равно, не будь у нее веской причины предполагать, что Алверсток не только приобрел для своего кузена и наследника офицерское звание в лейб-гвардии, но к тому же назначил ему приличное содержание. На что лорд Джевингтон ответил, что поскольку он может сам прекрасно обеспечить своего сына, который в любом случае никаких претензий к дяде не имел, он мог бы только одолжить Алверстоку здравого смысла для того, чтобы тот удержался от предложения финансовой помощи, глубоко оскорбившего бы почтенных родителей Грегори Сэндриджа. Это было действительно так; однако леди Джевингтон была убеждена, что будь у Алверстока хоть капля настоящего родственного чувства, он не стал бы отдавать предпочтение дальнему родственнику, имея родного племянника. Она также думала о несовершенном устройстве общества, в котором старший сын старшей сестры, а не какая-то седьмая вода на киселе не может стать законным наследником.

Леди Бакстед, не считавшую достоинства Грегори такими уж бесспорными, объединяло со своей сестрой глубокое презрение к мистеру Эндимиону Даунтри, которого они заклеймили как полнейшего болвана. Но неизвестно, что вызывало в них такое враждебное отношение к ни в чем не повинному молодому человеку: их старая неприязнь к его матери, вдове миссис Даунтри, или его красивое лицо и прекрасное телосложение, чем не могли похвастать ни Грегори Сэндридж, ни молодой лорд Бакстед.

Какова бы ни была причина, а обе старшие сестры были единодушно убеждены в том, что более неподходящего наследника, чем Эндимион, Алверсток не мог найти; так же тщетны были попытки обеих представить вниманию своего братца самых достойных милых девиц, которых год за годом вывозят в свет.

Беда Алверстока была в том, что он очень скоро начинал скучать. Это убивало его сестер; и хотя они имени возможность наблюдать не раз, как легкомысленные пташки время от времени пользовались у него благосклонностью, они и не предполагали, как мало восприимчив он на самом деле к женским чарам, и с тупым упорством совали ему под нос то одно, то другое чудо благородного происхождения, красы и богатства. Он вполне мог увлечься женщиной на несколько недель, а. затем, резко переменив свой интерес, забыть даже о ее существовании. Когда его сестры поняли, что благоразумные родители девушек обычно смотрят на него косо и считают его опасным человеком, они оставили свои попытки женить его и полностью направили свою энергию на осуждение его праздного образа жизни и обсуждение его интрижек, слухи о которых доходили до них. Только его младшая сестра воздерживалась от всего этого. Но поскольку сама она в свое время отвергла несколько блестящих предложений, вышла замуж по любви за какого-то провинциала и редко появлялась в столице, сестры считали ее никчемной. Если они говорили о ней, что случалось довольно редко, то, как о бедняжке Элизе. Они знали, что с ее мнением Алверсток считался гораздо больше, чем с их, но и не думали прибегать к ее помощи в вопросе о женитьбе брата. Правда, то, что они наконец оставили эту идею, полагая, что вообще никому не удастся устроить его брак, пока он сам не образумится, не произвело на него ни малейшего впечатления.

Леди Бакстед пригласила его не затем, чтобы читать ему нотации по этому поводу; она даже решила вообще с ним не препираться. Но в ожидании его прихода, заслышав его голос, она, вопреки своему решению, с негодованием подумала о том, что только он мог заставить ждать себя целых пять дней, хотя было ясно написано, что дело неотложное. Она с трудом придала своему лицу выражение добродушной радости и с еще большим трудом приветливость своему голосу, когда он вошел в комнату, не дожидаясь доклада. Это было как раз в его духе: такое развязное поведение, которое ее светлость терпеть не могла, не допуская, чтобы у нее в доме вели себя как в своем собственном.

Подавив раздражение, она протянула ему руку со словами:

— Вернон! Какой приятный сюрприз!

— А что в этом удивительного? — спросил он, подняв черные брови. — Разве ты не просила меня приехать?

Леди Бакстед удержала на губах улыбку, но ответила с заметным налетом язвительности:

— Конечно, просила, но это было уже столько дней назад, что я решила, ты в отъезде.

— Ничего подобного, — улыбнулся он в ответ как можно ласковее.

Леди Бакстед решила, что будет благоразумнее не заметить его явной провокации. Она указала на диван, приглашая брата пройти и сесть. Но вместо этого он прошел к камину, прислонился к нему, протянув к огню руки.

— Я ненадолго, Луиза. Что тебе нужно от меня?

Леди Бакстед собиралась перейти к своей просьбе постепенно, и этот прямой вопрос разозлил ее, так как смешал планы. Она колебалась, он взглянул на нее, огонь отражался в ее твердых серых глазах, и повторил:

— Так что же?

Ей не пришлось сразу же отвечать на его вопрос, так как вошел дворецкий с напитками, на его взгляд подобающими случаю. Пока он ставил тяжелый поднос и доверительным голосом привилегированного слуги сообщил маркизу, что принес и Mountain и шерри, у нее было время пересмотреть свой план, а также заметить, что ее брат явился к ней в бриджах и сапогах, костюм такой же предосудительно развязный, как и само его появление в комнате. И то, что сапоги были тщательно начищены, галстук изящно повязан, а сюртук великолепно сидел на нем, только усилило ее досаду. Было бы простительно, если бы он вообще был небрежен в одежде. Ее оскорбило то, что он посчитал необходимым надеть к ней соответствующий костюм для утренних визитов. Но не было никого элегантнее ее брата, чьему стилю подражали многие щеголи и который очень даже заботился о своем внешнем виде. Однажды в минуту раздражения она спросила у него, интересует ли его вообще что-нибудь, кроме одежды. На что он ответил, что кроме одежды, которая, естественно, имеет для него первостепенное значение, еще его интересуют лошади.

Он подошел к столику и, поскольку лакей ушел, повернув голову, спросил:

— Шерри, Луиза?

— Мой дорогой Вернон, тебе следует наконец запомнить, что я не пью шерри.

— В самом деле? Но у меня такая скверная память!

— Но не тогда, когда ты считаешь нужным запомнить что-то!

— О да, это верно! — согласился он. Он посмотрел на ее плотно сжатые губы и густеющий румянец и вдруг расхохотался. — До чего же ты глупа, сестрица. Никто еще с такой готовностью не поддавался на мои крючки, как ты! Так что же ты выпьешь? Малаги?

— Немного ликера, если ты будешь так любезен налить мне, — сказала она, стараясь сдержаться.

— Это так несвойственно мне, но я буду любезен. Как ужасно пить в это время суток, как, впрочем, и в любое другое время, — добавил он. Он подал ей бокал с ленивой грацией прирожденного атлета. — Кстати, сколько уже времени? Не тяни, я не хочу, чтобы мои лошади замерзли.

— Может быть, ты присядешь? — сказала она раздраженно.

— Хорошо, но, ради Бога, короче, — ответил он, усаживаясь в кресло напротив камина.

— Мне нужна твоя помощь, Алверсток.

— Это, дорогая Луиза, я понял из твоего письма, — ответил он с подчеркнутой любезностью. — Конечно, ты могла опять затеять мое сватовство с какой-нибудь бестолковой дочкой одной из твоих приятельниц, но письмо было написано в таких любезных выражениях, что я сразу понял: тебе что-то нужно от меня.

— По-моему, я должна быть тебе очень признательна за то, что ты вообще вспомнил о том, что я просила тебя приехать ко мне! — сказала она, испепеляя его взглядом.

— Ты не представляешь, Луиза, как я был бы счастлив заслужить твою признательность, но, увы, она принадлежит не мне. Тревор напомнил мне об этом.

— Ты хочешь сказать, что мистер Тревор читал мое письмо? — с негодованием воскликнула леди Бакстед. — Твой секретарь?

— Я плачу ему за то, чтобы он читал мои письма, — объяснил лорд.

— Но не письма от самых близких.

— Конечно нет, те я читаю сам, — согласился он.

Она задохнулась.

— Негод… — леди Бакстед запнулась и с большим трудом постаралась взять себя в руки. Героическим усилием воли она сумела вернуть на лицо улыбку и игриво произнесла:

— Негодный! Я не позволю тебе вывести меня из себя. Я хочу поговорить с тобой о Джейн!

— А кто это, черт возьми? Ах да, это одна из твоих девочек!

— Моя старшая дочь, и, позволь напомнить тебе, твоя племянница, Алверсток!

— Не стоило, Луиза, я уже вспомнил сам!

— В этом сезоне я вывожу мое милое дитя в свет, — объяснила она, не обращая внимания на его реплику. — Я, конечно, представлю ее во дворце, если ее величество еще будет давать балы, но, говорят, здоровье королевы так неважно, что…

— Тебе надо будет что-то сделать с ее веснушками, если это та, о которой я думаю, — перебил он ее. — Ты не пробовала лимонную воду?

— Я пригласила тебя не для того, чтобы обсуждать ее недостатки! — огрызнулась она.

— Так зачем же все-таки ты меня пригласила?

— Попросить тебя устроить в ее честь бал в Алверсток-хауз! — раскрыла она свои карты.

— Что?

— Я знаю, что ты хочешь сказать, но только подумай, Вернон! Она твоя племянница, и где же, как не в Алверсток-хауз, устраивать ее первый бал?

— Здесь! — без колебаний ответил он.

— О, не будь таким несговорчивым! Здесь не поместится больше тридцати танцующих пар. Только подумай, какая это будет толкотня и суета!

— Что же с того, — ответил лорд.

— Но ведь это не идет ни в какое сравнение! Я имею в виду, что здесь мне придется убрать всю мебель из гостиной, а еще нужны столовая для ужина и приемная для дамской комнаты. А Алверсток-хауз, где такой прекрасный бальный зал! И в конце концов, я раньше жила в этом доме!

— Но в этом доме теперь живу я, — сказал маркиз. — И я не желаю в своем доме, как ты верно заметила, толкотни и суеты, которые там царили во времена балов, устраиваемых для Августы, тебя и Элизы. Так что мой ответ, дорогая сестра, — нет!

— У тебя совершенно нет родственных чувств! — трагически произнесла она.

Он достал из кармана эмалированную табакерку и стал критически изучать рисунок на ее крышке.

— Ты совершенно права, абсолютно нет. Интересно, не сделал ли я ошибку, что купил ее? Сначала она мне нравилась, но теперь я нахожу ее безвкусной.

Он вздохнул и открыл табакерку привычным движением большого пальца.

— И больше всего мне не нравится этот табак, — сказал он, поднося к носу крошечную щепотку. — Вы можете, конечно, говорить, что лучше знаете, какой сорт мне подсунуть, но я убежден: каждый должен сам смешивать свой табак.

Он поднялся.

— Ну что ж, если это все, я ухожу.

— Нет, не все! — побагровев, произнесла она. — Я знала, что все так будет, так и знала!

— Я тоже думаю, что знала, но зачем тогда, черт побери, было отнимать у меня время?

— Потому что я надеялась, что хоть раз в жизни ты проявишь хоть сколько-нибудь сочувствия! Хоть чуточку жалости к членам своей семьи! Хотя бы ради бедняжки Джейн!

— Пустые мечты, Луиза! Я понимаю, что отсутствие во мне сочувствия так удручает тебя. Но я не чувствую ни малейшей привязанности к твоей бедняжке Джейн хотя бы потому, что не знаю ее настолько, что даже и не узнаю, встреть я ее где-нибудь на улице… и я с удивлением узнаю, что Бакстеды являются членами моей семьи.

— А я не член твоей семьи?! — воскликнула она. — Ты забыл, что я твоя сестра?

— Нет, ты не давала мне возможности забыть об этом. О, не заводись снова, ты не представляешь себе, как неестественно выглядишь, когда впадаешь в истерику! Можешь утешать себя моими заверениями в том, что, если лорд Бакстед оставил бы тебя без гроша в кармане, я бы счел себя обязанным взвалить на себя такую обузу, — говорил он, насмешливо глядя на нее. — Да, я знаю, ты собираешься сказать, что еле сводишь концы с концами, но дело в том, что ты прекрасно обеспечена, моя дорогая Луиза, и мои чувства тебе ни к чему! Только не донимай меня болтовней о родственных чувствах! Их нет ни у тебя ко мне, ни у меня к тебе!

Не ожидая такой прямой атаки, она, запинаясь, проговорила:

— Как ты мог сказать такое? Когда я больше всех привязана к тебе!

— Не обманывай себя, сестрица: не ко мне, а к моему кошельку!

— Боже, ты несправедлив ко мне! Что касается того, как я обеспечена, то ты со своим безрассудным расточительством и не подозреваешь, что мне приходится отказывать себе во всем! Почему, ты думаешь, я переехала с Элбемарл-стрит, из нашего прекрасного дома, когда умер Бакстед, сюда, в это богом забытое место?

Он улыбнулся.

— Тем более что не было ни малейшей причины уезжать оттуда. Я думаю, это твоя страсть к расчетливости и экономии.

— Если ты имеешь в виду, что мне пришлось урезать свои расходы…

— Не пришлось, просто ты не можешь устоять перед соблазном на чем-нибудь сэкономить.

— С пятью детьми на руках, — завопила она, но пристальный взгляд через монокль остановил ее попытку развить эту тему.

— Ну что ж! — сказал он дружелюбно. — Полагаю, нам лучше расстаться, не так ли?

— Иногда, — произнесла леди Бакстед, едва сдерживая негодование, — мне кажется, что нет существа отвратительнее и бездушнее, чем ты! Не сомневаюсь, если бы Эндимион обратился к тебе за помощью, он бы ее получил непременно!

Эти горькие слова оказали некоторое влияние на маркиза, но спустя минуту он взял себя в руки и посоветовал сестре принять на ночь успокоительное.

— Ты глубоко заблуждаешься, Луиза, поверь мне! Уверяю тебя, что если даже Эндимион попросит меня устроить бал в его честь в моем доме, я и его поставлю на место!

— О, ты невыносим! — воскликнула она. — Ты прекрасно знаешь, что я не то имела в виду, я говорила о…

— Можешь не объяснять, — перебил он ее. — Нет необходимости, я всегда прекрасно знал, что ты имеешь в виду! Ты и Августа вбили себе в головы, что я испытываю отеческие чувства к Эндимиону…

— К этому… этому недоумку!

— Ты слишком сурова к нему, он просто болван!

— Ну да, все знают, что для тебя он просто воплощенное совершенство! — сердито вставила она, комкая в руках носовой платок.

Он машинально покачивал на длинном шнурке свой монокль, но это замечание заставило его поднести стекло к глазу, чтобы получше увидеть разъяренное лицо сестры.

— Как странно можно истолковать мои слова! — сказал он.

— Уж мне-то можешь не говорить! — леди Бакстед уже неслась во весь опор. — Чего бы ни пожелал твой драгоценный Эндимион, ты ему ни в чем не откажешь! В то время как твои сестры…

— Извини, что перебиваю тебя, Луиза, но это очень сомнительное утверждение. Ты ведь знаешь, я далеко не бескорыстен.

— А содержание, которое ты ему назначил! Что, скажешь, не так?

— Значит, вот что так вас задело! Какой-то бессвязный разговор! То ты обвиняешь меня в безответственном отношении к своей семье, то тут же упрекаешь за выполнение мною обязательств перед своим законным наследником!

— Перед этим болваном! — взорвалась она. — Если он станет главой семьи, я этого не вынесу!

— Ну, на этот счет не беспокойся, — посоветовал он. — Скорее всего, тебе и не придется это выносить, так как, возможно, ты отмучаешься еще при мне. Я могу протянуть еще лет пять.

Леди Бакстед не нашлась что ответить и расплакалась, упрекая между рыданиями своего братца в жестокости. Но если она хотела таким образом смягчить его сердце, то совершила ошибку: среди многих вещей в этой жизни, которые наводили на него скуку, женские слезы были на первом месте. Не совсем убедительно выразив свое беспокойство словами, что, если бы он знал, что она не в духе, не стал бы обременять ее своим обществом, он поспешил откланяться.

Как только за маркизом закрылась дверь, рыдания прекратились, и, может быть, спокойствие вернулось бы к ней, не войди через несколько минут в комнату ее старший сын. Он пришел узнать, был ли у нее дядя и что он ответил на ее просьбу. Узнав, что Алверсток поступил как законченный эгоист, что, впрочем, и ожидалось, он помрачнел, но сказал, что не жалеет об этом, поскольку самому ему эта идея не очень нравилась.

Характер леди Бакстед нельзя было назвать золотым. Она была так же эгоистична, как ее брат, но только не так честна и не желала признавать свои недостатки. С тех пор как она убедила себя в том, что принесла жизнь в жертву своим бедным, осиротевшим детям, а с помощью такой нехитрой уловки, как при упоминании имен своих двух сыновей и трех дочерей награждать их самыми ласковыми эпитетами (но только не в разговорах с ними самими), убедила весь свет в том, что все ее помыслы связаны только с будущим ее отпрысков, в глазах общества леди Бакстед сумела прослыть самой преданной и любящей матерью.

Из всех детей Карлтон, о котором она всегда упоминала как о своем первенце, был ее любимцем. Он никогда не доставлял ей никакого беспокойства. Из тихого, флегматичного мальчика, который воспринимал свою матушку такой, какой она была, он вырос в приличного молодого человека, с глубоким чувством собственного достоинства и серьезным образом мыслей, что удерживало его от тех соблазнов, которым поддавался его более живой кузен Грегори, и совершенно не давало возможности понять, что находили привлекательного во всех этих похождениях и попойках Грегори и остальные его родственники. Его амбиции были весьма скромны, мыслил он неторопливо, все старательно обдумывая, совершенно не был тщеславен и даже гордился своей обычностью. Он не завидовал Джорджу, своему младшему брату, который был намного умнее его. Наоборот, он гордился Джорджем, считая его очень остроумным мальчиком, а когда он стал замечать, что такие горячие натуры, как Джордж, часто сбиваются с пути добродетели, он не стал делиться своими опасениями с матерью, как и своим решением самому смотреть за Джорджем в оба, когда тот закончил школу. Он никогда не полагался на мать, никогда не спорил с ней и даже своей сестре Джейн никогда не сказал ни слова с критикой в ее адрес.

Ему было двадцать четыре года, но так как до сих пор он ни разу не проявлял своего характера, для его матери было неприятным сюрпризом услышать от него, что он не понимает, почему, собственно, бал для Джейн должен состояться в доме дяди и за его же счет. Ее любви к нему сразу же значительно поубавилось, а поскольку она уже была раздражена, они могли очень быстро поссориться, если бы он благоразумно не ретировался.

Он был огорчен, узнав, что Джейн разделяет соображения матери по этому поводу, заявляя, что это отвратительно со стороны дяди Вернона не считаться с их интересами и быть таким скупым, что пожалеть несколько сотен фунтов.

— Я уверен, Джейн, — мрачно сказал ей Бакстед, — что у тебя достаточно гордости, чтобы не желать быть настолько обязанной дяде.

— Вздор! — рассердилась она. — Ради бога, почему же это я была бы ему обязана? В конце концов, это его долг!

Его верхняя губа казалась оттопыренной, что всегда случалось, если он чем-то был недоволен; он проговорил мрачно:

— Я понимаю твое разочарование, но думаю, что ты получишь гораздо больше удовольствия на балу, который пройдет здесь, в твоем собственном доме, чем на грандиозном рауте в Алверсток-хаузе, где больше половины гостей наверняка будут тебе даже незнакомы.

Его вторая сестра, Мария, нетерпеливо ждала, когда он закончит свой неторопливый монолог, чтобы спросить, зачем он несет такую чепуху.

— Сравнил тоже! Убогий бал здесь, куда нельзя пригласить больше пятидесяти человек, или же первый выход в Алверсток-хаузе! Ты с ума сошел! — заявила она его светлости. — Это будет жалкое зрелище, ты ведь знаешь маму! А вот если бы дядя устроил бал, только представь, как было бы все замечательно! Сотни гостей, и все — шишки первой величины! Омары, заливные и — и Шантильи, и сливки…

— …приглашенные на бал? — вставил Карлтон.

— И шампанское! — продолжила Джейн, не обращая внимания на его тяжеловесный юмор. — А я бы стояла наверху громадной лестницы рядом с мамой и дядей, в белом атласном платье, отделанном розовыми бутонами, в розовой шали и с венком в волосах!

От этой чудесной картины у нее на глаза навернулись слезы, но которая, однако, не вызвала энтузиазма ни у Марии, ни у Карлтона: Мария возразила, что с ее веснушками она бы выглядела в таком наряде смешно, а Карлтон удивился, как его сестры могут столько времени думать о подобных пустяках. На это ему никто не нашел нужным отвечать, но когда он добавил, что рад тому, что Алверсток отказался давать бал, они раскричались даже громче своей матушки. Так что он удалился, оставив своих сестер осуждать его занудность, ссориться из-за розовых бутонов и газовых шалей и соглашаться с тем, что, наверное, мама была виновата в том, что дядя поступил так гадко, потому что она наверняка чем-нибудь рассердила его, в чем девицы не сомневались.

Когда маркиз вошел в свой дом, первое, на что упал его взгляд, было письмо, лежавшее на одном из столиков из позолоченной бронзы, инкрустированной слоновой костью. Подписано оно было крупными размашистыми буквами, а бледно-голубая печать не сломана; значит, мистер Тревор, замечательный секретарь маркиза, с первого взгляда определил, что письмо было от одной из ветреных красавиц, временно занимавших неустойчивое внимание его светлости. Бросив шляпу, перчатки и накидку, так восхитившую мисс Китти Бакстед, на руки лакею, он подхватил письмо и пошел с ним в библиотеку. Когда он сломал печать и развернул сложенный лист, запах серой амбры достиг его придирчивого носа. Он поморщился и, держа письмо на вытянутой руке, стал доставать монокль. И, пробежав его глазами, бросил в огонь. Фанни, решил он, становится невыносимо скучной. Прелестное создание, но, как все примитивные существа, ненасытно. Теперь она требовала пару бежевых лошадей для своего ландо; на прошлой неделе это было бриллиантовое ожерелье. Он послал его, и это должно было быть прощальным подарком.

Запах приторных духов, которыми она опрыскала письмо, казалось, остался на пальцах у маркиза, и он тщательно их вытирал, когда в комнату вошел Чарльз Тревор. Заметив удивление в глазах юноши, он очень добродушно объяснил ему, что не выносит запаха серой амбры.

Мистер Тревор воздержался от комментариев, но его лицо выражало такое понимание, что Алверсток сказал:

— Вот именно! Я знаю, о чем вы думаете, Чарльз, и вы абсолютно правы: пришло время распрощаться с прелестной Фанни. — Он вздохнул. — Милая крошка, но насколько ветреная, настолько же и алчная.

Мистер Тревор опять воздержался от комментариев. Хотя и с трудом, так как его мысли по этому деликатному поводу были весьма противоречивы. С моральной точки зрения он мог только осуждать подобный образ жизни своего хозяина; юноша, проникнутый всякими рыцарскими идеалами, он пожалел бы прелестную Фанни, но, принимая во внимание щедрость его сиятельства, с которой он одаривал эту особу, Тревор должен был признать, что ей не на что было жаловаться.

Чарльз Тревор, один из младших сыновей в многочисленной семье священника, получил свое теперешнее место благодаря тому обстоятельству, что его отец, принявший сан, был назначен духовным наставником отца нынешнего маркиза. Наградой за это было не только достаточно обеспеченное существование: его благородный ученик искренне привязался к нему, стал крестным отцом его старшего сына, а своему собственному сыну завещал оказывать преподобному Лоренсу Тревору всяческое покровительство.

Так как, когда преподобный Лоренс решился предложить молодому маркизу Чарльза как подходящего кандидата на должность секретаря, Алверсток принял его предложение с готовностью. Чарльз не стремился к церковной карьере, но он был серьезным молодым человеком с безупречными нравственными принципами, и то, что он слышал об Алверстоке, предвещало, что его новая служба не будет сплошным умерщвлением плоти. Кроме здравого смысла и сыновней любви у Чарльза было ясное представление о том, как священнику со скромным доходом нелегко обеспечить шестерых сыновей. Поэтому он оставил свои опасения при себе и уверил отца, что постарается не обмануть его ожиданий; еще его грела мысль, что в Алверсток-хаузе он сможет получить и уж тогда не упустит золотую возможность, которая вряд ли представится ему в доме сельского священника.

Но поскольку его интересовала политика, эта золотая возможность до сих пор не представилась, так как маркиз не разделял его интересов и, соответственно, очень редко появлялся в парламенте; но он позволял юноше писать для себя речи, достаточно короткие, чтобы их возможно было произносить, и даже время от времени обсуждал с ним свои политические убеждения.

Более того, он нашел, что решительно невозможно не восхищаться Алверстоком. До сих пор у него не было причин считать Алверстока законченным эгоистом; к тому же он был нетребовательным и дружелюбным и никогда не позволял себе держаться высокомерно. Сравнивая свое положение в доме маркиза с положением своего приятеля, чей хозяин смотрел на него как на нечто среднее между чернокожим рабом и старшим слугой, Чарльз понимал, как ему повезло. Алверсток мог осадить какого-нибудь выскочку, но своего секретаря за ошибки он распекал так, что их социальное положение не чувствовалось. Приятелю Чарльза указания бросали в виде отрывистых команд, Чарльз же получал от Алверстока вежливые просьбы, обычно сопровождаемые одной из самых приветливых улыбок его светлости. Молодой человек не мог не поддаться обаянию Алверстока, так же как не мог не восхищаться им как искусным наездником и разносторонним спортсменом.

— Твои нерешительные взгляды и робкие движения, — сказал маркиз с легким лукавством в глазах, — говорят о том, что тебе необходимо напомнить мне еще о каком-то обязательстве. Послушай мой совет, не делай этого. Это будет не великодушно с твоей стороны, и я, скорее всего, пошлю тебя к черту.

Улыбка стерла озабоченность с лица мистера Тревора.

— Вы этого никогда не сделаете, сэр, — простодушно заметил он. — И потом, это не обязательство, по крайней мере я так не думаю! Я только предположил, что вы бы и сами пожелали знать об этом.

— Неужели? По опыту знаю, что эти слова обычно произносятся перед тем, как сообщить мне такое, о чем я желал бы вообще не знать.

— Вы правы, сэр, — покорно согласился Тревор. — Но хорошо бы вы прочитали это письмо. Дело в том, что я обещал мисс Мерривилл, что вы сделаете это.

— И кто же эта мисс Мерривилл? — спросил лорд.

— Она сказала, что вы знаете, сэр.

— Чарльз, неужели ты думаешь, что я держу в голове имена всех этих… — он нахмурился. — Мерривиллов, — повторил он задумчиво.

— Наверное, сэр, кто-то из них вам все же знаком.

— Очень отдаленно. Что же, черт возьми, ей нужно?

Мистер Тревор вручил ему запечатанное письмо. Он взял его, но строго проговорил:

— Хорош бы ты был, если бы я бросил его в огонь. Пришлось бы объяснять ей, что тебе так и не удалось выполнить свое обещание и заставить меня его прочитать.

Он сломал печать и открыл письмо. Чтение не заняло у него много времени. Закончив читать, он поднял глаза на своего секретаря.

— Как ты себя чувствуешь, Чарльз? Наверное, перебрал вчера и сегодня плохо соображаешь?

— Что вы, сэр, конечно же нет! — отвечал растерянно Тревор.

— А по-моему, ты свихнулся!

— Ничего подобного! То есть…

— Так оно и есть! Никогда прежде, за все три года, ты ни разу не просил меня опекать моих назойливых родственников! Тем более потворствовать таким попрошайкам.

— Я уверен, они не такие, сэр! Может быть, они и небогаты…

— Попрошайки, — твердо повторил лорд, — Если считается, что моя сестра бедствует, обитая на Гросвенор-плейс, что же можно сказать о людях, которые живут на Верхней Уимпол-стрит? И если, — он взглянул еще раз на конверт, — если эта Ф. Мерривилл — дочь одного из дальних родственников, с которым я когда-то едва был знаком, то наверняка у нее нет ни гроша и она надеется исправить это с моей помощью.

— Нет, нет! — воскликнул Тревор. — Я не стал бы потворствовать таким людям!

— Я тоже, — согласился лорд, и его бровь насмешливо поднялась. — Это твои друзья, Чарльз?

— Я никогда прежде не видел их, сэр, — ответил Тревор, задыхаясь. — Неужели я должен уверять вашу светлость в том, что считаю неприличным подсовывать таким образом вам своих знакомых!

— Не принимай мои слова близко к сердцу! Я не хотел тебя обидеть, — сказал Алверсток примирительно.

— Я понимаю, сэр, — успокоившись, ответил Тревор. — Прошу простить меня! Дело в том, что… Лучше я расскажу, как произошла моя встреча с мисс Мерривилл!

— Валяй! — согласился Алверсток.

— Она сама привезла письмо, — начал Тревор. — Экипаж подъехал как раз в тот момент, когда я заходил в дом: видите ли, сегодня у меня почти не было работы и я решил, что вы не возражали бы, чтобы я вышел купить себе новый галстук.

— Кто это вас надоумил?

Его строгий секретарь еще раз улыбнулся.

— Вы, сэр. Короче, мисс Мерривилл вышла из экипажа с письмом в руке, когда я поднимался по ступенькам. Так что…

— Ага! — перебил его Алверсток. — Без лакея! Значит, экипаж нанятый.

— Этого я не знаю. В любом случае я, представившись как ваш секретарь, спросил ее, чем могу быть полезен, мы разговорились… и я пообещал передать вам это письмо.

— И проследить, чтобы я его прочел, — добавил Алверсток. — Опиши же мне эту очаровательницу, Чарльз.

— Мисс Мерривилл? — переспросил Тревор, явно растерявшись. — Но я особенно не разглядывал ее, сэр! Она очень вежлива, держится непринужденно, но, уж конечно, она не из тех, кого вы называете попрошайками! Потому что, — он сделал паузу, стараясь припомнить облик мисс Мерривилл. — Я не очень разбираюсь в таких вещах, но мне показалось, что одета она была элегантно. Довольно молодая, но ее нельзя назвать юной. Или даже, — задумчиво добавил он, — просто юной.

Он глубоко вздохнул и благоговейно произнес:

— С ней была еще одна девушка!

— Вот как? — с интересом отозвался Алверсток.

Тревору, похоже, было трудно подобрать слова, но после небольшой паузы, когда он, очевидно, вызывал в памяти то божественное видение, он сказал с серьезным видом:

— Сэр, я никогда в жизни не видел и даже не мечтал когда-нибудь увидеть такую очаровательную девушку! Ее глаза! Такие большие и такой голубизны! А волосы! Блестят как золото! Прелестный маленький носик и чудесный цвет лица! А когда она заговорила…

— А какие у нее ножки? — перебил его маркиз.

Тревор покраснел и смущенно засмеялся.

— Я не видел ее ножек, так как она оставалась в экипаже. Особенно меня поразило кроткое выражение лица и нежнейший голос. Вообще, в ней было что-то очень трогательное, если вы понимаете, что я имею в виду!

— Очень смутно.

— Да, но, понимаете, когда она наклонилась вперед, улыбнулась и попросила меня передать вам это письмо, я не смог ей отказать, хотя и предполагал, что вряд ли оно будет интересно вам.

— Ты ошибаешься, Чарльз. Признаться, ты не вызвал во мне особого желания знакомиться с мисс Мерривилл, но встретиться с ее спутницей я был бы не против. Кстати, кто же она такая?

— Я точно не понял, но мне показалось, что она сестра мисс Мерривилл, хотя они и непохожи. Мисс Мерривилл называла ее Черис.

— Что настраивает меня против мисс Мерривилл еще больше. Из всех этих дурацких уменьшительных имен Керри, на мой взгляд, самое отвратительное.

— Нет, нет! — запротестовал Тревор, — Вы не поняли меня, сэр! Ни в коем случае не Керри! Мисс Мерривилл отчетливо произнесла «Черис». Я еще подумал, что оно как нельзя больше подходит ей, ведь с греческого, знаете, это переводится как «грация».

— Спасибо, Чарльз, — смиренно произнес его светлость. — Что бы я без тебя делал?

— Я подумал, что вы могли забыть это, сэр, — вы всегда жалуетесь на свою память!

Маркиз с притворной скромностью поднял свою сильную изящную руку, как бы защищаясь.

— Ну хорошо, Чарльз, дерзкий мальчишка!

Осмелев, Тревор сказал:

— Мисс Мерривилл надеется, что вы заедете на Верхнюю Уимпол-стрит, сэр. Вы поедете?

— Если ты пообещаешь мне, что я увижу там эту красавицу Черис.

Тревор не мог, конечно, этого пообещать, но понял, что лучше не продолжать этот разговор, и удалился с надеждой на благоприятный исход дела.

Обдумывая свою беседу с маркизом, он испугался, что, представляя таким образом Черис пагубному вниманию Алверстока, он оказал ей плохую услугу. Тревор не боялся, что Алверсток попытается соблазнить юную девушку благородного происхождения; как бы привлекательна она ни была, такие безответственные приключения были не в его духе; но он может, если Черис завладеет его вниманием, увлечь ее своими ухаживаниями, окружит преувеличенными знаками внимания и заставит ее поверить, что его чувство серьезно. Вспомнив ее мягкий взгляд и доверчивую улыбку, Чарльз представил, как легко можно разбить ее сердце, и почувствовал угрызения совести. Но затем ему пришло в голову, что она не одна и что ее родители смогут уберечь ее от опасного флирта. Кроме того, юные девушки всегда наводили на Алверстока скуку. Что касается мисс Мерривилл, Тревор чувствовал, что она способна о себе позаботиться. Он был ослеплен ее прекрасной спутницей, но самоуверенная женщина со слегка орлиным носиком на него не произвела большого впечатления. Такую голыми руками не возьмешь. Дальнейшие размышления привели его к выводу, что маркиз не станет играть ее чувствами, вряд ли такой знаток женской красоты, как Алверсток, заинтересуется ею.

Спустя несколько дней, в течение которых лорд не упоминал о ней и, конечно же, не нанес ей визита, Тревору стало казаться, что он решил проигнорировать ее просьбу или забыл о ее существовании. Тревор знал, что его долг напомнить ему, но он воздержался, так как момент казался не самым подходящим. Его светлости пришлось вынести три визита — двух старших сестер и матери его наследника, которые навеяли на него такую тоску, что все домочадцы старались не выводить его из себя.

— Знаете, мистер Уикен, — говорил напыщенный камердинер лорда, обращаясь к дворецкому, — говорят, что, когда его светлость сердится, он может дом разнести.

— Мне это хорошо известно, мистер Нэпп, — отвечал ему Уикен, — поскольку знаю его светлость с колыбели. Он похож этим на своего отца, покойного лорда, но вы, конечно, не застали его, — с превосходством оглядел он своего коллегу.

Лорд действительно очень устал. Леди Бакстед, которая никогда не сдавалась сразу, явилась в Алверсток-хауз, болтая без умолку, в сопровождении своей старшей дочери, которая, не сумев смягчить сердце дядюшки с помощью лести, разразилась слезами. Но так как она не принадлежала к тем немногочисленным женщинам, которые не делаются уродливыми от слез, он остался глух к ее рыданиям, как и к жалобам своей сестрицы на стесненные обстоятельства, в которых она оказалась. Только бедность, заявила леди Бакстед, заставила ее обратиться к брату за помощью в таком важнейшем деле, как вывод в свет ее дорогой бедняжки Джейн. Но ее братец с самой дружелюбной улыбкой заметил, что правильнее сказать скупость, а не бедность. Это окончательно вывело ее светлость из себя, и она произнесла такое выражение, которое, как сообщил Джеймс, лакей, ожидавший в холле, редко услышишь от базарной торговки.

Миссис Даунтри была следующей гостьей его светлости. Как и леди Бакстед, она была вдова. Она разделяла мнение своей кузины, что забота о ее отпрысках — долг Алверстока, но на этом сходство между ними кончалось. Леди Бакстед считалась несколько вульгарной, чего никак нельзя было сказать о миссис Даунтри, которая производила впечатление женщины крайне хрупкой, но стойко переносившей все невзгоды. В юности она была признанной красавицей, но частые жалобы на подверженность инфекциям укрепили ее во мнении о своей болезненности, и, выйдя замуж, она стала усиленно (как выражались леди Бакстед и леди Джевингтон) пичкать себя лекарствами. Безвременная кончина мужа также наложила отпечаток на ее слабое здоровье: у нее были бесконечные нервные расстройства, она пробовала различные диеты и курсы лечения, что в конце концов довело ее фигуру до призрачных пропорций. К сорока годам она так увлеклась ролью умирающей, что в перерывах между развлечениями большую часть времени проводила, изящно расположившись на диване, почти никого не принимая, рядом со столиком, уставленным пузырьками и склянками с коричной водой, валерьянкой, лавандовыми и камфорными нюхательными солями и другими болеутоляющими или общеукрепляющими средствами, которые ей советовали ее знакомые или которые рекламировались аптекарями. В отличие от леди Бакстед она не была ни раздражительна, ни скупа. У нее был тихий, жалобный голосок, который, когда ей перечили, становился еще слабее и жалобнее; и она готова была спустить все состояние на детей, как и на саму себя. К сожалению, ее состояние было недостаточным, чтобы обеспечить ей жизнь, к которой, по ее словам, она привыкла, не заботясь об экономии; а, поскольку она была слишком слаба здоровьем, чтобы овладеть искусством управления имуществом, то жила не по средствам. Миссис Даунтри была пенсионеркой Алверстока в течение ряда лет, и хотя небо знает, как страстно она желала быть независимой от его щедрости, она была, хотя и нетвердо, уверена в том, что, раз ее красавец сын является его наследником, то прямой долг маркиза — обеспечить также и ее дочерей.

Старшей из них, Хлое Даунтри, вот-вот должно было исполниться семнадцать, но мысль о выводе ее в свет не занимала миссис Даунтри, пока до нее не дошли сильно искаженные слухи о том, что Алверсток собирается устроить грандиозный бал в честь мисс Джейн Бакстед. Слабая женщина, которой она, может быть, и была, могла стать настоящей львицей, по ее словам, когда речь шла о защите интересов ее любимых чад. В этом образе она и обрушилась на Алверстока, вооружившись своим самым мощным оружием — флаконом с нюхательной солью.

Она ничего не требовала, это было не в ее стиле. Войдя в гостиную, она двинулась к нему, волоча за собой по полу многочисленные шлейфы и шали и вытянув руки, обтянутые изысканными бледно-лиловыми перчатками.

— Дорогой Алверсток! — произнесла она, подняв на него свои огромные, запавшие глаза и награждая его одной из своих задумчивых улыбок. — Мой добрый благодетель! Как мне вас благодарить!

Проигнорировав ее левую руку, он слегка пожал другую, поинтересовавшись:

— За что?

— Какой же вы! — проворчала она. — Но даже если вы сами не помните о своей щедрости, то я не в силах о ней забыть! О, я поссорилась с бедняжкой Генриеттой и девочками из-за того, что вышла в такой холод из дома, но я не могла не увидеть вас! Вы слишком добры ко мне!

— Так, это уже что-то новое, — заметил он. — Сядьте, Лукреция, и дайте мне вставить хоть слово. Что это меня угораздило сделать такого, что я заслужил вашу благодарность?

Но ничто не могло поколебать безмятежность голоса и томной манеры держаться миссис Даунтри, и она ответила, грациозно садясь на стул:

— Притворщик! Я знаю, вы не любите, когда вас благодарят, и я знаю, что, если бы стала благодарить вас за всю вашу доброту ко мне и к моим ненаглядным деткам и за вашу поддержку, боюсь, я бы вам смертельно наскучила! Хлоя, милое дитя, называет вас нашим волшебником.

— Что за чушь! — ответил он.

— О, она говорит, что никто не сравнится с ее замечательным кузеном Алверстоком! — тихо рассмеялась миссис Даунтри. — Уверяю вас, вы — ее кумир.

— Не беспокойтесь на этот счет. Я исправлюсь, — пообещал он.

— Какой вы гадкий! — кокетливо погрозила ему миссис Даунтри. — Хотели обмануть меня, но не выйдет, обещаю вам! Вы знаете, за что я пришла вас благодарить — да, и отругать! — так, что не прийти, увы, я не могла! — за подарок Эндимиону. Какая великолепная лошадь! Он говорит, что она само совершенство. Это слишком великодушно с вашей стороны!

— Так вы пришли благодарить меня за это? — спросил лорд с сардонической усмешкой в глазах. — Вам не следовало так заблуждаться: я же обещал его поддерживать на должном уровне, пока он служит.

— Как великодушно! — вздохнула она. — Он так тронут! Что касается меня, то порой я просто не представляю, что было бы со мной после смерти моего дорогого мужа, если бы не ваша поддержка во всех испытаниях, выпадающих мне в жизни.

— Надеюсь, дорогая кузина, что вы не теряли бы напрасно времени и нашли какой-нибудь другой источник поддержки, — ответил он таким же сладким голосом, как ее.

Он улыбнулся, заметив, как она прикусила губу, и сказал, открывая свою табакерку:

— Какое же испытание выпало вам на этот раз?

Она широко открыла глаза и смущенно произнесла:

— Мой дорогой Алверсток, о чем вы? Кроме моего подорванного здоровья — вы знаете, я не люблю говорить об этом, — больше ничего! Я исполнила свой долг, и мне пора вас покинуть, а то бедная Генриетта подумает, что у меня начались мои дурацкие спазмы. Она ждет меня в экипаже, так как ни за что не хотела отпускать меня одну. Она так заботится обо мне! Вы все меня совершенно избаловали!

Миссис Даунтри поднялась, накидывая шаль, и протянула ему руку. Но перед тем, как он успел бы пожать, она уронила ее, воскликнув:

— Ах да! Я совсем забыла об одной вещи, которую хотела бы обсудить с вами! Посоветуйте мне, Алверсток. Я в растерянности!

— Я восхищен, Лукреция, — произнес он. — Если я постоянно разочаровываю вас, но вы не разочаровываете меня никогда!

— Как вы любите шутить надо мной! Прошу вас, будьте серьезны. Это касается Хлои.

— В таком случае вам придется извинить меня. Я ничего не понимаю в делах этих школьниц и вряд ли смогу дать ценный совет.

— Ах, вы еще принимаете ее за школьницу! В самом деле, трудно себе представить, что она уже выросла. Но увы, ей уже почти семнадцать. И хотя я не собиралась вывозить ее до следующего сезона, все мне советуют не откладывать это на год. Говорят, здоровье нашей дорогой королевы таково, что с ней все может произойти в любой момент; но даже если этого и не случится, она уже вряд ли сможет давать балы в следующем сезоне. Это, конечно, меня беспокоит, поскольку я должна представить там мою девочку — об этом мечтал бедный Генри, — а королева умрет — этих балов уже не будет. А в Карлтон-хаузе я не буду представлять ее ни за что на свете! Не знаю, как и быть. Даже если герцогиня Глостер заменит королеву — чего, конечно, больше всего хотел бы принц-регент, поскольку она всегда была его самой любимой сестрой, — это уже будет совсем не то. И кто знает, вдруг место королевы займет эта невозможная леди Гертфорд?

Алверсток, который предполагал и еще более непредвиденные обстоятельства, согласился:

— В самом деле, кто знает?

— Я решила, что мой долг вывести Хлою в этом сезоне во что бы то ни стало! — сказала миссис Даунтри. — Я надеялась, что в следующем году заранее подготовила бы все наилучшим образом, но теперь, увы, вряд ли успею. Милое дитя! Когда я сказала ей, что мне придется представлять ее в одном из своих придворных платьев, поскольку такое платье, которое ей хотелось надеть на бал, мне не по средствам, она была так добра и не стала жаловаться, что это тронуло мое сердце! Я не могла удержаться от слез, ведь она такая хорошенькая, что мне хотелось бы показать ее в самом лучшем виде! Но если мне придется выводить ее уже теперь, это не удастся.

— В таком случае я советую подождать до следующего года, — отвечал Алверсток, — утешаясь тем, что если не будет придворных балов, то никто из остальных прекрасных дебютанток не попадет на них.

— Ах нет! Как я могла быть так непредусмотрительна? — возразила она. — Так или иначе, я должна постараться вывезти ее этой весной! Еще и танцы! Но как же это устроить в таком, как у меня… — Она остановилась, как будто внезапная мысль пришла ей в голову. — Интересно, а собирается ли Луиза выводить свою Джейн в этом сезоне? Она немножко конопата, бедняжка, и у нее такая нескладная фигура! Тем не менее, уверена, Луиза сделает все возможное, чтобы показать ее в свете подобающим образом. Правда, она скуповата, и я убеждена, будет экономить каждый пенни, который обязана потратить на это. Однако, — добавила она со смехом, — ходят сплетни, что вы собираетесь давать бал в честь Джейн!

— Неужели? — удивился его светлость. — Но «сплетня — это свирель, на которой играют слухи, ревность, догадки…», а забыл, как дальше. Позвольте заверить вас, дорогая Лукреция, что, если когда-нибудь будут рассылаться приглашения на бал в этом доме, ваши с Хлоей имена не будут забыты. А теперь вы должны позволить мне проводить вас к экипажу, иначе преданная Генриетта, нетерпеливо ожидающая вас, начнет посылать на мою голову проклятья.

— Подождите! — воскликнула миссис Даунтри. осененная новой мыслью. — А что если нам с Луизой объединиться и устроить бал для обеих наших дочерей? Боюсь, моя прелестная Хлоя затмит бедняжку Джейн! Но я думаю, Луизу это не остановит, если она сможет сэкономить на этом. — Она подняла руки в умоляющем жесте и добавила, чудесным образом смешав в своем голосе лукавство и лесть: — Позволили ли бы вы, Вернон, если бы Луиза согласилась на этот план, устроить бал здесь, в вашем замечательном бальном зале?

— Нет, дорогая Лукреция, не позволил бы! — ответил лорд. — Но не огорчайтесь! Луизе все равно не понравился бы этот план, поверьте мне. Да, знаю, я так безобразно и эгоистично поступил, что вы сейчас упадете в обморок. Мне позвать вашу верную Генриетту поддержать вас?

Это было слишком даже для миссис Даунтри. Наградив его взглядом, полным глубочайшего укора, она удалилась с видом музы Трагедии, в образе которой покойный сэр Джошуа Рейнолдс увековечил на портрете миссис Сиддонс.

Третьей гостьей маркиза была леди Джевингтон, которая пришла к нему не с просьбой, а с советом не потакать постоянным приставаниям леди Бакстед. В сдержанных и строгих выражениях она объяснила, что, поскольку она сама не считала его обязанным и не просила помогать вывести в свет ее дорогую Анну, то будет знаком явного неуважения к ней, если он предоставит свою помощь миссис Бакстед. А если, добавила она, он проявит этот особый знак благосклонности к Хлое, дочери Той Женщины, она вообще умоет руки.

— Августа, ты почти убедила меня!

Эти слова, сказанные смиренным тоном, сопровождались сладчайшей улыбкой, но леди Джевингтон, полная негодования, покинула комнату, больше не сказав ни слова.

— Теперь, — сказал маркиз своему секретарю, — осталось только, чтобы и твои протеже потребовали от меня устроить для них бал.

Трудно было ожидать от маркиза, который редко делал то, что доставляло удовольствие кому-нибудь, кроме него самого, что он отзовется на просьбу мисс Мерривилл, да и Тревор не спешил освежить его память. Но то ли из любопытства, то ли случайно он оказался однажды около Верхней Уимпол-стрит, но он все-таки нанес ей визит.

Дверь открыл пожилой дворецкий, который провел Алверстока вверх по узкой лестнице в гостиную нетвердой походкой, красноречиво выдававшей его возраст, и доложил о нем.

Маркиз, задержавшись в дверях, огляделся вокруг и увидел, что подозрения его оправдались: эта незнакомка пребывала в стесненных обстоятельствах, поскольку комната была обставлена довольно убого. Человек менее обеспеченный, чем маркиз, сразу догадался бы, что дом сдавался на время и поэтому был обставлен как можно дешевле.

В комнате был только один человек: женщина, которая писала что-то за столиком у окна. Она быстро обернулась, бросила на Алверстока взгляд одновременно удивленный и оценивающий. Он увидел, что она довольно молода, лет двадцати трех или двадцати четырех, хорошо сложена, прямой взгляд серых глаз, какой-то решительный маленький носик и очень твердый рот и подбородок придавали лицу замечательное выражение. Светло-каштановые волосы были заплетены a la Didon, что ей было к лицу, полосатым жакетом на ней было закрыто платье из тонкого батиста с двойной отделкой. Алверсток, разбиравшийся в дамской одежде, сразу заметил, что, хотя ее туалет и был сшит по моде, нельзя было сказать, что она одета экстравагантно и дорого. Но, с другой стороны, нельзя было назвать ее и плохо одетой. Она умела носить простое платье так, что оно придавало ей достоинство.

К тому же она очень уверенно держалась, из-за чего Алверсток подумал, что она может быть старше, чем ему сначала показалось. Поскольку молодые незамужние женщины обычно не принимали у себя мужчин, было бы вполне естественно, если бы ее взволновало появление незнакомого человека, но ее это не смутило, как и его бесстрастный, испытующий взгляд. Ничуть не покраснев, не опустив глаз, без малейшего признака обычного девичьего замешательства, она разглядывала его задумчиво и (как отметил он с интересом) весьма критически.

Он вошел, двигаясь легко и неторопливо.

— Я имею честь говорить с мисс Мерривилл? — обратился он к ней.

Она встала и подошла, протянув ему руку.

— Да, я мисс Мерривилл. Рада вас видеть. Прошу извинить меня, я не ожидала, что вы придете.

— Тогда вы простите меня! У меня сложилось впечатление, что вы хотели, чтобы я пришел.

— Да, конечно, но я уже не надеялась. Это неудивительно, ведь я решила, что вы нашли просьбу скорее утомительной, чем многообещающей.

— Отнюдь, — вяло отозвался он.

— И все же, боюсь, что так. Дело в том, что я всю жизнь провела в Гирфордшире и плохо знакома с лондонскими обычаями.

Огонек мелькнул в ее глазах, когда она добавила доверительно:

— Вы представления не имеете, как трудно осваивать новые правила приличия, когда годами приходилось оставаться, можно сказать, домохозяйкой.

— Напротив! — быстро вставил он. — Очень хорошо себе это представляю!

Она рассмеялась.

— Не может быть! Тогда вам нетрудно будет понять, почему я просила оказать мне услугу и прийти сюда.

— Отлично сказано! — отозвался он. — Но, честно говоря, мне ваша просьба об услуге нанести визит показалась, скорее, судебной повесткой.

— О боже! — испуганно воскликнула мисс Мерривилл. — А я так старалась не показаться вам этакой домоправительницей!

— А вы такая?

— Да, но я ничего не могу поделать! Я должна вам все объяснить, но, пожалуйста, не присядете ли вы?

Он слегка поклонился и направился к стулу около камина. Она села напротив и, бросив на него испытующий взгляд, сказала с сомнением:

— Я хотела все объяснить вам в письме, но оно получилось таким сумбурным, как сказал бы мой брат Гарри, что я решила встретиться с вами и поговорить. Вообще-то я не собиралась прибегать к помощи старых папиных знакомых и думала, что моя тетушка Скреб-стер сможет помочь мне. Это говорит о полном моем неведении и наивности. Она старшая из сестер моей матери и никогда не писала нам ничего, кроме того, какую жизнь ведет в свете, и как бы она мечтала ввести мою сестру и меня в общество.

— Уверенная, что ей никогда не придется делать это на самом деле?

— Вот именно! — сказала мисс Мерривилл с теплой улыбкой. — Не думаю, что она и могла бы, так как состояние моего дяди нажито торговлей. Он был коммерсантом в Восточной Индии, и, хотя человек весьма уважаемый, но не из общества. Вот почему, обманувшись в своих надеждах, я решила, что должна обратиться к кому-то из родственников моего отца, кто действительно сможет мне помочь.

— И почему же вы вообразили, что именно я такой родственник?

Она с готовностью объяснила:

— Это не воображение, а мои рассуждения. Во-первых, папа часто говорил, что вы лучший из его родственников. Несмотря на то, что от всех остальных я слышала о вас далеко не лестные отзывы, — добавила она. — Я никогда не встречалась с папиными родственниками, так как он, вы, должно быть, знаете, был отвергнут своей семьей, когда женился на моей матери вместо того, чтобы взять наследницу огромного состояния, которую ему сосватали. Надеюсь, что никогда и не встречусь с ними. И уж, конечно, никогда не обращусь к ним за помощью.

Она помолчала, и ее взгляд потемнел, затем добавила:

— К тому же они и не смогли бы оказать мне помощь в том, что я хочу, потому что они, кажется, весьма скучные и старомодные люди, которые почти не бывали в Лондоне и не одобряют современных нравов. Это вторая причина, по которой я выбрала вас.

Он поднял брови.

— А почему вы решили, что я одобряю современные нравы?

— Я ничего не знала о вас, но это все равно не приходило мне в голову. И я вижу, что вы очень современны, или мне это только кажется? — спросила она.

— Благодарю вас! Я надеюсь, что мне — э-э — удается поддерживать такую репутацию.

— Да, и, что еще важнее, вы вращаетесь в высших кругах. Это еще одна причина, по которой я решила обратиться за помощью именно к вам, — произнесла она с дружелюбной улыбкой.

— Вот как? Но для чего? Но я, кажется, догадываюсь.

— Конечно, вы можете догадываться, поскольку выглядите совсем неглупым человеком, хотя, я признаюсь, ожидала, что вы несколько старше. Жаль, что это не так. Но тут уж ничего не поделаешь, и я полагаю, вы достаточно стары, чтобы принести пользу.

— Мне тридцать семь лет, мисс, — язвительно произнес Алверсток, — и я хочу вас предупредить, что я никогда никому не приношу пользы.

Она с удивлением посмотрела на него:

— Никогда? Но почему?

Он пожал плечами.

— Обыкновенный эгоизм, мисс, к тому же я не люблю, когда мне надоедают.

Она казалась озадаченной.

— Но я не очень надоем вам, если попрошу вас представить мою сестру и меня леди Алверсток? И спросить ее, не согласится ли она помочь мне?

— Скорее всего, нет, так как не будет и надобности: моя мать умерла много лет назад.

— Нет, нет, я имею в виду вашу жену.

— Я не женат.

— Нет? — воскликнула она. — Какая досада!

— Как подло с моей стороны, не так ли? — с сочувствием произнес он.

— Нет, ведь вы не могли знать, что мне было бы лучше, чтобы вы были женаты, — великодушно оправдала она его.

— Значит, если бы я знал, как вам это необходимо, вы бы предпочли, чтобы я исправил это?

Она покраснела, озабоченно глядя ему в лицо.

— О, умоляю, не обижайтесь на меня! — попросила она. — Я не хотела быть такой дерзкой, но думаю, что мы обойдемся и без вашей жены, если придумаем что-нибудь.

— Мы?

Он говорил слегка высокомерно, но губы, помимо его воли, растянулись в улыбке, а глаза под томными веками лукаво сверкнули, что не ускользнуло от мисс Мерривилл. Она вздохнула с облегчением и сказала с обезоруживающей простотой:

— Слава богу! Я решила, что рассердила вас! Ведь я несла ужасную чушь! Надо же, а я-то думала, что легче будет объяснить вам все обстоятельства при встрече!

— Так что же это за обстоятельства, мисс?

Секунду-другую она молчала, но не от смущения, а, как было видно по сосредоточенному выражению ее лица, раздумывая, с чего лучше начать.

— Можно сказать, что все началось после смерти моего отца, год назад. Хотя я и до его смерти подумывала об этом, но предпринять все равно ничего не могла.

— Мне очень грустно слышать, что отец ваш умер, — перебил он ее, — но я должен сказать вам, что почти не был знаком с ним. Наше родство проходит по линии моей бабушки и, насколько я помню, очень далекое.

— Но папа обычно говорил о вас как о своем кузене! — возразила она. Он не ответил, и после короткой паузы она продолжала: — Да, и я знаю, что мы с вами состоим в каком-то родстве, потому что ваше имя я видела на нашем родовом дереве, которое находится у нас дома в большой Библии.

— Только через два брака, — разочаровал он ее.

— Я понимаю, вы не очень хотите признавать нас. Тогда нет ни малейшей причины излагать вам свою просьбу. Прошу прощения за то, что доставила вам беспокойство.

При этих словах маркиз, который с самого начала хотел, чтобы этот визит поскорее закончился, вдруг решил продлить его. Оттого ли, что мисс Мерривилл показалась ему забавной, или оттого, что его отказ неожиданно был встречен без малейших возражений, осталось непонятным даже ему самому. Но как бы то ни было, он неожиданно рассмеялся и сказал, поддразнивал ее:

— О, как высокопарно! Нет, нет, не задирайте передо мной нос, это вам не идет! Я ничего не имею против того, чтобы признать вас, как вы выразились, я даже не отвергаю наше родство, хотя это не означает, что я обещаю вам предоставить свою помощь, что бы вы там ни думали. А что, кстати, вы хотите, чтобы я сделал для вас?

Она расслабилась и благодарно улыбнулась ему:

— Я так обязана вам! Это пустяк: представить в обществе мою сестру.

— Ввести в свет вашу сестру? — повторил он равнодушно.

— Да, пожалуйста. И наверное, меня тоже, если мне не удастся убедить мою сестру, что мне это совершенно ни к чему. Вообще-то она самое послушное существо на свете, но, боюсь, будет настаивать на том, что не станет выходить без меня; это, конечно обременительно, но просто у нее такой чудной характер, что…

Он прервал ее без церемоний:

— Моя милая девочка, вы серьезно полагаете, что вам следует появиться в обществе под моим покровительством? Для этого вам нужна почтенная дама, а не холостяк!

— Я знаю это, — согласилась она, — Поэтому я была так разочарована, узнав, что вы не женаты. Но я уже придумала, как можно это преодолеть. А что если сказать, что наш покойный отец оставил нас под ваше покровительство. Не всех, конечно, потому что Гарри уже достиг совершеннолетия и мне уже двадцать четыре года, а только троих младших детей?

— Ни в коем случае!

— Но почему? — возразила она. — Ведь все, что вам придется сделать, это представить Черис и, может быть, меня в обществе. Естественно, мне не следует ожидать, что вас заинтересуют наши дела. Но на самом деле я бы так была этому рада! — откровенно призналась она.

— Чего вы так и не поняли, так это того, что мое покровительство не станет для вас пропуском в высший свет.

— Как это может быть? — спросила она. — Я полагала, что маркиз всегда может быть принят в свете.

— Смотря какой маркиз, мисс Мерривилл.

— О, папа говорил, что вы были своенравным задирой, но это же не значит, что вы недостойный человек.

— Но достаточно предосудительный.

— Вздор! Я не могу поверить в это. Даже бедный папа не был таким, — рассмеялась она.

— Даже бедный папа!.. — повторил маркиз, поднес к глазу монокль и стал рассматривать ее с любопытством коллекционера, который обнаружил какой-то редкий экземпляр.

Ничуть не смущенная таким бесцеремонным исследованием своей персоны, она сказала:

— Нет, хотя я думаю, он был весьма распущенным до того, как встретил маму. И должна признаться, всегда удивлялась, как мама дала ему согласие, ведь она была в высшей степени добродетельна. Наверное, когда люди влюбляются, они часто совершают странные поступки. И я иногда думаю, что ее легко можно было убедить. Я не очень хорошо ее знала, ведь она умерла вскоре после рождения Феликса. Черис вся в нее и тоже очень доверчива. Конечно, родители мои тогда были так молоды! Ведь отец только за неделю до моего рождения достиг совершеннолетия! Не представляю, как он ухитрялся содержать семью, ведь его отец оставил его без гроша, а я не думаю, что он мог заниматься каким-нибудь доходным делом. Но он прекратил вести разгульный образ жизни после женитьбы на маме; и поскольку родителей его беспутства в свое время очень сильно огорчали, по-моему, было очень неблагодарно с их стороны не принять маму в семью.

Маркиз промолчал. Его воспоминания о покойном мистере Мерривиллле, которого он встречал несколько лет назад, не очень совпадали с портретом внезапно исправившегося человека.

— На мой взгляд, — продолжала мисс Мерривилл, — они понесли заслуженную кару за свою несправедливость, когда дед и дядя Джеймс, которого он сделал наследником, погибли от тифа почти в один день! Поэтому папа смог вступить во владение имуществом, и Гарри родился уже в Грейнарде. А потом, конечно, родились и Черис, и Джессеми, и Феликс, — она заметила удивление маркиза и улыбнулась. — Я знаю, о чем вы подумали, и вы совершенно правы! У всех нас, кроме Гарри, такие странные имена! Для нас это тоже большая проблема. Видите ли, когда я родилась, мама не придумала ничего лучше, как назвать меня Фредерикой в честь папы. Затем появился Гарри, так как маму звали Гарриетта. Затем папа выбрал такое имя для моей сестры, поскольку она, по его словам, была самым грациозным ребенком на свете. Джессеми был назван в честь своего крестного отца, а Феликс был назван так мамой, потому что у нас была такая счастливая семья! Так оно и было до самой ее смерти. — Она снова умолкла, но тут же встряхнула головой, как бы стараясь избавиться от дурных воспоминаний, и сказала уже веселее: — Ну а нам пришлось довольствоваться такими чудными именами. Мы с Джессеми пообещали не называть друг друга Джесси и Фредди и не позволять этого другим.

— И это удается?

— Да, почти всегда. Правда, Феликс иногда называет брата Джесси, но только когда Джессеми разозлит его; иногда Гарри зовет меня Фредди, но не затем, чтобы рассердить. Но он никогда не называет Джессеми Джесси, как бы тот ни провоцировал его, потому что Гарри на четыре года старше, к тому же он глава семьи и не считает нужным препираться с Джессеми… О боже, как я отвлеклась! На чем же я остановилась?

— По-моему, на смерти своей матери.

— Ах да! Последствия ее были ужасны! Папа был настолько потрясен, что опасались за его рассудок. Я была слишком мала, но помню, что он долго болел — или мне так казалось, — а когда поправился, был уже не таким, как раньше. По сути, он стал совсем чужим, так как почти не бывал дома. Он не мог выносить дома без мамы. Признаюсь, я часто думала позже, что ему надо было бы снова жениться, хотя в свое время вряд ли нам бы это понравилось. Я знаю, что мне не пристало так говорить, но, видите ли, он был непостоянен в своих связях.

— Да, я знаю, — согласился Алверсток. — Но не предоставил же он вам самим заботиться о себе? В это трудно поверить!

— Нет, конечно нет! С нами стала жить тетя Серафина, незамужняя сестра мамы, она с нами с самой маминой смерти.

— Она и сейчас с вами?

— Конечно! Боже мой, как мы могли отправиться в Лондон без ее моральной поддержки?

— Вы должны извинить меня: но поскольку я не видел ее и до этого момента ничего о ней не знал, у меня создалось впечатление, что вы решили обойтись без сопровождения.

— Я еще не сошла с ума! Почему вы решили… О! Ваши правила приличия не позволяют мне принимать вас без присутствия старшей по возрасту дамы! Тетя Скребстер предупреждала меня об этом, но я не школьница. К тому же, хотя мы и привыкли к причудам тети Серафины, я не думаю, что вам она понравится. Во-первых, она почти глухая, а во-вторых, она немного странная! Если она войдет, пожалуйста, не перечьте ей!

— Это я могу вам обещать, — сказал он. — Она такая сварливая?

— Нет, но она ненавидит мужчин, — объяснила Фредерика. — Кажется, она пережила какое-то разочарование в юности или что-то в этом роде. Скорее всего, она уйдет, как только увидит вас здесь.

— Пожалуй, слишком эксцентрична для сопровождающей юных леди в общество! — заметил он.

— К тому же начинает относиться все хуже к Гарри. Она положительно ненавидела папу. Но это понятно. Ведь он не только был с ней неучтив, но и вел себя отвратительно и безрассудочно растрачивал имущество. К счастью, его хватил удар, а то бы он разорил нас окончательно.

— Да, удачно, — согласился он, стараясь сохранять серьезный вид.

— Вы думаете? Когда он в какой-то мере выздоровел и смог двигаться, его мозг был поврежден. Я не хочу сказать, что он потерял рассудок, но он стал забывчив и — и очень изменился! Он больше не был таким необузданным и не чувствовал себя несчастным. Честное слово, таким он нравился мне гораздо больше! Он позволил мне управлять состоянием, вести все его дела, так что я смогла, с помощью мистера Сэлкомба, нашего адвоката, уберечь то, что осталось. Это случилось пять лет назад, и я надеюсь, когда Гарри возьмет дела в свои руки, он не будет стеснен в средствах и сможет обеспечить Джессеми и Феликса, так как считает несправедливым, что все унаследовал он один, потому что папа не оставил завещания.

— Боже! А как же вы с сестрой?

— О, у нас тоже кое-что есть, — заверила она. — Мамино состояние было записано на дочерей, так что у нас есть по пять тысяч фунтов. Вам, наверное, такая сумма не кажется большой, но нас она делает независимыми, и это означает, что Черис не будет бесприданницей.

— Ах вот как! Значит, она обручена?

— Нет, еще нет. Поэтому я и решила, когда год назад папа умер, привезти ее в Лондон. Понимаете, в Грейнарде она будет погребена заживо! Там даже нет какого-нибудь курорта поблизости, где ей найти достойное знакомство? Она… она просто пропадет там, лорд Алверсток! Вы поймете, если увидите ее, почему я посчитала своим долгом привезти ее в Лондон! Она очаровательная девушка! У нее самый замечательный характер, какой только можно представить, и она заслуживает прекрасной партии!

— По отзыву моего секретаря, она бриллиант чистейшей воды, — сказал он сухо. — Но для прекрасной партии, мисс Мерривилл, обычно необходимо прекрасное приданое.

— Не всегда! — возразила она горячо. — А как же сестры Ганнинг? Ведь одна из них была замужем дважды и оба раза за герцогами. А я знаю, что она не была богатой наследницей, потому что папа рассказывал мне о них и утверждал, что они Черис и в подметки не годятся. Я не ожидаю, что Черис выйдет замуж обязательно за герцога или за какого-нибудь аристократа, если, конечно, он не сделает ей предложения! Но это может быть вполне приличная партия, если мне удастся должным образом вывести ее в свет. Я давно это решила, вопрос был только в том, как это сделать. И вот, когда я ломала над этим голову, мистер Сэлкомб появился узнать, как я смотрю на то, чтобы сдать в аренду на год наш дом! Дело в том, что он услышал о некоем джентльмене, ушедшем недавно в отставку и желающим купить имение в Гирфордшире. Для него было бы удобно снять на время дом, чтобы не ездить из Лондона каждый раз, получая новые предложения, которые большей частью его не устраивают. Можете себе представить, с какой готовностью я приняла это предложение!

— Да, представляю, тем более что ваш брат не мог ничего возразить на это.

— Конечно, но я бы ничего не стала делать без его согласия. Сначала это предложение ему не понравилось, оно уязвило его гордость. Признаюсь, я сама была не в восторге, но что может быть бессмысленнее, чем цепляться за престиж, если нечем его оплачивать. Ведь только благодаря строжайшей экономии мы смогли выплатить долги, и пока мистер Портс не подписал с нами контракт, я не могла предпринять это путешествие в Лондон. Если бы я даже отказалась от своего решения, чего мне не пришлось сделать, я не думаю, что это было бы разумно, так как я могла бы попасть в зависимость от бедного Гарри, — Она посмотрела на его светлость очень серьезно. — Я не говорю ему этого, так как он еще очень молод и думает, что ничего нет лучше, как продолжать всем вместе жить в Грейнарде. Но я не удивлюсь, если через год или два он захочет жениться. Только представьте, как его жена будет рада, что его сестры торчат в Грейнарде, и какие неудобства это принесет нам!

— Совершенно справедливо, — согласился он, — Если только кто-нибудь вообще согласится выйти за него при таких условиях, в чем я сильно сомневаюсь.

Ее озабоченность исчезла, она хихикнула:

— Она бы испугалась того, что я бы верховодила в доме. Скорее всего, так и было бы, поскольку я так долго этим занималась, а от привычек трудно отказываться. Нет, лучший выход — найти Черис подходящую партию, а мне, тете и мальчикам устроиться отдельно к тому времени, как Гарри женится. Я уже давно решила это. Но самое главное — это устроить Черис! Непростительно, если такая красавица останется старой девой, что непременно случится с ней, если только она не выйдет за одного из этих занудных молодых людей, наших соседей, которые волочатся за ней, или, того хуже, за какое-нибудь ничтожество, что не стоит ее мизинца! Вот почему предложение мистера Портса показалось мне подарком судьбы! Представляете, сэр, он снимает только дом и домашние службы за цену, которую я и не осмелилась бы ему предложить, а остальное имение, которое опять начало разваливаться, остается во владении Гарри, так как мистер Портс, естественно, не заинтересован взваливать на себя заботы по его управлению. И что самое важное, он был особенно заинтересован в том, чтобы вместе с домом оставить и прислугу, кроме экономки и дворецкого. Это тоже было очень удачно, так как миссис Харли и старый милый Баддль никогда не остались бы в Грейнарде служить кому-то, кроме Мерривилла. Мы смогли их взять с собой; и хотя они презирают Лондон и все время жалуются на этот ужасный дом, его убогую обстановку, на лондонских слуг, это такое большое удобство, что они здесь с нами! Должна сказать, — призналась она, — это действительно ужасный дом и находится далеко не в самом фешенебельном районе города. Я никогда не бывала в Лондоне и попросила тетю Скребстер снять для меня меблированный дом. Но это было моей ошибкой. Сама она живет на Харли-стрит, это район, где обитают коммерсанты. Однако мне сказали, что самые грабительские цены на дома в Мэйфере, помимо штрафоф за въезд, так что я не жалуюсь. Гораздо больше я ошиблась, поверив, что моя тетка захочет и сможет вывести нас в свет. — Она улыбнулась. — Я болтаю как трещотка! Дело в том, что мои тетка и дядя не имевшие детей, никогда и не собирались вести светский образ жизни. И бедная тетя Амелия никогда в жизни не была так напугана, когда узнала, что мы собираемся провести сезон в Лондоне! Вот поэтому, сэр, я была вынуждена обратиться к вам.

Он задумчиво постукивал по крышке своей табакерки, открыл ее и, слегка нахмурившись, взял щепотку табака. Фредерика с надеждой смотрела на него. Он захлопнул табакерку, отряхнул пальцы и наконец взглянул на нее, все еще хмурясь.

— Вам следует удовольствоваться чем-нибудь менее респектабельным, чем общество высшего света, — прямо заявил он ей.

— Неужели мы недостойны его? — спросила она.

— Не по происхождению, а по всему остальному. Я не знаю, каким капиталом вы располагаете, но…

— Вполне достаточным.

— Если вы мечтаете о придворном бале для своей сестры, то вам лучше поберечь деньги: это вложение средств может не принести вам дивидендов.

— Я знаю и не мечтаю о нем.

— Тогда о чем же?

Она сжала руки на коленях и проговорила затаив дыхание:

— Бал у Алмакс!

— Вы хотите луну с неба, мисс Мерривилл. Даже моя рекомендация не поможет вам переступить этот священный порог! Если среди ваших знакомых нет какой-нибудь почтенной дамы, вхожей туда и пожелавшей оказать вам покровительство…

— Нет. Иначе я не стала бы искать у вас помощи. Но я не сдамся! Я все равно добьюсь своего — вот увидите!

Он учтиво поднялся со словами:

— Надеюсь. Если вы позволите вам дать совет, мне кажется, что больше шансов на успех у вас было бы на одном из курортов. В Бате или Танбридж-Уэллс, где вы могли бы посещать балы и, несомненно, встретить вполне приличное общество.

Она тоже поднялась, но не успела ответить, так как на лестнице послышались торопливые шаги. В то же мгновение в комнату влетел крепкий подросток с криком:

— Фредерика, это все вздор! Мы искали везде и всех спрашивали, но никто ничего об этом не знает!

Мисс Мерривилл, которую нисколько не возмутило вторжение молодого джентльмена, успевшего с тех пор, как она видела его три часа назад, измять и испачкать воротничок и извозить брюки, ответила ему с сочувствием:

— Как тебе не повезло! Но это не может быть вздором, Феликс! Ведь тебе рассказал об этом мистер Рэшбери, а он не стал бы обманывать!

Феликс заметил маркиза, но несомненно выложил бы сестре свою утреннюю одиссею, если бы не был удержан другим мальчиком, постарше его, который, войдя в комнату, строго приказал ему вести себя прилично. Вслед за ним появилась большая косматая собака неопределенного происхождения, и пока он извинялся перед Фредерикой за то, что они вошли, когда у нее гость, это животное с величайшей радостью бросилось приветствовать маркиза. Характер у него был дружелюбный, о чем говорил весело помахивающий пушистый хвост и очевидное намерение запрыгнуть гостю на руки. Но Алверсток, хорошо знакомый с повадками собак, спас свое лицо от дружеского облизывания и свою модную накидку от грязных следов, схватив его за передние лапы так, чтобы тот не мог шевельнуться.

— Да, ты отличная собака! — сказал он. — Я очень признателен тебе, но я не хочу, чтобы мне облизывали лицо!

— Лежать, Лафра! — скомандовал Джессеми Мерривилл как можно строже. Он добавил, держась уверенно, так же как его сестра: — Простите, сэр, я не впустил бы его, если бы знал, что у сестры гость.

— Ничего страшного, я люблю собак, — ответил лорд, почесывая Лафре как раз то место на спине, до которого благодарная собака не могла достать сама. — Как вы ее назвали?

— Лафра, сэр, — ответил Джессеми, покраснев до корней волос. — Но я ни за что не хотел его так называть. Это все мои сестры выдумали. Я назвал его Вольф, когда он был еще щенком. Но они добились того, что он уже не отзывается на свое настоящее имя. А ведь он не сука!

Фредерика объяснила:

— Это из «Девы озера»[1]. Вы помните это место, когда король «решил на волю отпустить оленя храброго»? А Лафра — «кого от Дугласа до гор не победил ни зверь, ни вор, метнулась пущенной стрелой, и взвыл красавец молодой. Их схватка краткою была…»

— «Оленья кровь волной текла», — закончил Феликс с удовольствием.

— Чепуха! — проворчал его старший брат. — И вовсе это был не олень, а просто молодой бычок, от которого мы и не ожидали ничего опасного! А насчет крови волною — вздор!

— Но ты же не станешь отрицать, что он мог боднуть тебя, а Лафра спас! — сказала Фредерика и обратилась к Алверстоку: — Только подумайте! Тогда он был еще почти щенком, но бросился на быка и вцепился ему в морду, пока Джессеми перелезал через ворота! И я уверена, что никакой косточкой не отманишь его от Джессеми, правда, дорогая Лафф?

Тронутый этими словами, преданный пес прижал уши, замахал хвостом и благодарно загавкал. Его хозяин, посчитав такое поведение неуместным, стал выпроваживать собаку и своего брата из гостиной, но Фредерика остановила его.

— Нет, прошу, не убегайте! Я хочу представить вас лорду Алверстоку! Это мой брат Джессеми, сэр, а это Феликс.

Маркиз поклонился им в ответ и поймал любопытные взгляды Джессеми, юноши лет шестнадцати, и Феликса, который был года на три или четыре моложе брата. Он не привык к тому, чтобы его так откровенно изучали, и решительный огонек мелькнул в его глазах, когда он сам стал рассматривать братьев.

Джессеми, показалось ему, был утрированной копией своей сестры: волосы темнее, чем у нее, нос с более выраженной горбинкой, а рот и подбородок выдавали решительность, граничащую с упрямством. У Феликса же было еще по-детски пухлое личико со вздернутым носиком, но те же твердый подбородок и прямой взгляд, что у сестры и брата, и еще меньше застенчивости. Он и прервал молчание, выпалив:

— Сэр! Вы слышали о неуловимой машине?

— Конечно же нет! — заверил его брат. — Простите, сэр, у него ветер в голове!

— Не ветер, а железнодорожные локомотивы, — отозвался Алверсток. Он взглянул на Феликса. — Это, кажется, паровоз, не так ли?

— Да, совершенно верно! — с жаром воскликнул Феликс. — Локомотив Тревистика, сэр. Я имею в виду не Пыхтящего Дьявола, тот двигался по дороге, но на него попала искра, и он сгорел.

— Ну и прекрасно, — вставил Джессеми. — Паровые машины на дорогах! Они бы распугали всех лошадей!

— Ерунда! Лошади быстро привыкли бы к ним. К тому же я говорю не о нем, а о том, что движется по рельсам со скоростью пятнадцать миль в час, а то и больше!

Он снова обратился к Алверстоку:

— Я знаю, что его привезли в Лондон, мне сказал об этом мистер Рэшбери, мой крестный, и что можно прокатиться на нем за шиллинг. Он говорил, что это к северу от Нью-роуд, где-то недалеко от Монтегю-хауз.

— Да, это находится там, — сказал Алверсток. — Я, правда, никогда там не был, но слышал, что его изобретатель — как его зовут?

— Тревисик! У его первого локомотива пять вагонов, и он может перевезти десять тонн железа и семьдесят человек, но со скоростью всего пять миль в час. Он находится в Уэльсе — я не помню, как называется это место. А у того, что находится здесь, один вагон, и…

— Прикуси свой болтливый язык, — перебил его Джессеми. — Ты даже слова не даешь вставить лорду Алверстоку.

Смущенный этой репликой, Феликс поспешил извиниться перед Алверстоком, но тот, развеселенный мальчиком, сказал:

— Неправда! Я всегда могу вставить слово, если захочу! Такой локомотив действительно был, Феликс, но, боюсь, это дело прошлое. Скорее всего, Тревисик арендовал землю недалеко от Фитцрой-сквер, огородил ее и проложил круговую дорогу. Насколько я помню, это наделало шуму, но, хотя много народу собиралось посмотреть на это, немногие отваживались прокатиться, а после того, как рельсы сломались и поезд перевернулся, желающих не стало совсем! Так что ее пришлось забросить. Это было, должно быть, лет десять назад. — Он улыбнулся, заметив разочарование на лице Феликса, — Мне очень жаль! Ты действительно так интересуешься паровозами?

— Да нет — двигателями! — запинаясь, ответил Феликс. — Паровой двигатель — сжатый воздух!.. Сэр, а вам приходилось видеть пневматический лифт в той литейной мастерской в Сохо?

— Нет, — ответил лорд. — А ты уже видел?

— Меня бы и не впустили туда, — печально сказал Феликс. Тут его осенила идея, и, впившись горящими глазами в Алверстока, он спросил затаив дыхание:

— А если вы захотите посмотреть — вам разрешат?

Фредерика, которая опять села на свое место, сказала:

— Нет, нет, нет, Феликс! Лорд Алверсток не захочет смотреть его! И не вздумай приставать, чтобы он тебя туда сводил.

Она была права: у Алверстока не было ни малейшего желания осматривать пневматический лифт, но он не мог устоять перед умоляющим взглядом, устремленным на него с такой надеждой. Он тоже сел обратно и, улыбаясь, с сожалением сказал:

— Думаю, разрешат. Но ты должен мне рассказать об этом подробнее.

Тут Джессеми, хорошо понимая, во что может вылиться это приглашение, бросил на Фредерику полный отчаяния взгляд. Она понимающе кивнула, но не сделала ни малейшей попытки остановить своего младшего брата.

Это было бы выше ее сил. Феликса редко поощряли, когда он начинал разглагольствовать о предмете, в котором немногие понимали и в основном находили скучнейшим. С сияющими глазами он при помощи стула и табурета попытался объяснить принципы управления пневматическими лифтами. От них он перешел к модели двигателя, приводимого в действие машиной, находившейся в той же литейной мастерской. Очень скоро Алверсток был расплющен вибрирующими цилиндрами, поршневыми штоками, клапанными шестернями и воздуходувными трубами. Так как Феликс разбирался в этих тонкостях не до конца, рассказ его был не совсем связным, а жажда знаний заставляла его бомбардировать Алверстока вопросами, на немногие из которых тот мог ответить. Однако он знал достаточно, чтобы избежать разочарования в нем Феликса и не задавать вопросов, обнаруживающих полное невежество, которое, по мнению этого юного джентльмена, отличало его братьев и сестер. Таким образом, из несведущего и неуместного гостя он превратился в самого любимого. Он был самым достойным слушателем из всех, с кем Феликсу доводилось сталкиваться, ему даже было простительно то, что он, извиняясь, признался:

— Ты знаешь, Феликс, все-таки я больше разбираюсь в лошадях, чем в машинах.

Это признание, немного уронившее его в глазах Феликса, немедленно вызвало живейший интерес у Джессеми. Он спросил, не ему ли принадлежат лошади, которых он заметил возле дома и которых определил как чистокровнейших, а получив положительный ответ, тут же оттеснил брата и стал обсуждать с маркизом, какие качества необходимы для ездовых лошадей.

Если бы до того маркизу предложили провести полчаса в обществе двух подростков, он бы без колебания отказался. Редко бывало, чтобы его не одолевала скука в любой компании, но сейчас он не скучал. Единственный сын в семействе и самый младший из отпрысков своих знатных родителей, он был лишен домашних радостей, которыми наслаждались Мерривиллы. Своих племянников он видел только когда их выводили, нарядив и приказав держать себя прилично под угрозой наказания за несдержанное поведение, они ему представлялись невыразительными и скучными детьми. Вот почему он поразился юным Мерривиллам. Его сестры, конечно, не одобрили бы их естественное поведение и полное отсутствие застенчивости, которая считалась хорошим тоном для детей их возраста, но ему эти двое казались вполне воспитанными и при этом живыми. Благожелательность, с которой он отнесся к ним, удивила бы любого, кто хорошо его знал.

Они были симпатичны ему, но и его терпению пришел конец, и, когда Феликс, перебив Джессеми, стал расспрашивать о паровых котлах, винтовых двигателях и гребных пропеллерах, он рассмеялся и встал:

— Мой милый мальчик, если ты хочешь изучить пароходы, отправляйся в путешествие по Темзе, не спрашивай меня. Он повернулся к Фредерике, но не успел раскланяться, как дверь отворилась, и в комнату вошли две дамы. Он обернулся, и слова прощания замерли у него на губах.

Обе женщины были одеты в костюмы для прогулок, на этом сходство между ними кончалось. Одна была сухощавой дамой неопределенного возраста и непривлекательного вида; другая же оказалась самой восхитительной девушкой, которую когда-либо видел многоопытный лорд. Он понял, что перед ним мисс Черис Мерривилл и что его секретарь сказал правду.

От головы, сияющей золотыми локонами, до изящных ножек, обутых в крошечные ботиночки, она представляла собой картину, от которой у любого мужчины захватило бы дыхание. У нее была стройная фигура, тонкие щиколотки, цвет лица некоторые ее вдохновенные поклонники сравнивали с цветом дамасской розы или спелого персика, утонченный рисунок нежных губ, нос безо всякой горбинки, с изящно очерченными ноздрями, а ее глаза, невинно и доверчиво взиравшие на мир, были небесной голубизны и хранили выражение искренней задумчивой улыбки. На ней была скромная шляпка с небольшими полями козырьком, а платье покрывала небесно-голубая кашемировая ротонда. Маркиз невольно потянулся за моноклем, и Фредерика, с удовольствием заметив это движение, представила его своей тетке. Мисс Серафина Уиншем, расслышав наконец имя представленного ей джентльмена, громогласно повторенного ей племянниками, наградила его светлость враждебным взглядом и произнесла с неприязнью:

— Надеюсь, что это так! — затем добавила: — О, пожалуйста, иди отсюда!

Но это, очевидно, относилось к Лафре, который прыгал вокруг нее, и лорд удержал свои позиции. Он слегка поклонился, но ответом был только отрывистый кивок и еще более неприязненный взгляд. Сообщив Фредерике, что этого она и ожидала, мисс Уиншем выплыла из комнаты.

— О боже! — сказала Фредерика. — У нее отвратительное настроение! Что ее так рассердило, Черис? О, простите! Лорд Алверсток — моя сестра!

Черис улыбнулась его светлости и протянула руку.

— Очень рада! Это один учтивый молодой человек, Фредерика, в Хукманской библиотеке, который снял мне книгу с полки, потому что я не могла достать. Он был очень предупредителен и даже стер с книги пыль своим платком, прежде чем передать ее мне, но тете он показался самодовольным фатом. У них не оказалось Ормонда, и вместо него принесли «Рыцаря Сент-Джона», который, надеюсь, нам понравится не меньше.

Эти слова она произнесла мягким, безмятежным голосом, и маркиз, перед взором которого проходило немало красавиц, с удовольствием отметил, что эта, самая восхитительная из них, не пускает в ход свои чары, а, наоборот, кажется, и не сознает их. Будучи в течение многих лет желанной добычей на ярмарке невест, он привык к различным ужимкам и уловкам, с помощью которых тщились его завлечь, и был очень доволен, что не заметил их у мисс Мерривилл-младшей. Он спросил, как ей понравился Лондон. Черис ответила, что очень понравился, но мыслями она была в другом месте, так что не стала продолжать беседу на эту тему, а вместо этого с легким упреком сказала:

— О, Феликс, милый, у тебя оторвалась пуговица!

— О господи! — нетерпеливо дернул плечом Феликс. — Ну и что?

— Конечно, ничего особенного, — согласилась она. — Я пришью ее тебе в одну секунду, только пойдем со мной. Ты же не сможешь выйти в город в таком неряшливом виде, правда?

Было очевидно, что юный Мерривилл был вовсе не прочь появиться в городе в таком виде; но также очевиден был и авторитет его старшей сестры, судя по тому, как он, хотя и с неохотой, повиновался ее решительному кивку. Феликс угрюмо произнес:

— Ладно.

Однако перед тем, как со страдальческим видом последовать за Черис, прощаясь с маркизом, он спросил его с надеждой в голосе:

— Вы же сводите меня в Сохо, правда, сэр?

— Если не я, то мой секретарь, — ответил Алверсток.

— О! Отлично, благодарю вас, сэр! Но все же лучше будет, если со мной пойдете вы сами! — настаивал Феликс.

— Лучше для кого?

— Для меня, — искренне ответил Феликс. — Вам они покажут все, что вы захотите увидеть, так как вы второй среди аристократов; я знаю, я читал, что маркизы идут сразу следом за герцогами, так что…

Но в этот момент брат вытолкал Феликса из комнаты, умоляя Алверстока простить его ребяческие выходки. Поскольку сам Джессеми тоже вышел, Лафра тут же последовал за ним, да и Черис одарила его прощальной улыбкой, то маркиз остался наедине с хозяйкой.

Она задумчиво произнесла:

— На самом деле, лучше, если бы вы сами сходили с ним туда. Вы знаете, он такой предприимчивый мальчик, и неизвестно, что придет ему в голову выкинуть там.

— Чарльз сумеет с ним справиться, — равнодушно ответил он. Она с сомнением покачала головой, но больше ничего не сказала, заметив, что лорд о чем-то задумался. Он уставился невидящим взглядом в стену, и странная улыбка тронула его губы. Вдруг он рассмеялся и воскликнул:

— Честное слово, я сделаю это!

— Что сделаете? — спросила Фредерика.

Он, видимо, забыл о ее присутствии. Ее голос заставил его обернуться к ней, но вместо ответа он спросил:

— А что они делают здесь, ваши братья? Ведь они должны быть в школе.

— Да, вы правы, — согласилась она. — Папа, правда, никогда не собирался посылать своих сыновей в школу. Сам он получил образование дома. Это, конечно, не самый лучший повод для того, чтобы так же обучать и мальчиков. Правду сказать, мне самой не очень нравится, но несправедливо было бы откосить папины ошибки к его воспитанию. Да и ошибки ли это были? — задумчиво добавила она. — Мерривиллы всегда отличались непостоянством.

— Неужели? — поинтересовался он, и ироническая усмешка искривила его губы. — Значит, для Джессеми и Феликса нанимали учителя?

— О, толпы учителей! — воскликнула мисс Мерривилл. Заметив удивление в глазах его светлости, она поспешила объяснить: — Ах, нет, вы не поняли! Их приходится постоянно менять! Вы представить себе не можете, как это досадно! Дело в том, что если они пожилые, то мальчики недовольны, что с ними не занимаются спортом, а если молодые, то остаются всего на месяц или два, пока не найдут себе места где-нибудь в школе или университете. А что хуже всего, они все безумно влюбляются в Черис!

— В это я могу поверить.

Она кивнула со вздохом.

— Да, и беда в том, что она просто не решается оттолкнуть никого из них. К несчастью, у нее мягкое сердце, которое не может никому причинить боль, особенно таким, как бедный мистер Гриффит, неловкий, застенчивый, с рыжими волосами и торчащим кадыком. Это был наш последний учитель. Сейчас мальчики вынуждены отдыхать от занятий, но когда они немного освоятся в Лондоне, надо будет найти им нового учителя. Правда, Джессеми молодец. Он ежедневно занимается по два часа, потому что собирается поступить в Оксфорд, когда ему исполнится восемнадцать, как Гарри в прошлом году.

— Гарри сейчас в Оксфорде?

— Да, уже второй год. Это было еще одной причиной, чтобы приехать нам в Лондон. Я думаю, ему будет полезно повидать кое-что перед тем, как осесть в Грейнарде, не правда ли? К тому же ему очень здесь нравится!

— Не сомневаюсь в этом, — сказал Алверсток. — Между тем, нам надо обсудить ваше дело. Через несколько недель я собираюсь давать бал в честь выхода в свет одной из моих племянниц. Вы и ваша сестра появитесь на нем и будете представлены обществу моей сестрой и наверняка получите множество приглашений на другие вечера, куда вас тоже будет сопровождать моя сестра. Ах да! И моя кузина миссис Даунтри, которая тоже привезет свою дочь ко мне на бал.

Губы Фредерики сложились в усмешку, в глазах плясал огонек:

— Как мне вас благодарить! Какое счастье, что Черис вернулась домой вовремя!

— Совершенно верно, — ответил он. — Иначе я так и не понял бы что непростительно держать такой бриллиант в недостойной тени.

— Вот именно! И ничего не может быть удачнее для нее, чем появиться на вашем балу. Я так благодарна вам, но должна сказать, что совсем необязательно приглашать и меня.

— Вы собираетесь вести уединенную жизнь?

— Нет, но…

— В таком случае вам обязательно надо появиться на моем балу. Я также думаю, что вашей тете придется сопровождать вас на него. Поскольку вы живете не в доме моей сестры, особенно важно, чтобы видели, что у вас есть респектабельная опека. Ее странность пусть вас не беспокоит…

— А я и не волнуюсь! — вставила Фредерика.

— …ведь чудаки нынче в моде, — продолжал он.

— Меня бы не смутило это, даже если бы моды на них и не было. Но ведь ваша сестра может не согласиться с этим планом.

Глаза его сверкнули.

— Она согласится! — ответил он.

— Но откуда вы знаете? — возразила Фредерика.

— Поверьте мне, Я знаю.

— Вы не можете знать, ведь эта мысль только что пришла вам в голову, — упрямо твердила Фредерика. — Все это замечательно придумано, но если ваша племянница не такой уж бриллиант, как вы выразились, то Черис затмит ее! Какая мать согласится выводить в свет свою дочь рядом с Черис?

Он улыбнулся, и это было единственное, чем он удостоил ее в ответ. Он достал щепотку табака и сказал, захлопывая табакерку:

— Я признаю родственные узы между нами, кузина, но этого недостаточно. Вы бы хотели, чтобы я представился вашим попечителем? Очень хорошо! Давайте скажем, что ваш отец поручил мне заботы о вас. Почему бы он мог это сделать?

— Ну, он считал вас самым добрым из своих родных, — предложила она.

— Это не то! Мои сестры так же, как и я, прекрасно знают, насколько отдаленное у нас родство! Нужно придумать что-нибудь поубедительнее.

Вдохновившись идеей, Фредерика стала придумывать:

— Однажды папа оказал вам важную услугу, за которую вы не успели отплатить ему!

— Да, но какую услугу? — скептически спросил лорд.

— Такую, — загадочно проговорила Фредерика, — о которой вы предпочли бы не рассказывать, особенно вашим сестрам!

— Отлично! — беспокойство в его глазах уступило место веселому блеску. — Я чувствовал себя обязанным ему и по этой причине взял на себя заботу о его детях, — Он заметил хитрый огонек в ее взгляде. — Что такое?

— Я просто подумала, кузен, что, если вы собираетесь быть нашим попечителем, уместнее было бы подыскать учителя для Джессеми и Феликса вам, а не мне.

— Я ничего не понимаю в этом, и, кроме того, мое попечительство будет носить неофициальный характер.

— Можете не беспокоиться, — сказала Фредерика. — Но я не понимаю, почему бы вам не помочь.

— Позвольте вам напомнить, что я согласился только представить вас в свете. На этом моя помощь кончается!

— Нет, так не бывает. Если вы решили представить это как ваше обязательство опекать нас, вы должны сделать еще что-то помимо приглашения Черис и меня на бал в своем доме! Разумеется, я вам очень благодарна, хотя вы бы не сделали этого, если бы Черис так не поразила вас! Но…

— Черис, — перебил он ее, — очень красивая девушка, возможно, самая красивая, какую я когда-либо видел, но если вы думаете, что я пригласил ее на бал потому, что потерял от нее голову, вы сильно заблуждаетесь, кузина Фредерика!

— Должна сказать, что очень надеюсь на это, — ответила она, немного озабоченно глядя на него, — ведь вы намного старше ее.

— Совершенно верно! — сказал он. — Для меня она слишком молода!

— Конечно! — согласилась Фредерика. — Так почему же вы вдруг решили пригласить нас?

— А вот об этом, кузина, я не собираюсь вам рассказывать.

Она, нахмурившись, озадаченно разглядывала его. Он не произвел на нее особенно благоприятного впечатления: у него была хорошая фигура, и костюм сидел отлично, лицо, не то чтобы красивое, но интересное, однако держался он, по ее мнению, слишком высокомерно, и взгляд его был холодным и циничным. Даже когда он улыбался, впрочем, как ей показалось, тоже высокомерно, его глаза оставались холодны как сталь. Затем она сказала что-то забавное, и металлический блеск исчез из его глаз, а улыбка сделалась действительно веселой. И не только глаза его потеплели, но и весь он сразу превратился в обаятельного джентльмена с отменным чувством юмора и приятными манерами. Но это продолжалось недолго. Правда, он держался совсем не надменно, когда Феликс и Джессеми влетели в комнату, терпеливо и остроумно отвечал на все их вопросы и смотрел на мальчиков ласково. Он проявил рыцарскую учтивость в ответ на неприветливый прием со стороны мисс Уиншем; и его взгляд, которым он смотрел на Черис, был полон вежливого восхищения. Фредерика не сомневалась, что красота Черис заставила его изменить свое решение, но отчего зловещий огонек опять блеснул в его глазах, она не могла догадаться.

Она с сомнением смотрела на него, Он поднял брови:

— Итак?

— Мне надо было бы стать вдовой! — воскликнула она с досадой, — Да, если бы у меня хватило ума, я бы стала ею.

Выражение, так смущавшее ее, исчезло с его лица, глаза его смеялись:

— Вы еще успеете, уверяю вас!

— Что в этом толку? — нетерпеливо проговорила она, — Если бы я сейчас была вдовой, — Она осеклась, лицо ее повеселело, — Ох, что за ужасные вещи я говорю! Я несу ответственность за семью, потому, что я старшая, но я не тиран или… или какая-нибудь сварливая особа! По крайней мере мне так кажется.

— Нет, нет! — успокоил он ее. — Я уверен, вы справляетесь со всем самым лучшим образом. Но скажите мне, почему вы сказали, хвати у вас ума, могли бы стать вдовой? Зачем вам это? У вас что, есть муж и вы скрываете свой брак?

— Конечно нет! Я только хочу сказать, что мне следовало представиться вдовой и я смогла бы сама выводить Черис в свет, и вам бы не пришлось втягивать в это сестру.

— О, меня это нисколько не затруднит, — сказал он.

— Но она может возражать. В конце концов, она даже не знакома с нами.

— Это поправимо, — Он протянул ей руку, — Теперь я должен идти, но через день или два дам вам знать. Умоляю, не надо звонить слуге. Запомните, теперь я ваша родня и церемония ни к чему! Я сам найду дорогу.

Однако ему не пришлось это делать, так как поджидавший в холле Феликс проводил его до экипажа со всей учтивостью, за которую он решился вытянуть обещание о посещении мастерской в Сохо.

— Не волнуйся! — сказал лорд. — Все будет сделано.

— Благодарю вас, сэр! Но вы сами поведете меня, не так ли? А не ваш секретарь?

— Мой мальчик, но зачем мне идти? Я думаю, мистер Тревор знает об этих вещах гораздо больше меня.

— Да, сэр, но, пожалуйста, если пойдете вы, это будет просто классно!

Маркиз всегда полагал, что может устоять перед любым давлением, что ему и приходилось делать не раз. Но тут он понял, что ошибался: мольба и восхищение в глазах двенадцатилетнего мальчишки, с тревогой заглядывающего ему в лицо, сломили его неприступность. Он был способен хладнокровно отказать рыдающей женщине, его не трогали многочисленные льстивые речи, с которыми к нему часто обращались, но даже представив себе, как невыносимо скучно ему будет в Сохо, он не смог отказать своему новому и самому юному поклоннику.

Так что Феликс Мерривилл, взбежав по лестнице обратно в гостиную, мог с триумфом сообщить Фредерике, что кузен Алверсток сам поведет его смотреть пневматический лифт и что вообще, он — славный малый.

На следующий день Чарльз Тревор был немало удивлен. Не прошло и двадцати минут после того, как слуга маркиза разложил на столе целый ворох писем и счетов, которые мистер Тревор по своей обязанности должен был довести до того количества, которое его господин согласился бы одолеть, как маркиз сам заявился в его кабинет со словами:

— Доброе утро, Чарльз. Ты что-нибудь знаешь о каких-то литейных мастерских в Сохо?

— Литейных, сэр? — переспросил Тревор, пораженный столь неожиданным интересом маркиза.

— Что-то связанное с обработкой металлов, кажется, — объяснил маркиз, наводя свой монокль на пачку бумаг на столе. — Бог мой, Чарльз, почему ты никогда не говорил мне, как перегружен? Что это все за чертовщина?

— Просто сегодня срок платежей, сэр! — сказал Чарльз со смехом. — Колфорд принес их мне, зная, что, если бы ему пришлось отдать их вашей светлости, вы бы не стали читать ни строчки! Но — литейные мастерские? Вы — вы желаете узнать о них?

Его осенила мысль, глаза его потеплели, и он спросил:

— Должны быть слушания по ним? Вы собираетесь выступать по этому вопросу?

— Ради бога, Чарльз, что за немыслимые вещи ты спрашиваешь! — сказал лорд. — Мой дорогой, неужели похоже, что мне могло прийти такое в голову?

— Нет, сэр, — честно ответил Тревор. — Я не знаю, что могло вас так заинтересовать в них.

Маркиз вздохнул и покачал головой.

— Увы, я так и думал, что ты считаешь меня типом с большими претензиями.

— Да, но — то есть, конечно нет, сэр! — поспешил исправиться Тревор.

— Ты лжешь, Чарльз: ты так считаешь! И ты совершенно прав, — скорбно произнес лорд. — Мне совершенно неинтересны эти литейные мастерские. Однако ничего уже не исправишь, и мне придется проявить к ним интерес. А знаешь ли ты что-нибудь о пневматических лифтах?

— Не знаю. Но я знаю, когда вы подшучиваете надо мной.

— Ты не прав, Чарльз. Где-то в Сохо действительно есть литейная мастерская, в которой находится пневматический лифт. Я бы хотел посмотреть на него. Оторвись от этих несчастных документов и договорись об этом для меня, мой мальчик.

— Да, сэр, конечно, — машинально ответил Тревор.

— Я был уверен, что смогу положиться на тебя. Признаться, меня несколько разочаровало то, что ты так невежествен в вопросе о пневматических лифтах, но, может быть, ты вместо этого изучал паровые котлы и винты?

Тревор, глядя на него в немом изумлении, отрицательно покачал головой.

— Как же так, Чарльз? — с упреком произнес лорд. — Это надо срочно исправлять! Как ты сможешь чего-нибудь добиться в жизни, если не будешь идти в ногу со временем? Ты поедешь на пароходе и все-все разузнаешь об этих вещах.

Его старательный секретарь сказал прямо:

— Премного обязан вам, ваша светлость, но я не инженер и не хочу ничего знать о паровых котлах! А что касается путешествия на пароходе, то какого чер… Мне это ни к чему.

— Ну, я тоже не инженер, — сказал лорд. — И так же, как ты, могу сказать про пароход, что, разрази меня гром, если я собираюсь кататься на нем. Но я надеюсь, что тебя он не разразит, так как что-то подсказывает мне, что скоро это станет одной из твоих обязанностей.

Полусмеясь и полностью сбитый с толку, Чарльз спросил.

— Но почему, сэр? Я знаю, вы шутите, но…

— Ничего подобного! Когда ты встретишься с моим новым знакомым — то есть, с моим юным кузеном! — ты поймешь, что это не предмет для шуток.

— Новый кузен? — удивился Чарльз. — Сэр, простите, но я не понимаю, что бы вы такое могли иметь в виду?

Маркиз, задержавшись в дверях, обернулся и сказал с одной из своих насмешливых улыбок;

— Тебе следует знать, мой дорогой мальчик: это ты устроил мне визит к сестричкам. Так что, если ты окажешься на пароходе, сопровождая в поездке моего кузена Феликса, ты только получишь по заслугам. Но ты был совершенно прав относительно Черис: бесценная жемчужина!

Дверь за ним закрылась, и Чарльз остался наедине со своими мыслями. Хотя он и допускал, что маркиз, пораженный красотой младшей мисс Мерривилл, решил сделать ее предметом своих ухаживаний, но не мог, при всем своем воображении, поверить, что маркиз зашел так далеко в стремлении привлечь к себе интерес молодой девушки, что взялся развлекать ее брата. Обычно он не считал необходимым предпринимать какие-то особые усилия, чтобы заинтересовать хорошенькую женщину, так как многие из них, с неодобрением вспоминал Чарльз, соперничали из-за него. Получая отказ, он пожимал плечами и проходил дальше, потому что флиртовал исключительно ради развлечения, и какие бы нежные чувства он ни испытывал, они не были глубоки и быстро покидали его. Но то, что, похоже, сейчас происходило с ним, было так на него непохоже, что Чарльз, считавший, что хорошо знает его светлость, не мог найти этому объяснения. Ему в голову не приходило, что лорд просто поддался на льстивые уговоры упрямого мальчишки; если бы эта мысль и посетила его, он отбросил бы ее как абсурдную.

Тем временем маркиз в своем экипаже направлялся на Гросвенор-плейс. Он подъехал, когда его сестра в сопровождении двух старших дочерей собиралась садиться в ландо, уже стоявшее около дома.

— Я, вижу, успел как раз вовремя! — заметил он. — Отложи свою поездку на пять минут, Луиза!

Леди Бакстед, в чьей груди еще не остыла обида от нанесенного им поражения, холодно поздоровалась и добавила, что не представляет, какая причина могла привести его сюда.

Алверсток откинул плед и легко выпрыгнул из экипажа со словами:

— С какой стати тебе это знать? — Он критически осмотрел ее. — Поздравляю! Удачное платье, и этот воротник тебе идет!

Леди Бакстед могла бы осудить своего брата за бесцеремонность, но она осталась довольна. Не часто ее вкус выдерживал его критику. Она с гордостью поправила воротник из гофрированного батиста, который упирался ей в подбородок, и сказала:

— Я польщена, что наконец получила от тебя комплимент, Алверсток.

Он поклонился, как будто считал это само собой разумеющимся, и обратился к племянницам:

— А вы Джейн и Мария, не так ли? — подождите свою матушку в экипаже! Я долго ее не задержу.

Леди Бакстед разрывалась между желанием выпроводить его и неудержимым любопытством. Последнее перевесило, и она пошла в дом, предупредив, однако, что пять минут — это все, что она может ему уделить. Он ничего не сказал на это и поднялся за ней по лестнице в столовую. Леди Бакстед не предложила ему сесть.

— Итак, в чем дело? Мне сегодня нужно сделать много покупок и…

— Гораздо больше, чем ты собиралась, — перебил он ее. — Отвези свою старшую дочь к портному, и пусть она шьет свое бальное платье! И, ради бога, Луиза, только не надо белого, голубого или розового цвета! Ее конопатое лицо может спасти только янтарный, палевый или бледно-желтый.

Неожиданно сбывшиеся надежды заставили леди Бакстед позабыть о бесцеремонном замечании насчет веснушек ее дочери. От удивления у нее перехватило дыхание, но она сумела выговорить:

— Алверсток! Ты хочешь сказать, что устроишь этот бал в честь нее?

— Да, именно это я хочу сказать, — ответил он. И добавил: — Но при одном условии, дорогая Луиза!

Она едва ли обратила внимание на это замечание и воскликнула:

— О, мой дорогой Вернон, я всегда знала, что могу положиться на тебя! Я знала, что ты меня просто дразнишь! Какой же ты негодник! Но я не обижаюсь на тебя, я знаю, это твой стиль! О, Джейн сойдет с ума от счастья!

— Тогда сделай милость, не говори ей ничего, пока я не уеду! — ехидно попросил лорд. — И, ради бога, будь добра, умерь свой экстаз! Уж лучше выслушивать твои унылые нравоучения, чем наблюдать этот бешеный восторг! Сядь, и я скажу тебе, что ты должна сделать.

Она хотела ответить ему в таком же тоне, но удержалась. Такая замечательная перспектива, как вывести Джейн на роскошный бал, который обойдется ей самой крайне дешево, примирила ее с неучтивостью его светлости. Она села, скинула оливковую ротонду.

— Разумеется! Нам столько нужно всего обсудить! Когда это будет? Лучше всего, если бы бал пришелся на день открытия сезона.

— В следующем месяце, Скажем, через три недели.

— В апреле! Но ты забываешь, что май — это время для действительно светских приемов.

— Вот как? — усмехнулся он, — А тебе не пришло в голову, что май будет уже переполнен балами, раутами и собраниями самых разных мастей?

— Конечно, — согласилась она, нахмурившись при мысли об этом. — Но через три недели сезон еще не будет открыт.

— Вот он и откроется в Алверсток-хауз, — невозмутимо произнес он. — И если ты думаешь, Луиза, что не будет желающих попасть в мой дом, то ошибаешься.

Она прекрасно знала, что он был одним из законодателей моды в Лондоне, но надменность, с которой были произнесены эти слова, вызвала в ней желание осадить его. Однако она сдержалась и вместо этого сказала:

— Не знаю, успею ли я. Все эти приглашения.

— Это пусть тебя не волнует. Составить список тех, кого ты хочешь пригласить, и передать его Чарльзу Тревору — это все, что тебе надо сделать.

Она сказала довольно резко:

— Поскольку бал дается в честь моей дочери, полагаю, хозяйкой вечера должна быть я!

Он задумчиво разглядывал ее.

— Да, пожалуй, ты можешь быть хозяйкой, но бал будет дан не только в честь Джейн. Лукреция привезет на него свою старшую дочь, и…

— Хлою! — взорвалась она. — Ты хочешь сказать мне, Алверсток, что переменой в твоем решении я обязана этой льстивой женщине?

— Отнюдь. Этим ты обязана одному непредвиденному и чертовски неприятному обстоятельству. Ты помнишь Фреда Мерривилла?

Она в недоумении уставилась на него.

— Фред Мерривилл? Чего он еще хочет?

— Бедняга уже ничего не хочет: увы, он умер!

Румянец начал заливать ее щеки.

— Умоляю тебя, прекрати свои штучки, Алверсток! Мне никакого дела нет, жив он или умер.

— К несчастью, до этого есть дело мне. Он поручил свою семью моим… э-э… заботам. И если я тебе скажу, что их ни много ни мало пять душ…

— Ты хочешь сказать, что он назначил тебя их опекуном? — перебила она.

— Нет, слава Богу! До этого не дошло. Он оставил их под мое покровительство. Двое из них уже взрослые, но…

— Ради Бога! — воскликнула она. — Он, должно быть, выжил из ума! На тебя — такую ораву! С чего это он вздумал?

— Видишь ли, он считал меня самым достойным из всего нашего семейства.

— Вот как? — огрызнулась она. — Еще бы! Другого и не могло быть; такого распутника и эгоиста, как он, я еще не встречала! Смазливый бездельник! Страшно подумать, во сколько он обошелся своим родителям! И в довершение всего, когда им удалось найти ему прекрасную партию, он удрал с дочерью какого-то задрипанного провинциала! Неудивительно, что они отвернулись от него! Я не была с ним знакома, но он стал притчей во языцех. Кажется, он потом получил наследство, но не сомневаюсь, что спустил и его. И после всего этого оставить свою семью на тебя, это уж слишком! Я тебе настоятельно советую отказать им.

— Я бы с удовольствием это сделал, но не могу — это вопрос чести, — спокойно ответил он. — Я остался у него в долгу, так и не успев расплатиться.

— Ты должен был Мерривиллу деньги? Что за вздор! У него никогда ни гроша не было в кармане, в то время как ты…

— Тебе бы следовало выйти замуж за купца, Луиза! — прервал он ее с недовольным видом. — Уверен, он был бы от тебя в восторге, в отличие от меня. Ты когда-нибудь думаешь о чем-нибудь, кроме денег? Боюсь, что выше твоих сил понять, что бывают обязательства поважнее денежных.

Она отвела глаза от его презрительного взгляда, но сердито проговорила:

— Да, тебе хорошо так рассуждать, с твоим-то богатством! На моем месте ты запел бы другую песню!

— Не прибедняйся! — сказал он. — Ты забыла, что я был одним из душеприказчиков Бакстеда? Он оставил тебе вполне приличное состояние, моя дорогая сестрица. Но я пришел не для того, чтобы препираться с тобой. Я собираюсь помочь тебе в этом деле с Джейн, если ты поможешь мне с Мерривиллами. Думаю, ты хочешь представить ее при дворе?

Эти волшебные слова потушили ярость в глазах леди Бакстед. Они могли означать только то, что Алверсток готов выложить круглую сумму на придворное платье для своей племянницы. Если уж он раскошеливался, то от души; и ее светлость, быстренько проделав в уме некоторые подсчеты, сообразила, что такой наряд, в каком она была на своем первом придворном приеме, сэкономил бы ей сумму, которой хватило бы на дюжину креповых и муслиновых платьев, необходимых девушке для появления на балах у Алмакс в ее первый сезон. Эти размышления хотя и не уменьшили негодования, но заставили ее проглотить неразумные упреки, вертевшиеся на языке, и она только сказала слегка раздраженно:

— Не могу представить, чем ты мог быть так обязан этому Мерривиллу!

— Об этом, Луиза, я предпочитаю не рассказывать, — сказал маркиз.

Следуя своему плану и с хитрой искрой, мелькнувшей в глазах, он добавил:

— Особенно моим сестрам.

Хотя она и не отличалась особой наблюдательностью, слава богу, что в этот момент не смотрела на него. Все, что она сказала:

— Наверное, помог тебе выбраться из какой-нибудь постыдной истории. Вот теперь ты и чувствуешь себя обязанным заботиться об интересах его детей. Должно быть, это первое в твоей жизни обязательство, которое ты признал. Разумеется, твоей благосклонности сумели добиться только чужие, да еще с такими претензиями. Сколько, ты сказал, у него осталось детей?

— Пятеро. Три сына и две дочери — сироты; обитают на Верхней Уимпол-стрит под присмотром своей тетушки, которая, как я понял, заботится о них с тех пор, как десять лет назад скончалась жена Мерривилла. Старший сын уже взрослый, учится в Оксфорде, но всем заправляет, если я не ошибаюсь, его сестра. Ей, по-моему, года двадцать четыре, и…

— …она собирается прицепиться к тебе! Довольно приятное обязательство, не так ли? Ты намерен опекать все семейство?

— Я не намерен опекать никакое семейство, и никто меня об этом не просит. Ты не представляешь, Луиза, насколько это необременительно. Мне ничего не нужно делать для мальчишек. Мисс Мерривилл просила только представить ее и сестру в обществе.

Она заглянула ему в лицо.

— И только? Интересно, красива ли эта мисс Мерривилл? Впрочем, не стоит и спрашивать.

— Вполне симпатичная молодая женщина, но я не назвал бы ее красивой, — равнодушно заметил он. — Это не важно, она не собирается ловить себе мужа. Она намерена найти приличную партию для своей сестры, которая из них двоих интереснее. Удастся ли ей? Сомневаюсь, так как они небогаты, но меня это не касается: моя миссия закончится на том, что я с твоей помощью введу их в свет.

— Господи, но чего же ты хочешь от меня? — спросила она.

— О, ничего особенного. Ты представишь их на моем балу, на приеме у Алмакс, когда повезешь туда Джейн, и еще…

— Алмакс! — воскликнула она. — Почему же ты не втолковал своей протеже, что она хочет невозможного! Может быть, ты собираешься достать ей приглашения туда?

Она метнула на него полный сарказма взгляд.

— Нет, я не смогу. Но ты можешь, Луиза, с помощью парочки своих покровительниц, как ты сама часто говорила мне.

— Доставать приглашения для дочерей Фреда Мерривилла! Ты требуешь от меня слишком много! Для нищих девиц, обитающих на Верхней Уимпол-стрит, которые даже не родня нам! Я думаю, более чем достаточно и того, что они будут у тебя на балу, устроенном по поводу выхода в свет моей Джейн, но приглашать их к Алмакс — нет, Вернон! Я не хочу казаться неблагодарной, но…

— Моя дорогая Луиза, ни слова больше! — перебил он ее, надевая шляпу. — Я не хочу обременять тебя просьбой, которую ты не можешь выполнить. Забудь все, что я тебе сказал, забудь вообще, что я сегодня к тебе приходил! А теперь позволь откланяться.

Она вскочила, раздражение и страх боролись в ней.

— Подожди, Алверсток!

— Нет, я уже и так задержался. Твои дочери заждались в экипаже!

— Не важно! Но ты должен…

— Я должен признаться, что для меня это действительно не важно. Важно только то, что я теряю время. Нельзя же целый день потерять из-за такого скучного дела; а чтобы застать Лукрецию до того, как она уляжется на своем диване восстанавливать силы после утренних трудов, я должен идти немедленно.

Она схватила его за руку и вцепилась в нее пальцами.

— Нет, Вернон, если ты посмеешь предложить Этой Женщине быть хозяйкой бала!

— Отпусти меня, сестрица! — игриво сказал он. — Конечно, посмею, и такой уж у меня непостижимый характер, что твои угрозы не смогут напугать меня. Кстати, чем ты угрожаешь мне?

— Я бы никогда не простила тебя! Никогда! — заявила она. — Сам подумай! Какое мне дело до этих несчастных девиц?

— Абсолютно никакого, — согласился он, освобождаясь от ее цепких пальцев.

— Я даже никогда их не видела, — отчаянно сопротивлялась она. — О. до чего же ты отвратительный!

— Возможно, — рассмеялся он, — зато не такой безмозглый, как ты, Луиза. Решай скорее, согласна ты или нет?

Она с мольбой посмотрела ему в лицо, надеясь смягчить его хоть сколько-нибудь. Он улыбался, но ей была знакома эта улыбка. Она сказала покорно, но с достоинством:

— Конечно, я сделаю все, что могу, чтобы отблагодарить тебя. Если мне удастся достать приглашения на прием к Алмакс для двух совершенно незнакомых мне девиц, я постараюсь сделать это.

— Так-то лучше! — сказал он, все еще зловеще улыбаясь, но уже гораздо мягче, — Одень Джейн по последнему слову моды и пришли мне счет, подробности меня не интересуют. Я привезу к тебе мисс Мерривилл. Надеюсь, что она тебе понравится: она не лишена здравого смысла и довольно решительная особа! Не забудь послать Чарльзу список приглашенных.

С этими словами он удалился, прикидывая, как бы сделать так, чтобы мисс Мерривилл-младшая не появилась на Гросвенор-плейс, избежав при этом возражений со стороны его властной сестрицы.

В результате проблема была решена гораздо раньше, чем он ожидал, и решена не им. Провидение в образе пса Лафры привело Фредерику в Алверсток-хауз двумя днями позже, без Черис, и в час, который лорд, отнюдь не ранняя пташка, считал не самым подходящим для визитов.

Поскольку Джессеми строго придерживался правила не пропускать своих утренних занятий, его сестры решили взять на себя прогулки с Лафрой вместо него. Они совершали с ним долгие путешествия по Лондону, и, если он не рвался с поводка и вел себя осмотрительно, когда бывал отпущен, их экспедиции проходили мирно. Выросшие на природе, они привыкли к более дальним прогулкам, чем те, что они могли себе позволить в Лондоне; здесь все было для них ново; и если погода позволяла, они устремлялись вперед, Фредерика с Лафрой на поводке, а Черис с путеводителем в руках. Они осматривали сооружения, памятники и здания, на которые эта бесценная книжка указывала, им, даже проникли в Сити, где привлекли к себе внимание, но избежали приставаний на улице. Ни один из дерзких волокит не осмелился преследовать девиц, гуляющих в сопровождении большой косматой собаки, которая поминутно рвалась с поводка, и при этом ее открытая пасть обнажала два ряда отличных острых зубов.

Через два дня после победного визита Алверстока на Гросвенор-плейс Черис проснулась с больным горлом и кашлем. Хотя она спустилась к завтраку, немедленно была отправлена обратно в постель, и мисс Уиншем объявила после третьего чиханья, что она простужена и что если не хочет заработать воспаление легких, то должна оставаться в своей комнате. Так она и сделала. И пока мисс Уиншем была занята распоряжениями о приготовлении пудинга, овсянки и полоскания для больной, Фредерика потихоньку выскользнула из дома, зная, что, скажи она о прогулке тетушке, та немедленно возразила бы, что в Лондоне нельзя вести себя так же, как в Гирфордшире. Мисс Уиншем заставила бы ее взять с собой одну из горничных или Феликса, а так как Фредерика считала себя достаточно взрослой и знала, как неодобрительно лондонские служанки относятся к долгим прогулкам, она решила незаметно исчезнуть, не сказав никому, кроме Баддля, куда идет. Баддль покачал головой, посоветовал ей взять Феликса, но удерживать не стал. Поскольку Феликс уже выманил у нее полкроны — столько стоило посещение Музея механики Мерлина (открыт каждый день с одиннадцати до трех), — его сестра благоразумно решила не навязывать ему прогулку, от которой он все равно бы отказался.

Целью ее путешествия был Грин-парк. Ни она, ни Черис еще там не были, в путеводителе он не был обозначен, как стоящий внимания объект. Конечно, в нем подробно описывался храм Конкорд, воздвигнутый здесь как часть пышных празднований 1814 года, но после того, как он четыре года спустя был разрушен, Грин-парк, по мнению Черис, не представлял интереса.

Но Фредерика, не остановленная прохладным отзывом путеводителя, решила отправиться с Лафрой туда, а не в более фешенебельный Гайд-парк, где слишком много праздных гуляк, которые строят глазки молоденьким прохожим.

Пробежав за своим четвероногим приятелем до самого парка по городским улицам и порядком запыхавшись, она с облегчением отвязала его от поводка, к которому он, похоже, и не собирался привыкать. Пес бросился вперед и стал рыскать, высоко держа свой плебейский хвост, в надежде учуять след какого-нибудь кролика. Когда Фредерика подошла к пруду в северовосточном углу парка, он принес ей палку, приглашая хозяйку кинуть ее в воду, чтобы самому отправиться за ней вплавь. Но поскольку она отказалась участвовать в этом спортивном мероприятии, он снова убежал и с восторгом обнаружил неподалеку движущиеся фигурки, которыми оказались три маленьких ребенка, игравшие в большой яркий мяч. Он любил детей и любил бегать за мячами, поэтому бросился к ним, виляя хвостом и нетерпеливо навострив уши. Он был довольно крупным псом, и его стремительное приближение сломило дух самой младшей участницы игры, маленькой девочки, и она в страхе бросилась к няне, которая в это время увлеченно сплетничала с другой няней в тени кустарника, окружавшего домик смотрителя парка. Лафра удивился, но решил обратиться к младшему из оставшихся двух мальчиков, у которого был мячик, и радостно гавкнул. Малыш Джок, презрев мужское достоинство, выронил мяч и бросился вслед за сестрой так быстро, как только могли нести его маленькие ножки. Старший брат остался стоять на своем месте, скрипя зубами. Лафра налетел на мячик, подбросил его и поймал, а затем подтолкнул его к ногам стойкого Фрэнка. Малыш Фрэнк с облегчением выдохнул и крикнул вдогонку брату и сестре:

— Он просто хочет поиграть с нами, вы, трусливые зайцы!

Затем он нерешительно поднял мячик и швырнул его как можно дальше. Он улетел не очень далеко, но Лафра, чье предложение было принято, кинулся за мячом и принес его обратно. Осмелев, малыш Фрэнк осторожно погладил его. Лафра лизнул его в щеку, и уже начала завязываться многообещающая дружба, когда пронзительный визг няни приказал ему не трогать эту грязную, бешеную собаку. Малыш Джон, споткнувшись и упав лицом вниз, принялся реветь. Когда подоспела Фредерика, она застала очень живописную и шумную сцену в полном разгаре; нянька визжала, дети рыдали, а малыш Фрэнк упорно отказывался оставить своего беспородного друга.

Повинуясь команде. Лафра подбежал к ней, неся в зубах мячик. Фредерика забрала его у Лафры и быстро прекратила нянькины вопли, проговорив голосом, привыкшим управлять большим хозяйством:

— Довольно! Вы забываетесь!

Затем она посмотрела на малыша Джона и сказала:

— Надеюсь, ты не ушибся, когда упал? Конечно, я знаю, что ты не стал бы плакать из-за того, что моя собачка захотела поиграть с тобой. Я вижу, ты уже большой мальчик, так что пожми ему лапу, и он забудет, как ты был невежлив с ним, когда побежал от него прочь. Сядь, Лафф, и дай лапу.

Послушный ее руке, Лафра сел и любезно помахал передней лапой. Слезы малыша Джона мгновенно высохли. Он в изумлении уставился на Лафру.

— Собачка дает лапу? — не веря своим глазам, спросил он.

— Конечно, дает.

— Мне! — сказал малыш Фрэнк. — Ведь я его не боюсь!

Задетый, малыш Джон заявил, что это не так, и когда вопрос был улажен и оба мальчика торжественно пожали Лаффре лапу, мисс Каролина ревниво отстояла и для себя эту честь. Фредерика отдала мяч малышу Фрэнку и покинула семейство под недобрый взгляд няньки и просьбы детей привести собачку еще раз.

Она продолжила свой путь, ничуть не смущенная инцидентом, размышляя о том, что лондонских детей, знакомых только с ручными собачками своих мамаш, можно пожалеть. Обогнув кустарник, растущий вокруг домика лесничего, она поняла, как подвел ее карманный путеводитель, ни словом не упомянувший небольшое стадо коров, которое (как выяснилось позже) было известной достопримечательностью парка. Коровы не только ласкали взгляд горожан очаровательной сельской картиной — нарядные доярки разливали по стаканам парное молоко всем, кто был готов уплатить весьма скромную сумму за это удовольствие.

Слишком поздно она осознала вероломство путеводителя. Лафра почуял стадо раньше и на мгновение замер, насторожил уши, и шерсть его встала дыбом. Корова, стоявшая в нескольких футах от него, наклонила рогатую голову, и Лафра, не разбирая между быками и коровами, издав кровожадный звук, что-то среднее между лаем и рыком, бросился в бой.

Любая сбежала бы при виде этой сцены, бросив Лафру на волю судьбы, потому что последствия были действительно ужасны. Под вопли молочниц, нянек и нескольких пожилых дам Лафра совершил тягчайшее преступление, обратив в бегство целое стадо дойных коров. Он, конечно, не повторил подвига, которым заслужил себе имя, но, обнаружив, что коровы удирают, разогнал их по всему парку, получив от этого занятия такое удовольствие, которого до сих пор в Лондоне ему ничто не доставило.

Фредерике и в голову не пришла мысль о бегстве, но когда ей удалось с помощью главного фермера и двух служителей парка поймать и обезвредить совершенно не раскаявшегося в содеянном пса, она поняла, что положение ее отчаянное. Вокруг нее разыгралась кровавая сцена: одна из старушек билась в истерике, другая требовала, чтобы немедленно послали за констеблем, фермер посылал проклятия на ее голову, а завсегдатаи парка высказывали твердое мнение, что Лафру надо запереть на замок, пока не придет время неминуемой расправы над ним. Да еще нянька, смотревшая за детьми, с которыми только что резвился Лафра, подоспела, привлеченная суматохой, и подлила масла в огонь своими жалобами на то, что он яростно напал на ее крошек, отнял мячик, напугал их до смерти, а малыш Джон из-за него упал, разбил лицо, поцарапал ручки и испачкал нанковые брючки.

— Ложь! — презрительно проговорила Фредерика.

Ни фермер, ни парковые служители не придали значения нянькиным рассказам. Пастуха волновало только его стадо, а служители, поглядев на прижатые уши и виляющий хвост, которым Лафра приветствовал своих юных приятелей, ни на минуту не поверили в его дикий нрав. Они только решили, что он слишком беспородный молодой озорник-переросток, и при других обстоятельствах они были бы более снисходительны к его недостойному поведению. Но правила в лондонских парках строгие; старая дама с острым длинным лицом, которая убеждала их послать за констеблем, ее слабонервная ровесница, еще страдающая от припадка, разные граждане, заявляющие, что таким опасным животным нельзя разгуливать на свободе, и вопли нянек, требующих возмездия для дикого зверя, который перепугал их чувствительных крошек, вынудили парковых служителей посмотреть на дело с другой точки зрения. Поглядев, с одной стороны, на толпу граждан, желающих, чтобы об инциденте было сейчас же доложено главному смотрителю парков, и, с другой — на нашкодившую дворняжку с молодой особой, даже не сопровождаемой лакеем или горничной, они поняли, что им надо делать: Лафру, внушительно сказал Фредерике старший из двоих, они должны забрать и запереть до решения магистрата.

Лафра, которому совсем не понравился ни его тон, ни намерение приблизиться, перестал часто дышать, поднялся и угрожающим рычанием предупредил, что любая попытка тронуть Фредерику дорого обойдется хранителю парка. Он принял такой воинственный вид, что фермер пришел к выводу немедленно уничтожить пса, а парковый служитель потребовал у Фредерики «убрать эту собаку подальше!» от него.

Среди собравшихся фермер был наиболее непреклонен к преступному Лафре. Одного взгляда на его разъяренное лицо было достаточно, чтобы понять, что взывать к милосердию бесполезно. Вся дрожа внутри, Фредерика проговорила:

— Осторожнее! Эта собака принадлежит маркизу Алверстоку! Она чрезвычайно ценная, и, если с ней что-то случится, его светлость очень разгневается!

Младший служитель, у которого было свое мнение по поводу происхождения Лафры, сказал упрямо:

— Чушь! Какой маркиз купит его! Он и гроша ломаного не стоит! Обыкновенная дворняжка, вот кто он!

— Дворняжка? — воскликнула Фредерика. — Да знаете ли вы, что это чистокровнейшая барселонская овчарка, да еще привезенная в Англию за огромные деньги! Я извиняюсь, конечно, что он погнался за коровами, но он просто собирался их пасти! Эта порода именно с такой целью и была выведена в Испании, а к английским коровам он еще не привык!

— Пасти их? — изумился фермер. — Я сам никогда не пасу их! Зачем? Вы, кажется, не умнее его, барышня!

Младший из двоих парковых служащих не замедлил вынести вердикт. Он сказал, что мисс зашла слишком далеко, добавив при этом, что ничего не знает о барселонских овчарках, но зато прекрасно разбирается к дворняжках. Он также сказал, настаивая на своем первоначальном мнении, что маркиз не купил бы такую собаку, как Лафра.

— Вот как! — сказала Фредерика. — Вы что, знакомы с моим кузеном маркизом Алверстоком?

— Какая наглость! — возмутилась дама с острым лицом. — Называет себя кузиной маркиза, а сама болтается по городу одна! Хорошенькая история!

После бурного спора, в котором младший служитель поддержал остролицую леди, фермер сказал, что маркиз или не маркиз, а его коровам нанесен ущерб, и за это должно быть уплачено, старший парковый служитель колебался, а джентльмен в сюртуке табачного цвета предложил, чтобы маркиз сам подтвердил то, что тут натворила мисс.

— Прекрасная идея! — спокойно объявила Фредерика. — Пойдемте к нему сейчас же! Это недалеко, на Беркли-сквер.

По мнению старшего из парковых служителей, лучше бы оставить эту затею. Если молодая леди была готова тут же отвести их к маркизу, значит, она и вправду его кузина; и хотя он понимал, что это, по сути, не меняет дела, ему не хотелось ввязываться в эту историю. Честно говоря, маркиз — если он владелец собаки — подлежал штрафу, помимо того, что главный работник с фермы мистера Била мог потребовать с него за перепуганных коров, но когда имеешь дело с господами, надо быть осторожнее. Служитель что помоложе, которому и втолковывались эти мысли, сразу призадумался; фермер же был готов принять приглашение Фредерики, говоря, что у него есть на это право, будь хозяйкой собаки хоть сама королева, не имея в виду оскорбить ее величество; а остролицая дама, возмущенно хлопая глазами, заявила, что, если парковые служащие не знают, в чем состоит их долг, то она знает, и непременно доложит обо всем главному смотрителю. Ничего не оставалось, как пойти за молодой леди. Остролицая объявила, что и она пойдет с ними, и если — в чем она сильно сомневается — маркиз и появится, она все выскажет ему.

Дверь Алверсток-хауза отворил лакей. Это был прекрасно выученный молодой человек, но его глаза, когда он увидел такую кавалькаду, чуть не вылезли из орбит. Фредерика, твердо решив идти до конца, проговорила с дружелюбной улыбкой:

— Доброе утро! Надеюсь, его светлость еще дома?

— Слуга, вытаращившись еще больше, ответил удивленным голосом:

— Да мисс. Но…

— Слава богу! — перебила его Фредерика. — Я понимаю, как вам странно видеть меня — меня в такой большой компании! Я и сама удивлена не меньше. Будьте добры сказать его светлости, что его кузина мисс Мерривилл здесь и хочет видеть его!

Тут она вошла в дом, приглашая через плечо своих спутников за собой, и держалась так уверенно, что лакей инстинктивно уступил дорогу. Он не знал, как возразить против вторжения в дом своего хозяина этих странных людей, кроме как сообщить запинающимся языком, что его светлость еще одевается.

— Тогда скажите ему, пожалуйста, что дело срочное! — сказала Фредерика.

— Может быть, вам сможет помочь секретарь его светлости, мисс?

— Мистер Тревор? — сказала Фредерика. — Нет, благодарю вас. Передайте мою просьбу его светлости.

Лакей никогда не слышал о мисс Мерривилл, кузине его светлости, но упоминание имени мистера Тревора успокоило его. Она, должно быть, и правда кузина его светлости, решил он, хотя непонятно, почему она в такой странной компании и зачем привела парковых служителей и какого-то мужлана в Алверсток-хауз. Также непонятно ему было, что делать с этой разношерстной публикой. Он решил провести в гостиную лишь мисс Мерривилл и даму, что была с ней, поскольку вряд ли его светлость или, еще хуже того, грозный Уикен будут довольны тем, что он впустил в апартаменты и мужскую часть компании.

Он был избавлен от решения этого сложного вопроса величественным появлением самого Уикена. Первый раз в жизни обрадовавшись приходу своего сурового наставника, он поспешил сообщить ему, что мисс Мерривилл, кузина лорда, хочет поговорить с его светлостью!

Лакей Джеймс не мог слышать о мисс Мерривилл, но Уикен, а также камердинер лорда, официант, экономка, его главный кучер знали о Мерривиллах все и обратили внимание на то, что последнее время это было главной темой для обсуждения в кабинете. К тому же спокойствия Уикена никогда ничто не могло поколебать. Он поклонился мисс Мерривилл, бесстрастно оглядел ее свиту и двинулся через холл к библиотеке.

— Его светлости доложат вашу просьбу, мэм. Не будете ли так любезны пройти в библиотеку? И вы, мэм, конечно, — вежливо добавил он, отвесив остролицей даме поклон, подходящий для гувернантки или компаньонки, за которых она могла сойти.

— Спасибо. Этим людям тоже лучше подождать там, — сказала Фредерика.

— Конечно, мэм, если вам так угодно, — ответил Уикен. — Но осмелюсь предположить, что в холле им будет удобнее.

С этим мнением полностью был согласен даже фермер, но Фредерика возразила.

— Пожалуй, нет, ведь им тоже надо поговорить с его светлостью, — сказала она.

Затем она предложила остролицей даме сесть, и Уикен, не выдавая своих эмоций ничем, кроме едва заметного трепетания ресниц, растворил двери комнаты перед остальными.

Тем временем Джеймс поднялся по лестнице и постучал в дверь гардеробной комнаты маркиза. Это был очень осторожный стук. Известно, как неодобрительно смотрит маркиз на тех, кто беспокоит его до полудня; ему пришлось постучать еще раз, чуть громче. Его не пригласили войти, но дверь отворил главный камердинер его светлости; посчитав такое вторжение святотатством, спросил яростным шепотом, что ему нужно.

— Это срочно, мистер Нэпп! — прошептал Джеймс. — Мистер Уикен просил доложить его светлости!

Эти слова подействовали как пропуск. Нэпп впустил его в комнату, но умолял, все еще шепотом, стоять у двери, пока не позовут. Затем он бесшумно вернулся к туалетному столику, за которым сидел лорд, занятый очень важным делом — повязыванием галстука.

Только сестры всегда обзывали Алверстока денди. Он же не допускал в своей одежде никаких крайностей моды, которые делали смешными молодых людей его круга и которые наверняка осудил бы мистер Бруммелль, если бы этот замечательный джентльмен еще мог оставаться образцом вкуса в Лондоне. Мистер Бруммелль по определенным обстоятельствам вынужден был уехать в Европу, жил в безвестности, но влияние его на людей своего поколения не исчезло. Алверсток, будучи на три года младше него, встретился с ним, когда тот был в расцвете молодости, и очень скоро повыбрасывал все свои яркие жилеты, блестящие заколки для галстуков и прочие побрякушки. Мужчина, привлекающий внимание, говорил мистер Бруммелль, это не тот, кто разодет в пух и прах. Ослепительное белье, безупречно сидящий сюртук и хорошо повязанный галстук — вот что отличает светского человека; этих простых правил впредь и стал придерживаться Алверсток, завоевав со временем репутацию самого элегантного мужчины в Лондоне. Он отказался от нелепостей вроде высоких накрахмаленных воротничков, почти закрывающих лицо и не дающих повернуть шею, и создал свой стиль повязывания галстука; сдержанный, но настолько изящный, что вызывал жгучую зависть многих молодых джентльменов.

Джеймс хорошо знал об этом и, поскольку его тайным желанием было добиться должности камердинера, предупреждение Нэппа было излишне. Он не собирался беспокоить маркиза в такой ответственный момент, ему только было жалко, что он не успел увидеть, как ловко сложил лорд ленту из муслина перед тем, как обернуть ее вокруг воротника. Очевидно, это было сделано успешно, раз Нэпп отложил в сторону шесть или семь галстуков, которые держал наготове на случай, если первые попытки маркиза окажутся неудачными. Зачарованный, Джеймс следил, как постепенно опускается подбородок маркиза и образуется нужная форма складок на белоснежном муслине. Как-то раз в минуту откровенности Нэпп сказал ему, будто все, что нужно сделать лорду для достижения идеальной формы складок, это опустить челюсть четыре или пять раз. Звучало это просто и выглядело тоже просто; но интуиция Джеймса в вопросах одежды подсказывала ему, что это было совсем не так уж и просто. Он затаил дыхание, когда совершалась эта операция, и вздохнул лишь после того, как маркиз, критически осмотрев произведение своего искусства, отложил ручное зеркало и сказал:

— Да, так хорошо.

С этими словами он встал и просунул руки в жилет, который поднес ему Нэпп, и взглянул из глубины комнаты на Джеймса.

— Слушаю? — сказал он.

— Прошу прощения у вашей светлости, здесь мисс Мерривилл, хочет поговорить с вами, ваша светлость, немедленно! — объяснил Джеймс. — По очень срочному делу! — добавил он.

Маркиз, казалось, был слегка удивлен, но все, что он сказал, было:

— Вот как? Скажите мисс Мерривилл, что я сейчас спущусь к ней. Сюртук, Нэпп!

— Хорошо, милорд. Она будет ждать вашу светлость в библиотеке.

Сняв с себя этим ловким маневром всю ответственность за отклонение от принятых правил, Джеймс благоразумно удалился. Нэпп заметил, подавая лорду платок, что удивлен, почему Уикен не пригласил мисс Мерривилл в гостиную, но Алверсток, надевая через голову ленту, на которой висел монокль, просто сказал, что у Уикена должны быть на это причины.

— Через несколько минут, элегантный, в темно-синем сюртуке, безупречно облегающем фигуру, светлых панталонах и начищенных до блеска высоких сапогах с кисточками, он спускался по лестнице, внизу которой его ждал Уикен.

— Почему в библиотеке, Уикен? — спросил он. — Разве моя кузина не достойна того, чтобы быть принятой в гостиной?

— Конечно, милорд, — ответил Уикен. — Но мисс Мерривилл не одна.

— Я так и подумал.

— Я не имею в виду даму, которая пришла с ней, милорд. Но там еще трое, которых мне показалось более подходящим провести в библиотеку, чем в гостиную.

Зная своего дворецкого с детства, Алверсток не ошибся, поняв, что гости далеко не профессорского сословия. Другим, не знавшим Уикена, его лицо могло показаться непроницаемым, как у сфинкса, но Алверсток прочитал по нему совершенно ясно, что тот глубоко не одобряет компанию мисс Мерривилл.

— Ну, так кто же они такие? — спросил Алверсток.

— Видите ли, милорд, судя по форме, двое из них какие-то служащие.

— Господи! — сказал Алверсток.

— Да, милорд. Еще там собака, здоровая собака. Я не понял, какой породы.

— Бог мой, и она там? Интересно, какого черта… — он замолк. — Что-то говорит мне, Уикен, что за этой дверью меня ждут неприятности!

— О нет, милорд! — заверил его Уикен. — Я думаю, что собака не такая уж и свирепая.

Он открыл дверь в библиотеку и придержал ее для Алверстока. Тут он пережил небольшой шок: когда Алверсток задержался на пороге, чтобы оглядеть собравшуюся у него в библиотеке компанию, Лафра, лежавший у ног Фредерики, узнал в нем того славного гостя, что нашел и почесал у него на спине то самое место, до которого он никак не мог добраться сам, радостно гавкнул и бросился к нему. В этот момент Уикену показалось, что он хочет напасть на маркиза, а остролицая дама, не обратив внимания на прижатые уши и бешено виляющий хвост, завопила и стала призывать всех присутствующих в свидетели, что она была права с самого начала: эта тварь — бешеная, и надо ее пристрелить.

Маркиз, сдерживая радостные порывы пса, сказал:

— Спасибо, дружок! Я очень рад тебя видеть, но хватит! Сидеть, Лафф! Сидеть!

— Парковые служители многозначительно переглянулись: не было никаких сомнений — собака точно принадлежала маркизу. Фредерика, увидев, что Лафра полностью искупил свое безобразное поведение, поднялась и подошла к Алверстоку со словами:

— О, кузен, вы не представляете, как я рада, что застала вас дома! Эта ваша противная собака втравила меня в такую неприятную историю! И запомните, больше я никогда не пойду с ней гулять вместо вас!

К ее глубочайшему облегчению, он принял это не моргнув глазом и, нагнувшись, чтобы похлопать Лафру, спросил:

— Вы пугаете меня, Фредерика! Что он натворил?

— Рассказать ему об этом попытались сразу трое, хором. Он остановил их:

— Не все сразу, если хотите, чтобы я хоть что-нибудь понял!

Фредерика и фермер помалкивали, но остролицую даму, казалось, не проведешь. Она сказала, что пусть болтают что хотят о барселонских овчарках, если им нравится, но она не верит ни одному слову, и скоро дойдет до того, что нельзя будет спокойно гулять в парке, где на людей набрасываются бешеные собаки.

Маркиз прибегнул к своему самому убийственному оружию: он поднес к глазу монокль. Сильные мужчины бледнели, когда этот монокль был наведен на них. Остролицая же не побледнела, но слова застряли у нее в горле. Маркиз сказал:

— Вы должны извинить меня, мэм: у меня ужасно плохая память, но мне кажется, я не помню, чтобы был знаком с вами. Кузина, пожалуйста, представьте нас!

Фредерика, которая тут же изменила свое первое неблагоприятное впечатление о нем, быстро проговорила:

— Не могу, потому что я понятия не имею, ни кто эта дама, ни зачем она сюда явилась. Просто ей хотелось убедиться, что мы с вами родственники, в чем она сильно сомневалась!

— Мне это не кажется достаточным поводом для визита, — сказал он. — Однако, если по какой-то, совершенно непонятной мне причине вам надо убедиться в этом — пожалуйста! Мисс Мерривилл — моя кузина.

— Мне это совершенно неинтересно, милорд! — ответила она, краснея. — Более того, если бы я не знала, что это мой долг, то не пришла бы сюда! Я поняла, что в тот момент, когда мисс Мерривилл сказала, что она родственница маркиза, эти… эти два низкопоклонника уже были готовы позволить этой бешеной твари перегрызть всех посетителей парка!

Слабые протестующие звуки послышались от парковых смотрителей, но маркиз не обратил на них внимания.

— Я не знал, что он такой опасный зверь, — заметил он. — Надеюсь, вас он не покусал, мэм?

— Я не говорила, что он напал на меня! Но…

— Он не нападал ни на кого! — отрезала Фредерика.

— Ах вот как? Может быть, он не толкал и того маленького мальчика и не напугал всех тех невинных крошек до смерти? Что, нет?

Фредерика рассмеялась.

— Нет, не толкал он малыша. Если честно, то сначала они испугались, а когда поняли, что он собирался с ними поиграть, тут же повеселели. И даже попросили меня привести его завтра опять!

— Он на коров моих напал! — вставил фермер. — И вот вы сказали, что он как бы собирался пасти их, мисс, будто его для того и вывели в Испании! Ничего такого быть не может! Я сам-то в Испании не был и не собираюсь, зачем мне нужны эти иностранцы, но вот что я скажу: коровы есть коровы везде, и ни один олух не научил бы собак разгонять стадо по всей округе, как сделал этот ваш придурочный зверь! Вон мистер Манслоу сказал, прошу прощения у вашей светлости, что он дворняжка, а все, что я могу сказать, так это, что он никакая не овчарка, барселонская или не барселонская!

Парковый служитель, тот, что помоложе, хотел, чтобы его правильно поняли, и, стиснув в руках шляпу, с умоляющим взглядом обратился к маркизу, что он не хотел никого обидеть, но вот мисс сказала, что эта собака барселонская овчарка, чему он никак не может поверить (тут он решительно выдохнул), кто бы это ни утверждал.

— Ну и правильно, — сказал маркиз. — Конечно, ничего подобного.

Он повернул голову к Фредерике и сказал усталым голосом:

— В самом деле, кузина, какая вы непонятливая! Он гончая, а не овчарка! И я сказал вам, не барселонская, а балукистанская! Балукистан, Фредерика!

— О боже! И правда! Как… какая я глупая! — неуверенно проговорила она.

— Смотрители парка не нашли ничего неожиданного в объяснении его светлости, Старший разумно заметил, что это совсем другое дело, а младший напомнил компании, что он с самого начала понял, что собака не испанская! Но молочник не был удовлетворен; и остролицая дама резко сказала;

— Что-то не слышала я про такое место!

— Ну что ж, — сказал лорд, подходя к окну и раскрутив один из двух глобусов, что стояли там, — Подойдите и взгляните сами!

Все последовали его приглашению, а Фредерика с упреком проговорила:

— Если бы вы сказали мне, что это в Азии, кузен!

— Ах, в Азии! — сказал старший из парковых служителей, обрадованный, что его просветили, — Индийской породы, значит.

— Не совсем, — сказала Фредерика. — По крайней мере я так не думаю. Понимаете, это рядом. Это очень дикое место, и собаку оттуда вывезли тайно, потому что местное население очень враждебное. Вот почему я сказала, что собака очень редкой породы. В самом деле, ведь это единственная балукистанская собака в нашей стране, кузен?

— Очень надеюсь, что так, — сухо заметил лорд.

— Ну что ж, должна сказать, что это еще хуже! — заявила остролицая дама, — Приводить диких иностранных собак на прогулку в парк! К тому же контрабандную! Так вот, милорд, я крайне не одобряю такие поступки и обязана сообщить в таможню!

— Боюсь, что ее там просто нет, — извиняющимся тоном ответил он, неторопливо подходя к камину и потянув за шнур звонка, — так же, как и почты. Можете послать человека с поручением, но, боюсь, это очень дорого, и потом, его могут там просто убить. Даже не знаю, что вам посоветовать.

— Я говорю об английской таможне, милорд! — сказала она, сверкая глазами.

— О, это абсолютно лишнее! Я ведь говорил не о том, что контрабандой ввез ее в страну, я просто тайно вывез собаку из Балукистана.

Она сказала дрожащим от возмущения голосом:

— Даже если и так, вы не имеете права выпускать диких собак гулять по парку, и я доложу об этом соответствующим властям, предупреждаю вас, милорд!

— Дорогая мэм, мне нет никакого дела до того, что вы собираетесь выставить себя на посмешище. Могу добавить, что я вообще не понимаю, какое вам до всего этого дело. Вы сообщили мне, что собака на вас не нападала, чему я охотно верю. Вы также сообщили мне, что явились в мой дом, потому что вам стало ясно, что эти господа — вы обозвали их низкопоклонниками — готовы были разрешить собаке порвать всех гуляющих в парке, чему я не верю! Оказывается, вы просто суетесь не в свое дело! Если бы меня спросили, что я думаю ею поводу этого инцидента, я был бы обязан признать, что эти люди пришли, совершенно законно, сообщить мне о безобразиях моей собаки и потребовать ее усмирить. Но раз они, непонятно почему, пришли с такой навязчивой и не имеющей отношения к делу особой, у которой недостает ни воспитания, ни разума и которая взялась выполнять их обязанности, значит, им самим не под силу изложить мне свою жалобу.

Он бросил взгляд на открытую дверь, где стоял Уикен с каменным лицом.

— Будь добр, проводи даму! — сказал он. — И пригласи ко мне мистера Тревора!

Эта блестящая речь, которую Фредерика выслушала с трепетом, а служители парка — с одобрением, заставила остролицую даму возмущенно закудахтать. Никогда, за всю жизнь, ее так не оскорбляли, попыталась она внушить его светлости. Но лорд, потеряв к ней всякий интерес, уже открывал свою табакерку, а Уикен, прерывая ее невнятное бормотание, сказал голосом, лишенным какого бы то ни было чувства:

— Прошу, мадам.

Остролицая лама покинула комнату с красными пятнами на щеках. Никто, и менее всех Уикен, не был удивлен ее бесславной капитуляцией, а младший из служителей позже признался старшему, что считает, что тому, кто хочет заткнуть такую старую ведьму, нужен надежный тыл.

Фермер, однако, в целом одобрив избавление от остролицей, ничуть не утешился этим. Он начал объяснять маркизу всю глубину преступления Лафры, печальные последствия для молочных коров их панического бегства и свою горькую участь, которая находится в руках хозяина этих коров, если он обнаружит хоть малейшую рану хотя бы на одной из них.

— Ну, это уж вряд ли! — сказала Фредерика. — Вас послушать, так они бежали от него через весь город, ведь это не так! Хотя, если уж вы выпускаете коров в общественный парк, то должна заметить…

— Нет, кузина, вы уж помолчите! — мстительно перебил ее маркиз. — Ведь я договорился с вами, что вы поведете Лафру в Гайд-парк, так что, я считаю, во всем виноваты вы.

Фредерика, пряча лицо в платок, дрожащим голосом признала, что он прав.

— Не беспокойтесь! — сказал маркиз, обращаясь к молочнику.

— Это дело будет улажено! Ах, вот он, входи, Чарльз!

Мистер Тревор, ошеломленный сценой, открывшейся ему в библиотеке, сказал:

— Вы посылали за мной, сэр?

— Да. Эта моя балукистанская гончая, с которой кузина прогуливалась по моей просьбе, доставила мне неприятности. Мне грустно говорить об этом, но он… он недостойно вел себя среди коров в Грин-парке.

Мистер Тревор мог удивиться, но он был сообразительным молодым человеком, и предупреждающий взгляд, брошенный его хозяином из-под ленивых ресниц, был необязателен. Он спокойно сказал, что весьма огорчен, и когда взглянул на «балукистанскую гончую», которая с интересом обнюхивала его ноги, только едва заметная улыбка в уголках рта нарушила его серьезную мину.

— Конечно! — сказал лорд. — Я так и думал, что ты тоже расстроишься, и убежден, что могу доверить тебе это дело.

Он улыбнулся и добавил мягко:

— Как всегда, на тебя вся надежда, Чарльз! — затем он повернулся к жалобщикам и сказал: — Мистер Тревор все уладит, я полагаю, ко всеобщему удовлетворению, так что следуйте за ним в его кабинет! Ах да! Это два служащих главного смотрителя парков, Чарльз, и работник фермы!

Он кивком отпустил своих посетителей. Они охотно удалились, совершенно верно поняв, что щедрость маркиза не обделит никого из них, и чувствуя, что с мистером Тревором им легче иметь дело, чем с его хозяином.

Чарльз проводил их из комнаты и, когда они гуськом покинули ее, на секунду задержался, взглянув на Фредерику.

— Что он натворил, мисс Мерривилл?

Отняв платок от лица, Фредерика смотрела на него не заплаканными, а смеющимися глазами.

— Я не думаю, что он вообще тронул хоть одну корову, потому что мы поймали его до того, как он успел кого-нибудь догнать!

— В таком случае…

— Нет, Чарльз! — вмешался маркиз, — Мое единственное желание — поскорее покончить с этим делом, так что не стоит на этом экономить!

— Считайте, что с ним уже покончено, сэр! — весело сказал Чарльз и вышел.

— Какой замечательный молодой человек! — сказала Фредерика.

— Он правда молодец! — согласился Алверсток.

Она посмотрела на кузена.

— Да и вы тоже! Вы были великолепны, я так вам благодарна! Простите за то, что втянула вас в эту историю! Понимаете, они хотели отнять у меня Лаффа, подумать страшно, что могло бы с ним случиться! Поэтому я и сказала, что он принадлежит вам. — Она рассмеялась, — Как Кот в сапогах!

— Как кто? — переспросил он.

— Мой кузен Марррркиз Алверсток! — пояснила она. — Понимаете?

— Наверно, я безнадежно туп, но я не… — тут его осенило, и он угрожающе сдвинул брови.

— Ах, вот что! Марррркиз Каррррабас!

— Ну конечно! И это подействовало! Если бы не эта ужасная особа, которую вы так отделали! В жизни не слышала ничего более жестокого, но признаюсь, получила удовольствие! — Она снова стала смеяться. — Да, но вы чуть не спутали все мои планы, когда сказали вдруг, что Лафф — балукистанская гончая! Так теперь ты и будешь называться, безобразник!

Благодарный, Лафра вскочил на задние лапы и облизал ей лицо, Она столкнула его передние лапы с колен.

— Бессовестная ты дворняжка! — сообщила она ему.

Фредерика подняла глаза на Алверстока и протянула ему руку.

— Благодарю вас! — сказала она с улыбкой. — Мне пора идти. Вы сообщите мне, сколько мистеру Тревору придется заплатить этим людям?

— Подождите! — сказал он, — Вы еще не объяснили мне, как случилось так, что вы оказались на прогулке одна, кузина.

— Не объяснила, — согласилась она, — Но в таком случае, может быть, и вы тогда тоже объясните мне, почему это вас так беспокоит?

— Я готов. Возможно, так принято в Гирфордшире, но для Лондона это не годится. Девушки вашего возраста и воспитания не гуляют по городу в одиночку.

— Ну, обычно я одна и не хожу и, естественно, никогда не позволю Черис. Но я не девчонка, как вам может показаться, потому что вы намного старше, но уверяю вас, я уже давно не считаюсь юной мисс! И в любом случае не должна отчитываться перед вами, кузен Алверсток!

— Ошибаетесь! — ответил он. — Если вы хотите попасть в светское общество, Фредерика, вам придется следовать его правилам! Или вы будете делать что положено, или я умываю руки. Если вы решили шокировать свет своим поведением, поищите себе другого покровителя!

Она вспыхнула и уже открыла рот, чтобы резко ответить ему, но сдержалась и прикусила язык. После паузы ей все-таки удалось улыбнуться и сказать:

— Думаю, что после сегодняшнего случая вы бы уже с удовольствием умыли руки.

— Ничего подобного! — спокойно сказал он, — Выбросьте это из головы!

— Вот как раз этого я сделать не могу, хотя и очень хотела бы, потому что эта история вынуждает меня держать язык за зубами! — сказала она ему, — В то время как я бы с удовольствием сказала вам пару ласковых, милорд… но я не стану вас упрекать, хотя вы и заслуживаете этого! — добавила она откровенно.

— Это почему же? — Его это начало занимать.

— Потому что вы прекрасно знали, когда распекали меня, что я слишком обязана вам сейчас, чтобы обидеть вас.

Он расхохотался:

— Думаете, вам это удалось бы?

— Да, еще как! Я могу наговорить таких обидных слов, когда рассержена!

— Ну что же, послушаем!

— Она покачала головой, а на щеке ее появилась ямочка.

— Нет, я уже успокоилась. Сказать правду, я вышла из себя потому, что, как правильно говорит моя тетушка, ничто не злит человека так, как сознание того, что он не прав. Это верно?

— Не знаю. Не думал об этом.

— Она удивленно посмотрела на него, но решила не продолжать эту тему.

— Ну что ж, я постараюсь, чтобы вам не пришлось краснеть за нас. Обычно мы с Черис выводим Лаффа на прогулку. Но дело в том, что Черис простыла. Джессеми же по утрам непременно должен сидеть над учебниками. Он считает, что в Лондоне ему нужно гораздо больше заниматься, бедный мальчик!

— Тогда почему вы не взяли Феликса или горничную?

— У меня нет своей горничной, только служанки в доме, а они городские и не любят гулять, сразу начинают ныть, что им трут башмаки или что-нибудь еще. Я бы взяла Феликса, но у него сейчас в голове только Механический музей, и он бы всю дорогу надоедал мне этим. Умоляю, не сердитесь, я больше не буду!

— Вам нужен лакей, — сказал он, все еще хмурясь.

— Зачем, чтобы защищать меня? Лафф это делает не хуже, клянусь вам!

— Чтобы ждать вас, носить покупки, вручать вам письма.

— Мне кажется, вы хотите сказать, что его не хватает для престижа.

— И это тоже, — ответил он.

Она задумчиво смотрела на него, потом грустно улыбнулась.

— Для респектабельности, как говорит Баддль! Он хотел, чтобы я взяла с нами Питера, но мне пришлось оставить его в Грейнарде, так как, во-первых, мистер Портс очень хотел его нанять, а во-вторых, мне показалось, что это излишние расходы. Хотя, честно говоря, мне очень не хватает лакея; по мнению Баддля, сам он слишком стар, чтобы справляться со всем одному в этих ужасных лондонских домах.

— Вас смущают расходы? — прямо спросил он.

— Нет, я найму лакея, и он может заменить служанку, которая сейчас помогает Баддлю.

— Нет, доверьте это мне! — сказал он. — Нанимать лакеев, да еще лондонских, это не дело для молодой девушки.

— Спасибо, я вам так признательна! Но непонятно, зачем вам заниматься этим?

— Этим займется Тревор, он найдет подходящего человека и пришлет его к Баддлю.

— Тогда я буду признательна ему. — Она снова протянула ему руку. — Ну, прощайте, кузен.

— Еще не все! Если у вас нет неотложных дел, я мог бы отвезти вас к моей сестре прямо сейчас. Она хочет с вами познакомиться, и это прекрасная возможность съездить к ней.

Вздрогнув, она сказала:

— Да, но Черис! Ей ведь тоже надо пойти? Не покажется ли леди Бакстед это невежливым, раз она собирается ее представить на балу?

— Нет, отчего же, ведь мы ей все объясним. Она сочтет более невежливым, если этот визит будет отложен.

— Но через день или два Черис уже будет в порядке!

— Надеюсь. Но, к сожалению, завтра я уезжаю в Ньюмаркет и пробуду там неделю. А нанести визит за две недели до бала будет нарушением правил приличия, поверьте мне.

Она растерялась.

— И правда! Она решит, что мы невоспитанные девчонки! Но я не одета для этого!

Он поднес к лицу монокль и оглядел ее через него. На ней была ротонда под цвет ее волос, оранжевые ботинки из бумажной ткани и аккуратная маленькая шляпка со страусиным пером вокруг тульи. Он опустил монокль.

— Не вижу ничего неподходящего, — сказал он.

— Вы, может быть, и не видите, но будьте уверены, леди Бакстед примет меня за настоящую оборванку! Я ношу эту ротонду уже года два!

— Совсем не обязательно ей об этом сообщать.

— Вы правы! — сказала она мягко. — Она и сама это увидит.

— Как это она увидит, если я не заметил?

— Потому что она женщина! И вы еще спрашиваете!

Его глаза засветились лукавым блеском.

— Вы недооцениваете меня, Фредерика! Я гораздо лучше разбираюсь в дамских туалетах, чем моя сестра! Могу это вам доказать! Итак! Ваша ротонда сшита не по последней моде, ваши ботинки сделаны из ткани, а не из лайки, и вы подновили шляпку, а перо покрасили под цвет ботинок. Ну что, я прав?

Она посмотрела на него мрачно, но с интересом.

— Да, правы, боюсь, что тетя Скребстер — тоже.

— Ого! Значит, она предупредила вас, какой я неисправимый повеса. Но вам нечего меня бояться, Фредерика!

Тут она не удержалась от смеха.

— О, я знаю! Для этого я не слишком хорошенькая.

Она прямо смотрела ему в лицо, но брови ее слегка нахмурились.

— Вот Черис, другое дело, — задумчиво проговорила она. — Но… но хотя вы и считаете меня неопытной девчонкой, кузен, мне, знаете ли, не семнадцать лет. Вы не станете повесничать.

— Откуда вы знаете? — спросил он насмешливо.

— Ну, я, правда, не очень хорошо знаю повес, точнее, никогда не встречала их прежде, но я не такая дурочка, чтобы не понимать, что вы — джентльмен, как бы невежливы вы ни были и какие бы неуместные вещи ни говорили! Наверное, такая беспечность свойственна многим людям знатного происхождения.

Он был так ошеломлен ее словами, что не мог ничего сказать. Затем кислая улыбка искривила его рот, и он сказал:

— Похоже, я заслужил это. Примите мои извинения, кузина! А теперь позвольте отвезти вас к моей сестре.

— Что ж, — с сомнением сказала она, — если вы считаете, что она не будет… Ах нет! Вы забыли о Лаффре! Мило будет явиться в гостиную леди Бакстед с деревенской собакой! Я не могу!

— Не беспокойтесь. Кто-нибудь из моих людей отведет его на Уимпол-стрит. Я пойду распоряжусь. Посидите, я недолго!

Он вышел из комнаты, и хотя второй лакей уже бежал в конюшню передать, чтобы запрягали, прошло не меньше двадцати минут, прежде чем Фредерика села в экипаж его светлости. Протестующие вопли Лафры, которого Джеймс держал на поводке, неслись ей вслед, но она решительно проигнорировала его бешеные призывы и только озабоченно спросила:

— Вы сказали Джеймсу, чтобы он ни в коем случае не спускал его с поводка?

— Не только я, но и вы не раз сказали ему это, — напомнил Алверсток, усаживаясь рядом с ней. — Гросвенор-плейс, Рокстон.

— Он еще не привык к лондонским улицам, — сказала Фредерика, когда дверца коляски закрылась, и не понимает, что нельзя перебегать через дорогу где угодно. И, конечно, если он увидит на другой стороне улицы кошку или другую собаку, бросается к ней, а среди кучеров и их пассажиров начинается паника, потому что он пугает лошадей и путает все движение!

— Могу себе представить! Зачем же вы взяли его в Лондон?

Она изумленно смотрела на него.

— Как, а что же нам оставалось делать?

— Разве не могли вы оставить его, я не знаю… Ну, садовнику, леснику или управляющему?

— Ну… нет! — воскликнула она. — Как вы могли подумать, что мы такие бессердечные? Когда он спас Джессеми жизнь, будто бы, как утверждает Черис, знал, что своей жизнью он обязан ему. Я-то думаю, что он этого не помнит, но когда он был крошечным щенком, три деревенских мальчишки бросили его в пруд, привязав камень на шею. Бедный Лафф! Так вот, Джессеми кинулся за ним, и я никогда в жизни не видела более страшного существа, когда он вошел в дом с Лаффом на руках! Насквозь мокрый, с окровавленным лицом и черным синяком под глазом!

— Он такой драчун?

— Нет… только когда случается что-то в этом роде, он становится, как говорит Гарри, яростным, как тигр. Он не очень увлекается боксом, в отличие от Гарри, и мне кажется, не очень умеет это делать, если вы понимаете, что я имею в виду.

Маркиз, который прекрасно разбирался в этом благородном искусстве, попросил ее пояснить.

Она наморщила лоб.

— Я говорю об умении драться, а не просто размахивать руками. Ну, как правильно стоять, и — и наносить удары, и — ах да! — и еще быть при этом веселым! Хотя трудно при таких обстоятельствах веселиться! Но Гарри, по-моему, именно так себя и чувствует в драках, потому что он вообще веселый человек, не то что Джессеми.

Она замолчала, явно задумавшись о Джессеми. Ради приличия Алверсток поинтересовался через несколько минут:

— Джессеми, наверное, самый спокойный в семье?

— Спокойный?

Поразмыслив над этим вопросом, она нахмурилась еще больше.

— Нет, точно не самый спокойный. Знаете, я не могу описать его, потому что теперь, когда он вырос, сама иногда его не понимаю. Мистер Ансделл — наш викарий — говорит, что у него горячий характер, но мне не стоит беспокоиться, так как он становится более рассудительным. Знаете, он хочет посвятить себя церкви. Признаться, я думала, что это нашло на него после конфирмации и пройдет. Не могу сказать, чтобы я не хотела видеть его священником, но, мне кажется, он совсем не подходит для этого. Он всегда был таким авантюристом, всегда попадал во всякие истории, кроме того, он страстный охотник и в седле держится лучше, чем Гарри, а Гарри далеко не увалень какой-нибудь! Гарри сказал, что Джессеми не нужно подстегивать лошадь при прыжке, потому что он перебрасывает свою душу через каждый барьер, который берет его лошадь! И это не пристрастный взгляд брата. Наш барон сказал моей близкой подруге, что Джессеми лучший наездник для своего возраста во всем Южном Гирфордшире!

Алверсток, чей интерес к братьям мисс Мерривилл был в лучшем случае только вежливый, проговорил голосом, который для тех, кто его хорошо знал, свидетельствовал о его нарастающей скуке:

— Вот как? Да, припоминаю. Когда я имел счастье познакомиться с ним, то у меня сложилось впечатление, что он если не охотник, то уж наверняка страстный любитель лошадей.

— О да! — согласилась она. — Просто сходит с ума по ним. Но раньше он был таким беззаботным, а теперь стал часто задумываться.

Она вздохнула, но тут же спохватилась, улыбнулась и сказала:

— Простите меня! Я трещу без умолку.

— Ну что вы! — вежливо возразил он.

— Я знаю, что это так, да еще о вещах, которые вам совершенно неинтересны. Не пугайтесь! Я больше не произнесу ни звука.

Он почувствовал угрызения совести и сказал как можно мягче:

— Вам трудно с ними, с вашими братьями?

— Нет, что вы! Иногда, конечно, ведь я всего лишь сестра, да еще женщина. Но они очень хорошо ко мне относятся!

— А у вас нет мужчин среди родственников? По-моему, вы говорили о каком-то опекуне или попечителе — адвокате, кажется?

— А, мистер Сэлкомб! Да, он действительно очень помогает и добр к нам, но он не опекун. Папа никого не назначил, вот в чем дело. Мы так боялись, что младших отдадут опекунскому совету, но мистер Сэлкомб сумел предотвратить эту опасность. На адвокатов часто жалуются, что они страшные волынщики, но я чрезвычайно благодарна мистеру Сэлкомбу как раз за это! Он все время выискивал спорные юридические вопросы и тянул с подготовкой бумаг до тех пор, пока Гарри не достиг совершеннолетия и смог принять на себя ответственность за детей. Другой бы не стал с нами возиться, ведь дело тянулось месяцами, но он с Удовольствием помогал нам!

— Не сомневаюсь! Похоже, он принимает ваши интересы близко к сердцу. Он заправляет делами и в вашем доме?

— Вы имеете в виду, управляется ли он с мальчиками? Нет, он не тот человек, который может найти с детьми общий язык. Он холостяк, очень педантичный и старомодный. Мальчики прозвали его старым занудой, что с их стороны в высшей степени неблагодарно. Вот видите, как бывает.

— Прекрасно вижу! — улыбнулся он.

— Единственный мужчина из наших родственников — муж тети Скребстер. Я с ним едва знакома, но знаю, что от него не может быть никакой пользы. Он очень уважаемый человек, но живет в городе, и интересует его только коммерция.

— Жаль, но, думаю, ваш брат Гарри освободит вас от всех этих забот, — безразлично заметил он.

Она чуть замялась перед тем, как ответить.

— Да, конечно.

Экипаж уже подъезжал к дому леди Бакстед и через секунду остановился перед входом, Он был рад этому. От него не ускользнули нотки сомнения и напряжения в голосе Фредерики, и он подумал, что еще немного — и она попросила бы у него совета, может быть, даже и активной помощи в воспитании братьев. Она вполне была способна на это, он же был вполне способен пресечь любую такую попытку довольно резко, а ему не хотелось обижать ее. Она ему нравилась. Фредерика была необычной девушкой, и занятной, не красавица, но умна, и манера держаться у нее была очень приятная; и эта ее сестра, настоящий бриллиант, которую сна так хотела ввести в светское общество. Поднимется же переполох в курятниках, в один из которых он сейчас и входил, и это его немало развлечет!

Леди Бакстед сидела в гостиной в обществе двух старших дочерей. Когда ей доложили о посетителях, она величественно поднялась и намеренно только тогда отложила пяльцы, на которых вышивала, когда надо было поздороваться с Фредерикой. Она наградила ее суровым взглядом, протянутыми для пожатия двумя пальцами и холодным приветствием. Фредерика не подала признаков замешательства. Она чуть коснулась протянутых ей пальцев (что с одобрением отметил Алверсток), сделав при этом легкий реверанс, и сказала со своей открытой улыбкой:

— Рада познакомиться с вами, мэм! Кузен Алверсток был так любезен, что привез меня навестить вас, что я давно собиралась сделать, чтобы поблагодарить за вашу доброту и поддержку, которую вы согласились нам оказать! Моя сестра тоже должна быть здесь, но она лежит с простудой и просит передать вам ее извинения.

Леди Бакстед немного смягчилась. Она успела составить мнение о внешности Фредерики; терзавшее ее подозрение, что это одна из молодых красоток, к которым Алверсток так прискорбно питал слабость, исчезло. Увидев, что Фредерика не красавица и не юная особа, ее светлость уже могла рассмотреть ее непредвзятым взглядом и даже отдать ей должное. Ей не придется краснеть за свою протеже: у девушки были приятные манеры, она была хорошо воспитана и одета она была к лицу и опрятно. Леди Бакстед любезно предложила дочерям познакомиться с новой кузиной и, пока три девицы вели довольно вымученную беседу, отвела Алверстока в сторону сообщить ему, что Фредерика кажется ей очень воспитанной девушкой, и пообещать сделать для нее все, что может.

— Только я не возьмусь выдавать ее замуж, — предупредила она. — Без хорошего состояния и не будучи выдающейся красавицей, можно рассчитывать только на просто приличное замужество. Если она надеется найти мужа из высшего общества, она сильно заблуждается.

— Ну, об этом я тебя и не прошу! — ответил Алверсток. — У тебя будет достаточно проблем с поисками мужа для Джейн. Вспомнив о том, каких значительных размеров достигли счета за наряды Джейн, леди Бакстед была вынуждена придержать язык за зубами. Каким бы изменчивым ни был ее характер, страсть к экономии оставалась незыблемой. Конечно, она метнула сердитый взгляд на брата, но ничего не сказала, а просто отошла к дивану, села и пригласила к себе Фредерику.

Визит продолжался всего полчаса. Леди Бакстед задала Фредерике множество вопросов, но держалась официально, не предложила никаких освежительных напитков и не удерживала, когда та встала, чтобы попрощаться. Она также не пригласила привести на Гросвенор-плейс Черис, но сказала, что, возможно, постарается нанести визит мисс Уиншем. Фредерика, которая отвечала на ее вопросы со спокойной сдержанностью, чувствуя в них, однако, больше любопытства, чем доброжелательности, сказала с улыбкой на губах, но с опасным огнем в глазах, что при этом известии ее тетушка просто умрет от восторга. Алверсток хохотнул и проговорил:

— Получай своей же монетой, Луиза!

Затем он с преувеличенной учтивостью откланялся и вышел с Фредерикой из комнаты, оставив свою сестру и племянниц удивляться его интересу к такой заурядной даме (девушкой ее никак назвать нельзя!), в которой столько самомнения.

— Мне не следовало говорить этого, — призналась Фредерика, когда Алверсток сел рядом с ней в карете.

— А почему нет? Вы сбили с нее спесь очень даже мило!

— Ничего милого в этом нет, ведь она собирается представить обществу Черис, а я уверена, что она не хочет этого делать! — Фредерика повернулась и посмотрела на него своим смелым взглядом. — Вы… вы заставили ее?

— Интересно, как я мог ее заставить? — возразил он.

— Не знаю, но думаю, вы могли это сделать. Мне кажется, она делает это не по доброте душевной или чтобы доставить вам удовольствие, потому что…

— Вы ошибаетесь, — перебил он ее, и сардоническая усмешка искривила его рот, — Она очень сильно хочет доставить мне удовольствие.

Фредерика продолжала вопросительно смотреть на него и через секунду или две сказала:

— Мне это все не нравится! А ей не понравится, когда она увидит Черис! Ни одной матери, которой надо показывать такую невзрачную дочь, не понравилось бы это!

— Вы хотите отказаться от затеи, кузина?

Она подумала и сказала решительным тоном:

— Нет, если бы это касалось меня, я бы отказалась, но не могу допустить, чтобы Черис не использовала свой шанс. Я прошу извинить меня за то, что так неуважительно отзывалась о вашей сестре, но ее любопытные вопросы рассердили меня! Я больше не скажу ничего такого.

— Можете не стесняться. Между нами нет особой любви.

— Совсем? — спросила она, широко раскрыв глаза.

— Ни капли! Лучше скажите, дорогая кузина, танцуют ли у вас в Гирфордшире вальс?

— В некоторых домах, но не слишком часто, и совсем не танцуют кадриль. Но я наняла учителя танцев, чтобы он показал нам несколько фигур, так что мы не опозорим вас, представ перед всеми провинциальными родственницами.

— Это меня успокоило.

— Возможно. Хотя мне кажется, вас ничуть не волнует, в каком виде мы предстанем.

— Напротив! Представляете, как пострадает моя репутация?

Она рассмеялась, но покачала головой.

— И это вас тоже не волнует. Как и все остальное, наверное.

На секунду он смешался, но ответил без особого колебания:

— Не очень сильно.

Она нахмурилась, обдумывая его слова.

— Понимаю, это очень удобно, ведь вы ни о ком не думаете, ничто не вводит вас в уныние, ни от чего вы не устаете, не обольщаетесь напрасно. С другой стороны, вы, наверное, никогда не испытываете и сильной радости. Мне бы это не подошло: слишком однообразно! — Она повернулась к нему снова к вдруг улыбнулась. — Поэтому вы так скучаете!

— Я часто скучаю, — признал он. — И тем не менее мне… э-э… удается выглядеть вполне веселым!

— Да, но это же не… — она замолкла и покраснела. — Простите меня! Жаль, что я не умею держать язык за зубами!

Он не обратил внимания на это и сказал с кривой усмешкой:

— А ведь вы относитесь ко мне с презрением, Фредерика, не правда ли?

— Нет, нет! — быстро сказала она. — Вы считаете меня еще зеленой девочкой, но все же у меня есть кое-какой жизненный опыт и кое-что я понимаю! Как же вам не скучать, если с самого детства вы купались в роскоши, какую только можно представить? И потом, — добавила она разумно, — вас ожидало наследство как единственного сына у родителей.

Когда он вспомнил официальную холодность своего отца и с большим трудом короткие знаки внимания, которые уделяла ему всегда нарядная мать (она умерла, когда он еще учился в школе), сардоническая усмешка на его лице проступила еще отчетливее. Однако все, что он сказал:

— Верно! Я родился в рубашке и был так дорог моим родителям, потому что мне уже было уготовано место в этой жизни. До того, как меня отдали в Харроу, я безраздельно пользовался услугами нянек, лакеев, кучеров, учителей и… да всем, что могут дать деньги!

— Ах, бедный мальчик! — невольно воскликнула она.

— Ни в коем случае! Я не припомню ни одного случая, чтобы любое мое желание не было немедленно исполнено.

Она была готова разразиться горячей речью, но сдержалась и лишь с иронией сказала после короткой паузы:

— Теперь я вам обязана еще больше, кузен! Вы научили меня тому, чему никогда не смог бы научить бедный мистер Ансделл!

— Вот как? И чему же это?

— Конечно же, не завидовать богатым! Я всегда думала, что родиться знатным, богатым, иметь положение в обществе должно быть очень приятно, но теперь вижу, что это просто смертельно скучно!

Коляска остановилась, она протянула руку, и лукавый огонек сверкнул у нее в глазах.

— Прощайте! Благодарю за урок и за то, что представили меня своей сестре! Я еще хотела поблагодарить вас за то, что выручили меня, но не буду, так как уверена, что вам самому очень полезно иногда заставлять себя стараться ради кого-то.

Он твердо взял ее руку.

— Вы рано прощаетесь, кузина! Каким бы безнадежным вы меня ни считали, я постараюсь для вас еще и провожу до дверей.

— У вас такие изысканные манеры, милорд! — проговорила она с притворной застенчивостью.

— Не правда ли? — отозвался он. — Это вам еще один урок, маленькая невежественная бродяжка!

Она расхохоталась, но когда она снова подала ему руку на пороге дома, то сказала, глядя ему в лицо:

— Я вас не обидела? Впрочем, не думаю. Я действительно благодарна, что вы пришли мне на помощь, и мне очень жаль, что доставила вам эту неприятность.

— Поскольку всем хорошо известно, как неустойчивы мои изысканные манеры, я обзову вас плутовкой, Фредерика, к не попрошу прощения за это!

Ее снова разобрал смех, он, чуть улыбнувшись, слегка щелкнул ее пальцем по носу и спустился со ступенек к экипажу под неодобрительным взглядом Баддля, который держал дверь для своей хозяйки и указал ей на то, чтобы она впредь соблюдала дистанцию. Бесполезно было втолковывать ему, что маркиз в отцы ей годится, а еще бесполезнее пытаться отучить его от замечаний: преданных слуг, которые знают тебя с колыбели, невозможно заставить молчать в таких случаях.

— Хватит, мисс Фредерика! — сурово произнес Баддль. — Я говорю вам это для вашей же пользы, и это мой долг. Сколько раз я повторял вам, что нельзя вести себя здесь, в Лондоне, так же, как дома. Не хватало, чтобы вас приняли за беспутную бродягу!

Маркиз тем временем возвращался на Беркли-сквер. Он намеревался испробовать свое последнее приобретение — четверку чистокровных серых лошадей. По словам их прежнего владельца, они были необычайно быстроногие, а джентльмен, у которого он перебил цену на них, завистливо называл их отличнейшими. Его планы были нарушены приходом Фредерики, но еще было не поздно отправиться в Ричмонд или Уимблдон. Еще выходя из экипажа на Беркли-сквер, он распорядился немедленно закладывать фаэтон и вошел в дом, где был встречен радостными воплями, лаем, смешанным с жалобным визгом. Лафра, привязанный к перилам внизу лестницы, признал в нем единственное связующее с хозяйкой звено и приветствовал его как своего освободителя.

Так как маркиза невозможно было расслышать из-за Лафры, ему пришлось утихомирить преданного пса, прежде чем потребовать объяснений у дворецкого. Когда освобожденный Лафра терся у его ног с визгом, в котором смешались облегчение и мольба, сводя блеск с начищенной поверхности сапог, что могло бы разбить сердце камердинеру, он сказал голосом, совсем не сердитым, а скорее усталым:

— Разве я не распорядился отвести эту собаку на Верхнюю Уимпол-стрит?

Он остановил холодный взгляд на лице Уикена, а Джеймс, первый лакей, и Уолтер, его помощник, задрожали в своих башмаках с пряжками. Уикен, которого так просто нельзя было напугать, ответил с невозмутимым спокойствием:

— Да, милорд. Были предприняты все возможные попытки исполнить это. К несчастью, животное отказалось покинуть здание и с Уолтером, и с Джеймсом. Сожалею, — что мне приходится докладывать вашей светлости о том, что, когда на него было оказано давление, оно проявило непослушание — даже со мной! Я решил, что лучше будет привязать его к перилам до возвращения вашей светлости. Иначе, — сказал он, превзойдя в холодности самого маркиза, — он бы исцарапал всю дверь в библиотеке.

— Какое ты неспокойное создание! — сказал Алверсток, обращаясь, к великому облегчению его лакеев, прямо к Лафре. — Нет, нет, сидеть, черт возьми, сидеть! А где мистер Тревор?

— Как только он произнес это, его взгляд наткнулся прямо на секретаря, который появился из своего кабинета и с опасливой миной смотрел на эту сцену.

— Ах, вот ты где! Тогда, ради Бога, сделай что-нибудь с этой несносной дворнягой!

— Дворняга, сэр? — спросил Тревор изумленно. — Я думал, это..!

— Брось, Чарльз! Ничего ты не думал! Почему ты не проследил, чтобы собака была возвращена своим хозяевам?

— Я сделал все, что мог, сэр, — сказал Чарльз. — Но со мной он тоже не захотел пойти.

— Еще скажи, что он бросился на тебя и ты растянулся во весь рост на улице! — сказал Алверсток, отбиваясь от ласковых приставаний Лафра.

— Нет, этого не было. Он просто сел на задние лапы и не вставал! — весело вспоминал Чарльз. — Когда я доволок его в таком положении до Дэвис-стрит, понял, что пора возвращаться, так как уже три дамы обвинили меня по дороге в жестком обращении с бессловесным созданием. К тому же я устал!

— Почему, черт возьми, ты не запихнул его в какой-нибудь кэб?

— Мы пытались это сделать вчетвером, но он не та собака, что позволит себя запихивать куда-нибудь, к тому же без намордника, сэр! Уолтера он уже укусил. Может быть, нам и удалось бы запихнуть его в кэб, но никто из нас не представлял себе поездку с ним в компании. Раз хозяйка оставила его здесь, он решил здесь же ее и дожидаться. — Встретившись с Алверстоком взглядом, он вежливо добавил: — Кажется, эти балукистанские гончие славятся своей преданностью, сэр.

— Ах, тебе так кажется? — гневно переспросил лорд.

— Так мне всегда казалось, — сказал Чарльз.

Он заметил, как настойчиво Лафра трогает лапой маркиза, и его осенила счастливая мысль.

— Может быть, он согласится пойти с вами, сэр? — предложил он.

— Еще слово, и ты с позором будешь уволен, Чарльз! Если ты думаешь, что я поведу по улицам Лондона эту безродную шавку, то ты сошел с ума!

Он повернулся так быстро, что лакеи не успели стереть с лиц одобрительные усмешки. Одним взглядом приведя их обоих в состояние застывших тупиц, он сказал:

— Кто-нибудь из вас — нет, ты уже ранен, Уолтер, не так ли?.. Ты, Джеймс, сможешь дойти до Верхней Уимпол-стрит? Попроси мистера Джессеми Мерривилла явиться сюда за собакой немедленно!

Но только эти слова слетели с его губ, как раздался звон колокольчика и звонивший так рванул шнур, что лорд вздрогнул. Уолтер направился открывать дверь, и был чуть не сбит с ног ворвавшимся мистером Джессеми Мерривиллом, следом за которым появился его брат.

— Я пришел за своей собакой, дома ли его светлость? Я должен… Назад, Лафф! Сидеть!… О, сэр, это вы! Я прошу прощения! Мне очень жаль, я сразу же вскочил на извозчика, как только Фредерика сказала мне, потому что я сразу понял, что должно было произойти; и как она могла подумать, что Лафф пойдет за чужим человеком, но женщины такие непонятливые! Умоляю, простите!

— Ничего! — сказал лорд. — Я счастлив видеть тебя! Между прочим, я как раз собирался послать за тобой, никто из моих людей не сумел уговорить Лаффа покинуть мой дом.

— Конечно, он не ушел бы! Надеюсь, он никого не покусал? Он не бешеный, но мог испугаться, что его хотят украсть…

— Ах, вот оно что! — сказал лорд. — Значит, он был введен в заблуждение, но, наверное, Уолтер сам виноват, что не сумел прояснить ему ситуацию. Не волнуйся, мой мальчик! Уолтеру нравится, когда его кусают большие собаки, так же как и Уикену, правда, Уикен?

— Животное, милорд, — с достоинством ответил Уикен, — не зашло так далеко, чтобы укусить меня.

— Он сделает это, если ты не перестанешь называть его животным. Ах, Феликс, как поживаешь? Что же тебя привело сюда?

— Я хотел вас видеть, очень! — сказал Феликс, с обаятельной улыбкой глядя на маркиза.

— Ты пугаешь меня!

Джессеми, которого Уолтер застенчиво уверял, что укус несерьезный, обернулся при этих словах и горячо воскликнул:

— Я ни за что не позволил бы ему надоедать вам здесь, сэр! Он собрался со мной, и я испугался, что если столкнул бы его со ступенек, он бы попал под колеса экипажа, поэтому пришлось пустить его в коляску. Это Фредерика виновата! Если бы она не сказала, что вы собираетесь уезжать в Ньюмаркет завтра…

Но неукротимый братец бесцеремонно перебил его, посоветовав ему не быть таким занудой. Затем он поднял свои ангельские глазки на Алверстока и сказал:

— Вы обещали, что сводите меня посмотреть на пневматический лифт, кузен Алверсток, и я подумал, что вы могли забыть и мне следовало вам напомнить.

Маркиз не мог вспомнить, чтобы он давал такое обещание, о чем и сообщил Феликсу. Его юный обожатель тут же попытался предотвратить дальнейшие возражения.

— Говорили, сэр! Ну, вы сказали «посмотрим»! А разве это не то же самое?

Джессеми хорошенько встряхнул его.

— Ничего похожего! Если ты не прикусишь язык, я насыплю тебе на него перца!

— Ха-ха! — сказал презрительно Феликс. — Только попробуй — получишь к завтраку булочку с ним же!

Заметив гневный румянец на щеках Джессеми, маркиз рассудил, что ему лучше вмешаться, что он и сделал, предложив им:

— Пока вы не подрались, давайте пройдем в библиотеку и отведаем чего-нибудь освежительного! Уикен, не знаю, чем мы располагаем, но я надеюсь, что-нибудь для моих гостей найдется?

Джессеми, вспыхнув еще сильнее, строго сказал:

— Вы очень добры, сэр, но мы не станем злоупотреблять вашим гостеприимством. Я пришел только забрать Лаффра и вернуть сумму, которую пришлось уплатить за его спасение от расправы. Мы не хотим ничего освежительного.

— Хотим! — возразил Феликс. Он устремил свой ангельский взгляд на Уикена, изобразив изнывающего от жажды и голода несчастного ребенка, и добавил вежливо: — Пожалуйста!

— Феликс! — возмутился Джессеми.

Но Уикен не больше своего хозяина был способен устоять против этих детских уловок. Заметно подобрев, он сказал великодушно:

— Конечно, сэр! А теперь пройдите в библиотеку и ведите себя хорошо, тогда получите пирожные и лимонад! Но запомните: не надоедать его светлости!

— Нет, что вы! — сердечно воскликнул Феликс. — А потом вы сводите меня в эту литейную мастерскую, кузек Алверсток?

Хихиканье позади него напомнило его светлости о присутствии здесь секретаря. Он повернулся к нему с притворно любезной улыбкой.

— Ах, я чуть не забыл о тебе, мой мальчик! — сказал он злорадно. — Прошу, пройди с нами в библиотеку! Хочу представить тебе своих… э-э… подопечных: Джессеми и Феликс — мистер Тревор!

Он подождал, пока молодые люди, соблюдая хорошие манеры, обменялись легкими поклонами и рукопожатиями, и переместил компанию в библиотеку. Как только закрылась дверь, маркиз сказал:

— Тебе повезло, Феликс, мистер Тревор знает гораздо больше меня о пневматических лифтах, и именно он отведет тебя в литейный цех.

— Но вы заблуждаетесь, сэр! — немедленно отреагировал Чарльз. — Я ничего не знаю об этом!

— Ну, ведь не меньше, чем я, это просто невозможно! — язвительно сказал лорд.

— Да, но вы же собирались сами пойти со мной, кузен Алверсток!

Красный от смущения, Джессеми велел своему брату прекратить приставать к его светлости с тем, что ему совершенно не хочется делать, — это только такому тупице непонятно! Феликс взглянул на маркиза с глубоким упреком и сказал голосом смертельно раненного:

— Я думал, вам хочется пойти, сэр. Вы сказали…

— Конечно, хочу! — поспешно перебил его лорд. — Но я должен ехать в Ричмонд, обкатать свою новую четверку. Как ты смотришь на то, чтобы поехать со мной вместо этого литейного цеха?

— О, нет! — запротестовал Феликс.

Для Джессеми это было уж слишком. Он страстно воскликнул:

— Ну и дурак! Ты… ты совершенный олух! Предпочесть какую-то литейную поездке на таких чудных серых лошадях, тех самых, которых мы видели возле дома! Ты просто чокнутый!

— Но машины мне нравятся больше, чем лошади, — просто объяснил Феликс.

В интересах мира маркиз вмешался еще раз.

— О вкусах не спорят. Если твое сердце принадлежит литейному цеху, пусть так и будет. Ты хочешь посмотреть на моих серых, Джессеми? Пойди и поговори о них с моим кучером! Можешь передать ему, что сегодня он мне больше не понадобится.

— Можно? Спасибо, сэр! Я очень хотел бы взглянуть на них! — сказал Джессеми, и сердитый взгляд исчез с его лица.

Наказав Феликсу следить за Лаффом, он поспешил из комнаты. Когда Джессеми вернулся, его брат поглощал большой кусок сливового пирога, запивая его такими же большими глотками лимонада, и со страстью (иногда немного невнятно) рассуждал о вытяжных трубах и предохранительных клапанах. Тревор пытался извлечь из памяти сведения об элементарных принципах действия парового двигателя, которые когда-либо ему приходилось слышать, а маркиз, удобно расположившись в кресле, наблюдал за ним со злорадной улыбкой.

Когда вошел Джессеми, беседа резко переменилась. Попросив Феликса не нагонять больше смертельную тоску, он обратился к маркизу с восторженным отзывом о его серых:

— Просто совершенство! — сказал он. — Какие они все широкие и глубокие в груди, и шеи у них такие легкие, а какие стройные ноги! И как опущены лопатки! Я никогда не видел такой отлично подобранной четверки, и они прекрасно ходят вместе! Ваш кучер провез меня вокруг площади на них, он подумал, что вы не будете возражать, и я совершенно покорен их рысью! Хороший галоп подходит ландо, а для фаэтона, кабриолета или просто двуколки гораздо важнее рысь, не так ли, сэр?

— Да, пожалуй, — согласился Алверсток. — Не хочешь лимонаду?

— Благодарю вас, сэр! — сказал Джессеми, принимая от Чарльза Тревора стакан. — Нет, спасибо, пирожных не надо.

— Они замечательные! — воскликнул Феликс, щедро предлагая старшему брату поделиться угощением.

Не обратив внимания на это приглашение, он выпил лимонад и сказал:

— Пожалуйста, сэр, сколько пришлось уплатить этим людям из парка и пастуху?

— Не беспокойтесь об этом! — ответил Алверсток. — Завтра я собираюсь в Ньюмаркет и пробуду там неделю, но когда я вернусь в Лондон, то буду объезжать этих серых. Хотел бы ты прокатиться на них со мной?

Ответ можно было ясно прочесть на вспыхнувшем от восторга лице Джессеми и в его загоревшихся глазах. Он выдохнул:

— Сэр! — но мгновение спустя его лицо помрачнело, и он сказал: — Я… я очень хотел бы, сэр. Да, но сколько я должен вам за спасение Лаффа?

Это заявление поставило Алверстока перед новой для него дилеммой. С одной стороны, никто из его родственников никогда не считал себя обязанным возвращать ему те суммы, что время от времени он им предоставлял: многие из них полагали, что ему положено быть с ними щедрым; и еще два часа назад он про себя решил не брать никакой ответственности за сыновей Фреда Мерривилла. А теперь он столкнулся с тем, что юноша не собирался принимать, на его взгляд, самое пустячное одолжение, какую бы сумму ни пришлось Чарльзу Тревору заплатить по милости Лафры. Не желая смириться с этим, он сказал:

— Это совершенно лишнее! Я не знаю и не хочу знать, сколько стоили безобразия Лафры, и если ты не перестанешь докучать мне этим, я не возьму тебя объезжать свою новую четверку!

Возникла напряженная пауза; затем Джессеми поднял глаза, уже не блестящие от восторга, а полные суровой неприступности.

— Ну что же, сэр, — спокойно сказал он. — Будьте добры, скажите, сколько я вам должен?

— Не скажу, юный упрямец!

— Простите, сэр, но я не понимаю, почему вы должны платить за нашу собаку?

— Ты, должно быть, не знаешь, что твой отец… э-э… поручил вас моим заботам, — ответил лорд, загнанный в угол.

— Сестра что-то говорила об этом, — сказал Джессеми, нахмурившись, — но я не знаю, как это могло случиться, ведь он не оставил завещания.

— Поскольку это было только наше с ним дело, странно, если бы кому-то стало известно, как это могло случиться. Тебя это не касается. А что до истории с Лафрой, я больше не желаю слышать об этом. И не водите его больше в Грин-парк.

Нарочитая высокомерность, с которой он произнес это, возымела нужное действие: принципиальность Джессеми была преодолена страхом, что он нарушил какие-то правила приличия. Он пролепетал:

— Ннет, сэр! Вы так добры! Я не знал!.. Пожалуйста, не обижайтесь! Никому не хочется быть обязанным. Но если вы действительно наш попечитель, это меняет дело, я полагаю!

Маркиз улыбнулся ему, не умевшему еще читать спрятанные за улыбками мысли. Узнай он о том, что маркиз в этот момент удивлялся, кой черт дернул его так неожиданно признать притязания Мерривиллов на него и к чему это теперь может привести, Джессеми, наверное, сгорел бы от стыда и унижения. Но так как он не знал, с какой неохотой маркиз обычно занимается делами своей родни, то покинул его дом в прекрасном настроении и прибыл на Верхнюю Уимпол-стрит в наилучшем расположении духа, предвкушая восхитительную поездку в Ричмонд, когда ему, возможно, даже дадут немножко поуправлять серыми.

Тем временем маркиз направлялся на Уордер-стрит, рядом с ним гордо восседал его юный спутник и всю дорогу развлекал его подробными описаниями разных экспонатов, которые он видел утром в Музее механики. — Там были такие аттракционы, как механический жонглер, акробаты-наездники, «Пещера Мерлина» и несколько старинных говорящих бронзовых бюстов (очень искусно сделанных), но все это Феликса не заинтересовало так, как оркестр механических музыкальных инструментов и плавающий по бассейну механический фрегат. А еще, если она открыта, как значится в справочнике (который несколько устарел), то он хотел бы посетить выставку в Спрингс-Гарденс, где можно увидеть автомат Мелларде. Это чудо, как говорилось в потрепанном справочнике, который он вытащил из кармана, представляло из себя музицирующую женщину, и с некоторой тревогой сообщалось, что она способна выполнять большинство функций живого организма, а также может сыграть шестнадцать мелодий на настоящем фортепиано, нажимая на клавиши пальцами совершенно натурально. Нет, в Британском музее он не был: кроме коллекции птичьих чучел, там нет ничего стоящего, одно старье, которое может интересовать только таких зануд, как Джессеми.

По дороге им встретилось несколько знакомых Алверстока, обстоятельство это дало богатую пищу для разговоров во всех клубах. Завзятый франт мистер Томас Рэйкс, прозванный в обществе Аполлоном, был ошарашен, увидев Алверстока выходящим из своего дома на Беркли-сквер вместе с каким-то мальчишкой; а мистер Рафус Ллойд, встретив Алверстока на Бонд-стрит и спросив, куда это он направляется, с изумлением услышал в ответ, как он потом, смущенно запинаясь, рассказывал всем, что тот держит путь в литейный цех в Сохо. Это сообщение было встречено с недоверием; только сэр Генри Милдмэй, человек более прозорливый, чем этот рыжий щеголь, не задумываясь, объяснил ему со снисходительной улыбкой: «Боюсь, он тебя разыграл, Рафус». Лорд Питершем, давний приятель Алверстока, оказался ближе всех к истине, когда предположил, как всегда слегка шепелявя: «Возможно, ш ним вмеште был один иж его племянников».

Эндимион Даунтри, который тоже встретил Алверстока на Бонд-стрит, мог бы поправить лорда Питершема, но его не было при этом споре, да и он был мало удивлен, увидев маркиза в сопровождении мальчика. Замечательный молодой человек, этот Даунтри: отлично сложен, с классическими чертами лица, его профиль вызывал восхищение многих дам, которые говорили, что он мог бы позировать для статуи древнегреческого героя — чудные карие глаза, тонко очерченный рот и вьющиеся каштановые локоны вокруг благородного лба. Этот непревзойденный красавец не мог не привлекать к себе внимания юных леди; и если бы его умственные способности были бы не такими скромными, а речь — более занимательной, он был бы первым любимцем всех дам. К сожалению, эти достоинства отсутствовали. Он был приветлив и учтив, но тугодум и не обременен никакими идеями, в разговоре он произносил только заезженные банальности и оживлялся, лишь когда описывал, какие препятствия ему пришлось преодолеть во время опаснейшей пятимильной охотничьей гонки, или как ему удалось выиграть на очередных скачках, или каким спортом он занимался в один из ближайших погожих дней. Приятели в полку прозвали его с добродушной насмешкой Глупыш Даунтри, на что он нисколько не обижался, объясняя с простодушной улыбкой, что сроду не был хитрецом и пройдохой. Он был послушным сыном и нежным братом; и, пользуясь великодушным покровительством Алверстока, который назначил ему содержание (а также обеспечил офицерским чином и лошадьми), был признателен за эту помощь и редко когда просил у него еще денег.

Заметив Алверстока на Бонд-стрит, он тут же пересек улицу, чтобы поприветствовать его, и, сияя от радости, протянул ему руку:

— Кузен Вернон! Чертовски мило с вашей стороны, что вы пригласили на бал мою сестру — честное слово! Мама чертовски вам обязана и я, конечно, тоже!

— А ты собираешься почтить его своим присутствием? — спросил Алверсток.

— Да, разрази меня гром, а как же! Должно быть, такая давка будет на этом балу!

— Чертовская давка! — согласился лорд.

— Так и надо! — кивнул Эндимион со знающим видом. — Это же первый бал в Алверсток-хаузе с выхода в свет кузины Элизы, как говорит мама! Еще бы не быть давке!

Заметив присутствие мистера Феликса Мерривилла, который, соскучившись от этой беседы, Дернул маркиза за рукав, Эндимион посмотрел на него с высоты своего олимпийского роста, удивился и вопросительно взглянул на Алверстока. Услышав, что Феликс младший сын Фреда Мерривилла, он сказал:

— Да ну? Надо же! — После чего несколько наивно добавил: — Чертовски никудышная память! Фред Мерривилл это кто?

— Он был моим кузеном, — спокойно отвечал маркиз. — К несчастью, он скончался; а поскольку он был на несколько лет еще старше меня, сомневаюсь, чтобы вы когда-нибудь встречались с ним.

— Действительно, я его не знал, — согласился Эндимион. — Но теперь знаю! Вы стали попечителем его детей, кузен! Мама говорила мне об этом. Еще она сказала, что вы даете для них бал. Она, по-моему, не в восторге от этого, правда, почему!

Он снова посмотрел на нетерпеливое лицо Феликса и поднял одну бровь.

— Кроме того, уверен, что этот мальчуган совсем не хочет идти на бал, не так ли, малыш?

— Нет! — воскликнул Феликс нетерпеливо. — Я хочу в литейную мастерскую!

— Успеешь, Феликс! — успокоил маркиз. Он бросил насмешливый взгляд на своего наследника и спросил:

— Не хочешь присоединиться к нам, Эндимион?

В представлении мистера Даунтри литейные цеха были связаны с изготовлением ружей, и он со знанием дела сказал:

— Артиллерия? Нет, это меня не интересует.

Он распрощался с Алверстоком и продолжил свой путь, ничуть не удивившись и не испытывая любопытства и сомнений, которые терзали его матушку по поводу объяснений Алверстока о его отношениях с неведомыми Мерривиллами.

Слабая надежда Алверстока на то, что их не впустят в мастерскую, была разрушена в первую же секунду. Его бесценный секретарь прекрасно подготовил почву для появления маркиза: как только он вручил у дверей свою карточку, они тут же распахнулись, перед ним предстал хозяин и любезно предложил провести его по всему зданию. Он не только сообщил, что для него огромная честь принимать у себя его светлость, но также обещал осветить любые тонкости и сложности современной машины, какие только его заинтересуют. Это убедило Феликса в том, как он был прав, настаивая на сопровождении самого маркиза, а не Тревора.

— Он ни за что не предложил бы всего этого мистеру… мистеру, как-его-там, — прошептал он торжествующе.

Хозяин литейной, будучи главой большого семейства, не обнаружил ни в одном из собственных отпрысков даже искры своего гения. Зато через пять минут знакомства с младшим Мерривиллом он нашел в нем родственную душу, и маркиз, к своему великому облегчению смог благополучно отойти на второй план. Он покорно следовал за этими двумя энтузиастами, и скуку этой экспедиции несколько развеивал интерес, который он неожиданно почувствовал к Феликсу. Мало что зная, да и не очень желая знать о воздуходувных машинах или пневматических подъемниках, он очень скоро понял, что вопросы Феликса обнаруживали знания, которые вызвали уважение специалиста. Маркиз начинал понимать, что в Феликсе было больше интересного, чем он предполагал сначала, и не удивился, когда в конце этой утомительной экскурсии хозяин поздравил его с тем, что молодой джентльмен так прекрасно разбирается в машинах. Он даже испытал чувство гордости за своего протеже, чему сам очень удивился.

Что касается Феликса, то он явно находился на вершине счастья. Занятый размышлениями, вызванными таким количеством новой информации, он мог только рассеянно выразить свою благодарность и (с беспокойством) надежду на то, что кузен Алверсток тоже получил удовольствие.

— Джессеми сказал, что вам не хотелось идти сюда, но ведь это не так, сэр?

— Конечно нет! — покривил душой маркиз без особых колебаний.

— Даже если не хотелось, то вам ведь было интересно! — с сияющей улыбкой сказал Феликс.

И с этим маркиз согласился. Затем он подозвал кэб, посадил в него Феликса, велел кучеру отвезти мальчика на Верхнюю Уимпол-стрит и вручил Феликсу гинею: такая неслыханная щедрость лишила того дара речи, и, когда кучер тронул лошадей, ему пришлось с опасностью для жизни высунуться из окна, чтобы прокричать слова благодарности своему благодетелю.

Пока маркиз предавался приятному времяпрепровождению в Чивли, ежедневно посещая весенние скачки в Ньюмаркете и наблюдая за тем, как его многообещающая кобыла по кличке Смутьянка выигрывает в напряженной борьбе один заезд за другим, сестры Мерривилл были заняты необходимыми приготовлениями к своему первому появлению на балу у Алверстока, от чего их иногда отвлекали, но не очень сильно (за исключением одного случая) младшие члены семейства. Обнаружив, что старший брат поглощен книгами, а сестры оборками и кружевами, Феликс решил сам заняться своим досугом. Он вспомнил, что маркиз велел Тревору съездить с ним в Маргейт на пароходе. Однако, когда он пришел в Алверсток-хауз напомнить Чарльзу о его обещании, к глубокому своему разочарованию, узнал, что тому в отсутствие лорда предоставлен небольшой отпуск и он уехал за город. Это было сильное разочарование, но Феликс решил спуститься к реке и хотя бы посмотреть, как отчаливает пароход. Как он объяснял позже, это было все, что он собирался сделать, и если бы день не был таким солнечным, а гребные колеса не выглядели так заманчиво и плата за проезд до Маргейта такой доступной (если вы не против общей каюты), он тем бы и ограничился. Но все эти обстоятельства, вместе взятые, в сочетании с тем богатством, которое звенело у него в кармане, привели его к мысли, что нельзя бездействовать, ведь сама же Фредерика никогда не позволяет себе этого. Хотя гинея, подаренная ему маркизом, была уже разменена, оставшегося хватило на то, чтобы он мог позволить себе уплатить девять шиллингов за удовольствие провести несколько часов на переполненной палубе, в компании людей, большинство из которых его более разборчивый брат заклеймил бы как Племя Чумазых. К тому же на причале он познакомился с судовым инженером, отличным парнем! Упустить такую возможность расширить свои познания было бы непростительно, он уверен, Фредерика не одобрила бы и этого!

На самом деле он провел не так уж много времени в общей каюте: его искренний энтузиазм и счастливая способность мгновенно заводить друзей, где бы он ни оказался, сработали и на этот раз, и команда судна приняла его в свои объятия. Это действительно было удачей, признала Фредерика, когда услышала от здоровяка, который доставил мальчика домой на следующий день, что иначе ему пришлось бы провести ночь на берегу, так как суммы, оставшейся у него в кармане, не хватало на билет от Маргейта обратно. Так что он предложил свои услуги капитану (тоже славному парню!) и, получив хорошую взбучку, обрел разрешение остаться на борту и приехал обратно в Лондон зайцем: это обстоятельство, похоже, вызвало у него наибольший восторг.

Ему очень жаль, говорил Феликс с обезоруживающей трогательностью, что он заставил всю семью так переживать, и готов понести любое наказание, которое ему назначит Фредерика.

Но было очевидно, что никакое самое суровое наказание не вытеснит удовольствия, добытого украдкой в тот день, когда он и немножко пострадал от морской болезни на пути от Маргейта до Ремсгейта, и перемазался с ног до головы сажей и маслом; так что Фредерика воздержалась от наказания и только попросила Джессеми не спускать с него глаз. В отличие от Черис, которая была на редкость чувствительна и провела бессонную ночь, прислушиваясь к шагам и представляя разные ужасы, что могли приключиться с беглецом, Фредерика оставалась (несмотря на неизбежные приступы тревоги) невозмутимо спокойной, напоминая в ответ на упреки Черис, о тех бесчисленных случаях, когда Феликс оставлял своих любящих сестер мучиться в неизвестности и каждый раз возвращался целым и невредимым после своих леденящих кровь приключений. Тут ее поддержала мисс Уиншем, которая сказала, что проклятый мальчишка как кот: бросай его куда хочешь, он все равно приземлится на четыре лапы.

Джессеми разрывался между осуждением поступка своего младшего брата и тайным восхищением его дерзостью, он принял возложенные на него обязанности надзирателя, но ограничился (к большому удивлению провинившегося) лишь мягким упреком. Хотя он и принял решение не терять напрасно времени в Лондоне, его частенько посещало желание отбросить свои книжки и предаться хотя бы некоторым из тех многочисленных развлечений, что предлагала столица. Задание Фредерики вооружило его неопровержимой уважительной причиной для уступки своим тайным желаниям; и хотя он протащил Феликса триста сорок пять ступенек вверх по Монументу[2], это была первая и последняя образовательная экскурсия в ту памятную неделю. Поскольку Феликс разузнал, что новый Монетный двор с его мощными паровыми двигателями и газовым освещением можно посетить только при особой рекомендации, он был согласен и не на такие познавательные развлечения, как показ львов и тигров на Эксетерской бирже, водное представление в театре Сэдлерс Уэллс, шумная мелодрама в Суррейским театре и боксерский матч на Файвз-Корте, на улице Св. Мартина. Но тут Джессеми заела совесть, и он решил не водить Феликса на цирковое представление или на петушиные бои. Но так как самым волнующим зрелищем в его жизни стали сцены из Шекспира, разыгранные как-то на Рождество в доме его крестного отца, он склонился в пользу мелодрамы и остался глух к голосу совести, которая нашептывала, что неокрепший разум Феликса подвергается риску. Когда же он увидел компанию, собравшуюся в Файвз-Корте, он уже не мог не услышать истошных воплей своей совести о том, что, приведя брата в эту обитель греха, он и сам рискует стать жертвой испорченных лондонских соблазнов. Такие отвлекающие средства, как собор Св. Павла или Тауэр, были категорически отвергнуты Феликсом, и тогда Джессеми предложил очень удачную идею — прокатиться на пароме от Пэддингтонской бухты по Большому соединительному каналу до Акхбриджа. Феликсу пришлось бы совершить это путешествие (которое после пароходной авантюры представлялось ему сомнительным удовольствием), если бы Джессеми не вычитал в путеводителе о существовании Прекрасной Купальни. Этот просторный крытый бассейн, с лужайкой для игры в шары, библиотекой и прудом с рыбками, находился в Мурфилдсе, за Бетлехемской лечебницей. Джессеми, уже начинавший узнавать Лондон, подозревал, что, судя по расположению купальни, это не самое фешенебельное место, а когда выяснил, что раньше она именовалась Опасной Купальней из-за несметного количества утонувших в ней, его сомнения, естественно, сразу же отпали. Он намеревался отправиться туда, твердо решив не позволять Феликсу нырять, пока сам не убедится (на себе), что это безопасно. Но так как Опасная Купальня уже давно была переоборудована в совершенно безопасное место и к тому же была пуста в этот ветреный весенний день, то братья благоразумно рассудили отложить плавание до открытия купального сезона.

Феликс, конечно, рассказал дома о Прекрасной Купальне и о том, что они с Джессеми собираются туда в теплую погоду, но, оставшись наедине с братом, заявил, что не хотел говорить сестрам о посещении Файвз-Корта.

— Знаешь этих девчонок! — сказал он. — Сразу начнут визжать, как будто нам повредит, если мы посмотрим на хорошую драку!

Эти легкомысленные слова стали последней каплей для его совестливого брата. Они заставили Джессеми убедиться в том, что он не зря жалел о посещении Файвз-Корта и Суррейского театра, да еще спровоцировал Феликса на обман. Лицо его приняло суровое выражение, характерное для представителей его семьи, взгляд ожесточился, губы вытянулись в нитку.

— Не надо было водить тебя туда, и об этом я собираюсь сказать Фредерике. Не в драках дело, а в том, что мы находились с такими — среди этих — ну, в общем, не важно, но тебе нечего было делать в таком месте!

— Да ну, ерунда, Джесси! — поддразнил его Феликс.

Он приготовился к потасовке, но хотя глаза Джессеми и сверкнули, он проигнорировал оскорбление и отвернулся.

Фредерика, когда он мужественно признался ей во всем, отозвалась весьма миролюбиво. Она не считала, что двенадцатилетнему мальчику опасно смотреть волнующие мелодрамы или кулачные бои. Даже когда Джессеми сообщил, что в спектакле были места решительно безнравственные, она сказала рассудительно:

— Не думаю, чтобы он обратил на них внимание, его больше занимали приключения в пьесе! Конечно, не стоило бы ему пока увлекаться пьесами, но ничего страшного, Джессеми! Никакого вреда ты не успел ему нанести, поверь! Бокс, на мой взгляд, зрелище ужасное, но я знаю, что многие очень достойные джентльмены ничего не имеют против него. Даже твой крестный отец…

— Дело не в боксе, а в публике, — сказал Джессеми. — Я не знал, но должен был предусмотреть! Я, который собирается стать священнослужителем, водил младшего брата по таким местам!

Уловив признаки того, что их брат Гарри иронически называл великомученичеством первых христиан, Фредерика поспешно сказала:

— Перестань, Джессеми! Ты преувеличиваешь! Может быть, ты и заметил, какая там публика, но Феликс был занят боксом.

— Мне кажется, — тяжело повторил Джессеми, — что с тех пор, как мы в Лондоне, ты не думаешь ни о чем, кроме нарядов Черис, и волнуют тебя только суетные заботы.

— Что ж, если не меня, то кого они будут занимать? — ответила она. — И что тогда с нами будет? Кто-то должен заниматься такими вещами. — Она насмешливо посмотрела на него. — Нечего читать морали, мой дорогой, лучше постарайся сам немного подумать о земном и отговори нашего соседа преследовать нас!

— Преследовать нас! — нахмурившись, переспросил он. — Если ты имеешь в виду, что он дружелюбен с нами и любезен…

— Не то, дурачок! Я имею в виду, что он волочится за Черис и ничего хорошего из этого не выйдет, потому что скоро мне это надоест!

— Если он тебе не нравится, скажи Черис держать его на расстоянии! Хорош я буду, если ни с того ни с сего прогоню его! И с какой стати? Он относится к Черис с глубоким уважением. Более того, это я познакомился с ним еще до того, как он увидел Черис.

Ее глаза заплясали, но она сказала серьезно:

— Вот именно!

— И его матушка навестила нас, что было очень любезно. Отчего ты была с ней так высокомерна? Да, и почему ты обманула ее, обещав в ответ на ее приглашение провести у них как-нибудь уютный вечерок? Разве она не уважаемая женщина?

— В высшей степени, но нам не стоит сближаться с этой семьей. Проще говоря, Джессеми, они хорошие, достойные люди, но не того круга! Знакомство с миссис Натли вряд ли принесет нам какую-нибудь пользу, а вернее, один только вред! Она простовата, а мистер Натли, как говорит Баддль, совершенно не светский человек!

— Баддль! — возмутился Джессеми.

Она улыбнулась.

— Дорогой мой, если Баддль воротит нос, можешь быть уверен, что он не ошибается! Папа как-то сказал мне, что хороший дворецкий чует простолюдина за версту. В молодом Натли, надо признать, побольше лоска, чем в его родителях, но он невысокого полета птица, Джессеми!

— Если человек порядочный, как ты сама сказала, Фредерика, то остальное не имеет значения! — заявил Джессеми.

— Но ведь самый придирчивый из нас именно ты! — воскликнула Фредерика. — Ведь даже барон нашего графства не был так суров к тому небогатому добродушному джентльмену, что снимал Грендж два года назад! А ты называл его и выскочкой, и невежей, и…

— Два года назад! — перебил он ее, краснея. — Надеюсь, теперь я поумнел!

— Да, дорогой, я тоже надеюсь на это, — откровенно ответила ему сестра. — И если ты собираешься стать священником, не стоит осуждать порядочных людей только за то, что они по невежеству навязчивы или надоедливы.

На этом дискуссия закончилась. Джессеми молча покинул Фредерику, а она вернулась к суетным заботам, приведшим ее в Лондон.

Черис, на которой она сосредоточила все внимание, не слишком поддерживала ее в этих делах, так же как и мисс Уиншем, которая презирала брак как способ существования для женщин, но признавала, что такой курице, как Черис, только это и остается. Сама Черис с удовольствием думала о лондонских светских развлечениях. Девушке, никогда не выезжавшей за пределы Гирфордшира, и чьи развлечения сводились к летним пикникам, небольшим танцевальным вечерам или иногда любительским спектаклям, перспектива посещать лондонские балы, рауты, ассамблеи, театры, оперу не могла не показаться заманчивой. Но когда Черис поняла, что сестра каждый пенс тратит на ее гардероб, экономя на себе, где только можно, она ничего уже не хотела. Трудно представить себе более кроткое существо, но иногда она могла быть чудовищно упрямой, и как только обнаружила, что Фредерика обратилась к скромному портному тетушке Скребстер с просьбой сшить платье для бала, Черис объявила, что ей не нравится ни один из дорогих нарядов, предложенных самой модной портнихой в фешенебельном ателье на Брютон-стрит, куда сестрам посоветовал отправиться Алверсток.

Фредерика довольно сдержанно поблагодарила его за совет, заметив при этом, что не сомневается, как он прекрасно разбирается в этих вопросах. Когда же он, решив слегка поддразнить ее, сказал, чтобы она упомянула его имя мадам Франшот, и та постарается для нее получше, она, забыв о правилах приличия ответила:

— Так бы я и сделала, если бы захотела, чтобы меня приняли за отъявленную кокотку!

— А что, позвольте узнать, вам известно о них, Фредерика? — спросил он, стараясь сдержать дрожащие от смеха губы.

— Не очень много, но папа говорил, что они ходят разодетые в мус…

Она осеклась, и его светлости пришлось закончить ее фразу:

— …в муслин! Действительно, но как ваш покровитель я шокирован и должен предупредить вас: постарайтесь не вгонять меня больше в краску, по крайней мере на людях.

— Ой, я не хотела, я… — она встретилась с ним глазами и рассмеялась. — Какой вы невыносимый человек! Лучше посоветуйте, к какой модистке стоит обратиться?

— Ах да, конечно, зайдите к мисс Старк, на Кондуит-стрит. У нее безупречный вкус.

— Весьма признательна вам. Наверное, она ужасно дорого берет, но не удивлюсь, если она снизит цены, когда узнает, что Черис появляется на открытии сезона под покровительством леди Бакстед, — трезво рассудила Фредерика.

Она была совершенно права. Мисс Старк, которая слишком часто вынуждена была проявлять все свое искусство в изготовлении дамских шляпок, чтобы украшать невзрачные лица и выставлять их в наилучшем свете, и которой слишком часто приходилось содрогаться от возмущения, когда клиентки далеко не первой молодости требовали у нее шляпки, предназначавшиеся юным девушкам, впервые появляющимся в свете, сразу увидела в мисс Мерривилл-младшей воплощение своей мечты. Она делала шляпки для многих молодых красавиц и могла с первого взгляда безошибочно определить, что высокая тулья совершенно не пойдет мисс А., что мисс В. нельзя носить маленькие шляпки или что мисс С. надо отговорить от смелой гусарской шляпки, но никогда еще у нее не было такой клиентки, которая выглядела восхитительно во всех шляпках. Не надо было подбирать шляпку, которая бы выгодно оттенила ее лицо: дело в том, что мисс Черис сама выставляла в самом выгодном свете каждую шляпу, превратив даже не пользующуюся успехом ангулемскую модель из белой вуали, которую сама ее создательница находила не очень удачной, в такое очаровательное украшение, что наверняка не одна мамаша захочет тут же приобрести такую и для своих дочерей, увидев ее на Черис. Что касается гордости ее коллекции — шляпы с экстравагантной тульей, большими полями, козырьком и каскадом кудрявых перьев, то, когда мисс Старк отошла, чтобы посмотреть, как она выглядит на Черис, ее глаза наполнились слезами триумфа, и, обернувшись к своей старшей помощнице, она уже почти не заметила обычной несправедливой критики в ее взгляде. Мисс Трокли сомневалась в этой модели и говорила, что эта шляпа слишком обгоняет моду и слишком обязывающая для того, чтобы ее дерзнула носить какая-нибудь женщина. Что теперь она может возразить?

Мисс Трокли, как и следовало ожидать, пришла в восторг при виде мисс в этой шляпке, которую (если она осмелилась выразить свое мнение) мало кто из женщин может позволить себе. Не ее дело давать советы, но когда она видела ее на других дамах, это было невыносимое зрелище!

Эту тираду, к которой присоединилась и мисс Старк, прервала Фредерика, спросив о цене. Услышав ответ, она встала и, с улыбкой покачав головой, сказала:

— Увы, нам это не подходит! Боюсь, это слишком дорого. Видите ли, моей сестре необходимо несколько шляп, и мы не можем все потратить на одну. Признаться, она выглядит очень мило, так же как и та, а-ля, пастушка, с низкой тульей и цветами, но тоже слишком дорого. Пойдем, Черис! Не будем отнимать время у мисс Старк. Очень жаль, но не волнуйся, мы найдем что-нибудь подходящее.

— Конечно! — согласилась Черис с готовностью, завязывая ленты своей шляпы под левым ухом. — Мне понравилась шляпа желтого атласа в той витрине на Бонд-стрит. Пойдем еще раз взглянем на нее.

Но во время этого диалога мисс Старк быстренько обдумала кое-что и, когда Черис стала натягивать перчатки, принялась умолять ее сесть обратно, несправедливо обвинив мисс Трокли в том, что та перепутала цену, и уверяя, что ее непоколебимое правило делать значительную скидку покупательницам, которые заказывают сразу несколько шляп в ее салоне. Она добавила, что всегда готова оказать услугу друзьям леди Бакстед.

На самом деле леди Бакстед никогда не купила у нее даже кружевного чепца, но мисс Старк знала о ней, и хотя та слыла безвкусной дамой, но вращалась-то она в высшем свете. И в это общество она введет очаровательную мисс Мерривилл. Если же, увидев это прелестное личико в изысканной шляпке, целое стадо мамаш с дочками на выданье не явится сюда, на Кондуит-стрит, то она ничего не знает о человеческой натуре. Совсем необязательно намекать старшей мисс Мерривилл, что они придут к взаимному соглашению, если та пообещает довести до всеобщего сведения, что шляпки ее сестры изготовлены в салоне мисс Старк на Кондуит-стрит. Мало кто из мамаш удержится от расспросов мисс Черис о том, где она приобрела такие очаровательные шляпы, и маловероятно, чтобы эта наивная крошка не поделилась желанной информацией. И ответ должен быть «У мисс Старк», а не «У Кларимонд на Нью-стрит».

Так, три восхитительные шляпы перекочевали в занятый мисс Мерривилл экипаж, который теперь был удостоен присутствием на козлах Оуэна, надежного лакея, выбранного мистером Тревором и одобренным Баддлем.

— Ну разве не замечательно? — торжествующе блеснули глаза у Фредерики. — Три шляпы вместо одной почти за такую же цену!

— Фредерика, они ужасно дорогие!

— Не дороже того, что мы можем себе позволить. Конечно, недешево, но знаешь, шляпа — это самое важное в костюме! Не беспокойся, дорогая! Теперь надо решить с твоим платьем для первого бала. Неужели тебе не понравилось ни одно из тех, что мы видели у Франшот? Даже то, с лифом в русском стиле и вставками из синего атласа спереди?

Черис покачала головой. Немного расстроенная, Фредерика сказала:

— Мне казалось, это как раз то, что очень подойдет тебе. Хотя, если тебе не нравится… А что ты скажешь о том очень миленьком платье из белого атласа с розовым лифом?

— Скажу, что ты в нем будешь выглядеть великолепно. Розовое всегда шло тебе.

— Черис, речь идет не о моем платье, а даже, если и так, то я ни за что не надела бы платье, которое годится только для юной девушки! К тому же ты прекрасно знаешь, что мисс Чиббет шьет мне как раз то, что я хочу, ведь я при тебе покупала померанцевый итальянский креп и атлас для подкладки.

— Да, и я тоже знаю точно что хочу, — сказала Черис. — Пожалуйста, Фредерика, скажи, что у меня это и будет!

— Но, дорогая! — воскликнула Фредерика. — Конечно, мы сделаем то, что тебе хочется, тем более что у тебя замечательный вкус. Где же ты это увидела?

— Я покажу тебе, — пообещала Черис, благодарно пожав ей руку.

Она отказалась пока объяснить подробнее, только качала головой на расспросы и сжимала губы. Но когда они вернулись на Верхнюю Уимпол-стрит, она повела Фредерику в свою спальню и положила перед ней последний номер «Дамского журнала», открыв его на странице с рисунком, где была изображена изящная девица в элегантном платье из белого тонкого шелка длины три четверти, перехваченном по низу юбки спереди розетками из жемчуга, и нижней юбки из белого атласа.

— И-и что ты думаешь, Фредерика? — спросила она, озабоченно глядя на сестру.

Критически разглядывая рисунок и мысленно убрав с него такие дополнения, как красная шаль, диадема и черная кружевная вуаль, Фредерика пришла к выводу, что вкус Черис не подвел ее и на этот раз. Она была высокая, правда, слава богу, не такая, как нарисованная девушка, которая казалась не меньше семи футов росту, и продолговатый силуэт очень подходил ей.

— Мне нравится! — решительно сказала она. — Простое и необычное. Ты совершенно права, Черис, оно так пойдет тебе! Особенно мне нравятся эти мягкие складки на нижней юбке, без всяких оборок и отделок.

— Я знала, что тебе понравится! — выдохнула Черис.

— Да, но… — Фредерика задумалась, нахмурив брови. Она посмотрела в нежные голубые глаза, напряженно остановившиеся на ней, и сказала:

— Ты хочешь, чтобы Франшот сшила его. Не знаю точно, но, кажется, лондонские мастера изготавливают только собственные модели.

— Нет, нет, нет! — сказала Черис с необычайной горячностью. — Я сама сошью его.

— Что ты! — ответила Фредерика. — Появиться на первом балу в самодельном платье? Ни за что! Черис, я так мечтала, чтобы у тебя все было самое лучшее на этом балу!

— Так и будет! Обещаю, дорогая моя, лучшая из всех сестер на свете! — заявила Черис, обнимая ее. — Послушай! Я знаю, что далеко не умница, неначитанная, не умею рисовать или играть на фортепиано, но даже тетушка признает, что я умею, так это шить! Да, и умею подогнать платье по фигуре и посадить рукав! А помнишь то платье, что я сшила себе на званый вечер у судьи, и как все думали, что или тетя Скребстер прислала его из Лондона, или что мы нашли никому не известного замечательного портного в Россе или Гирфордшире? Даже леди Пизмор ни о чем не догадалась и сказала Марианне, что сразу видно, что платье сшито мастером высшего класса! И потом, мне нравится этим заниматься, Фредерика!

Ответить на это было нечего, потому что Черис действительно замечательно шила. Мисс Уиншем, оставшись наедине с племянницей, внушительно заявила:

— Пусть шьет! А если испортит, в чем я сомневаюсь, потому что говорю тебе: Черис — глупышка, но пальцы у нее умнее твоей головы, Фредерика, то по крайней мере она будет занята, и это отвлечет ее от нашего нахального соседа!

И Фредерика окончательно согласилась.

Мисс Уиншем была только рада уступить свою роль сопровождающей на бал своих племянниц леди Бакстед, и им пришлось выехать из дома одним. В последний момент она высунулась из окна и потребовала, чтобы они проверили, при них ли платочки, Баддль проследил за тем, чтобы по пути к экипажу они не запачкали подолы бальных платьев, а Оуэн бережно усадил их в коляску. Обе сестры предвкушали восхитительный вечер и даже не чувствовали того предательского волнения, которое так естественно для девушек, впервые выезжающих в свет. Черис сама не преследовала никаких определенных целей на этом вечере, ее не трогали экстравагантные комплименты, она была уверена, что вечер проведет замечательно, потому что очень любила такие вечера: все люди были так милы с ней. Она не боялась, что ее не пригласят танцевать, такого с ней никогда не случалось. Если бы она задумалась, почему так происходило, и поняла бы, что это из-за того, что в Гирфордшире у нее было много знакомых, а в Лондоне, где ее никто не знал, ей пришлось бы значительную часть вечера просидеть среди матрон во время танцев, то и подобную возможность она восприняла бы совершенно спокойно и без тени сожаления.

Фредерика же преследовала кое-какие цели, и касались они ее сестры. Но убедившись в том, что Черис в полном расцвете своей красоты и платье, сшитое ею, могло поспорить с самым модным шедевром от Франшот, она больше не сомневалась, что очарование Черис и ее непринужденные манеры обеспечат ее успех. Сама же Фредерика первым своим долгом посчитала стать подходящим фоном для Черис. В этом она не находила ничего сложного, так как привыкла быть хозяйкой в доме отца, и не ей надо было испытывать муки застенчивости. Платье померанцевого цвета, сшитое для нее мисс Чиббет, которому волшебные пальчики Черис придали нужный шик, как раз подходило для того, чтобы представить женщину, прекрасно сознающую, что она уже слегка вышла из того возраста, когда следует помышлять о замужестве; бриллиантовое ожерелье, подаренное покойным мистером Мерривиллом своей жене, придавало солидности, а александрийская шляпка, вопреки возражениям Черис, завершающая ее элегантный туалет, могла вполне придать ей вид добродетельной вдовы.

Фредерика, может быть, и не была знакома со всеми деталями этикета, принятыми на светских вечерах, но поняла, что, пригласив ее и Черис на обед перед балом в своем доме, Алверсток оказывал им особую честь. Несколько строк, приписанных на обороте окаймленной золотом пригласительной карточки под его диктовку аккуратным почерком мистера Тревора, давали понять, что он хотел их представить своей старшей сестре и еще нескольким гостям, которые могли, по его мнению, быть им полезны. Он подчеркнул это не без умысла и закончил просьбой (похожей скорее на приказ) явиться несколько раньше указанного времени. Послание было, на взгляд Фредерики, слишком категоричным, но она решила простить это его светлости, поскольку он старался подготовить почву для их выхода в общество. Она не знала, что на самом деле он даже отступил от своих правил, пригласив на обед для их пользы несколько гостей, общества которых он обычно избегал или просто не замечал. В первую очередь к этой категории относились сама его старшая сестра и ее муж, другая его сестра, Луиза, его любящая кузина Лукреция и леди Сефтон, чье дружелюбие не извиняло в его глазах преувеличенное и неизменно раздражавшее выказывание ему знаков любви и привязанности. Затем, к этой категории гостей относились оба его племянника, две племянницы, скучнейший мистер Реддмур, обрученный с его старшей племянницей, его наследник и сестра его наследника Хлоя, а также достопочтенный Альфред Паракомб, имевший сомнительное счастье быть мужем красавицы брюнетки, чье имя еще совсем недавно связывалось с его светлостью. Ее имя также связывалось и с несколькими другими джентльменами, поэтому Чарльз Тревор пришел в легкое замешательство, увидев его в списке вместе с именами леди Джевингтон и леди Бакстед. Он хорошо знал, однако, что миссис Паракомб была одной из тех, кого пригласили «разбавить» всю эту «массу», как язвительно назвал своих гостей лорд. С той же целью были приглашены лорд и леди Джерси и близкий друг его светлости мистер Дорси Мортон. Мистер Тревор, оправляясь от изумления после встречи с этими именами, перечитал их снова и обнаружил ошибку.

— Но здесь нечетное число, сэр, — заметил он, — Десять дам и только девять джентльменов, включая вас самого.

— И только десять джентльменов, включая вас самого! — сказал лорд. — Я не сомневаюсь, что ты предпочел бы отказаться, и понимаю тебя, но, если ты думаешь, что я смогу обойтись без твоей поддержки на этом кошмарном вечере, то ошибаешься!

Чарльз покраснел, рассмеялся и, слегка запинаясь, произнес:

— Я… я буду очень рад! Благодарю вас, сэр! Буду ли я… хотите ли вы, чтобы я присутствовал и на балу?

— Непременно! А пока я отлучусь, займись размещением гостей за столом. Думаю, для тебя это не составит большого труда.

— Я постараюсь, — согласился Чарльз, бросив взгляд на список приглашенных. — Но думаю, будет нелегко удовлетворить всех гостей, Я имею в виду…

— Я знаю, что ты имеешь в виду, мой мальчик, я сам уже давно пришел к такому выводу. Но постарайся. Посади мою сестрицу Джевингтон напротив меня, это взбесит леди Бакстед, но ничего не поделаешь. Было бы неприлично посадить ее рядом с леди Джевингтон, а нам следует соблюдать правила приличия, не так ли?

— Да, сэр, — учтиво согласился мистер Тревор, глядя на имя миссис Паракомб.

Маркиз, с насмешливым огоньком в глазах, сказал ободряюще:

— Теперь, Чарльз, оставляя это дело в твоих надежных руках, я могу со спокойной душой отправиться в Чивли, Хотя мне, наверное, стоит написать леди Джевингтон и попросить ее быть хозяйкой во время обеда: ее может раздосадовать известие о том, что леди Бакстед и леди Даунтри разделят честь встречать гостей на балу. До чего изнурительны все эти приготовления! Если кто-нибудь спросит меня, пока я буду в Чивли, скажи, что я уехал за город возобновлять аренду. А другим говори… ну, что угодно. Единственное, о чем я тебя прошу, обуздать своего беса экономии и не преврати бальный зал в походную палатку.

— С таким-то количеством розового шелка! Я бы и не смог. Если вы не против, я бы украсил зал цветами.

— В любом случае, — сказал лорд с благодарностью, — я знаю, что ты все сделаешь так что мне ничего не нужно будет делать, а это, как ты знаешь, является главной целью моей жизни.

Благодаря энергии мистера Тревора, его прирожденному таланту организатора и такту, примирившему двух таких ревнивых персон, как дворецкий его светлости и его эконом, надежды маркиза полностью оправдались. Он внес только одно исправление в работу своего секретаря. Когда мистер Тревор положил перед ним план размещения гостей за обеденным столом, маркиз поменял местами два имени, и в результате мистер Тревор обнаружил, что он будет сидеть рядом с младшей мисс Мерривилл. Это было приятное, для него изменение, однако он заметил, что вряд ли мистеру Эндимиону Даунтри захочется сидеть за столом подле своей кузины Джейн.

— Может быть, и не захочется, даже скорее всего не захочется, — сказал маркиз. — Но с чего ты взял, что меня волнуют желания Эндимиона?

Это было одно из тех замечаний, подумал мистер Тревор, которые делают его светлость совершенно непредсказуемым. Он мог отталкивать и привлекать одновременно. Не могло быть ничего более отчуждающего, чем холодное равнодушие, которое он проявлял по отношению к своим родственникам, и в то же время ничего не могло быть более трогательного, чем внимание, с которым он мог отнестись к тайным желаниям своего секретаря. С изощренной бесцеремонностью он включил в список гостей даму, чье присутствие вызовет у его сестер приступ негодования, и одновременно, когда он дал своему секретарю указание присутствовать на вечере, как будто это часть его обязанностей, Тревор знал, что маркиз хотел доставить ему удовольствие и просил быть его помощником и вторым хозяином на этом торжестве.

Он никогда не сомневался, что ему понравится на балу, так как подобные радости редко случались в его жизни, и благодаря маркизу он теперь с удовольствием ждал предстоящего обеда.

Первыми прибыли Джевингтоны, с ними приехал и достойнейший мистер Редмур. Леди Джевингтон нарядилась по-царски, в величественной и весьма уродливой бриллиантовой диадеме она держалась со сдержанной снисходительностью, которую сразу же выразила, как только Алверсток сказал:

— Думаю, нет нужды представлять тебе Чарльза, Августа?

Она протянула Тревору руку и равнодушно воскликнула:

— Конечно же нет! Ну, как твои дела, Чарльз? А как твой достопочтенный батюшка? А твоя дорогая матушка? Я их не видела целую вечность! Ты непременно должен мне все-все о них рассказать!

Ему удалось избежать необходимости выполнять эту просьбу, так как приехали Бакстеды, а сразу за ними миссис Даунтри с Хлоей. Миссис Даунтри была очень хороша в одном из своих облегающих платьев, что так шло ее стройной фигуре. На ней было платье из лилового газа поверх розового атласа, которое леди Бакстед моментально про себя оценила в пятьдесят гиней, а леди Джевингтон — гораздо дороже. На ней тоже была бриллиантовая диадема, конечно, не такая внушительная, как та фамильная драгоценность, что венчала голову леди Джевингтон, но гораздо искуснее сделанная, лиловые перчатки (французские, никак не меньше пяти гиней, с недовольством отметила про себя леди Бакстед) облегали ее руки. В одной руке она держала расписной веер, а на запястье висел изящный ридикюль. Другую же она протянула Алверстоку:

— Дорогой Вернон!

Он поднес ее ручку к губам, что привело в ярость его сестер, а она, обратив к ним свои огромные томные глаза, одарила взбешенных дам слабой ласковой улыбкой, в которой, однако, было не столько любезности, сколько намека на то, что ее отличают иначе, чем хозяйку этого приема.

— Дорогой Вернон! — повторила она. — Я опоздала? Как неловко! Но я знаю, что вы меня простите! А вот и ваша самая преданная поклонница… Хлоя, дорогая!

Мисс Даунтри, три дня назад отметившая свое семнадцатилетие, присела в реверансе, на ее личике сердечком застыло выражение удивления и тревоги. Так как мама заранее не проинформировала дочь о том, что ее грозный кузен является для девушки предметом восхищения, она была в растерянности и с беспокойством взглянула на миссис Даунтри, не зная что сказать. Маркиз, заметив ее замешательство, приветливо спросил:

— И как давно я — как ты это назвала, Лукреция? Ах да — твой кумир, Хлоя? Или это не так?

— О нет! — простодушно ответила она. Затем густо покраснела и, запинаясь, поспешно добавила: — То есть… я не то имела в виду. Я хотела сказать, что недостаточно хорошо вас знаю, к-кузен!

Он улыбнулся.

— Милая девочка! Мне следует исправить это, не так ли? Он пожалел смущенную девушку и поручил ее заботам Чарльза Тревора, в безмятежном обществе которого к ней вскоре вернулся ее Обычный цвет лица. Маркиз, окинув ее критическим взглядом, высказался вполне откровенно:

— Милое дитя, и может стать еще милее. Жаль, что она пошла в отца, а не в вас, Лукреция. Она не будет красавицей, но может стать очень привлекательной. На ней прелестное платье. Конечно, это вы выбирали?

Миссис Даунтри была польщена его комплиментом, вполне заслуженным. Она потратила много времени и денег на выбор фасона и шитье на первый взгляд простого платья, что было на Хлое, и со своим безошибочным вкусом она остановилась на бледно-желтом муслине, который шел ее дочери гораздо больше, чем обычно принятые для молодых девушек белые, голубые или розовые цвета. У Хлои были большие карие глаза и каштановые волосы, а кожа теплого кремового оттенка, которой белый или голубой цвет придали бы болезненный вид. Фигура ее еще не совсем оформилась, она была невысокого роста, но ее вполне можно назвать хорошенькой девушкой, подумал Алверсток. Чего нельзя было сказать о мисс Бакстед, обрядившей свою невзрачную фигуру в платье со всевозможными отделками и с венком из роз на голове. Джейн было бесполезно давать мудрые советы, она настаивала на розах и розовом газе, к тому же она унаследовала сварливый характер своей матери и могла дуться по нескольку дней подряд, поэтому леди Бакстед уступила ей. Маркиз с неприязнью смотрел на нее, ему не нравились ни ее искусственное хихиканье, ни внешность. Простушка, и к тому же лицо скоро приобретет квадратные очертания; Луизе ничего не удастся из нее сделать.

Луиза и Августа склонились друг к другу. Августа выспрашивала о Мерривиллах, немало удивленная тем, что Луизе придется опекать их на балу.

— Моя дорогая Августа, это мой долг, — сказала леди Бакстед. — Вообрази положение Вернона! Ведь Фред Мерривилл оставил на его руки всю семью. Если бы я не пошла на этот шаг, не знаю, как бы эти девушки могли выйти, потому что их тетка весьма эксцентричная особа, такая мрачная и терпеть не может появляться в обществе.

— В самом деле? — леди Джевингтон восприняла это объяснение крайне скептически. — Как благодарен должен быть Алверсток! А что они из себя представляют? Конечно, очень красивы.

— О боже, совсем нет! Я видела только старшую, довольно симпатичная девица, но я бы не назвала ее красавицей. Полагаю, младшая красивее. Вернон, ты не говорил мне, хорошенькая ли мисс Черис Мерривилл?

— Вполне возможно, — ответил он. — По крайней мере я нахожу ее такой. Ты должна мне сказать, как она тебе понравится, дорогая Луиза.

В этот момент Уикен объявил о прибытии мисс Меррвилл и мисс Черис Мерривилл, и леди Бакстед не было нужды сообщать брату, как ей понравилась Черис, поскольку ответ был написан у нее на лице.

Фредерика вошла в комнату немного впереди своей сестры и задержалась на мгновение, бросив короткий взгляд вокруг. Она была воплощением элегантности. Даже александрийская шляпка ни в малейшей степени не придавала ей сходство с добродетельной вдовой, а покрой платья оттенка цветков оранжа с лифом в австрийском стиле, прозрачная шаль, спускающаяся до локтей, блеск бриллиантов на шее и больше всего спокойная уверенность показывали, что она не выдает себя за молоденькую девушку, впервые появляющуюся в свете. Она скорее напоминала молодую даму, у которой несколько лет жизненного опыта за плечами.

Но на ней испытующие взгляды гостей задержались только несколько секунд, не она была той, что заставила вмиг умолкнуть все звуки в гостиной. Это была Черис, которая вошла следом и повергла всех собравшихся в изумленное молчание; даже флегматичный лорд Бакстед замолк на полуслове, а лорд Джевингтон (как он потом признался своей суровой виконтессе) в первое мгновение не понял, находится ли он на вечере в доме Алверстока или спит и видит сон.

Леди Джевингтон, женщина справедливая, не упрекала его за это, ведь мисс Черис Мерривилл была действительно похожа на прекрасный сон. Одетая в белое, с венком из ландышей в блестящих локонах, она казалась настоящей снегурочкой, а золото ее кудрей, глубокая синева глаз, нежный румянец щек и блеск губ только подчеркивали эту белизну. Никто не мог бы поручиться за то, что он не видит божественный сон. К тому же так изысканно одета! Даже ее светлость про себя одобрила легкое укороченное платье из тонкого шелка, перехваченное жемчужными розочками (наверняка, уж она-то знает, приобретенными в одном из фешенебельных магазинов в Пантеон-Базар), надетое на нижнее платье из атласа цвета слоновой кости. Единственным украшением Черис была нить жемчуга, оставшаяся ей от матери, как раз то, далее отметила леди Джевингтон, что подходит девушке для выездов в первый сезон. Как она не могла осудить своего лорда за несвойственный его летам энтузиазм, так не могла осудить и своего сына, достопочтенного Грегори Сэндриджа, стоявшего с открытым ртом и прикованного взглядом к новой гостье. Девушка была очаровательна, это было бесспорно. Леди Джевингтон, чья достойнейшая дочь Анна уже была обручена, пожалела бедную Луизу, которую так ловко провел Алверсток и которую сейчас так глупо выдавали сверкающие яростью глаза и пунцовые щеки. Теперь ясно, почему Алверсток взял на себя заботы об этой крошке. Слишком молода для него и неподходящая пара ему ни с какой стороны, но не стоит волноваться, через месяц она ему наскучит! Не стоит беспокоиться и за Грегори, он еще не один год будет влюбляться и разочаровываться, прежде чем привяжется к кому-то надолго. А если чары Черис окажутся сильнее его увлечения спортом, то его мать несомненно найдет способ оттолкнуть его от этой девушки. А вот каково придется бедной Луизе, если ее благонравный Карлтон поддастся чарам дочери Фреда Мерривилла! Вспомнив об уловках Луизы, о ее язвительном нраве и неоправданных претензиях к Алверстоку, леди Джевингтон не смогла осудить своего недостойного брата за то, что он одурачил ее так подло.

Когда Алверсток двинулся приветствовать своих протеже, Хлоя, не сводящая восхищенного взгляда с Черис, вздохнула:

— О, как она прекрасна! Как принцесса из сказки!

Мистер Тревор посмотрел на нее и с улыбкой кивнул.

— Ну, дети мои! — по-отечески обратился к ним маркиз.

Глаза Фредерики сверкнули, но она ответила спокойно:

— Рада вас видеть, кузен. — И сразу же подошла к леди Бакстед. — Как поживаете, мадам? Могу я представить вам мою сестру? Черис, леди Бакстед — наша добрая покровительница!

Леди Бакстед взяла себя в руки, выдавила улыбку и протянула руку Черис, присевшей в легком реверансе.

— Прошу прощения, мадам, что не смогла приехать с сестрой, когда она навещала вас, — сказала Черис своим нежным голосом. — Мне было так жаль!

— Вы, кажется, лежали с простудой или что-то в этом роде, не так ли? Теперь, позвольте вас представить моей сестре, леди Джевингтон, — ответила леди Бакстед с притворной любезностью и прекрасно зная, что Августа поняла, как гадко ее обманули, и радуется ее замешательству. Приветливость, с которой леди Джевингтон обратилась к Черис, подтвердила ее догадки; ей оставалось только искать утешения в том, как должна быть уязвлена появлением красавицы Эта Самая Женщина.

Но миссис Даунтри, которая никогда не поддавалась таким предательским чувствам, как гнев или негодование, приняла появление сестер с еще большей приветливостью, чем леди Джевингтон. Подведя Хлою познакомиться с ее новыми родственницами, она обратила внимание Алверстока на очаровательную картину, которую представляли собой Черис и Хлоя, беседовавшие на диване в конце комнаты. Хорошо зная, что леди Джевингтон и леди Бакстед слышат ее слова, она назвала Черис и Хлою самыми прелестными девушками в этом зале, в то время как, кроме них, здесь еще находились только мисс Сэндридж и мисс Бакстед.

— Нет, — добавила она с задумчивой улыбкой, — я не хочу их сравнивать, хотя даже, на мой пристрастный взгляд, моей малютке Хлое далеко до вашей очаровательной Черис. Мой дорогой Алверсток, половина Лондона будет лежать у ее ног! Сколько врагов вы наживете себе среди наших мамаш! Если бы моя Хлоя не была еще так молода, чтобы думать о замужестве, я бы тоже стала одним из них!

Глубоко благодарный, Алверсток только успел ей ответить: «Вы восхитительны, дорогая Лукреция!» — как его внимание отвлекли приехавшие наконец Сефтоны.

Последним из гостей явился Эндимион, который вошел с видом симпатичного школьника-переростка, застигнутого врасплох, и, запинаясь, пробормотал извинения за свое опоздание. Попросил прощения у кузена и, окинув вызывающим взглядом комнату, у всех собравшихся. Он был в карауле — кузен Вернон извинит его, — в этот момент он замер, увидев Черис, и стоял, глядя на нее с нескрываемым восхищением, пока леди Джевингтон не вывела его из этого транса, слегка язвительно спросив, знаком ли он с миледи Джерси и Сефтон. Он вздрогнул, покраснел до корней волос и, кланяясь их светлостям, пробормотал несвязные извинения. К счастью, обеих его неловкость скорее позабавила, чем обидела. Хотя леди Сефтон была просто слишком добродушна, чтобы обидеться, леди Джерси ревниво следила за соблюдением приличий. Но Эндимион избежал ее упреков отчасти потому, что он вообще-то был учтив и, как всякий красивый воспитанный молодой человек, был желанным гостем на балу у любой хозяйки; а отчасти потому, что ее семья и семья Даунтри (как она выражалась) знали друг друга целую вечность. Одной из ее ближайших подруг в детстве была младшая сестра Алверстока, та самая бедняжка Элиза, что вышла за ничем не примечательного мистера Кентмира и почти исчезла с лондонской сцены. И хотя Алверсток, который был на четыре года старше Салли Фрейн, никогда не претендовал на ее руку и состояние, она всегда испытывала к нему нежные чувства и считала давним другом. Он был лет на десять моложе графа Джерси, но хорошо с ним ладил, к тому же оба они были выпускниками Харроу и увлекались скачками и охотой. Кроме того, они жили в Лондоне по соседству, на Беркли-сквер, обстоятельство, которое, по словам леди Джерси, кроме приятного соседства создавало неразрешимую проблему: как добираться в Алверсток-хауз на прием, в экипаже или же, презрев церемонии, пробежать в бальном платье пятьдесят ярдов до соседского дома.

Леди Джерси в определенных кругах называли леди Тишина. Но если кто-то полагал, что ее легкомысленная, несвязная болтовня означала, что у нее пустая голова, то сильно ошибался: она многое знала и ничего не упускала из виду. Она болтала без умолку, даже когда входила в комнату, и о самых невероятных вещах — от свадебных приготовлений в королевской семье до избавления отъявленного убийцы от виселицы, благодаря какой-то забытой статье закона, откопанной дотошными адвокатами. Но, болтая, она отмечала про себя весьма занятные вещи. Она уже знала от одной из приятельниц, этой кошмарной миссис Баррелл, которая узнала об этом от самой леди Бакстед, что Алверсток принял на себя заботы о неких молодых родственниках и прилагал все усилия к тому, чтобы представить свету двух женщин из этой семьи, пригласив их к себе на бал, который он давал в честь своей племянницы; этого было вполне достаточно, чтобы возбудить ее любопытство. Зная Алверстока гораздо лучше, чем миссис Баррелл, леди Джерси не сомневалась, что у него не было ни малейшего намерения устраивать этот бал ради Джейн или какой-либо из своих племянниц. Скорее всего, он делает это для своих новых подопечных, но и это так непохоже на него. Когда она увидела Черис, ее в первый момент посетила мысль, что это новая пассия Алверстока, но в ту же секунду она ее отбросила. Девушка была прелестна, но не во вкусе Алверстока. Невинные бутоны, еще не распустившие свои лепестки, никогда не попадались среди его жертв. Эта его протеже была лишена пикантности. Красивая наивная глупышка, решила леди Джерси, которая наскучила бы Алверстоку через пять минут. Объяснение же, данное Луизой своей старой приятельнице мисс Драммонд Баррелл, будто бы Алверсток счел своим долгом позаботиться о детях Фреда Мерривилла, не могло обмануть того, кто хорошо знал Алверстока. Тогда — зачем? И вдруг ее светлость, кажется, догадалась! Она взглянула на леди Бакстед и поняла, что права: он пригласил эту очаровательную протеже сюда, на бал, чтобы наказать Луизу! Она надоела ему до смерти приставаниями с этим балом для своей невзрачной девицы, и это была его месть, ну и дьявол же он! Пожалуй она заслужила это, подумала леди Джерси, своими беспрерывными осадами. Как и Лукреция: на ее лице светилась приветливая спокойная улыбка, но она, должно быть, пребывала в такой же ярости, как Луиза, а то и больше, так как вдобавок к тому, что ее дочь отошла в тень, она должна была наблюдать, как ее драгоценный Эндимион, не отрываясь, глядел на Черис с самым идиотским видом.

Еще здесь были Паракомбы или, вернее, миссис Паракомб, так как смешно было брать в расчет ее тупоголового супруга, который не думал ни о чем, кроме обеда и скачек. Зачем, гадала леди Джерси, Алверсток пригласил их к обеду? Его имя тесно связывали с именем Каролины несколько месяцев назад, но последнее время его уже не видели так часто в ее обществе. По мнению ее светлости, она была слишком капризной и хищной особой. Может быть, Алверсток позвал ее на вечер, устроенный явно ради своих протеже, чтобы дать ей понять, что ее царствование окончено? Он вполне был способен на это, негодяй! Бедная Каролина! Но ей следовало знать, что из Алверстока веревки не совьешь. Конечно, увлечь его было большой победой, но надеяться удержать, одаривая своим расположением одновременно и других поклонников, было безрассудством. Его чувства никогда не были настолько глубоки, чтобы пробудить в нем желание затмить соперников. Если дама, которую он решил почтить своим (нестойким) вниманием, поощряла ухаживания других поклонников, он пожав плечами, без сожаления оставлял ее. Леди Джерси подозревала, что, когда в его флирт начинали вмешиваться другие мужчины, это означало, что история ему уже наскучила и сам он стал проявлять к ней небрежное невнимание.

С миссис Паракомб он соскучился очень скоро. Она была красива, очаровательна и достаточно умна, чтобы удержаться на грани приличий. Он разглядел в ней аристократку с душой куртизанки и завязал осторожную связь, которая длилась столько же, сколько его страсть к ней. Но это продолжалось не очень долго. Роскошная красавица, она зажгла в нем желание, но ей не удалось высечь ни искры любви из его холодного сердца.

Она это знала, но так как сама была чужда любви или нежности, только беззаботно пожала плечами и до того, как его угасающий интерес к ней начали бы обсуждать в свете, благоразумно представила все так, будто она остыла к нему первой. Она была не так догадлива, как леди Джерси, и не сомневалась, что мисс Черис Мерривилл была его новой возлюбленной, но приветствовала ее с невозмутимой улыбкой, а ему, улучив момент, прошептала:

— Берегись, милый друг! Когда мужчины твоего возраста влюбляются в школьниц, это значит, что они стареют!

— Поберегусь! — улыбнулся он в ответ.

Чарльз Тревор предупреждал маркиза, что Эдимион не обрадуется соседству со своей кузиной Джейн за обедом, но вскоре он увидел, что не Эндимион, а Джейн пострадала от этого больше всего. Тревор и Черис сидели как раз напротив них, и Эндимион, то ли от смущения, то ли не чувствуя, что должен быть поучтивее с Джейн, большей частью был поглощен созерцанием прелестного видения, что было перед ним. Черис не была особого мнения о своей красоте, и в этом нисколько не было кокетства. Поскольку, общаясь с любым, кто обращался к ней, она все свое внимание уделяла его особе, то обычно не замечала восхищенных взглядов, адресованных ей. Если она вдруг ловила на себе пристальный взгляд, это нисколько ее не радовало, она про себя решала, что этот человек невежлив, и беспокоилась, уж не испачкано ли чем-нибудь ее лицо. Но ни одна из этих мыслей не посетила ее, когда она заметила, что карие глаза Эндимиона с восхищением следят за ней. Она покраснела, поспешно отвела взгляд, но, несмотря на то, что не хотела, чтобы он смотрел на нее, не сочла его грубияном. Он был самым замечательным молодым человеком из всех, кого она встречала: воплощение всех тех героев, которые (по словам тетушки Серафины) существовали только в балладах и романах. Если бы она знала, что он все время смотрит на нее, то сама непременно украдкой взглянула бы на него, и не раз, но она была благовоспитанной девушкой и следила за тем, чтобы не смотреть в его сторону. Дальше сидела Фредерика, которая с большим интересом слушала советы лорда Бакстеда по управлению имением. Леди Джерси сидела за столом с другой стороны и прекрасно могла наблюдать за обеими сестрами из-под опущенных ресниц. Неожиданно она произнесла:

— Ну что ж, Алверсток! Они мне понравились, и красавица скромна, что особенно украшает ее. Ведь вы пригласили меня, чтобы уговорить внести их в список приглашенных на прием у Алмакс?

Этот вызов и ее острый взгляд ничуть не смутил его. Довольный тем, что леди Сефтон была увлечена беседой с мистером Мортоном, он спокойно отвечал:

— Ничего подобного! Я пригласил вас только для того, чтобы вы спасли меня от невыносимой скуки, Салли! А приглашения для них обещала достать Луиза.

— Она не сделает этого, — решительно сказала леди Джерси. — Она скажет, что миссис Баррелл отказала ей, и даже такой бесчувственный монстр, как вы, вряд ли заставите ее обратиться к Эмили Коупер в такой момент! Все Лембы потрясены смертью леди Мельбурн, и больше всех — Эмили. — Она бросила взгляд на другой конец стола и подавила смешок. — О боже, только взгляните на Луизу! Я сделаю это! Да, я достану! Если бы вы только появлялись на наших вечерах, Вернон!

— О нет, моя дорогая, подставить себя под ваши уколы и шпильки, никогда! Или вы приберегли их для герцога?

Она звонко рассмеялась, поняв его намек:

— Веллингтон? Но он всегда старается нарушить наши правила, которые вы, я уверена, не нарушаете никогда.

— Много же вы обо мне знаете! Спросите у моих милых сестриц.

— Не стоит! Их ответ я знаю. Как они поддевали меня, когда были юными леди, а я ничтожной школьницей! Скажите, очень я их разозлю, если возьмусь за ваших протеже? Ах, боже мой, конечно же я должна это сделать, Мария!

Леди Сефтон, чьего внимания так настойчиво потребовала ее подруга, обратила к ней дружелюбный вопросительный взгляд.

— Давай поможем новым кузинам Алверстока попасть на прием у Алмакс?

— Конечно, я думаю мы должны это сделать, не так ли? Такие воспитанные девочки, не правда ли? К тому же дочки бедного Фреда Мерривилла! Я думаю, мы должны сделать для них все, что в наших силах! — согласилась леди Сефтон, поворачиваясь обратно к мистеру Мортону.

— Хорошо, я сделаю это, — сказала леди Джерси. — Ах, какая досада! Господи, какая же глупая гусыня! Теперь я так и не узнаю, за этим вы пригласили меня или нет!

— Ну и что же! — утешил ее Алверсток. — Зато сколько удовольствия вы получите, насолив моим сестрицам!

— В самом деле!

Она еще раз бросила взгляд на тот конец стола.

— Красавица, конечно станет предметом всеобщего обожания. Старшая отлично держится, но… Какое у них состояние, Алверсток?

— Незначительное.

Она поморщила носик.

— Ах, как жаль! Хотя, кто знает! С таким личиком младшей по крайней мере нечего беспокоиться, ей наверняка удастся сделать приличную партию. Вот увидите!

Частично слова леди Джерси уже оправдались: мисс Черис Мерривилл действительно можно было назвать сенсацией вечера. Задолго до того, как Алверсток со своей сестрой Луизой встретили последних гостей, все ее танцы уже были заняты, и молодые блестящие джентльмены, приехавшие позже других, уже были лишены счастья обнимать ее талию в вальсе или хотя бы держать ее ручку в контрдансе. Она ни с кем не танцевала больше двух раз, но Эндимиону позволила повести себя к ужину, уступив его самым горячим уверениям, что их родство вполне позволяет это. И, прочитав сомнение в ее взгляде, он добавил:

— Я, пожалуй, попрошу вашу сестру присоединиться к нам, хорошо? Вот она, с Грегором, моим кузеном.

— Да, конечно! Это будет замечательно. А не попросите ли вы и вашу сестру присоединиться к нам!

— Он был не в восторге от этой просьбы, так как в этот момент с Хлоей разговаривал молодой лорд Ренторп, который пришел поздно и не успел потанцевать с Черис. Он служил в одном полку с Эндимионом, не боялся выражать свое мнение о всяких доносчиках и негодяях и был любимцем всех дам, потому что его смелость не уступала его веселости. Так что Эндимиону совсем не хотелось привлекать его внимание к Черис. Он сказал:

— Ах да, но, видите ли, она с Рентропом.

— А он не захочет присоединиться к нам? — наивно сказала она. — Ваша матушка представила его мне, и он оказался таким любезным и таким смешным, когда я вынуждена была отказать ему в танце! Ваша матушка сказала, что он ваш друг, это правда?

— Ах да! Да, конечно! Лучший друг! — ответил Эндимион. — Я просто подумал, что вы будете против, ведь это семейный ужин. А он не член семьи!

Но он уже не мог ничего поделать, так как лучший друг подошел к ним под руку с Хлоей, осененный той же счастливой идеей о небольшом ужине в узком кругу. В этом его поддержала Хлоя, которая была в восторге от своей новой кузины и скромно надеялась с ней подружиться. Эндимиону уже было бесполезно говорить что-то о семейном круге: его беспечный друг весело заметил, что семьи всегда грызутся, пока в них не внедрится новый человек. И Эндимиону ничего не оставалось, как пойти на поиски Фредерики и Грегори, чтобы пригласить их на праздник. Его вероломный друг напутствовал:

— Поторопись, Нодди, иначе мы останемся без омаров.

Леди Бакстед боялась, что бал, устроенный в такой спешке и задолго до того, как всевозможные развлечения сезона будут в самом разгаре, не соберет достаточно гостей. Но к тому времени, когда пора было идти к столу, она поняла, что ни один из раутов, балов или приемов в предстоящем сезоне не сравнится с этим по роскоши и великолепию. Леди Бакстед раздирали гордость и негодование: стоило ее одиозному брату поманить пальцем, и весь свет сбежался к его дому, как он это и предсказывал. Естественно, это было то, чего она хотела, но это же и бесило ее; лучше бы ему отказали! Он предоставил ей возможность вывести Джейн в самое высшее общество, но не это было его целью; он намеревался представить в этом кругу девиц Мерривилл и сделал это. Уже полдюжины дам умоляли ее привести к ним на балы ее очаровательных протеже — подумать только, ее протеже! — и в довершение ко всему Салли Джерси пообещала им приглашения к Алмакс да еще имела наглость просить ее… ее! — привести их на бал в Дворянское собрание!

— И, конечно же, свою Джейн, — добавила леди Джерси с такой снисходительностью, что леди Бакстед захотелось дать ей пощечину. — Я пришлю ей билет. Но если забуду, напомни мне, Луиза! Ты ведь знаешь, я так забывчива.

Леди Бакстед словно опять увидела перед собой несносную маленькую Фейн, ничтожную девочку-школьницу, которой столько раз доставалось от нее, и вполне справедливо, и деликатесы, приготовленные для гостей французским поваром ее брата, превращались у нее во рту в пепел. В тот момент леди Бакстед больше всего на свете хотелось еще раз осадить ее. Но что бы ни творилось у нее на душе, она никогда не теряла из виду главного. Ни одна мать, у которой дочь на выданье, не пренебрегала бы покровительством леди Джерси, признанной королевой уникального лондонского клуба, за глаза названного ярмаркой невест. И леди Бакстед, с ее испорченным аппетитом, пришлось принять предложение Салли с улыбкой, такой же фальшивой и притворной, какая сияла и на лице Салли.

Досада не покидала ее в этот вечер триумфа и разочарования: Алверсток ни разу не пригласил танцевать ни одну из своих протеже. Кроме леди Бакстед много глаз с любопытством следило за ним; но наблюдатели, в зависимости от своего характера, были разочарованы или обрадованы тем, что его партнершами были только дамы почтенные или старше его. Правда, он обменялся с Фредерикой несколькими словами, но из этого ничего не следовало, потому что он, хотелось ему или нет, обязан был поговорить с каждым из своих гостей.

— Вы довольны, Фредерика? — спросил он.

— Я не знаю, как благодарить вас! Я очень довольна! — улыбка осветила ее лицо. — Это мой триумф! Я знала, что стоило всем только увидеть Черис…

Но он ничего не говорил, и она озабоченно спросила:

— Ведь это мне не кажется? Она действительно поразила всех, не правда ли?

— Несомненно. Скажите, вы когда-нибудь думаете о ком-нибудь, кроме Черис?

— Ну конечно! — удивленная, воскликнула она. — Я обо всех них забочусь. Но последнее время о ней я думаю больше всего, потому что, вы знаете, сейчас — это моя главная забота.

Он с интересом взглянул на нее.

— А о себе вы не подумали, Фредерика?

— О себе? — повторила она, нахмуря брови. — Но что обо мне беспокоиться? У меня все…

— Я хотел сказать, когда-нибудь вы о себе подумали? — перебил он ее. — Вы назвали этот вечер своим триумфом только потому, что Черис поразила всех, но мне кажется, вас приглашали танцевать не меньше, чем ее.

Она рассмеялась.

— Правда забавно? У меня не было отбоя от партнеров: они надеялись, что если будут со мной очень милы и внимательны, им удастся быть представленными Черис!

— Странное вы создание, — сказал он.

Он отошел от нее с легким поклоном и учтивой улыбкой, так как Бакстед пригласил Фредерику на кадриль.

Она была озадачена последним замечанием его светлости, но почти не задумалась о том, что бы оно могло значить, и действительно ли те джентльмены, которые приглашали ее больше двух раз, думали о знакомстве с ее сестрой. Она бы не поверила, если бы ей сказали, что среди многих гостей, которые явно были в восхищении от Черис, кое-кто находил ее гораздо привлекательнее сестры.

Во-первых, это был мистер Мортон, который, насмешливо подняв бровь, подошел к Алверстоку узнать, что же он затеял?

— Абсолютно ничего, — спокойно отвечал Алверсток.

Мистер Мортон вздохнул.

— Дорогой мой, не думаешь ли ты — нет, черт возьми, ты действительно думаешь, что можешь провести меня? Все, что я слышал о причинах, по которым тебе пришлось заботиться о дочках Мерривилла, вздор! С одной стороны, говорят, что ты остался обязан Мерривиллу, с другой же, что ты пал жертвой божественной красоты мисс Черис. Это слишком неправдоподобно, Вер.

— Почему же! — возразил лорд. — Вспомни жертвой скольких красавиц я пал, Дарси!

— Я и вспоминаю их. Вполне зрелые пташки, абсолютно все! — сказал Мортон.

— Да, но разве ты видел когда-нибудь такое совершенство?

— Нет, редко встречал такую очаровательную дикую уточку. Но дело в том, что меня не интересуют милые дурочки, так же, как тебя, мой дорогой! Старшая сестра меня занимает гораздо больше. Она умна, и в ней есть что-то неординарное. Но это тоже не в твоем вкусе. Так почему же ты взял под свое крыло эту парочку?

— Что еще мне оставалось делать, когда Мерривилл, ну, поручил их моим заботам?

— Чтобы ты взял на себя обязательство! Нет, Вер, — не поверил мистер Мортон. — Из всех загадочных историй, что я слышал… Ты же был едва знаком с ним!

— Возможно, — прошептал лорд, — я поддался чувству сострадания.

— Чему? — переспросил его лучший друг.

— Ты думаешь со мной такого никогда не бывало? — сказал лорд, и в глазах его отчетливо вспыхнула насмешливая искра. — Ты не знаешь меня! Редко, но время от времени со мной случается!

— О нет, я хорошо тебя знаю! — отвечал мистер Мортон с усмешкой. — Я знаю, что ты можешь сделать для друзей, мне ли не знать! Думаешь, я не знаю, что это ты выручил беднягу Эшбери, когда он…

— Не знаю, о чем ты говоришь, — резко прервал его Алверсток. — К тому же, Дарси, ты становишься таким занудой! Если уж ты хочешь знать правду, я пригласил дочерей Мерривилл, чтобы досадить Луизе!

— Так я и думал, — ничуть не удивленный, ответил Мортон. — Но это не объясняет, почему ты водил мальчика в какой-то литейный цех или что-то в этом роде?

Этот удивленный вопрос вызвал смех у Алверстока.

— Феликса! Ну, если бы ты увидел его, то понял, почему я это сделал.

Другим джентльменом, который был под впечатлением от старшей мисс Мерривилл, был лорд Бакстед. Это обстоятельство вызвало у его матери смешанные чувства. Она была очень довольна, что он не поддался (как его тупой кузен) чарам мисс Мерривилл-младшей, но с неудовольствием заметила необычное для него оживление, когда он общался с Фредерикой за обедом, и уже с явной враждебностью следила за его дальнейшим поведением, Он не танцевал с ней целый час во время контрданса, но неизменно появлялся рядом в перерывах между фигурами, что очень встревожило бы леди Бакстед, если бы он не отозвался ей о Фредерике как об интересной собеседнице и здравомыслящей особе. Когда же он добавил, что считает ее вполне симпатичной молодой женщиной, леди Бакстед успокоилась, уверенная, что вряд ли такой сдержанный комплимент можно сделать предмету своего восхищения.

Она не пребывала бы в таком благодушном спокойствии, если бы узнала, что на следующий день он решил заехать на Верхнюю Уимпол-стрит, чтобы справиться о самочувствии дам после, как он тяжеловесно сострил, вчерашних безумств, Он оказался не единственным гостем, еще несколько джентльменов посетили дом под разными незначительными предлогами, а также Эндимион Даунтри — безо всякого предлога. Бакстед дал понять, что у него есть преимущество благодаря их родственным отношениям; доброжелательная фамильярность вызвала бы сильное негодование у джентльменов, если бы не было ясно, что он здесь ради Фредерики, а не Черис.

За неделю, прошедшую после бала у Алверстока, барышни Мерривилл получили ворох приглашений, а мисс Уиншем удостоилась визита леди Джерси, которая привезла обещанные приглашения к Алмакс, Она заехала отчасти из любопытства, отчасти из желания угодить Алверстоку и досадить его сестре Луизе. Но в ту минуту, когда леди Джерси шагала по ступенькам вслед за Бадделем, она начала сожалеть о своем снисходительном поступке. Она была капризна, но придерживалась определенных правил и никогда не потакала выскочкам, а уж тем более не оказывала им покровительство. Обстановка в доме ей показалась такой, будто ею пытались прикрыть убожество, а потом она вспомнила, что Фред Мерривилл женился на никому не известной провинциалке. Отступать было поздно, но леди Джерси вошла в гостиную с твердым намерением держать мисс Уиншем на должной дистанции. Однако через две минуты она отбросила эту мысль и свой надменный тон: возможно, платье мисс Уиншем и выглядело старомодно и она была несомненно весьма эксцентрична, но она не пыталась казаться не такой, какой была, и визиту светской львицы придавала не больше значения, чем предыдущему приезду леди Бакстед. Пребывая в заносчивом расположении духа, леди Джерси могла бы надуться, но решила повеселиться, и от замечаний мисс Уиншем о лондонских домах вообще и обстановке некоторых домов в частности, о браке, о повесах и о беспочвенной самоуверенности мужчин леди заливалась смехом, а затем уехала рассказывать своим знакомым о том, что мисс Уиншем забавнейшее существо, ученая дама со сдержанным юмором и не склонная к пустой, скучной болтовне.

Нельзя сказать, чтобы леди Джерси пользовалась популярностью у всех подряд; многих недоброжелателей раздражала ее манерность и неучтивые выходки по отношению к тем, кто имел несчастье навлечь на себя ее гнев, шокировавшие даже таких высокомерных дам, как миссис Баррелл и графиня Ливен, но что бы она ни затевала, мало кто из дам не прислушивался к ней. На мисс Уиншем, таким образом, обрушилось множество дам с визитами, чему она была не особенно-то рада; а когда (после долгих отказов) она все же повезла своих племянниц на прием у Алмакс, то пользовалась большим успехом, и все ее малейшие замечания подхватывались с такой готовностью, что она могла бы считать себя остроумнейшей дамой сезона, если бы верила льстивым комплиментам. Но приступ ревматизма оказался уважительной причиной для отказа от приглашений, сыпавшихся на нее, и передачи своих племянниц для сопровождения их в свете леди Бакстед и миссис Даунтри.

Трудно сказать, которой из них двоих эта миссия более ненавистна, но обе они примерно по одним и тем же причинам воздерживались от выражения неудовольствия. Леди Бакстед очень боялась, как бы ее бессердечный брат не отказался оплачивать быстро растущую стопку счетов от портных и модисток, снабжающих Джейн (и, признаться, ее тоже) платьями, шалями, шляпками, перчатками и всеми украшениями, необходимыми для того, кто вращается в светском обществе. И миссис Даунтри, щедро тратившаяся на одеяния своей дочери, знала, что, пока она может рассчитывать на помощь Алверстока, ей не придется прибегать к неприятнейшей экономии. Из них двоих, однако, ее стоило пожалеть больше: леди Бакстед знала, что Карлтон не увлечен Черис и была уверена в том, что у него достаточно здравого смысла даже и не помышлять о помолвке с Фредерикой, а миссис Даунтри не могла утешаться теми же соображениями. Эндимион потерял голову и страстно влюбился в Черис. Он вел себя, как вынуждена была признать обожающая его родительница, по-идиотски, с обожанием глядя на нее, буквально преследуя ее всюду и подавая тревожные признаки того, что собирается открыть ей свои чувства. Миссис Даунтри оставалось только надеяться, что эта страсть пройдет так же быстро, как вспыхнула, но на его здравый смысл она положиться не могла. К несчастью, Хлоя завязала самую горячую дружбу с Черис, что явилось обстоятельством, представлявшим Эндимиону великолепный предлог для визитов на Верхнюю Уимпол-стрит. Всегда добрый, но слегка ленивый братец, он вдруг сделался образцовым старшим братом (насколько позволяли его не слишком обременительные офицерские обязанности), целиком посвятившим сестре и ее развлечениям свой досуг. Он сопровождал ее на рауты, даже к Алмакс, чего прежде избегал, считая посещение избранных собраний скучным занятием; он прогуливался с ней в парке; и когда бы Хлоя ни собиралась навестить Черис, она могла быть уверена, что он проводит ее. С самых ранних лет она и ее сестра Диана обожали его и восхищались им, но поскольку он был на несколько лет старше, они видели в нем не сверстника, а, скорее, какой-то чудесный сказочный персонаж, который дарил им леденцы и иногда водил в Королевский Эстли Амфитеатр или на пантомиму в театр Садлерс Уэллс. Хлоя не ожидала, что он будет ей так преданно служить, хотя, конечно, она уже не школьница, а молодая леди, выезжающая в свой первый сезон. Она была так трогательно благодарна брату и в приступе откровения говорила матери, какой замечательный, красивый и добрый Эндимион.

— Я чувствую себя так удивительно, великолепно, мама, когда он сопровождает нас на вечерах! Ты не представляешь, как замечательно, когда входишь в зал с ним, а не Дианой и мисс Нанни! Я уверена, что ни у кого больше нет такого чудесного брата!

Только нежная любовь к своим чадам заставила миссис Даунтри, после некоторой борьбы с собой, согласиться:

— Ты права, моя дорогая!

Однако чуть позже, изливая чувства своей верной кузине Генриетте, она проклинала безрассудную страсть Эндимиона и рассказывала, до чего больно ей было видеть, как заблуждается ее бедная доверчивая Хлоя.

— Я-то прекрасно вижу, что он ездит с нами по всем балам, чтобы иметь возможность волочиться за этой несносной Черис Мерривилл! О дорогая Генриетта, она положительно околдовала его, да и Хлою тоже! Ну и хитра!

На эти и подобные замечания мисс Пламли отвечала утешительным кудахтаньем и множеством противоречивых советов, которые оказывали успокоительное действие на вдову. Она говорила, что Эндимион ничуть не околдован, и напоминала о его многочисленных увлечениях разными девицами, в которых он тоже безумно влюблялся раньше. И Черис вряд ли так уж коварна, вероятнее всего, она завлекает лорда Рентропа или сэра Дигби Мита. Конечно, Эндимион не такой уж превосходный брат, у него своя цель, ради которой он сопровождает Хлою на балах. Однако разве плохо, что в надежде встретить Черис он с таким удовольствием проводит время с Хлоей на таких мероприятиях, которых раньше избегал. И это так удачно для дорогой Лукреции, что она, при ее слабом здоровье, может доверить ему Хлою.

Эти дружеские доводы если и не рассеяли тревог миссис Даунтри, то по крайней мере уменьшили их. Когда же мисс Пламли с восторгом отзывалась о ее добром отношении к Мерривиллам, сравнивая его с предосудительным поведением леди Бакстед, она оживилась и сказала:

— Генриетта! Ты представляешь, эта невыносимая женщина говорит о них как о бедных девушках и всем рассказывает, что у них нет состояния! И все под видом нежной привязанности к ним, а я прекрасно знаю, что это притворство! Она, конечно, боится за Карлтона. Ну, я не способна на такие подлые уловки и слишком порядочна, чтобы прибегать к ним!

Мисс Пламли отвечала, что не сомневается в этом, и оттого, что была настолько же некритична, насколько дружелюбна, ей в голову не пришло, что миссис Даунтри на самом деле хотела сказать, что она не так глупа, чтобы прибегать к таким подлым уловкам.

Миссис Даунтри в самом деле прилагала все усилия к тому, чтобы познакомить Черис со всеми холостыми джентльменами, которые, по ее мнению, могли бы завоевать ее внимание или привлечь своим положением. Убежденная в том, что Черис охотится за титулом, она не только поощряла интерес лорда Рентропа (известного всем бессребреника), но и вовсю старалась представить Черис любого отпрыска аристократического дома. Надо отдать ей должное, в это время она совсем не занималась поисками подходящей партии для Хлои, которая только что сошла со школьной скамьи и была слишком молода, чтобы серьезно увлечься кем-нибудь. Но имея твердое намерение не уступать леди Бакстед, она решила не откладывать выход своей дочери в свет до следующего года. Миссис Даунтри видела в ней еще ребенка и была так поглощена отлучением Эндимиона от Черис, что сближение Хлои и Чарльза Тревора осталось ею незамеченным.

Что касается сестер Мерривилл, то их отношения с Алверстоком, успех при выходе в свет, покровительство леди Джерси и леди Сефтон, а также их благородные манеры обеспечили им массу приятных приглашений, и мало кто принимал во внимание намеки леди Бакстед на отсутствие у них состояния. Только самым ревнивым родителям досаждала красота Черис. Все сошлись на том, что она очаровательная, непосредственная девушка и что только Луиза Бакстед все старалась навредить ей, потому что ее собственная дочь была на редкость непривлекательна. И если миссис Даунтри, у которой тоже была дочь на выданье, не высказывалась подобным образом, можно смело предположить, что в намеках леди Бакстед не было ни капли правды. Они, конечно, снимали дом не в самом фешенебельном районе Лондона, но это могло быть из-за чудачеств мисс Уиншем. Никаких других признаков бедности не присутствовало: они всегда были модно одеты, их замечательный дворецкий состарился на службе у семьи, и они наняли такого респектабельного лакея. Далее (по свидетельству миссис Даунтри) было известно, что владения их брата в Гирфордшире довольно значительны. В связи с этим некоторые вспомнили, что Фред Мерривилл своим расточительством когда-то чуть не довел родителей до могилы, но потом неожиданно вступил во владение всем имуществом. Ни отец, ни старший брат Фреда Мерривилла не были хорошо известны в Лондоне, и никто не имел точной информации о размерах состояния. Так что миссис Даунтри, не боясь опровержений, могла ненавязчиво убедить всех в том, что настоящий владелец был состоятельным молодым человеком и его сестры — богатые невесты.

Вскоре Фредерика начала понимать, что в обществе сложилось весьма преувеличенное представление о наследстве их отца. Одной-двух реплик было достаточно, чтобы стало ясно: их с Черис считают, если не богатыми наследницами, то, по крайней мере, что им достанется по солидному куску. Когда миссис Паракомб, которая ей сразу не понравилась, поинтересовалась, где находится Грейнард, добавив, что ей говорили, какой это прелестный уголок, она решила, что, скорее всего, Алверсток и распустил эти слухи. Мисс Джейн Бакстед, любительница сплетен, сообщила ей, что миссис Паракомб была одной из возлюбленных Алверстока, и, хотя она осадила Джейн, не сомневалась в правдивости этой истории. Образ жизни его светлости ее не касался, но было неприятно, что ее хотят поставить в ложное положение; она решила узнать, действительно ли ему она обязана этим.

Но возможность все выяснить представилась не сразу. Когда же удобный случай подвернулся, это застало ее врасплох, и ей пришлось быть повежливей, задавая свой вопрос. Лорд не забыл об обещании взять Джессеми с собой в Ричмонд посмотреть новую упряжку серых лошадей, — вернее, об этом ему не дал забыть Керри, его кучер, которому очень понравился Джессеми, — и однажды утром он заехал за ним на Верхнюю Уимпол-стрит, обрекая таким образом молодого человека на яростную борьбу со своей совестью. Он сказал Фредерике, которая, встретив на лестнице Оуэна, передала ему приглашение от его светлости, что решил посвятить это утро занятиям и не должен поддаваться искушению; на что сестра вполне резонно посоветовала ему перенести свои занятия. Лицо его просияло, и он поспешил к Оуэну, прося передать его светлости, что будет готов тотчас же.

Однако Фредерика сама передала его ответ Алверстоку и заодно спросила, не будет ли у него свободной минутки для нее по возвращении?

Его обычно равнодушные глаза прониклись любопытством:

— Конечно. Что-нибудь важное?

Она замялась.

— Для меня — да, но вам это может показаться пустяком.

— Вы меня заинтриговали. По-моему, я слышу ноту недоверия в вашем голосе.

Ей не пришлось отвечать, так как в этот момент на сцене появился Джессеми и, сбегая по лестнице, запыхавшись, осведомился, не долго ли он заставил себя ждать. Быстро попрощавшись с сестрой, он сел в фаэтон и выглядел при этом таким счастливым и взволнованным, что благодарность к Алверстоку за доставленное брату удовольствие перевесила другие, менее добрые чувства, затаившиеся в ее груди.

Когда через несколько часов они вернулись, Джессеми пребывал в отличнейшем настроении. Он провел Алверстока в гостиную и позвал:

— Фредерика! Ах, ты здесь! Входите, сэр! О, Фредерика, это было так здорово! С тех пор, как мы в Лондоне, это самый замечательный день! Мы были в Ричмонд-парке — у кузена Алверстока есть пропуска, — и он позволил мне управлять лошадьми, и — сэр, я так благодарен вам! — он показал мне, как красиво делать поворот и как направлять ведущих, и…

— Мой мальчик, ты уже достаточно благодарил меня, даже слишком, — довольный, отозвался Алверсток. — Если ты будешь продолжать в том же духе, это уже станет скучно.

Джессеми покраснел, засмеялся и застенчиво сказал:

— Но ведь вам, наверное, было совсем неинтересно обучать меня, какого-то мальчишку! И как великодушно с вашей стороны, что вы доверили мне этих серых, ведь вы знали, что я мог все испортить!

— Если, бы я так думал, — серьезно сказал Алверсток, — я бы и не доверил их тебе. Но у тебя легкая рука и точный глаз, и ты умеешь обращаться с лошадьми.

Эти слова, прозвучавшие из уст бесподобного маркиза, настолько смутили Джессеми, что почти лишили дара речи. Ему удалось еще раз поблагодарить его светлость, и он удалился, чтобы просидеть целый час с книгами на столе, но мыслями далеко от них.

— Я бы тоже хотела поблагодарить вас, — с теплой улыбкой произнесла Фредерика. — Но не смею! Это было очень утомительно?

— Как ни странно, совсем нет. Что-то совсем новое. Я никогда не пытался кому-нибудь передавать свои навыки и обнаружил, что из меня вышел неплохой учитель или, может быть, у меня оказался такой способный ученик. Но я пришел говорить не об этой поездке. Чем я так рассердил вас, Фредерика?

— Не знаю. То есть я действительно рассержена, но не уверена, что именно вы виноваты в этом, — откровенно призналась она. — Про нас говорят, что мы наследницы огромного богатства. Кузен, это вы распространили такой слух о нас?

— Конечно же нет, — ответил он, слегка удивившись. — Зачем мне это нужно?

— Ну, может быть, для пользы дела.

— Ничего более бесполезного и представить себе не могу.

— Я тоже так думаю! Кроме того, это так пошло! Как будто я нарочно пускаюсь на такие хитрости, чтобы поудачнее выдать Черис замуж, Разве такие уловки могут привести к чему-нибудь хорошему?

Он улыбнулся.

— А если бы помогли, вы бы стали прибегать к ним?

Эта улыбка отразилась и в ее глазах, но она покачала головой.

— Нет, это так недостойно! Вы разве так не думаете?

— Согласен, но оказывается, вы подозревали меня в этом недостойном занятии!

— Да, но я знала, что вы могли пойти на это из добрых побуждений, — заверила она его.

— Хуже! Вы считали меня пошляком.

Она рассмеялась.

— Ни в коем случае! Но кто же тогда выдумал эту историю? И зачем? Клянусь, я никогда не пыталась уверить кого-нибудь в том, что мы богаты; знаю, что и Черис на это не способна. Когда миссис Паракомб завела разговор о Грейнарде и сказала, что хотела бы взглянуть на этот роскошный замок, я сказала ей все как есть.

— Теперь мне ясно, почему я попал под подозрение! — вызывающе проговорил он.

Это было так неожиданно, что она задохнулась.

— Меня всегда поражает, о чем только некоторые сплетники не стесняются рассказывать молодым девушкам, — продолжал лорд печальным голосом.

— Уж коли на то пошло, — разгорячилась Фредерика, — меня всегда поражает, о чем только вы не стесняетесь рассказывать мне, кузен! Вы просто невыносимы!

Он вздохнул.

— Увы, я знаю, и это не дает мне спокойно спать по ночам.

— Ну это уж вы хватили через край, милорд! — сказала она, прежде чем он успел остановить ее. И поспешно добавила, увидев, как удивленно взлетели его брови: — Как обычно говорит Гарри!

— Ах вот как! Но подобные выражения не подобает употреблять благовоспитанным барышням.

Осознав свою оплошность, она уже хотела извиниться, но заметила насмешливый блеск в его глазах и вместо этого сказала:

— Несносный! Почему вы не можете говорить серьезно!

Он рассмеялся.

— Хорошо, давайте поговорим серьезно. Вы хотите знать, кто распускает эти слухи о вашем мнимом богатстве?

— Да, и что теперь делать?

— Ничего не делать. А что до того, кто запустил эту сплетню, я знаю не больше вашего и не вижу причин особенно из-за этого волноваться. А если вы хотите говорить серьезно, то позвольте мне дать вам совет: вам надо пресечь ухаживания Оллертона за вашей сестрой.

Она встрепенулась.

— Почему?

— Потому, моя наивная, что он из тех, кого называют волокитами.

Она кивнула.

— Хорошо, что вы мне сказали, ведь я и сама так думала. Должна сказать, он так учтив и предупредителен, так безупречно ведет себя, но иногда слегка выходит за рамки приличий. Хотя другие, еще более воспитанные джентльмены, тоже позволяют себе слишком много!

— Да, есть такие, — согласился он. — А кто его с вами познакомил?

— Миссис Даунтри, на вечере у леди Джерси. Поэтому я и решила, что ошибаюсь в нем.

— Вот оно что! — сказал он. — Так, так!

Глаза его зажглись любопытством. Он отомкнул свою табакерку, взял щепотку табаку и вдруг рассмеялся. Встретив ее вопросительный взгляд, он сказал:

— Кто бы мог подумать, что мое покровительство вам будет таким занятным.

— Еще бы! — с готовностью набросилась Фредерика. — Сначала я не знала, но теперь поняла, что вы пошли на это просто потому, чтобы взбесить леди Бакстед.

— И вы осуждаете меня?

Она не уловила иронии в его вопросе.

— Ну, не так, как должна бы. Но вы-то думали просто развлечься!

— Совершенно верно! Но я не предполагал, что меня так живо заинтересуют дела Мерривиллов!

Он помолчал, но прежде, чем она успела ответить ему в том же духе, строго спросил:

— А что это за странный тип в полосатом жилете вчера провожал вашу сестру?

— Мистер Натли! — проговорила она с отчаянием в голосе.

— Что это за мистер Натли, черт возьми?

— Наш сосед! Очень порядочный молодой человек, влюбленный в Черис, но совершенно ей не пара! Он просто чахнет от любви! Присылает цветы и часами поджидает, когда она выйдет из дому в сопровождении одного только Оуэна! — с горечью поведала Фредерика.

— О боже! А ей он нравится?

— Нет, конечно же, не нравится! Дело в том, что она не может заставить себя оттолкнуть его! И если вы думаете, что можно ее убедить, что чем раньше это сделать, тем будет лучше для него же, то вы ее не знаете. Она на редкость чувствительна и…

— …и поступает на редкость глупо, — нетерпеливо перебил он ее.

— Да, и это правда, — со вздохом согласилась она. — Как жаль, что она такая размазня, ведь кто угодно может разжалобить ее. Признаться, меня это очень беспокоит.

Она озадаченно покачала головой, а он сказал:

— Ей ни к чему показываться в обществе Оллертона, но он не зайдет слишком далеко: я об этом позабочусь.

— Благодарю вас, но он не сделал ничего предосудительного, вам не стоит ему говорить ничего такого! А то получится, что мы из мухи делаем слона.

— А мне и не придется ему ничего говорить! — ответил он с сардонической улыбкой, — Он, как и все остальные, знает, что она под моей опекой. Но, возможно, он думает, что я не очень-то внимательный опекун. Это надо исправить. Вы собираетесь на весь вечер к Круизам? Я провожу вас туда — это будет благотворительный акт по надзору за вами! Я мог бы также свозить вас в театр или даже прокатиться с вами по парку в час Большого променада.

— Как мило с вашей стороны! Это такая честь для нас!

— Да, я редко катаюсь с дамами.

— Боюсь, вам это будет скучно.

— Возможно, но мною будет двигать чувство долга.

— Ах, новизна этого чувства очень быстро пройдет, — заметила она.

Насмешливое выражение исчезло с его лица.

— Браво, Фредерика! — одобрительно кивнул он. — Но я не думаю, что мне будет скучно кататься с вами по парку.

— Ну что ж, хорошо, если так. Но вам совсем необязательно распространять свою благотворительность и на меня. Если вы иногда сводите куда-нибудь Черис, я буду вам чрезвычайно признательна! — Она попыталась подавить смущенную усмешку, но безуспешно. — Не хочу разжигать в вас огонь тщеславия, кузен, но за все это время в Лондоне я увидела, насколько вы важная фигура.

— Какое вероломство! — воскликнул он. — Я согласен терпеть общество вашей прелестной, но безмозглой сестрички при условии, что ваше присутствие иногда будет развеивать тоску этих мероприятий. Кстати, правду ли говорят, что мой такой же безмозглый кузен проявляет к ней чувства совершенно особого свойства?

— Кажется, он с первого взгляда воспылал страстью к Черис. Честно говоря, жаль, что он так красив. Боюсь, что он единственный из всех ее воздыхателей, к кому она питает нежные чувства, и это самое неподходящее, что можно представить! Думаю, что миссис Даунтри не одобрила бы такой союз!

— Еще бы! Моя любезная кузина Лукреция хитрейшая штучка!

— Но вы не можете ее осуждать за то, что ей хочется устроить более удачный брак своему сыну, — сказала рассудительная Фредерика. — Я того же самого хочу для Черис. Не обижайтесь, милорд, но Эндимион не самая удачная партия. Его матушка всем рассказывает, что он ваш наследник, но кто знает, получит ли он это наследство? Ведь вы же далеко не старик.

— Благодарю вас! — мрачно отозвался лорд.

Она бросила на него чуткий взгляд, но любезно ответила:

— Не за что! Однако, когда Эндимион рядом с Черис, я спокойна. Он относится к ней с величайшим уважением — даже с почтением!

— Да, он всегда был разиней, — отозвался он. — Бедная девочка! А Бакстед тоже ухаживает за ней?

— О боже мой, нет! — ответила Фредерика. Она опустила глаза и сжала руки на коленях. — Лорд Бакстед, дорогой кузен, отдает решительное предпочтение мне!

Он расхохотался.

— Неужели? Мне жаль вас, но зато я теперь гораздо лучшего мнения о нем! Интересно, как вы ухитряетесь разговорить его?

— Зачем? Мне и не надо ничего придумывать! Он прекрасный собеседник! Например, когда мы говорили о политике, он был так любезен, что рекомендовал статью в газете, которую я пропустила, он много рассказывал о себе, о своих делах, о своих размышлениях на самые разные темы.

Она замолчала и, усмехнувшись, добавила с раскаянием в голосе:

— Но я не хотела бы водить его за нос! Он такой добрый и здравомыслящий молодой человек, хотя и скучноват немного!

— Занудный и респектабельный. Но он, мне кажется, не единственный ваш поклонник. Мое сердце кровью обливалось за бедного Олдриджа, когда я увидел, как оттер его Дарси Мортон на том скучном вечере в прошлую среду.

— Вздор! — сказала она, — Не говорите глупостей! Вы еще скажете, что мистер Мортон флиртует со мной, а ничего подобного, уверяю вас, нет ни у него в мыслях, ни у меня!

— Погодите, вы еще вспомните меня!

Она улыбнулась.

— Хорошо, но поверьте, я не заигрываю ни с кем и не собираюсь ловить мужа!

— Ну да, разве что для Черис. Скажите, вам нравится этот ваш первый лондонский сезон?

Она воскликнула:

— О, еще бы! Честно говоря, мне настолько все это нравится, что боюсь, что я оказалась похожа на своего папу гораздо больше, чем думала!

Ему удалось сдержать себя, и он ответил лишь с легкой дрожью в голове:

— Какая опасная мысль! Вы заблуждаетесь на свой счет!

— Надеюсь, что так, — серьезно сказала она. — Во всяком случае, карты меня не занимают. Да и никого из нас, кроме, кажется, Джессеми, но у него такие твердые принципы, что я не опасаюсь за него. Думаю, скоро станет ясно, на что способен Феликс, но вряд ли он станет картежником.

Он рассмеялся:

— Ну нет! Он будет слишком занят изобретением какого-нибудь парового тасовщика карт или механического крупье, чтобы интересоваться просто игрой! Чем он занимается? Где он? Только не говорите мне, что он предпринял вторую пароходную экспедицию!

— О нет!.. Хотя он заинтересовался каким-то проектом строительства океанских пароходов! Наверное, услышал о нем во время того путешествия в Рэмсгейт, но, слава Богу, изобретатель, кажется, американец. Даже Феликсу туда не добраться!

— Я бы не стал исключать такой возможности. Допустим, он наймется юнгой на парусное судно, уходящее в Америку, и мы услышим новости о нем уже из Нью-Йорка.

— Ради бога, только не зароните эту идею ему в голову! — попросила она со страхом и смехом. — Это как раз в его духе! Но сейчас он наверху, на чердаке, который мы отдали для его экспериментов.

— Боже милосердный! — воскликнул Алверсток — Так мы сидим на бочке с порохом! Я покидаю вас, пока этот дом не взлетел на воздух.

— Нет, не бойтесь! — сказала она, развеселившись, — Он обещал помнить, что это не наш собственный дом.

Он с интересом смотрел на нее.

— Вы бы разрешили ему взорвать этот дом, если бы он принадлежал вам? Преклоняюсь перед вашим мужеством.

— Что за вздор! Конечно, не разрешила бы. Просто, дома у него есть мастерская, и там он делает что хочет.

— Понимаю! И часто он взрывает ее?

Она улыбнулась.

— Он еще этого не сделал. Однажды он устроил небольшой пожар, но это было, когда он пытался изобрести новые спички, которые бы загорались без трутницы, но почти ничего не пострадало, только он опалил себе брови.

— Вы замечательная сестра, Фредерика! — сказал он.

— Я стараюсь, — ответила она, слегка покраснев. — Моя тетушка и наша старая няня всегда слишком волновались — или мне так казалось — из-за того, что творили мальчики, но их это не трогало, и они никого не слушались.

— Лучше бы ваша тетушка присматривала так за своими племянницами! К сожалению, Фредерика, она не жаждет сопровождать вас на балы.

— Да. Но она никогда не хотела ехать в Лондон и согласилась, думая, что ей не надо будет появляться на светских раутах. Ведь я достаточно взрослая, чтобы самой сопровождать Черис! Я всегда так и делала.

— Это, — прямо заявил лорд, — самая большая нелепость, которую я слышал.

— Ничего подобного, но я не хочу спорить с вами по этому поводу! В любом случае у нее мысли заняты сейчас совсем другим. Мой дядя Скребстер очень болен, бедная тетя Амелия потеряла голову от горя, и ей нужна поддержка тети Серафины.

Он ничего не сказал и сидел, сжав губы, потому что только так он мог удержаться от замечания. Две глубокие складки появились у бровей, но исчезли, как только дверь распахнулась и Феликс влетел в комнату:

— Вы здесь, сэр! Я так и подумал, что это ваш фаэтон, когда увидел его из окна! Почему ты не сказала мне, Фредерика? Ведь ты знала, как мне надо было видеть его! Есть одна замечательная вещь!

— Помилуй меня, господи! — сказал лорд. — Еще один литейный цех, Феликс? Только не это!

— Нет, нет! Ну, не совсем! Это новый Монетный двор! У них есть газовое освещение и паровые двигатели невероятной мощности, но когда мы с Джессеми пришли, нам сказали, что туда не пускают без специальной рекомендации. Не дадите ли вы мне ее, кузен Алверсток? Пожалуйста!

— Но я не могу! — сказал маркиз. — Я не знаком ни с главным мастером, ни даже с главным контролером.

— Да, но вы же не были знакомы и с управляющим литейным цехом, сэр! — возразил Феликс.

— Но ведь это совсем другое дело! Видишь ли, Монетный двор — место особое, и моя рекомендация для них не будет «специальной».

Сначала лицо Феликса смешно погрустнело, но при этих словах оно просияло, и он радостно воскликнул:

— Вы разыгрываете меня, сэр! Не может быть, чтобы ваша рекомендация для них ничего не значила!

— О господи! До чего же ты гадкий мальчишка! — сказала Фредерика. — Отстань от кузена Алверстока, прошу тебя!

— Я и не приставал к нему! — с возмущением ответил Феликс — Я только попросил рекомендовать меня! Я же не просил его пойти со мной и не прошу, потому что, если ему это неинтересно, то мистер Тревор, думаю, согласится.

— Согласится! — сказал лорд, немало удивленный. — Пора и ему поразвлечься.

— Конечно, лучше, если бы пошли вы! — попробовал вставить Феликс.

— Нет, нет, ты меня испортишь! — решительно запротестовал лорд. — Не забудь, я уже имел удовольствие проводить тебя.

— Ну что ж, — смирился Феликс. — Он, конечно, не то что вы, но по крайней мере кое в чем смыслит.

— О, еще бы, — важно заметил лорд. — Он закончил университет с отличием! Мы еще доживем до того дня, когда увидим его лордом-казначеем, так что держитесь к нему поближе.

Ясно было, что Феликса не занимали столь честолюбивые мысли, но он простодушно заметил:

— Да, конечно. Вы знаете, он совсем не скучный! Сначала я думал, что он такой, но теперь получше с ним познакомился, и он мне нравится!

Затем он попрощался с маркизом, который удивленно взглянул на Фредерику.

— А когда, позвольте узнать, ваш очаровательный братец успел получше познакомиться с Чарльзом?

Она осторожно ответила:

— Иногда он бывает у нас по воскресеньям, когда мы приглашаем нескольких друзей к ужину… так, по-домашнему, просто семейный ужин для тех, кому надоели церемонные модные рауты и кто любит провести уютно вечер, поиграть в фанты или шарады или…

— …или поухаживать за Черис?

— Нет, вы ошибаетесь! — быстро ответила она. — Мистер Тревор не делает этого.

— Ну и слава богу. Она бы ему не подошла.

— Уж коли на то пошло, это он не подошел бы.

— Возможно. Так что же заставило его презреть свой монашеский образ жизни?

— Спросите его, милорд, а не меня.

— Я не хочу быть бестактным.

— Вы против его визитов сюда?

— Нет, ни в коей мере! Мне просто любопытно. Тут должна быть какая-то сильная приманка. У Чарльза никогда не было отбоя от приглашений: он довольно привлекателен и из хорошей семьи; но с тех пор, как Мерривиллы появились в Лондоне, он очень редко ходит в гости. По-моему, он влюблен: недавно он забыл напомнить мне об одном очень скучном, но важном обеде, куда я был приглашен. С ним такого никогда не случалось, уверяю вас! Но если не Черис…

Он осекся, так как его осенила догадка.

— Боже мой! Хлоя?

— Он не поверяет мне свои тайны. В любом случае я бы его не выдала.

Но он не слушал ее. Улыбка блуждала по его губам; после минутного раздумья он произнес:

— Если это правда, то жизнь будет полна интересных событий. Надо познакомиться с Хлоей поближе!

Фредерика не знала, предпринял ли маркиз попытку получше узнать свою юную кузину, но обещание продемонстрировать свету заботу о новых подопечных он выполнил очень скоро, чем подтвердил подозрения Фредерики о мнимой его всем хорошо известной забывчивости. Он заехал за Черис на Верхнюю Уимпол-стрит и повез ее кататься по Гайд-парку во время самого оживленного гулянья, чтобы, правя своими серыми, несколько раз обменяться приветствиями с друзьями и дать возможность Черис раскланиваться с ее многочисленными поклонниками. Она делала это с очаровательной, но невинной грацией красавицы, не сознающей своей красоты. Черис, казалось, не придавала значения ни той огромной чести, которую оказывал ей маркиз, ни тому удивлению и догадкам, которые он вызывал своим поступком. Она вежливо поблагодарила его за приглашение на эту прогулку, но призналась, что Гайд-парку она предпочитает Кенсингтон-Гарденс, потому что там такие красивые цветы и есть местечки, где чувствуешь себя так, будто ты в деревне.

— Вам не нравится Лондон? — спросил он ее.

— Не очень, — спокойно отвечала она. — Здесь, конечно, весело и много интересного, но не так свободно, как в провинции.

— Все считают как раз, что здесь гораздо свободнее.

— Правда? — Она наморщила лобик. — Интересно, отчего же?

— Ну, скажем, оттого, что здесь больше развлечений.

Она на минуту задумалась.

— Да, конечно: тут есть и театры, и концерты, и другие представления, и балы. Но только лондонские вечера в гостях, хотя они и великолепны, не такие веселые, как там, не так ли?

— Вот как? Но почему вы так думаете?

— Не знаю. Я не умею объяснять, — извиняющимся тоном сказала она. — Мне больше всего нравятся вечера, где я всех знаю, если вы меня понимаете.

После недолгого размышления она добавила:

— Наверное, потому что я не привыкла к городской жизни, где на новичка смотрят во все глаза.

— Какая досада, — мрачно сказал он. — Я чувствую, вас надо было повезти куда-нибудь в глухомань, где обитают дикие деревенские жители.

— Но вам пришлось бы ехать так далеко, ведь правда?

Ему стало скучно, и он сухо ответил:

— Да, совершенно верно.

Она замолчала. Через некоторое время он заговорил с ней о чем-то, но она не высказывала своего мнения, а просто соглашалась с ним во всем, и ему стало еще скучнее. Сделав последний круг по парку, он отвез ее на Верхнюю Уимпол-стрит, ругая себя за поспешно данное обещание. В других обстоятельствах он тут же забыл бы о ней, но слово чести обязывало пригласить ее куда-нибудь еще. Так он и сделал, поинтересовавшись, куда бы она хотела отправиться в следующий раз. Она радостно воскликнула:

— О, как это великодушно с вашей стороны! Я бы так хотела съездить в Хэмптон-Корт, сэр! Мы с Фредерикой читали о нем и так давно мечтаем туда попасть! Только…

Она колебалась, глядя своими огромными глазами прямо ему в лицо.

— Только что? — подсказал он.

— Не могли бы вы отвезти нас, кузен Алверсток! Я имею в виду — всех нас! Там есть знаменитый лабиринт, и мальчикам так бы там понравилось!

И вот, через несколько дней маркиз оказался во главе семейного выезда в Хэмптон-Корт, в коляске, запряженной породистыми лошадьми, хорошо известными членам клуба Четырех Коней, которые глазам бы своим не поверили, увидев их здесь. Лорд не носил клубного значка, но Джессеми, который по очереди с Феликсом водружался на место возле кучера, уверял сестер, что знатоки, увидев его управляющим такими лошадьми, сразу узнают в нем члена этого клуба.

Семейство Мерривилл назвало эту поездку самой восхитительной в их жизни, и даже Феликс решил, что блуждание по лабиринту и угощение в «Звезде и Ордене» оказалось даже лучше его путешествия в Рэмсгейт. Он поглотил столько пирожков с джемом, что брат, назвав его обжорой, сказал, что можно подумать, он голодает. На это Феликс беззаботно отвечал, что он и крошки во рту не держал (не считая нескольких порций мороженого и пирожных в качестве легкой закуски) с самого завтрака, состоявшего из яиц, булочек, тостов с вареньем и уже порядком проголодался.

Предусмотрительно ознакомившись с планом лабиринта заранее, маркиз провел этот день гораздо приятнее, чем ожидал. Так, побродив немного по лабиринту, он вывел из него Фредерику, оставив младших участников прогулки самих добираться до цели; все они пребывали в радостном возбуждении и веселились каждый раз, когда оказывались в тупике. Служитель, в чьи обязанности входило выводить из лабиринта утомившихся посетителей, несколько раз предлагал свои услуги, которые с презрением отвергались, так как каждый из этой троицы был уверен, что сам сможет найти путь к выходу.

Фредерика, следуя по извилистым аллеям за маркизом, сначала думала, что случайная удача так быстро привела их к центру лабиринта, но когда он безошибочно повел ее прямо к выходу, она со смехом воскликнула:

— Так вы знали секрет! Какое мошенничество! А я-то подумала, что вы такой сообразительный!

— Просто расчетливый! — ответил он, — Меня совершенно не привлекала перспектива проболтаться большую часть дня в этих перегородках, а вас?

Она улыбнулась.

— Да, признаюсь, я бы с большим удовольствием прогулялась по саду или лесу. Но детям это ужасно нравится, спасибо вам, что вы их привезли сюда! Вы так добры, ведь вам это совсем неинтересно.

— Ничего подобного! — ответил он, — В этом есть очарование новизны.

— Вы никогда не вывозили так своих племянников? — с любопытством спросила она.

— Никогда!

— Даже когда они были детьми? Как странно!

— Еще более странным показалось, если бы я это делал, уверяю вас.

— Но только не мне.

— И вам показалось бы. Я же предупреждал вас, Фредерика, что не отличаюсь ни уступчивостью, ни добротой.

— Да, я заметила, что вы не отличаетесь добротой к своим сестрам, — откровенно сказала она. — Я не осуждаю вас за это, ни в коем случае! Похоже, им доставляет удовольствие сердить вас! Интересно, знают ли они, чем оборачивается такое обращение с братьями? Но что бы вы ни говорили, вы все-таки не такое уж эгоистичное чудовище! Вы бы не были так добры к Джессеми и Феликсу, если бы это было так.

— Или если бы они утомляли меня, — уточнил он.

— Но вас же утомила эта экскурсия в литейный цех, — напомнила она.

— О да, и поэтому на Монетный двор Феликса поведет Чарльз, — ответил он спокойно.

— А почему вы не послали его с нами сегодня? — спросила она невинным тоном, но с подозрительной искрой в глазах, — Вы же предполагали, что эта прогулка будет ничуть не веселее похода в мастерскую.

Он посмотрел на нее, чуть улыбаясь, но со странно напряженным выражением на лице. На секунду она растерялась, но затем сказала с иронией в голосе:

— Не думаете ли вы, что я поверю, будто вы не доверили бы мистеру Тревору своих лошадей?

— Нет, не думаю, — медленно проговорил он. — Хотя это правда. Я думаю, как вам идет эта шляпка.

На ней действительно была прелестная шляпка, с нежно-розовым пером вокруг тульи из жатого шелка; но она рассмеялась и воскликнула:

— Вы неподражаемы, кузен! Но почему вы решили убедить меня в том, что вы законченный эгоист! Боитесь, что я воспользуюсь вашей добротой?

— Нет, этого я не боюсь.

— Ну конечно, вы всегда сможете поставить меня на место одним из своих ледяных упреков, не правда ли? — сказала она с веселым блеском в глазах.

— Вряд ли! Вы бы просто так не отступили! — ответил он, подводя ее к уединенной скамейке. — Сядем и подождем детей здесь, если вам это не покажется слишком церемонным.

Она согласно покачала головой, но сказала, располагаясь на скамейке:

— Как будто вам не все равно, что мне покажется?

— Это несправедливо, Фредерика! Почти так же несправедливо, как ваше предыдущее замечание! Когда я ставил вас на место?

— А в самую первую нашу встречу! Вы были так отвратительно высокомерны!

— Неужели? Ну, тогда примите мои самые смиренные извинения и согласитесь, что больше такого не было.

— Правда, больше такого не повторялось, — с теплотой в голосе сказала она. — То есть вы так не вели себя с нами! Но я дважды слышала, как вы… Однако это не мое дело! Вы не любите, когда вас благодарят, но позвольте мне все же один раз сказать, как я вам благодарна! Вы сделали для нас гораздо больше, чем я ожидала. Вы даже спасли нашего Лаффа, и если это не доброта, то что же еще?

— Но тогда вы ведь именно этого ожидали от меня, — заметил он.

— Но я не знала точно. Я… я надеялась на вас! Ах, вы ведь так и не сказали, сколько вы заплатили, чтобы выручить его! А я и забыла! Будьте добры…

— Нет, — перебил он ее. — Я не знаю и знать не хочу, сколько это стоило. И если вы не прекратите говорить об этом, тогда я точно поставлю вас на место.

— Я вам очень признательна, но, обращаясь к вам за помощью, я не собиралась запускать руку в ваш карман!

— Ну, в таком случае мне надо вспомнить точно, сколько я истратил сегодня по вашей милости. Жаль, что я не оставил себе счета. Погодите, значит, так, четыре билета в лабиринт, да еще пришлось заплатить за вход во дворец, правильно? Затем…

— Ну почему вы не хотите говорить со мной серьезно! — перебила она его, кусая дрожащие губы.

— Сейчас я очень серьезен. И щедр к тому же, потому что не возьму с вас за проезд.

— Не говорите ерунды! — возмутилась она. — Существует большая разница между тем, что вы заплатили за собаку, и оплатой наших развлечений, когда вы пригласили нас на прогулку в Хэмптон-Корт!

— Конечно, но я не приглашал вас, — сказал он. — Это Черис попросила меня об услуге.

Она задохнулась.

— Что! Ну и негодяй! — воскликнула она, забыв о приличиях. — Вы же знаете, что ей и в голову такое не пришло бы, если бы вы сами не спросили ее, куда она хочет съездить?

— Ну, если вы это называете приглашением съездить со мной в Хэмптон-Корт, захватив и сестру, и обоих братьев…

— Невыносимый, невыносимый человек! — сказала она, сдерживая смех. — Ладно, больше я ничего не скажу. Даже не скажу спасибо! Или мне извиниться за то, что я с братьями навязалась вам сегодня?

— Напротив! Если бы вы отказались, я бы вспомнил, что у меня какое-нибудь очень важное дело. Ваша сестра очень милая девушка, но у нее совсем нет чувства юмора. Мне так трудно общаться с ней, просто мучение! Она спрашивает меня, что я имею в виду, в ответ на самую обыкновенную шутку.

Она не смогла подавить усмешку, но сказала, защищая сестру:

— Возможно, у нее и нет чувства юмора, зато она очень практичная! Гораздо практичнее меня, уверяю вас! Она умеет вести хозяйство, к тому же изумительно шьет, и у нее отличный вкус, и еще она умеет делать массу полезных вещей!

— К сожалению, все эти добродетели не могут пригодиться на прогулке в парке.

— Но уж ее нельзя назвать пустой болтушкой! — ответила Фредерика.

Он засмеялся.

— Нет, уж это точно!

— Я думала, что джентльмены не в восторге от женщин, которые трещат без умолку.

— Верно, но существует большая разница между болтовней и умением поддержать беседу в обществе. Нет, нет, не перебивайте! Я согласен, что Черис — девушка несравненной красоты, доброжелательна и добродетельна! Но… — он умолк, нахмурив брови.

— Что? — ждала она.

Он оторвался от задумчивого разглядывания перчаток, которые держал в руке, и повернулся к ней. Он сказал с непривычной мягкостью в голосе:

— Дитя мое, вам никогда не приходило в голову, что будущее, которое вы ей уготовили, это не то, что она выбрала бы сама?

— Нет, это невозможно! Если бы я задумала то, что вы называете блестящей партией, но это не так! Я только хочу, чтобы у нее все было, чтобы ей не пришлось сводить концы с концами и чтобы она жила в комфорте!

Она заметила, как удивленно поднялись его брови и добавила:

— Вы думаете, это так маловажно? Ведь вам никогда не приходилось отказывать себе в чем-либо.

— Не приходилось, — согласился он. — Вы, конечно, лучше знаете свою сестру, но я из того немногого, что заметил, сделал вывод, что она будет гораздо счастливее, сидя дома, занимаясь хозяйством, чем блистая в обществе. Вы знаете, она сказала мне, что деревенские балы ей гораздо больше по душе, чем лондонские рауты.

— Боже, неужели она так сказала? — воскликнула пораженная Фредерика. — Должно быть, она шутила! Ведь у нее такой успех! Ей без конца присылают цветы! Наш звонок не умолкает! Вы, вероятно, не так ее поняли, кузен!

Он заметил, что она расстроена, и весело сказал:

— Вполне возможно. В любом случае не вижу причин впадать в уныние.

— Но если ее все это не трогает, и она не стремится к удачному замужеству, значит, я делала это все напрасно!

— Вздор! Зато хотя бы вы наслаждаетесь лондонской жизнью!

— Это не имеет никакого значения! — нетерпеливо проговорила она. — Можно подумать, что я притащила их всех в Лондон, чтобы доставить удовольствие только себе.

— Наверное, Джессеми предпочел бы остаться дома, но чем плохо, что он увидел что-то новое? Что касается Феликса, то он счастлив, как никто! Любопытно, как же так получилось, что вы решили, будто Черис разделяет ваши вкусы?

Она покачала головой.

— Я так не думала. Просто было обидно держать ее взаперти или позволить выйти за молодого Рашбери или еще кого-нибудь из нашего окружения до того, как ее увидит свет.

Она замялась и затем робко добавила:

— Все дело в ее уступчивости! Она может согласиться на что угодно, и хотя у нее твердые принципы, но характер такой мягкий, что иногда это выводило меня из себя!

— Еще бы, если она готова уступить домоганиям любого зеленого юнца, который волочится за ней! Она влюбляется в них?

— Не думаю, что она влюблена в кого-нибудь, — ответила Фредерика честно. — То есть ни в кого больше остальных. Она такая ласковая и добросердечная девушка, что готова осчастливить любого!

— Милосердна ко всем, да? Бедная Фредерика!

— Вот именно! Вы видите, ну, как я могу быть спокойна? Она готова выйти за бог знает кого, и, представьте, как ужасно будет, если я позволю схватить ее какому-нибудь зеленому юнцу, который даже не знает, как сделать ее счастливой, или какому-нибудь жулику.

Его губы сложились в улыбку, но он сказал очень важно:

— Действительно ужасно! Но жулики обычно охотятся за наследницами.

— Ну, я не совсем то имела в виду, — уступила она, — И, наверное, мне не стоило говорить, что Черис никого не любит. Я сама никогда не была влюблена, так что не мне судить. Мне только кажется, что она не влюблена.

Он слушал ее с рассеянным интересом, но тут вздрогнул.

— Никогда не были влюблены? — повторил он недоверчиво. — Никогда, Фредерика?

— Нет, мне кажется! Однажды я испытывала нежность к одному человеку, но это было давно, я была еще совсем юной, и все так быстро прошло, что это, наверное, нельзя было назвать любовью. Думаю, что, не встреть я его на балу в офицерском мундире, вряд ли вообще обратила бы на него внимание, — сказала она и добавила серьезно: — Знаете, кузен, я бы запретила появляться мужчинам на балах и собраниях в элегантной военной форме! В ней есть что-то обманчивое. К счастью, я нашла его совсем не таким привлекательным, когда через неделю встретила уже без мундира, так что и не успела как следует влюбиться. Это было такое крушение иллюзий!

— И кто же был этот несчастный? — спросил он, смеясь.

— Не помню его имени, это было слишком давно!

— Ах да! — подхватил он сочувственно. — Еще до того, как вы превратились в старую злючку!

— Старая злючка, — она задумалась с грустной улыбкой. — О боже! Наверное, я действительно такою стала.

— Вы так думаете? Тогда позвольте заметить, дитя мое, что повторяя то и дело, какой вы были юной, вы поступаете в высшей степени глупо!

— Ничего подобного! Мне двадцать четыре года, и я осталась старой девой, годы мои ушли, — возразила она.

— Что вы говорите! — усмехнулся он.

— Скажите, что вы думаете стало бы с ними всеми, если бы я занималась собой?

— Понятия не имею!

— А я знаю, и меня это волновало больше всего! Более того, я нахожу свои преимущества в том, чтобы остаться старой девой и быть избавленной от некоторых ограничений. Если бы я ходила в невестах, разве я могла бы сейчас сидеть тут с вами без надзора со стороны какой-нибудь дамы? Сразу бы решили, что я охочусь за вами. А теперь, если даже графиня Ливен или миссис Баррелл пройдут мимо нас, они и бровью не поведут, как если бы тут сидела мисс Берри.

Это сравнение с шестидесятипятилетней незамужней дамой почти вывело из равновесия его светлость. Он придал лицу спокойное выражение, но легкая дрожь в его голосе выдавала его.

— Действительно! И как это не пришло мне в голову?

— Да вы и не задумывались никогда об этом! — сказала Фредерика добродушно.

— Нет, никогда, — согласился он.

— Да и зачем вам? Мужчинам не надоедают дамы-провожатые.

Она задумалась над этим счастливым преимуществом джентльменов.

— Уверяю вас, что и я натерпелся от них! До чего же они утомляют!

Ее задумчивый взгляд исчез в мгновение.

— До чего же вы ужасающее создание, кузен! — сказала она дружелюбно.

— Да, за мной много грехов! Разве я не предупреждал вас об этом?

— Возможно, но вы столько двусмысленностей говорили о себе, что я уже и не прислушивалась. — Она повернулась к нему, и открытая улыбка осветила ее лицо. — Кто только не говорил мне, какой вы опасный человек! У вас печальная репутация, кузен! Но к нам вы более чем добры, несмотря на то, что и не собирались помогать! Так что я не верю никому, кто дурно отзывается о вас!

Он встретился с ее чистым взглядом, но в его глазах трудно было что-нибудь прочесть.

— Вот как? Что ж, это дает мне свободу действий.

— Бросьте вы дразнить меня! — сказала она строго. — Лучше скажите, что вы знаете о сэре Марке Лайнхеме!

— Это что, еще один из воздыхателей Черис? Но, дитя мое, ему уже далеко за тридцать!

— Конечно, но то, что она сказала на днях, навело меня на мысль, что, возможно, ей будет лучше с человеком постарше нее. С человеком, который будет направлять ее, заботиться о ней, не ссориться с ней, если она вдруг выйдет из себя. Я заметила, что молодые мужья часто раздражаются по пустякам, а это не годится для Черис. Она слишком чувствительна, и даже когда наши мальчики ссорятся, так сильно расстраивается! От малейшего упрека она впадает в уныние! Ну вот, а сэр Марк кажется таким чутким, не правда ли?

— Я почти незнаком с ним, так что не могу ничего вам сказать. Если бы я был на его месте, то очень скоро удушил бы ее или стал искать утешения на стороне! Нет ничего хуже, чем иметь пустоголовую жену.

— Она не такая! И сэр Марк не стал бы развлекаться на стороне, у него безупречная репутация!

— Ах, вот оно что? Впрочем, я так и думал, что он зануда, — ответил лорд.

— Если человек уважаемый, это не значит, что он зануда! — возразила она.

— Не значит, но чаще всего именно так и бывает!

— Я слышала, что в молодости сэр Марк пережил сильное разочарование и с тех пор не взглянул ни на одну женщину, — холодно произнесла Фредерика.

— Бога ради, не продолжайте! — с отвращением воскликнул лорд. — Я не перенесу этого!

— Мне кажется, — сказала Фредерика, враждебно глядя на него, — что у вас совершенно нет чувства сострадания.

— Вы совершенно правы, ни капли!

— Но здесь нечем гордиться.

— А я и не горжусь! Скажите, Фредерика, вас действительно восхищает такая сентиментальная чепуха?

— Видите ли, — ответила она, — искренние чувства и уважение к ним всегда вызывают восхищение.

— Вздор! — отозвался он. — В жизни так не бывает, дитя мое. Я-то уж знаю.

— Но во всяком случае, так должно быть, — защищалась она.

— Вот это уже ближе к правде, — согласился он. — А то я начал подозревать, что вы сами неравнодушны к этому образцу добродетели, а он совсем не для вас, поверьте мне!

— Охотно верю! — ответила она, смеясь. — К тому же я не собираюсь перебегать дорогу Черис! Даже если бы и могла.

— А я думаю, что вы еще и не на такое способны, — сказал он.

— Неужели? Тогда у вас в голове еще большая неразбериха, чем у меня! — внушительно произнесла она.

Ко всеобщему удивлению и смущению некоторых маркиз, чья капризная память все же удержала кое-какую информацию, оброненную Фредерикой, появился на Уимпол-стрит в первое же воскресенье. Памятуя также о том, что эти собрания были представлены ею как домашние, он и одет был соответственно: в синем, прекрасно сшитом сюртуке, полосатом жилете, бледно-желтых обтягивающих панталонах и высоких сапогах с кисточками, начищение которых до невероятного блеска было главной обязанностью его лакея. Его племянник, лорд Бакстед, был корректно затянут в белый жилет, черные панталоны и обычный вечерний костюм, а двое юных джентльменов были при кружевных манжетах, высоких крахмальных воротничках, подпиравших им скулы, внушительных размеров галстуках и при множестве цепочек, медальонов и колец. Эти подающие большие надежды денди потратили достаточно времени и труда на туалеты и до самого появления в комнате маркиза были весьма довольны результатами своих стараний. Но когда высокая складная фигура возникла на пороге, их обуяли жуткие сомнения. Лорд, широкий в плечах не нуждался в ватных подкладках на своих сюртуках, а также ему ни к чему было затягиваться в талии. Воротничок был средней высоты, а галстук повязан изящно, но скромно; украшения его составляли только цепочка для часов да золотой перстень-печатка; и, несомненно, среди присутствующих он оказался самым элегантным мужчиной. В тот момент в комнате шла довольно оживленная беседа, но когда Баддль звучно объявил о его приходе, воцарилось изумленное молчание, прерванное Феликсом, который вскочил со словами:

— Да неужели! Кузен Алверсток! Приветствую вас, сэр! Я так рад, что вы пришли! Я так вам благодарен! Мистер Тревор сказал, что вы договорились обо всем, как я и думал, и что мы идем на новый Монетный двор на этой неделе! Может быть, вы все-таки тоже пойдете?

Его друга мистера Дарси Мортона поразило мягкое выражение, так редко появлявшееся на лице маркиза, когда он отвечал на приветствие мальчика. Затем навстречу ему встала Фредерика, протянула руку, и он, оторвав взгляд от восторженного Феликса, поднял глаза на нее и улыбнулся так, что это повергло Мортона в шок. Это была не одна из тех улыбочек, которыми лорд заманивал во время своих интрижек, в ней были теплота и что-то затаенное. «Мой Бог! — мысленно воскликнул Мортон. — Нечто есть в этом взгляде!»

Между тем Фредерика, обменявшись рукопожатием с нежданным гостем, вежливо произнесла:

— Рада вас видеть! — и, понизив голос, спросила: — Интересно, что могло привести вас сюда, кузен?

— Чувство долга! — И добавил шутливо: — А вдруг вы окажетесь в дурной компании!

Она задохнулась от возмущения, но сдержала себя и, бросив на него красноречивый взгляд, повернулась с приветливой улыбкой и со словами:

— Думаю, кузен, с большинством из наших гостей вы уже знакомы, но должна вас представить мисс Апкотт и мисс Пензби.

Она подождала, пока он раскланялся с девицами, и затем представила ему двух ретивых ревнителей моды. Он приветствовал их легким поклоном и, по достоинству оценив их великолепие, одарил слегка изумленной улыбкой перед тем, как обратить внимание на остальных гостей. Кроме Дарси Мортона и скромного человечка, в котором он узнал сэра Марка Лайнхема, в комнате было еще четверо гостей, хорошо ему знакомых и взиравших на него с разной степенью смущения. Это были его племянник лорд Бакстед, его кузен и кузина Эндимион и Хлоя Даунтри и его секретарь Чарльз Тревор. Хлоя просто смутилась в присутствии того, кого с колыбели привыкла считать всемогущим благодетелем, которого ни в коем случае нельзя ничем обидеть, а вот три джентльмена выглядели как схваченные на месте преступления. Тревор не стал давать объяснений по поводу своего присутствия здесь, а Эндимион, с опаской поглядывая на него, сообщил, что Хлоя попросила ее проводить; и лорд Бакстед заметил, что просто решил узнать, как поживают леди. Лорд, однако, не выказал никакого неодобрения, а, напротив улыбнулся им весьма дружелюбно и проследовал в заднюю комнатку, где сидела мисс Уиншем, занимаясь рукоделием и время от времени устремляя на собравшуюся компанию строгий взгляд, который, впрочем, превратился в свирепый, когда она заметила направлявшегося к ней маркиза. На его обходительные приветствия она отвечала с неизменной резкостью. Но, неустрашимый, он уселся подле нее и завел с ней нечто вроде односторонней беседы, так ловко стараясь ее ублажить, что она в конце концов признала в разговоре с Фредерикой, что у него по крайней мере хорошие манеры и рассуждает он как здравомыслящий человек.

Он оставался недолго и не принимал участия в шумных играх, затеянных молодыми людьми, а большей частью посвятил время беседе с мисс Уиншем. Он не обращал особого внимания на своих молодых родственников и никакого — на двух юных денди; но, покидая дом, он мог сделать некоторые выводы. Эндимион был без ума от Черис; Бакстед, кажется, старался привлечь к себе внимание Фредерики; Чарльз Тревор, при всей своей осторожности, не мог скрыть от многоопытных глаз признаки своей влюбленности. Было совершенно очевидно, что на его чувства отвечали взаимностью, и также очевидно было, что он боялся, как бы его благородный хозяин не пресек их в самом начале. Так же, судя по озабоченному лицу, чувствовал себя и Эндимион. Беспокойство Бакстеда, скорее всего, вызывалось опасением, что Алверсток может выдать его матери: он был сам себе хозяин и (надо отдать должное юному гордецу) никогда не стремился завоевать благосклонность своего дядюшки. Но ни ему, ни Эндимиону не следовало волноваться: лорда мало интересовало будущее его наследника и совсем не интересовало оное его племянника. Из всех них его беспокоил только его секретарь; не желая вмешиваться в его личные дела, он тем не менее не одобрял его интереса к мисс Даунтри. Этот альянс казался ему неудачным. Чарльз был молодым человеком из общества, но без состояния, его целью была политическая карьера, а женитьба на девушке со скромным приданым и без связей вряд ли принесла бы ему успех на этом поприще. Беседуя с мисс Уиншем, он из-под томных век наблюдал за Хлоей. Довольно хорошенькая, бесстрастно отмечал он, но совсем еще неопытна. Она легко краснела, что выдавало ее юность и влюбленность, но задумчивое выражение лица и легкая грусть странным образом трогали сердце. Лорд понимал, что могло привлечь в ней Чарльза, этого вдумчивого юношу. Что ж, если безрассудное увлечение окажется настоящим, придется помочь ему.

Не имея богатой и влиятельной супруги, он будет нуждаться в покровителе: кто-то должен поддержать его в самом начале, не материально (это Чарльз, без сомнения, отвергнет), но устройством на службу в правительственные круги, где его усердие и талант завоюют признание и обеспечат продвижение по службе. Это не сложно. Сложно будет найти другого секретаря, которым он был бы так же доволен. Но дело не казалось ему таким уж срочным: он подозревал, что Хлоя — первое серьезное увлечение Чарльза, уверен был в том же относительно нее; так что, возможно, эта история закончится ничем.

Труднее было понять, предпочитает ли Черис Эндимиона другим своим поклонникам или нет. Она казалась мила со всеми, и если ее глаза задерживались на нем с интересом, в этом не было ничего удивительного: он ведь такой красавец, этот Эндимион.

Что касается добродетельного кандидата Фредерики в женихи для своей сестры, лорд, которого раздражали меланхоличные романтики, нашел его действительно слишком сентиментальным и, кажется, имевшим намерение просить руки Черис не больше, чем если бы она была статуей. Он не делал попыток привлечь ее внимание и был вполне доволен тем, что мог сидеть и задумчиво смотреть на нее со слабой улыбкой на губах, которая показалась бессмысленной. Он не принимал участия в игре, а продолжал неподвижно сидеть, предаваясь созерцанию, когда Алверсток, оставив мисс Уиншем, направился к нему и спросил с усмешкой, в которой сквозило неодобрение:

— В восторге от моей подопечной, Лайнхем?

Сэр Марк вздрогнул и поднял глаза. Увидев, кто вывел его из задумчивости, он встал и, кивнув, просто сказал:

— О да, милорд! Она словно сошла с картины Боттичелли, не правда ли? Можно подумать, что в другой жизни она позировала ему, когда он писал «Рождение Венеры». Увы, ее нельзя заключить в раму, чтобы постоянно любоваться ею! Если бы она всегда оставалась такой, как сейчас, — чистой и совершенной! — Он вздохнул. — Конечно, это невозможно. Очарование невинности, которое мы видим сейчас, исчезнет, как только наступит зрелость; годы и жизненный опыт наложат свою печать на нее, покроют морщинами ее прекрасное лицо, и…

— …и у нее появится второй подбородок! — вставил лорд, который не любил причудливых монологов.

Он без церемоний покинул сэра Марка и пошел попрощаться с Фредерикой. Она раздавала карты и фишки игрокам, но, увидев его, передала коробку сестре и направилась с ним к лестнице.

— Не смею просить вас остаться, — сказала она, — Уверена, что вам еще никогда не было так скучно. Но зато теперь вы убедились, что мы не попали в дурную компанию.

— Да, да! Совершенно безобидная компания! — согласился он.

— Не опасен и ваш образчик добродетели, чьим единственным желанием является заключить вашу сестрицу в раму и повесить ее на стену, чтобы вечно услаждать свой взор.

Она недоверчиво переспросила:

— Заключить в раму? Он не мог сказать такое!

— Спросите его!

Она выглядела расстроенной.

— Ну и глупа же я! Никогда не думала, что он такой бездушный!

— Ну что вы, он романтик с душой поэта и высоким чувством прекрасного!

— Не вижу ничего романтичного в желании превратить Черис в картинку! Наверное, вы были правы, назвав его занудой, — сказала она со своей обычной откровенностью.

Он засмеялся.

— Да, но он такой мечтательный. Он называет красоту Черис чистой и совершенной и жалеет, что она не останется такою вечно!

Секунду она смотрела на него, нахмурившись и, наконец сказала решительно:

— Это говорит только о том, что он не чувствует к ней никакой нежности! Какая досада! Я столько надежд возлагала на него!

Его глаза весело поблескивали, но он сказал с совершенной серьезностью:

— Вам придется поискать другую партию. Могу ли я помочь вам? Помнится, вы пришли к заключению, что молодой человек не подойдет Черис, и я подумал… Что вы скажете, если это будет вдовец?

— Ну нет! — сказала Фредерика. — И вообще, кузен, не обременяйте себя нашими делами! Я никогда не просила ни о чем, кроме того, чтобы вы ввели нас в свет. Вы сделали это, за что я чрезвычайно благодарна вам, и ни в коем случае не стану требовать большего!

— Не беспокойтесь так! — запротестовал он. — Мне просто самому интересно!

— Подыскивать вдовцов для Черис?

— Это шутка! — объяснил он.

— Неудачная! — сурово сказала она.

— Приношу тысячу извинений! Я не стану знакомить моего вдовца с вашей сестрой, но вы можете мне верить, когда я говорю, что готов помочь вам, в том числе и советом, в любое время.

Она была удивлена и сначала решила, что это насмешка. Но знакомого огонька не было в его глазах; устремив на нее прямой взгляд, он положил руку на ее, которая покоилась на перилах, и, крепко сжав ее, сказал:

— Вы согласны? Вам не занимать здравого смысла или силы воли, но вы еще слишком неопытны, дитя мое.

— Да-да, я з-знаю, — сказала она, чуть запинаясь. — Благодарю вас! Вы так добры! И правда, я ведь даже не знаю, к кому еще я могу обратиться за советом, если вдруг что-нибудь случится!

Она хотела убрать свою руку, но он опередил ее, поднеся ее пальцы к своим губам, и поцеловал. Ее пронзило странное ощущение, похожее на удар электрическим током, у нее даже слегка закружилась голова, и это продолжалось, пока она не вернулась в гостиную. Уже давно вышло из обычая целовать руки дамам, и только старомодные джентльмены иногда еще прикладывались к ручкам замужних леди. Но лорда ведь нельзя было назвать старомодным, и она не была замужем. Интересно, думала она, почему он это сделал? Возможно, просто так или хотел пофлиртовать, так, ради развлечения. Во всяком случае, от него можно этого ожидать, тем более что она так легкомысленно призналась ему, что никогда не была влюблена. Ее расстроила эта мысль, ведь она видела в нем надежного друга, и теперь с этим может быть покончено. Если он полагает, продолжала она рассуждать, что ему удастся затеять еще одну интрижку, то он глубоко ошибся, потому что, с одной стороны, ей совсем не по душе флиртовать с кем-либо, а с другой — ее не прельщает перспектива пополнить его коллекцию.

Тем не менее, когда три дня спустя она столкнулась с ним на Бонд-стрит, он не выказал ни единого признака ухаживаний, а приветствовал ее хмуро, спросив лишь, почему она одна, без провожатых.

— По-моему, я предупреждал вас, что Лондон — это не деревня, Фредерика!

— Предупреждали! — отвечала она. — И хотя я не придала вашему совету большого значения, все-таки случилось так, что сегодня я гуляю под присмотром тетушки…

— …которая ко всем своим прочим достоинствам обладает даром быть невидимкой!

Она не удержалась от смеха, но сказала как можно холоднее:

— Она делает покупки вон в том магазине и встречает меня из Хукмановской библиотеки. Надеюсь, вы удовлетворены?

— Не совсем. Если вы не хотите, чтобы вас принимали за легкомысленную особу, то не стоит показываться одной на лондонских торговых улицах, особенно на Бонд-стрит! Иначе, дорогая, поищите себе другого покровителя! И не болтайте этой чепухи насчет ваших преклонных лет! В Гирфордшире, может быть, вы и сойдете за зрелую женщину, но здесь вы просто неопытная, глупая девчонка, Фредерика!

Этот выговор вызвал бурю самых разных чувств в ее груди. Ее первым желанием было ответить ему так же резко. Такой высокомерный тон заслуживал того, чтобы сбить с него спесь. Но, с другой стороны, он вполне мог избавить ее от своего покровительства, а это, если и не рушило все ее планы, то было бы крайне неудобно. Мысль о том, что вместе с его дружбой она потеряет и покой, она отогнала подальше. Стараясь прийти к достойному компромиссу, она сказала:

— И правда, я слишком неопытна, ведь до того, как вы подошли ко мне, я и понятия не имела, что это торговая улица! Спасибо, что подсказали мне, не пойму, как же я докатилась до такого! Ведь я же слышала о щеголях с Бонд-стрит, с одним из которых я, кажется, и столкнулась! Вы что же, как вы выражаетесь, вышли на охоту?

— Нет, мегера, не на охоту! — смеясь ответил он. — Просто иду в боксерский клуб Джексона.

— Какой ужас!

— Звучит не очень искренне, — сказал лорд, — от того, кто последнее время только и демонстрирует мне свое искусство в этом виде спорта, Фредерика.

Она засмеялась:

— Все равно это ужасно! Зачем было провоцировать меня, тем более что вы, думаю, знаете об этом спорте гораздо больше, чем я.

— Да, в этом я знаток, — согласился он, — даже больший, чем в правилах, которые должны соблюдать приличные девушки.

— Опять вы об этом! Сколько можно донимать упреками! Я ведь признала свою вину!

— Если обозвать меня незаслуженно называется признать свою вину…

— Не так уж незаслуженно, кузен! — вставила она.

— Скоро, — внушительно произнес он, — вы сами получите по заслугам, моя девочка! По крайней мере я надеюсь на это!

— Ах, как жестоко! — Она сверкнула на него глазами, но в то же мгновение стала серьезной и сокрушенно сказала: — Мы были для вас такой обузой! Простите меня, вы оказались так добры к нам! Я никогда не хотела обременять вас нашими делами и решила никогда не беспокоить вас больше своими сомнениями!

— Из чего я делаю вывод, что ваши братья в настоящий момент ничего больше не затевают, — заметил он.

— Ну уж это, — возмущенно проговорила она, — слишком несправедливо! Разве я прибежала к вам, когда Феликс пропал на этом своем пароходе? А Джессеми, слава богу, никогда не попадает в истории!

Он согласился с этим, но именно Джессеми и втянул его спустя несколько дней в историю с самоходным экипажем.

Эта нехитрая машина была последней технической новинкой и обещала стать очередным повальным увлечением публики. Простейшей конструкции, она состояла из двух колес с сиденьем между ними, переднее колесо вращалось посредством привода. Приходила в движение она при помощи ног седока, отталкивающегося от дороги, и умельцы развивали бешеную скорость, когда, балансируя на сиденье, подняв ноги над землей, неслись вперед и проезжали в таком виде приличное расстояние, к удовольствию изумленных зрителей. Джессеми, увидав одного из таких мастеров в парке, мгновенно загорелся духом соревнования. Его предприимчивая натура, истомившаяся в отсутствие его лошадей и от добровольных истязаний учебой, взбунтовалась: здесь, почувствовал он, было средство, при помощи которого он, не вводя Фредерику в лишние расходы, даст выход своей неукротимой энергии и продемонстрирует миру, что его неутомимый младший братец — не единственный Мерривилл, у которого хватает духу на опасные приключения. Джессеми узнал, что существуют школы, где обучают езде на этой машине и что ее предоставляют самым опытным ученикам. Вскоре он стал достаточно умелым учеником, чтобы предпринимать вылазки на нанятом аппарате для поездок по улицам с тихим движением. Лафра сопровождал его в этих экспедициях, и сестры приняли эти прогулки с собакой за долгожданное послабление им своих строгих правил в отношении учебы.

— Хорошо, что мы взяли Лафру с собой в Лондон, — говорила Фредерика, добавляя со смехом: — И хорошо, что он разогнал коров в Грин-парке и заставил Джессеми оторваться от своих учебников, ведь человеку это оказалось не под силу!

Мальчику хотелось неожиданно поразить семью своей необычайной удалью, так что Джессеми ничего не рассказал им о новом увлечении. Он мечтал научиться в совершенстве сохранять равновесие, подкатить к дому и позвать сестер взглянуть на его мастерство. Пока еще трудновато было ездить в гору, а в грязь лицом не хотелось ударить, особенно если Феликс будет одним из зрителей. Поэтому он по несколько часов практиковался, а для последней проверки перед тем, как предстать перед всем семейством, бесстрашно устремился в самую людную часть города. Ему удалось это с такой легкостью, что он не мог не поддаться искушению промчаться по Пиккадили, лихо отрывая сразу обе ноги от мостовой, что вызывало у публики огромный интерес, иногда восхищенный, иногда скандальный, и в конце концов привлекло к Джессеми внимания гораздо больше, чем ему было нужно.

Виноват в этом оказался жесткошерстный охотничий пес. Степенно шагая за своим хозяином, он вдруг увидел странную машину, какой никогда раньше не видел, и с лаем бросился бежать за ней, пытаясь укусить. Джессеми, привыкший к собакам, гоняющимся за каждым проходящим мимо экипажем, не очень-то смутился, но Лафра, который немного отстал, чтобы изучить какой-то заманчивый запах на углу, обнаружил, что на хозяина напали, и бросился его спасать. Драматическая развязка была неизбежна. Собаки, сцепившись насмерть, столкнулись с самоходной коляской; Джессеми, не удержав равновесия, врезался в плотника со стулом, потерял управление машиной и свалился на булыжную мостовую почти под копыта паре запряженных в ландо лошадей. Кучеру удалось свернуть их в сторону, и Джессеми смог подняться на ноги, помятый, исцарапанный и в синяках, но не поломав рук и ног. Слегка изумленный и совершенно униженный, он увидел такую сцену, которая привела бы в отчаяние и не такого отважного шестнадцатилетнего юношу, как он. Внезапный поворот лошадей смешал все движение, и воздух наполнился грубыми громкими воплями, проклятиями и мольбами. Пожилая дама, восседающая в ландо, приводила себя в чувство с помощью нюхательной соли; мастер по починке стульев тоже поднялся с мостовой и сокрушался о своих собственных повреждениях и об окончательно поломанном стуле; а сердитый господин, хозяин охотничьего пса, истошным голосом звал на помощь, чтобы разняли собак. На этот крик и бросился Джессеми. Убедив сердитого джентльмена перестать колотить собак и крепко держать свою собственную, отволок Лафру в сторону. Только он собрался извиниться перед этим господином, как тот обозвал Лафра диким чудовищем и всю вину свалил на этого благородного пса! Это, естественно, заставило Джессеми придержать свои извинения и указать на то, что виноват был жесткошерстный охотник, который ни с того ни с сего набросился на него.

— Да и что это за собака, которая не защищает своего хозяина, сэр!

Дальше скандал приобрел такие кошмарные размеры, столько людей стали требовать компенсации за полученные увечья и грозить судебным преследованием, что в голове у бедного Джессеми помутилось. И когда у него потребовали назвать свое имя и адрес, перед ним предстала ужасающая картина, где нескончаемый поток раненых обрушивался на Фредерику, вымогая у нее фантастические суммы, и он, неожиданно для себя, выпалил:

— Беркли-сквер! Дом-дом моего опекуна м-маркиза Алверстока!

У него была мысль только оградить от этого кошмара Фредерику, но ему тотчас стало ясно, что он произнес волшебные слова. Его уверения в возмещении всех расходов (недоверчиво осмеянные до этого момента) были немедленно приняты; сердитый господин, на прощанье выразив надежду на то, что его опекун научит его уму-разуму, продолжил свой путь; а пожилая дама, придя в себя от нюхательной соли, прочитала Джессеми строгую нотацию и сказала, что непременно сообщит маркизу о его, как она выразилась, дерзком поведении.

Таким образом, уже во второй раз на Беркли-сквер в неурочный час появлялся представитель семейства Мерривилл, требуя немедленной встречи с маркизом. Однако, в отличие от Фредерики, Джессеми не пренебрег услугами Чарльза Тревора. Он сбивчиво и горячо нашептывал ему о случившемся, когда Алверсток в длинной накидке из белой шерсти со множеством пелерин, надетой поверх элегантного костюма для дневных визитов, появился в дверях со словами:

— Так что? Уикен доложил мне, что… — Он осекся и поднес монокль к лицу, чтобы получше разглядеть истрепанную фигуру Джессеми. Маркиз уронил монокль и продолжал: — Ну и чучело! Тебя что, мололи на мельнице? Какого черта ты не приведешь его в порядок, Чарльз?

— Мне еще не было дано указаний, сэр, — парировал Тревор.

— Нет, нет, это пустяки! — нетерпеливо воскликнул Джессеми, вытирая кровь с поцарапанного лба. — Со мной все в порядке! Ничего страшного, я только хотел бы — я не из-за этого сюда пришел, а потому… О, сэр, умоляю, не сердитесь!

— Успокойся! — скомандовал Алверсток и приподнял его упрямый подбородок.

— Никакая это была не мельница! И я знаю, что я прав! — с горечью сказал он, подавляя возмущение.

— Без сомнения! Но это не значит, что ты можешь заливать кровью весь мой дом! Чарльз, будь добр, — хотя, нет, я сам. Пойдем, борец за правду! Расскажешь мне все, пока я буду накладывать тебе пластырь.

Волей-неволей Джессеми пришлось последовать за ним, и, поднимаясь по широкой лестнице, он все горячился и доказывал, что его ссадины и царапины — ерунда, а он пришел к его светлости просто как жертва беззакония, предупредить его о том, что, возможно, вслед за ним сюда ворвутся разъяренные прохожие, которые свалили на него свои увечья и убытки, и станут требовать компенсации; а он умоляет оплатить все, под честное слово его, обвиняемого в этих грехах, что он вернет все до последнего гроша.

Наконец, умытый от пыли и крови, вручивший Нэппу свое испачканное платье, с заклеенными и замазанными ссадинами на лице и руках и с пластырем над бровью, проглотивший целебную микстуру из бренди с водой для успокоения разгулявшихся нервов, он был способен изложить маркизу связную версию инцидента. Он старался говорить спокойным голосом, и только руки, которые поминутно сжимались и разжимались, выдавали его внутреннее волнение. Закончил он на резкой ноте, встретившись негодующим взглядом с холодными, чуть насмешливыми глазами Алверстока:

— Я не имел права ссылаться на ваше имя, сэр, или утверждать, что я здесь живу. Я поступил так лишь потому, что не вынес, если бы они набросились на Фредерику! Не представляю, сколько я должен теперь заплатить, вероятно, огромную сумму, ведь машина разбилась вдребезги, как и тот стул, и… Но сколько бы это ни стоило, я сам заплачу эти деньги, а не моя сестра! На выходы Черис и так потрачено немало, а тут еще и я! Ни за что!

Он произнес это таким мученическим тоном, но маркиз испортил этот эффектный конец, когда прозаическим и даже скучным голосом сказал:

— Достойное решение. Что же ты хочешь от меня?

Находясь еще в возбужденном состоянии, Джессеми, однако, прикусил губу и постарался отвечать рассудительно:

— Я прошу вас одолжить мне сумму, которая может потребоваться, если вы будете так добры, сэр! Под обещание, что я верну ее вам из своего содержания. Видите ли, в настоящий момент у меня туго с деньгами. Я брал уроки и арендовал этот велосипед, так что…

— Не беспокойся! — посоветовал лорд, — Я не буду торопить тебя с возвратом долга.

Джессеми вспыхнул.

— Я знаю! Но только не говорите, что мне не нужно возвращать долг совсем или что мне не надо беспокоиться! Ничто не заставит вас не принять от меня деньги обратно, и я должен беспокоиться! Впервые в жизни я поддался соблазну! Тщеславие! Даже хуже! Я хотел затмить Феликса! Есть ли на свете что-то более презренное, чем стремление к такой глупой славе?

— Есть много чего и похуже, — ответил Алверсток. — И перестань самую обычную неприятность изображать смертным грехом! Случилось только то, что ты попал в переделку, совсем не по своей вине, и не стоит из-за этого продавать душу дьяволу. Я рад, что ты способен попадать в истории: познав, человеческие слабости, скорее станешь праведником, чем если в шестнадцать лет будешь строить из себя святого!

Похоже, Джессеми изумили эти слова, но после некоторого раздумья он сказал:

— Конечно, но — но, если ты не сопротивляешься искушению, разве это не говорит о слабости характера?

— Если ты решил предаваться аскетизму, это говорит о том, что тебе грозит превратиться в ограниченного педанта! — жестко сказал лорд. — Ну а раз ты обратился ко мне за помощью, это по крайней мере говорит о том, что ты не теряешь головы в минуту опасности! Я подсчитаю расходы, и ты выплатишь долг, когда сможешь, чтобы тебе не пришлось оказываться в стесненных обстоятельствах. А что до угроз, которыми запугали тебя, не обращай внимания! Если какой-нибудь кучер, или чинитель стульев, или кто-нибудь еще посмеет явиться сюда, требуя твоей крови, можешь быть уверен, что мистер Тревор справится с этими наглецами! Но никто и не придет!

— Ах, нет, — лицо Джессеми помрачнело. — Я не потому назвал им ваше имя — это и в голову мне не пришло! — но вот зачем я наврал им, что вы мой опекун…

Он умолк, раздумывая над этим, затем, устремив на Алверстока честный взгляд, промолвил:

— Это так же недостойно, как и все остальное!

— Возможно, однако, ты решил, что так удобнее! Но оставим рассуждения на темы морали, лучше послушай, что я хочу тебе предложить!

— Слушаю внимательно, сэр! — собрался Джессеми.

— Ты требовал моего покровительства как опекуна, так что теперь ты должен считаться с моим мнением. А оно таково, что тебе следует умерить свой пыл в отношении учебы и посвятить часть времени своему физическому развитию. Тебе нужна не самоходная машина, Джессеми, а лошадь!

Сумрачный взгляд Джессеми просветлел, и он невольно воскликнул:

— Конечно, если бы… Но здесь, в Лондоне, это невозможно! Слишком дорогое удовольствие.

Тебе это ничего не будет стоить. Ты будешь кататься на одной из моих лошадей, мне ты этим только поможешь.

— Ездить на ваших лошадях?! Вы… вы позволите мне, вы доверите мне?! — запинаясь от волнения, воскликнул Джессеми. — О нет! Я не заслужил такой награды!

— А тебя и не награждают: тебе приказывают! — сказал Алверсток. — Вам это будет полезно, молодой человек!

Вид Джессеми с устремленным на него горящим взором и дрожащими губами тронул его. Он улыбнулся и положил ему руку на плечо.

— Выше голову, малыш! — сказал он. — Знаешь, ты ведь не нарушил еще ни одной из десяти заповедей, так что не стоит делать из мухи слона! А если Нэпп уже вычистил твое платье, я отвезу тебя домой.

На следующее утро маркиз получил от Фредерики письмо, в котором она благодарила его за доброе отношение и выражала сожаление по поводу того, что ему пришлось беспокоиться по милости Джессеми. Он почувствовал, что за подчеркнуто учтивым стилем таилась жгучая подавленность. Она сама признала это через два дня, встретив его на одном из балов. В ответ на его шутливые расспросы она сказала:

— Ах, не смейтесь, я так подавлена! После всех моих обещаний! Я умоляю вас, простите меня!

— Вздор! Вы-то в чем виноваты?

— Во всем! — вздохнула она. — Я привезла его в Лондон против его желания, пренебрегла им ради Черис. Я не должна была предоставлять его самому себе надолго.

Она подумала немного и откровенно добавила:

— Это не значит, что он так уж часто нуждался в моем обществе. Скорее, его бы это раздражало. Понимаете, он вообще-то у нас отшельник. И в этом тоже моя вина: наверное, мне надо было с этим бороться.

— Вы бы только потеряли время. Объясните мне, почему вы делаете трагедию из совершенно безобидного случая? В его возрасте это понятно, но зачем это вам?

— Не в этом дело, — быстро ответила она. — Если бы он не обратился к вам вместо меня, я бы сама только посмеялась над случившимся! Но мне досадно, что он вас втянул в эту историю! Да, и хотя он встал на дыбы, когда я начала расспрашивать его, и сказал, что это не моя забота, а касается только его, я уверена, что вы заплатили за все, что он натворил. Вот этого я не вынесу!

— В точности, как и он. Но я просто одолжил ему необходимую сумму в обмен на обещание умерить свое учебное рвение. Да, я знаю, что вы горите желанием расплатиться со мной немедленно, но тогда, позвольте вам сказать, испортите все, чего я добился с ним.

Она смотрела на него, и ее глаза благодарно потеплели.

— Вам действительно это удалось! Я боялась, что он впадет в уныние, как обычно бывало после какой-нибудь его неудачной затеи, а он, скорее, на седьмом небе. Вы бы видели, какой радостный он подъехал к дому на вашем коне и позвал меня полюбоваться им! Такой гордый и счастливый! Не хочу соваться не в свое дело, но по крайней мере позвольте мне поблагодарить вас!

— Так, это уже начинает надоедать мне. Лучше скажите, что это за тип рядом с Черис?

Она нашла глазами сестру. Та кружилась в вальсе с оживленным молодым джентльменом, который явно пытался ей понравиться.

— Мистер Питер Нейвенби. Мы познакомились с ним у леди Джерси. Она сказала, что он, как только увидел Черис, тут же потребовал, чтобы его представили ей. Конечно, в этом нет ничего необычного, но он стал проявлять к ней особое внимание, и что, на мой взгляд, самое важное, попросил свою матушку нанести нам визит! И она мне так понравилась! А главное, она в восторге от Черис. Из того, что она мне наговорила, я поняла, что больше всего она опасается, как бы какая-нибудь меркантильная девица, которая охотится за богатым мужем, не схватила ее сыночка, и сразу поняла, что Черис — не такая! — Она озабоченно посмотрела на лорда. — Как вы думаете, это подходящая пара для Черис?

Маркиз, исследуя через монокль мистера Нейвенби, произнес:

— Значит, это молодой Нейвенби? Весьма подходящая пара! Он благородного происхождения и внушительное состояние — в перспективе, конечно, но будем надеяться, что его отец долго не протянет!

— Я не имела в виду ничего подобного! — вспыхнув от негодования, воскликнула Фредерика. — Сказать такую гадость, это слишком даже для вас, милорд!

— Но я думал, что вы хотите выдать Черис за богатого.

— Ни коим образом, я никогда и не говорила об этом. Я хочу, чтобы она была прилично устроена, а это не одно и то же, что гоняться за титулами и богатством! Вот чего я точно не желаю ей, так это пустоголового красавца вроде вашего кузена, у которого и денег так же мало, как и мозгов! Я буду вам очень обязана, если вы пресечете эту историю в самом начале!

Его развеселили эти слова, но он только сказал:

— Вы, должно быть, наслушались мою кузину Лукрецию. Хочу вам сообщить, что Эндимион вовсе не беден, он унаследовал вполне приличное состояние.

Опомнившись, что она наговорила с досады, Фредерика сказала сокрушенно:

— Я не должна была так отзываться о вашем кузене. Извините меня!

— Ничего страшного! — равнодушно отозвался он. — Меня действительно мало интересует Эндимион, но еще меньше мне хотелось бы вмешиваться в его дела. Так что вам не придется быть мне обязанной. По крайней мере пусть хоть это вас утешит.

Он бросил на нее насмешливый взгляд, и она отвернулась, закусив губу.

— Ну что? Удовлетворены?

— Нет. Вы разозлили меня и еще задирали нос, но я все равно не хотела обидеть вас. Думаю, что все-таки не такая уж я неблагодарная!

— Вы меня ничем не обидели, и мне не нужна ваша благодарность, — сказал он.

Испуганная резким тоном его последних слов, она взглянула на него с сомнением и растерянностью. Его лицо было непроницаемо, но через секунду он улыбнулся и сказал своим обычным скучающим голосом:

— Благодарность еще одна смертельно надоедливая вещь!

— Тогда вы не должны давать мне больше повода для нее, — ответила она.

Он снова стал наблюдать за Черис и вдруг сказал:

— Многообещающий птенчик, этот молодой Нейвенби! Я правильно понял, что вы оставили надежды на ее мечтательного поклонника?

— Да, совершенно! Вы были абсолютно правы: он пустой мечтатель! Да вот же, посмотрите на него: сидит рядом с миссис Порткоул и смотрит на Черис с нелепой улыбкой на лице! Его ничуть и не волнует, что она танцует с Нейвенби!

— В самом деле! — согласился он. Монокль опять пошел в дело, обыскивая зал в поисках нужного объекта, — В отличие от моего пустоголового кузена!

— Да, и впрямь глуп! — сказала она вызывающе.

— Я никогда не отрицал этого. Даже не воздерживался от проведения параллелей.

Ямочки на щеках выдали ее невольную улыбку, но она ответила с достоинством:

— Вы хотите сказать, что моя сестра недалекая девушка, точнее — не очень умна?

— Можно выразиться и так, если вам угодно. Ваша сестра, Фредерика, прелестная глупая гусыня, и вы это прекрасно знаете.

Поскольку внутренняя честность не позволила ей оспаривать справедливость этого утверждения, она могла только сказать:

— Тем более ей надо выйти за рассудительного и практичного человека.

— Наверное, вы правы. И что же, молодой Нейвенби отвечает этим требованиям? Не знаю, может быть, и в этом вы правы? Я ничего не знаю о нем, в конце концов, никогда нельзя судить о человеке только по его виду, не правда ли?

— Из всех несносных людей, каких я только встречала, — она остановилась, глубоко вздохнула и сказала решительно: — Нет, не скажу. Вы сами знаете, кого я имею в виду! — добавила она, еле сдерживаясь.

— Понятия не имею, о ком это вы! — возразил он.

Она пыталась сдержать смех и отвернулась от него, так как, к ее большому облегчению, надо было приветствовать Дарси Мортона, который как раз подошел к ним. Маркиз только успел обменяться с Мортоном несколькими словами, прежде чем присоединиться к группе гостей, собравшихся вокруг леди Джерси. Он и не подозревал, какой интерес вызвал своим вниманием к мисс Мерривилл-старшей, просидев подле нее целых двадцать минут. А за ним наблюдало несколько пар глаз: одни с любопытством, другие с ревностью, а некоторые с цинизмом; но никто не упустил из виду, что его собственные глаза все это время были прикованы к мисс Мерривилл-младшей. Кто-то уже сокрушался, что эта невинная красавица стала его очередной жертвой, кто-то решил, что наконец он встретил свою судьбу; и немало дам, которые питали тайные надежды на то, что их дочки приглянутся ему, были глубоко разочарованы. Среди последних была и леди Бакстед. Тут она не преследовала личного интереса. Она, как и ее старшая сестра, мечтала о достойной паре для Алверстока, и тогда ненавистный им наследник останется с носом; но с самого первого взгляда на Черис она возненавидела семейство Мерривиллов. Она была убеждена, что ее Джейн не имела успеха из-за Черис, а комплименты по поводу прекрасных манер и великолепного вкуса ее протеже, которые ей приходилось выслушивать, настроили ее и против Фредерики. Леди Бакстед была вынуждена представить их обществу и, сделав это, могла бы забыть о них, но этого удовольствия она не смогла себе доставить, так как сестры очень скоро стали весьма популярны в ее кругу. Она могла бы утешать себя мыслью о том, что их приглашают только чтобы угодить их знатному покровителю, но ей хорошо было известно, что это не так. Все просто в восторге от сестер Мерривилл, как сообщила ей со злорадной улыбкой графиня Ливен.

— На мой взгляд, они слишком много о себе воображают, — говорила она своей старшей сестре. — Жеманные манеры Черис меня только раздражают, а что касается этой Фредерики, как она себя называет, то ты наверняка заметила, какая это самоуверенная особа!

— Нет, — откровенно ответила ей леди Джевингтон, — я бы не сказала. Обе они очень скромные и воспитанные девушки. Черис прехорошенькая дурочка, но Фредерика кажется мне женщиной незаурядной.

— О, еще какой незаурядной! — сердито стреляя глазами, сказала леди Бакстед. — Особенно по части охоты за женихами! Удивляюсь, как ты не видишь всей ее фальши! Я-то в первую неделю знакомства с нею поняла, чего она добивается!

— Ах! — отозвалась леди Джевингтон. — Значит, Бакстед и правда увлекся ею? Сколько раз я уже слышала об этом, но я не верю сплетням. Не волнуйся, Луиза! Из этого ничего не выйдет!

Побагровев, леди Бакстед воскликнула:

— Даже слышать об этом не хочу! — Снисходительная улыбка на лице ее сестры еще больше разозлила ее. — За Карлтона я спокойна! Но интересно, дорогая Августа, что ты скажешь, когда тебе придется породниться с этой твоей прехорошенькой дурочкой!

— Она увидела, что эти слова произвели впечатление, и закончила с триумфом:

— Как же это ты, такая проницательная и дальновидная, не заметила, что вчера Вернон глаз не сводил с нее весь вечер?

Леди Джевингтон открыла рот, снова захлопнула его и, недоверчиво глядя на сестру, произнесла:

— Ну и глупа же ты, Луиза!

А тем временем сестры Мерривилл, далекие от матримониальных страстей, встречали главу семьи, бурно радуясь его неожиданному появлению на Верхней Уимпол-стрит, тиская и чмокая его, усаживая в самые удобные кресла в гостиной, угощая освежающими напитками и приветствуя его внезапный приезд со всей нежностью двух любящих сестер.

Конечно, Фредерика была первой, кто спустился на землю и спросил, что его вдруг привело в Лондон. Подкрепляя себя большим глотком из высокой кружки, которую она ему подала, он ответил на ее озабоченный взгляд беспечной улыбкой и сказал:

— Ах да, меня же исключили!

— Гарри! Не может быть! — воскликнула она растерянно.

— Ну да, меня и Барни! Вы знаете Барни Пеплоу — мой близкий друг, замечательный парень!

Она не имела чести знать мистера Пеплоу, но восторженные отзывы ее брата об этом молодом человеке уже давно вызывали в ней дурные предчувствия. Но разозлила его Черис, которая произнесла негромко, но убитым голосом:

— О боже! Что же теперь будет?

— Да ничего не будет! Какая же ты балда! — нетерпеливо крикнул Гарри. — И нечего стоять с такими дикими лицами! Можно подумать, меня выгнали навсегда! Только до конца семестра!

— Но за что, Гарри? — спросила Фредерика, ничуть не успокоенная.

Он расхохотался.

— Да ничего особенного! Немного нашумели! И не мы одни. Просто мы хорошо повеселились. У старины Джорджа на дне рождения: ну, Джордж Ли, хотя вы его не знаете, отличный малый! Ну и подняли шум-гам, вот и все! Ничего такого, чтобы вы сходили с ума, уверяю вас!

Избавившись от худших опасений, она успокоилась и больше не задавала вопросов, хорошо зная, что это только взбесит его. По опыту она знала, что ей никогда не понять, что интересного находил Гарри со своими друзьями в этих пирушках, которые начинались, как он говорил, с пира горой, а оказывались самыми настоящими попойками и заканчивались грубыми проделками, бессмысленными и опасными.

— Между прочим, — простодушно сказал Гарри, — я давно подумывал, что мне следует навестить вас, просто убедиться, что здесь все в порядке. Мало ли что могло случиться с вами, а я все-таки глава семьи!

Черис хихикнула, но Фредерика, хотя и готова была рассмеяться, серьезно проговорила:

— Как мило с твоей стороны, Гарри! Конечно, это просто было твоим долгом исключиться на время из студентов!

— Послушай, Фредди! — Его губы невольно дрогнули. — Я же не то хотел сказать!

— Конечно, не то! — развеселилась Черис. — Когда мы уже больше месяца торчим в Лондоне, а до конца семестра осталось всего-то несколько недель! Ну и мошенник же ты, дорогой, ужасное создание!

Он хихикнул в ответ, но сказал:

— Но я в самом деле думаю, что надо присмотреть за вами. Вы ничего не смыслите и в Лондоне первый раз в жизни.

— Да, в этом ты нас обогнал, — согласилась Фредерика.

— Господи, да разве Гарри раньше бывал в Лондоне? — удивилась Черис.

— Точно не помню когда, но несколько лет назад тетя Скребстер, его крестная мать, пригласила его, и он провел несколько недель на Харли-стрит, ему показали все-все, правда, Гарри?

Он поморщился.

— Хватит, Фредди! Бог мой, куда только дядя ни таскал меня, и все в такие места, где одна толкотня! Но дело в том, что с тех пор, как я в Оксфорде, я узнал много всего и разбираюсь, что к чему! И вот что я вам скажу: мне не нравится этот дом!

— Нам самим он не нравится, но, несмотря на эту убогую обстановку и неудобное расположение, — нам удалось пробиться в высшее общество, правда!

— Знаю, и совсем не в восторге от этого. А тот, кто устроил вам это, Алверсток, что ли? Никогда о нем не слышал до тех пор, пока ты не написала мне, что он наш кузен. Теперь же я узнал о нем все и должен сказать, Фредерика, что не понимаю, как ты могла ему довериться! Ведь ты же, в общем, неглупая девушка!

— Но, Гарри, что ты хочешь сказать? — воскликнула Черис. — Он так добр к нам! Ты даже не представляешь себе!

— Это я не представляю? — отозвался он. — Вот как раз я-то и представляю! Добр! Могу вообразить!..

— Да, добр, особенно к мальчикам! Ты думаешь, что он высокомерный и неприступный? Да, он может показаться таким, и я знаю, что многие считают его надменным и эгоистичным, но это не так, правда, Фредерика? Подумай только, ходил с Феликсом в какой-то литейный цех и устраивал ему экскурсию на Монетный двор, я уж не говорю о том, что он разрешил Джессеми кататься на своей чудесной лошади!

— Лорд Алверсток дал обязательство папе, — спокойно произнесла Фредерика. — Поэтому он и согласился — надо сказать, без особой охоты — опекать нас.

— Опекать? Но мне он не опекун! — возмутился Гарри.

— Конечно нет. Ведь мы с тобой уже совершеннолетние.

— Да нет же, я не о том, ты не понимаешь!

— Я все понимаю, поверь мне! Тебе наговорили, что он ужасный повеса…

— Как? — Черис от изумления широко раскрыла глаза. — Я думала, что повесы выглядят совсем по-другому! Да знаю я их! Они пытаются флиртовать с тобой и заставляют краснеть от своих шуточек, и… о, ты сама знаешь, Фредерика! Кузен Алверсток совсем не такой. Напротив, я всегда считала его ужасно строгим!

— Да, всегда следит за соблюдением приличий и без конца делает замечания, будто я вчерашняя школьница, — с чувством сказала Фредерика. — Не волнуйся, Гарри! Какая бы репутация ни была у Алверстока, он не имеет на нас никаких видов! Да и мы не зависим от него. Действительно, он пригласил нас на бал, который давал в честь своей племянницы, но считается, что вывела нас в свет его сестра, леди Бакстед.

Но он не успокоился; однако в этот момент вошел Джессеми, и разговор об этом прекратился. Джессеми расстроился, узнав причину приезда Гарри, но на просьбу старшего брата не читать ему нотаций только ответил:

— Конечно, не буду!

— И не будешь произносить своих нравоучительных речей? — недоверчиво переспросил его Гарри.

— Не бойся. Я не имею права читать морали, — со вздохом ответил Джессеми.

— Эй, что случилось? — удивился Гарри. — Неужели ты набедокурил, старый моралист?

— Что-то в этом роде, — мрачно сказал Джессеми, вспоминая сцену на Пиккадили.

Сестры раскричались, и, когда они расписывали ему всю эту историю с самоходным экипажем, прерывая ее смехом и веселыми восклицаниями, Джессеми наконец представилось, что все это не так уж страшно. Он даже сам немножко посмеялся над собой и поспешил рассказать Гарри, как чудесно закончилось это приключение. Он настолько углубился в описание достоинств верховых ездовых лошадей Алверстока, что очень скоро дамы, извинившись, покинули братьев.

Когда они подробно обсудили эту тему, Гарри согласился, что это, конечно, здорово, что маркиз предоставил лошадей в распоряжение Джессеми, и заметил:

— Ему нечего за них беспокоиться. За тебя я ручаюсь, малыш: ты отлично держишься в седле, и рука у тебя легкая, я-то знаю.

— Да, но ведь он этого не знал! — наивно воскликнул Джессеми.

Гарри задумался и воздержался от комментариев. Никогда не знаешь, как отреагирует Джессеми, если подшутишь над ним, да ему и не хотелось дразнить мальчика. Кроме того, он решил побольше узнать о маркизе. Джессеми был моложе на шесть лет, но Гарри очень уважал его мнение и полагался на его способность обнаруживать в человеке нравственные недостатки. Джессеми редко ошибался в этом.

Но Джессеми мог сказать о маркизе только хорошее. Он понимал, что беспокоит Гарри, и признался, что поначалу сам думал, не волочится ли Алверсток за Черис.

— Но это не так. По-моему, он совсем не обращает на нее внимания. Однажды он пригласил ее прокатиться с ним по парку, но Фредерика объяснила, что это было сделано специально для одного ухажера, чтобы показать, что он следит за ней; и потом, он никогда не присылает ей цветы, не торчит без конца у нас дома, как кузен Эндимион.

— Какой еще кузен? — поинтересовался Гарри.

— Эндимион. Ну, так мы его называем, и, по словам Фредерики, мы каким-то образом в родстве с ним. Он наследник кузена Алверстока, служит в королевской гвардии. Без ума от Черис, но его нечего бояться! Он такой здоровый тупоумный малый, совершенно безобидный, но, боже мой, такой болван! Еще есть кузен Грегори — один из племянников кузена Алверстока; и кузен Бакстед, но он таскается сюда из-за Фредерики; а еще…

— Однако сколько же их! — изумился Гарри.

— Даже не помню точно. Вообще-то странно, откуда сразу взялось столько разных кузенов, о которых мы и не подозревали, правда?

— Чертовски странно!

— Да, но так или иначе они наши родственники, они сами признают это!

Гарри покачал головой, но сказал:

— Ну что ж, возможно, это и так. Ты говоришь, один из них влюблен в Фредерику?

— Да, просто анекдот! — ответил Джессеми, уловив сомнение в вопросе брата. — Самое смешное, что он редкий зануда…

Он замолк и нахмурился.

— Я не должен так отзываться о нем. Он весьма уважаемый человек. Порядочный и ведет себя достойно. Только иногда так и хочется вскочить и натворить что-нибудь, когда он начинает читать нравоучения. Тут я понимаю, что имел в виду кузен Алверсток, когда говорил, что из человека выходит более убежденный праведник, если он сам попадает в переделки.

Это признание произвело на Гарри большее впечатление, чем все остальное, что он услышал о маркизе в его пользу. Он решил непременно познакомиться с ним, даже допустив, что тот, кажется, вполне здравомыслящий человек.

— Ну, ты ведь будешь водить девочек на балы, так что наверняка встретишься с ним.

— На балы!? — в ужасе переспросил Гарри. — Нет, ради бога! Никогда!

Ничто не могло его переубедить. На уговоры сестер он отвечал, что вырос из своего вечернего костюма, и будь он проклят, если станет тратиться на новый; что он обещал все время проводить с Барни; что ему надо съездить в Гирфордшир, убедиться, что все там в порядке; и, наконец, в качестве решающего аргумента он напомнил, что отвратительно танцует и только опозорит их на этих балах.

Они были расстроены, но не удивлены. Гарри, внешне очень похожий на Черис, не опозорил бы их плохими танцами, так как помимо красивого, с правильными чертами лица и хорошей фигуры, он обладал немалым обаянием, но брата, увы, не влекло к светским развлечениям, и он не собирался покорять Лондон. Он любил устраивать пирушки с друзьями; однако ясно было, что через несколько лет ему вполне придется по душе размеренная жизнь помещика.

Он больше утвердился в решении не ходить по балам, когда мисс Уиншем язвительно сказала, что, постаравшись быть полезным сестрам, он хотя бы частично загладит вину за свое исключение. Десяти минут в обществе тетушки было достаточно, чтобы вывести и так самого вспыльчивого на свете Гарри из себя. Фредерика, заметив гневную вспышку в его голубых глазах и упрямое выражение на лице, решила вмешаться и долго убеждала его, что если уж он решил познакомиться с Алверстоком, то удобнее всего это будет сделать на предстоящем вечере у леди Сефтон, куда Гарри мог бы их проводить.

Но у Гарри и на это нашелся ответ. Вряд ли он будет достойно выглядеть среди этих светских умников и бездельников, так как по-другому воспитан. И негоже полагаться на случай и искать встречи, чтобы всего-навсего выразить свою признательность маркизу! У него по этому поводу свои соображения: раз оказалось, что они обязаны кое-чем Алверстоку, он находит вполне уместным нанести официальный визит на Беркли-стрит, не просто из вежливости, а с целью вернуть долг Джессеми.

— Ну что ж, я буду очень рада, если ты так и сделаешь, — сказала Фредерика, — но не думаю, что он примет его! Тебе действительно стоит навестить его днем, но в любом случае, Гарри, не ходи туда раньше полудня! Джессеми и я уже врывались в этот дом еще до того, как он успевал одеться, и если третий Мерривилл пожалует так некстати, это будет ужасно!

— Ну и пижон! — презрительно воскликнул Гарри.

Но когда, последовав совету Фредерики, он очутился на Беркли-стрит, с одного взгляда было понятно, что из всех определений, которыми можно было наградить маркиза, это — и самое верное и в то же время самое неподходящее.

Случилось так, что у дома Алверстока он оказался, когда тот как раз выходил из него, разодетый в синий сюртук изысканного покроя, светлые панталоны, на нем красовался белоснежный галстук, а высокие сапоги были начищены так, что сверкали на солнце. На Гарри, задержавшегося на низких ступеньках, ведущих к двери, он произвел впечатление невероятно элегантного человека, но ни на секунду у него не возникло мысли, что перед ним заурядный светский лев. Сюртук из великолепной ткани облегал могучие плечи, а узкие панталоны подчеркивали рельефные мышцы ног, и Гарри безошибочно угадал в нем настоящего атлета.

Маркиз, тоже задержавшись на ступеньках, но наверху лестницы, разглядывал стоящего внизу нежданного гостя. Его брови слегка приподнялись, но быстрого, внимательного взгляда было достаточно, и лорд с улыбкой сказал:

— Не трудитесь называть себя! Думаю, не ошибусь, если скажу, что вы — Гарри Мерривилл.

Гарри не удивился проницательности лорда, привыкнув к тому, что его узнавали из-за потрясающего сходства с красавицей сестрой. Лорд понял это по его гримасе и мягко добавил:

— Фамильное сходство есть между всеми вами. Входите и расскажите, что привело вас в Лондон? Хотя не стоит и спрашивать! И надолго вас выгнали?

Поскольку в его тоне сквозило сочувствие, Гарри не видел причины надуваться и ответил со своей открытой, обаятельной улыбкой:

— Да только до конца семестра. Из-за ерунды, из-за шутки! Но Бегвиг вышел из себя и решил отыграться на нас. Но я вас задерживаю! Вы собирались куда-то?

— Это не имеет значения, — отвечал маркиз, передавая шляпу, перчатки и накидку слуге и проводя гостя в библиотеку. — Выпьем шерри, и вы расскажете, чем я могу быть вам полезен.

— Ради бога, сэр, ничего подобного! — удивленный, воскликнул Гарри. — Мне кажется, вы и так уже много сделали для нашей семьи. Я просто хотел бы поблагодарить вас за все.

— Это очень любезно с вашей стороны. Но не стоит!

— Все это очень хорошо, — возразил Гарри, — но я никак не пойму, почему вы так отнеслись к нам?

— Вы забываете, что мы родственники.

— Но я никогда не знал об этом, иначе не забыл бы, — упрямо продолжал Гарри. — Фредерика утверждает, что вы наш кузен, но я сильно подозреваю, что она обманывает меня.

— Вы несправедливы к ней. Конечно, родство наше весьма отдаленное, но мы… э-э… пересекаемся где-то на родовом дереве, уверяю вас.

— Может быть, — с сомнением допустил Гарри. — Я сам никогда не интересовался этой родословной, но знаю, конечно, что у каждого есть родня, с которой он никогда в жизни не виделся.

— И среди них попадаются такие чудаки! — вставил лорд.

— Точно, клянусь, таких полно! — воскликнул Гарри. Он расхохотался, заметив насмешливый взгляд маркиза. — О нет, я не имею в виду вас, сэр! Как можно! Просто я вспомнил о своей тетушке Серафине! Вы знакомы с ней?

— Да, и сочувствую вам.

Гарри кивнул, но проговорил:

— Ничего! Она вполне ладит с девочками, а им нужен кто-то, чтобы присматривал за ними.

Он подождал, пока Уикен поставил тяжелый чеканный серебряный поднос подле своего хозяина, а когда тот передал ему бокал с шерри, сказал:

— Дело в том, сэр, что если мы такие дальние родственники, с какой стати вам приходится беспокоиться о наших делах? Мне не по душе, что Фредерика втянула вас во все это!

— Держу пари, это ее рук дело! — невольно добавил он.

— Ах нет! — ответил лорд. — Думаю, вы просто не в курсе, что у меня есть некоторые обязательства перед вашим отцом.

— Нет, я ничего не знал, — сказал Гарри.

— Да и откуда вам знать? — проговорил лорд с приветливой, обезоруживающей улыбкой, которая обычно отметала у собеседников охоту возражать.

Гарри хотел уточнить, каким обязательством его беспутный отец смог связать этого выдающегося джентльмена, но улыбка предупредила его, что подобный вопрос будет неуместен. Он воздержался от расспросов, но, отведав немного шерри и осмелев, сказал, задрав подбородок:

— Как бы там ни было, а я все же в долгу перед вами. Не только из-за того, что вы помогли моим сестрам, этот долг я, конечно, не смогу оплатить. Но вы были так добры, что выручили моего брата, и вот вернуть его долг я в состоянии, назовите сумму, которую пришлось уплатить по его милости.

— Боюсь, мне придется извиниться перед вами, — ответил лорд. — Во-первых, я не знаю этой суммы, так как этим занимался мой секретарь, во-вторых, я одолжил ему деньги на определенных условиях.

— Да, сэр, он говорил мне, и я вам очень признателен! Хотя непонятно, почему малышу было не привезти в Лондон своего скакуна, вместо того чтобы изображать тут мученика или же нанять лошадь…

— Вряд ли ему нужна такая лошадь. Да и содержать в Лондоне коня и конюха довольно обременительно, так что лучше оставьте все как есть.

Гарри вспыхнул.

— Прошу прощения, но так не годится, сэр! Я хочу сказать, что не могу допустить, чтобы Джессеми был вам так обязан: ему следовало обратиться ко мне, ведь я его опекун, а не вы!

— Но я ни в малейшей степени не покушался на ваш авторитет, — заверил его маркиз.

— Он не так уж и велик, честно говоря. Вот кто у них пользуется авторитетом, так это сестра, — признался Гарри. — Но когда речь идет о том, чтобы позволить брату — моему подопечному — залезать в долги, — нет уж!

— Ну, это уж ваше с ним дело, и я здесь ни при чем! Задайте ему взбучку, если вы считаете это своим долгом!

— Теперь, когда меня самого выгнали? — воскликнул Гарри. — Не такой уж я надутый пузырь! Однако, — добавил он честно, — черта с два я позволю Джессеми учить меня!

Маркиз улыбнулся.

— Тогда, повторяю: оставьте его в покое!

Но он заметил, что Гарри не успокоился, и насмешка заиграла в его глазах.

— Или вы можете дать ручательство, если опасаетесь, что он не выплатит долг.

Гарри напрягся и произнес довольно жестким голосом:

— Этого не стоит опасаться, сэр!

— Я тоже так думаю.

— А вот чего я опасаюсь, — немного смягчившись, сказал Гарри, — что из-за этой истории он, похоже, окажется на мели.

— В этом случае, — отозвался лорд, — ваш долг, как его опекуна, взять это на себя. Не думаю, однако, что это необходимо. Я полагаю, сумма окажется весьма незначительной. А тем временем он, к счастью, занят делом каждое утро, объезжая моих лошадей, вместо того чтобы изнурять мозги своей усердной учебой. В самом деле, это я ему обязан: лучше ему доверить своих лошадей, чем какому-нибудь конюху.

— Да, это правда, — с теплотой произнес Гарри. — У него есть причуды, но наездник он первоклассный! За коней можно быть спокойным, если они у него в руках!

— Что ж, если вопрос решен, давайте поговорим о другом, — сказал лорд. — Какие у вас планы? Вы тоже собираетесь появляться в свете?

Гарри вопрос не казался решенным, но отчасти из скромности, отчасти из-за нелюбви принимать решения, но оставил эту тему и заверил маркиза, что ни в коем случае не собирается появляться в свете. Он добавил, что и не предполагал, что об этом пойдет речь.

— Я собираюсь навестить друга и надеюсь большую часть времени проводить с ним.

— Понятно. Держитесь подальше от злачных мест и, если окажетесь в кутузке с опустошенными карманами, дайте знать сюда, а не на Верхнюю Уимпол-стрит: я вас вытащу.

— Благодарю вас! Но не думаю…

— Никто не думает, — промолвил лорд. — Однако с каждым это может случиться, и надо быть готовым ко всякому. — Он задумчиво смотрел на своего молодого гостя. — Я припоминаю, ваша сестра говорила мне, что вы увлекаетесь боксом. Если надумаете посетить клуб Джексона — это на Бонд-стрит, тринадцать — передайте ему это, он займется вами.

Он вынул карточку, написал на ней что-то и протянул Гарри.

— О, мой бог! — воскликнул Гарри, с благодарностью перечитывая записку. — Это чертовски здорово! Я вам чрезвычайно признателен! Я, конечно, не бог весть какой боксер, но ужасно люблю заниматься спортом! Благодарю вас! Хотя, черт возьми, не понимаю, зачем вам нужно возиться со мной!

Он покраснел и, извиняясь, добавил:

— Я хочу сказать, что вся эта болтовня о ваших делах с отцом…

— Очарование новизны, — ответил лорд, заканчивая беседу и вставая со стула. — С тех пор, как я взялся играть роль попечителя — конечно, неформально! — ваших предприимчивых братьев, я не знаю, чего ожидать в любой момент. До сих пор все, что случится, мне было заранее точно известно, а это такая скука, поверьте мне!

Тут Гарри не возражал. Он учтиво попрощался с маркизом и покинул его, так и не решив, понравился он ему или нет.

У маркиза таких сомнений не возникло. Через десять минут знакомства с Гарри он понял, что тот унаследовал не только достоинства своего отца, но и его слабости. Приятный молодой человек, который не может не понравиться; но у него нет воли, и он с готовностью переложит на плечи другого свои проблемы.

Если у Гарри и были сомнения по поводу маркиза, то его кузен и наследник понравился ему, несмотря на небольшое предубеждение, которое сначала появилось у Гарри, когда Фредерика выразила свое неодобрительное отношение к мистеру Даунтри. Эндимион не склонен был к размышлениям подобного рода, но если и задумался, то решил, что ему будет приятен каждый близкий Черис человек. Он был на несколько лет старше Гарри, у него были все замашки городского светского молодого джентльмена, чего не было у Гарри, но интеллект его оставлял желать лучшего, и, как многие из тех, кому ученье представляется непосильным трудом, он с уважением, почти с благоговением относился к тем, кто способен был грызть гранит науки.

Казалось бы, разница в возрасте и интеллекте должна была бы разделить этих двух джентльменов. Так и думала Фредерика, но она не учла одного решающего обстоятельства: оба они были помешаны на спорте. Случайно Гарри узнал, что этот олух Эндимион, оказывается, был заядлым охотником и превосходным наездником. Эндимион ни в коей мере не хвастался своими успехами: единственное, что он любил рассказывать про свои спортивные достижения, это как он свалился в ров с водой во время очередных скачек в Баркби-Холт да как вылетел из седла в Виссендайне. Хотя Эндимион винил в этом себя, а не лошадь, Гарри ясно было, что, насколько туп он мог быть в гостиной, настолько превосходен в седле. После охотничьих новостей они перебирали все возможные виды спорта, обсуждали превосходство новой дроби и преимущества одной модели ружья перед другой, и после подобного описания каждым своих рыболовных подвигов и поимки лососей невероятных размеров трудно было решить, кто из них проникался большим уважением к другому.

Фредерика была озадачена тем, что Эндимион так скоро завоевал симпатии ее легкомысленного брата, но Черис, слушая их беседы с горящими благодарностью огромными глазами, была очень довольна и, как-то оставшись наедине с Гарри, с мольбой в голосе спросила его:

— Ведь он тебе нравиться, Гарри, правда? — И, краснея, добавила: — Я говорю о нашем кузене, мистере Даунтри!

— А, ты о нем! — отозвался Гарри. — Отличный парень! Сильный, как черт, надо признать!

— И очень красивый, тебе не кажется? — застенчиво сказала она.

Поскольку на это Гарри не обращал внимания, ему пришлось подумать, прежде чем согласиться:

— Пожалуй, да. Только уж слишком здоровый: весит не меньше шестнадцати стоунов, бедняга! Ай, а какой у него, должно быть, удар! Но, знаешь, такой вес может подвести на ринге. Эти тяжеловесы все такие неповоротливые!

Немного обиженная этими критическими замечаниями, Черис сказала:

— Но он такой любезный — настоящий джентльмен!

Он согласился и с этим, но заметил:

— Правда, в голове у него пусто! В самом деле, если бы я задумал поговорить с ним о чем-нибудь, кроме охоты, боюсь, он оказался бы круглым дураком.

— Нет, он не такой!

— Да точно! Он, конечно, знает пропасть всего о лошадях, и… — тут он осекся, внезапно пораженный страстью, с которой она бросилась его защищать. — Не хочешь ли ты сказать, что снова влюбилась?! — воскликнул он.

— Неправда! Я никогда не влюблялась прежде! Никогда!

— Никогда не влюблялась? А как же…

— Нет! — повторила она. — Я не знала! Я не понимала! Это совсем другое!

— Ну, — сказал Гарри сокрушенно, — если ты не была влюблена ни в одного из тех, кто увивался вокруг тебя, то ты неисправимая кокетка! Почему же ты никогда не пыталась их отвадить?

Слезы брызнули у нее из глаз, и она проговорила убитым голосом:

— О, Гарри, нет! Не кокетка! Просто они были такими близкими друзьями! Как я могла быть с ними так сурова, если знала их всю жизнь? А если ты говоришь о бедном мистере Гриффе, клянусь, я не давала ни малейшего повода!

— И ни малейшего отказа! — сказал Гарри.

— Но, господи, только подумай, как… как это было бы жестоко! Он был такой робкий и такой чувствительный! Я не могла его так ранить!

— Но того типа в бородавках, которого к нам привел Том Рашберри в прошлом году, не назовешь робким! Этот хлыщ имел наглость приходить и петь серенады тебе под окном и будил всех нас своими кошачьими концертами!

— Ох, Гарри! — с упреком сказала она. — У него был прекрасный голос! Да, и тебе известно, что он мне ничуть не нравился, я просто жалела его, особенно после того, как ты так грубо поступил с ним — вылил ему на голову кувшин воды, притворившись, что принял его за кота! Может быть, раз или два мне и казалось, что я влюблена, но теперь я знаю, что ошибалась. Я никогда никого не любила, как люблю Эндимиона, и никогда не полюблю!

— Полюбишь, — ободрил ее Гарри. — Ты ведь знаешь, Черис! Думаю, через неделю, не меньше, ты уже будешь вздыхать по кому-нибудь еще!

Она заплакала еще сильнее, отвернулась и грустно сказала:

— А я-то надеялась, что хоть ты меня поймешь!

— Ради бога, не расстраивайся, — умолял Гарри, тронутый ее печальным видом. — Не стоит из-за этого плакать. Тем более что Даунтри сам без ума от тебя! Фредерика мне сказала об этом, хотя могла бы и не говорить, это и дураку видно!

— Фредерика его не любит, — сквозь рыдания проговорила Черис.

— Ну и что из этого? Она просто не поняла еще, что ты, ну, серьезно увлеклась им! Почему, черт возьми, ты ей не скажешь об этом? Господи, уже не боишься ли ты ее?

— Ах нет, нет! — ответила Черис. — Она не поверит мне, Гарри, как и ты! Как все ужасно! Из-за меня мы приехали в Лондон, ведь Фредерика решила устроить меня при-прилично! Я знаю, она не верит, что я буду счастлива с Эндимионом, и убеждена, что я забуду его через неделю, если не увижу его больше! А она экономила и отказывала себе во всем, чтобы устроить эту поездку для меня! Как я могу быть такой неблагодарной!

— Вздор! — перебил ее Гарри решительно, — Вот что я скажу тебе, Черис: если ты не перестанешь слушаться всех подряд, то окажешься в очень неприятном положении! К тому же Фредерика слишком любит тебя, чтобы ставить тебе палки в колеса, даже если она в состоянии это сделать!

— Но она именно так и поступает, Гарри! Сестра не стала бы мне мешать, но, уверена, что я потом пожалею, если выйду за моего любимого Эндимиона! Она не возражает против его визитов сюда только потому, что думает: он мне скоро надоест!

Поскольку Гарри сам думал так же и был совершенно согласен с Фредерикой, он не нашел ничего лучшего, как успокоить ее:

— Ну, ладно! Ничего страшного! Если, я хотел сказать, когда она увидит, что у тебя это серьезно, то не будет против него!

Но Черис разрыдалась с новой силой.

— Увы, все обстоит гораздо хуже, чем ты думаешь! Я боюсь, что Эндимиона отнимут у меня!

— Ну, это уж слишком! — возмутился Гарри. — Хватит нести чушь! Отнимут! Кто, Фредерика, что ли?

— Да нет же! Кузен Алверсток!

Он уставился на нее в изумлении.

— А ему, черт побери, какое дело до всего этого?

— Эндимион — его наследник, — мрачно сообщила Черис.

— Что из этого? — и, вспомнив о своих прежних подозрениях, он спросил: — Может быть, он сам ухаживает за тобой?

Она была поражена.

— Алверсток? — Боже милостивый, нет конечно! Ему больше нравится Фредерика, но и за ней он не ухаживает. Наверное, если он и женится, то только на очень знатной и богатой, ведь все говорят, что он такой гордец и вообще важный джентльмен. Уверяю тебя, такой же женитьбы он хочет и для Эндимиона. Так же, как и мать Эндимиона. Она решила подыскать ему блестящую пару — Хлоя рассказала мне, это его сестра, и замечательная девушка! Она говорит, что миссис Даунтри всегда искала для него состоятельную наследницу. Да и по-своему она права. Ведь они не очень богаты, а если кузен Алверсток лишит его содержания, он будет просто бедным. Меня-то это не волнует, он утверждает то же самое, но… Ох, Гарри! Ведь он привык вращаться в свете, ездить на прекрасных лошадях и особенно не заботиться о расходах, и я так боюсь, что он не захочет жить, считая гроши и экономя на чем только можно!

Гарри начинал думать, что Фредерика была права даже больше, чем он предполагал сначала; но зная, что Черис снова расплачется, если он намекнет ей на это, решил сказать что-нибудь утешительное:

— Ну, я думаю, тебе не о чем беспокоиться! Десять против одного, что Алверсток не будет возражать! В конце концов, ведь он до сих нор не вмешивался в ваши отношения, так ведь?

— Просто он еще ничего не знает, — сказала Черис безутешно. — Миссис Даунтри что-то подозревает, но Хлоя говорит, что она только принимает это за неуместный флирт. Но если Фредерика узнает о моих чувствах, ей ничего не стоит призвать кузена Алверстока на помощь, и он вмешается. — Ее плечи вздрогнули, и она стиснула руки. — Знаешь, Гарри, ведь он может, например, услать Эндимиона за границу, и я тогда умру! Братец мой, дорогой, ты один можешь нам помочь, на тебя моя последняя надежда!

Тут Гарри действительно пожалел о том, что его выгнали из университета. Он попал, кажется, в ситуацию, которой ему трудно избежать. Он сказал смущенно:

— Да, но не представляю, чем я могу помочь?

Черис сама точно не знала, но пока, во-первых, она умоляла его не открывать ее тайну Фредерике, затем поручила ему убедить сестру в достоинствах Эндимиона и запретить ей обращаться к Алверстоку.

Гарри представить себе не мог, как это он запретит что-то Фредерике, она наверняка его и слушать не станет, но, естественно, ничего не сказал. Также он не сказал Черис, что вряд ли на Фредерику подействуют его доводы, но пообещал сделать все, что сможет, и честно выполнил свое обещание при первом же удобном случае. Он сказал Фредерике, что, на его взгляд, Эндимион славный малый, и, пожалуй, неплохая пара для Черис.

— Славный малый! — воскликнула Фредерика. — Это потому, что он завзятый охотник и разбирается в собаках? Гарри, как ты можешь говорить такой вздор? Он просто смазливый тупица и ничего больше!

— Но ведь он кое-что соображает! — возразил Гарри. — Я не говорю, что он большой умник, но, черт возьми, Фредди, у Черис и у самой голова не очень-то варит!

Не собираясь отрицать этого факта, она сказала:

— Тем более ей надо выйти за человека поумнее. Ты ведь должен понимать! Гарри, прошу тебя, не поощряй в ней этот интерес. Ты же знаешь ее! Она, наверное, очарована этим красавцем. Не знаю точно, но похоже, что так, ведь он действительно очень привлекательный молодой человек, и она, к сожалению, видит его во всей красе, в мундире, но стоит ему исчезнуть на какое-то время, она очень быстро забудет о нем! Дорогой мой, нельзя же своей сестре из-за минутного увлечения позволить связаться с красавчиком без приличного состояния и без особых перспектив!

— Я бы этого не сказал, — возразил Гарри. — Ведь он наследник Алверстока, не так ли?

— Да, но это сейчас. А если Алверсток женится, и у него появятся сыновья, что тогда?

— Не думаю, что это случится! — сказал Гарри. — Ведь он уже староват для этого.

— Стар? — взорвалась она. — Если ты считаешь стариком тридцатисемилетнего мужчину, то ты еще незрелый мальчишка! Он в расцвете лет!

Немного смущенный, он сказал:

— Все равно, такого уже не заманить в мышеловку со священником! Мне кажется, он убежденный холостяк, а ты как думаешь? Черт побери, представляю, сколько женщин вешалось на него все эти годы!

Она ответила бесстрастно:

— Возможно! — и тут же перевела разговор на другую тему, спросив, что он думает о мистере Нейвенби, который, с его благородным происхождением, богатством и дружелюбным характером, мог бы стать идеальной парой для Черис.

К сожалению, Гарри был не очень высокого мнения о мистере Нейвенби. Не питая пристрастия к модным туалетам, он с презрением относился к денди вроде Нейвенби.

— Что, эта шляпная коробка? Хотелось бы надеяться, что Черис не настолько глупа, чтобы пойти за него! Даунтри стоит десяти таких, как этот!

Зная, что бесполезно убеждать Гарри в том, что увлечение спортом не самое важное достоинство для будущего мужа, Фредерика больше не говорила на эту тему. Это позволило Гарри, решившему, что он выполнил обещание, данное Черис, с чистой совестью заняться более важными делами.

Главным из них было поскорее явиться на Бонд-стрит, 13 с запиской от Алверстока, где Джон Джексон уже много лет давал уроки по искусству самозащиты. Гарри еще не родился, когда Джексон в одном из своих последних публичных выступлений уложил великого Мендозу за десять с половиной минут; но, как каждый юный любитель (да и профессионал), он мог в подробностях описать все раунды того матча, а также два предыдущих боя Джексона. Он отлично знал об исключительном характере боксера, без малейшего зазнайства переносившего свою славу, и о том, что за приятные манеры и чрезвычайный ум его прозвали Джентльменом. Любой мог за определенную плату прийти на Бонд-стрит, 13 и получить урок, но мало кто мог рассчитывать на особое внимание самого Джентльмена Джексона, как Гарри, вооруженный рекомендацией Алверстока. Если у него и были сомнения относительно этого щеголя, то они рассеялись, когда всезнающий его приятель, мистер Пеплоу, с таким уважением отозвался о нем. Алверсток, утверждал Пеплоу, был настоящим спортсменом, не один из тех, кто чему-то там научился, а боксер высокого класса и, как говорили, намного сильнее остальных. Он не из тех состоятельных джентльменов, которые только для развлечения интересуются спортом. Он силен в самых разных видах спорта. Еще много говорили о его элегантности, что одет он всегда по моде, но в сдержанном стиле. Слишком молодой, чтобы знать о мистере Бруммелле, с которого маркиз решил брать пример, Пеплоу убежденно добавлял:

— У него свой стиль. Он никогда не следует кому-то. Видишь ли, он весьма влиятельная личность и соответственно держится. Я не хочу сказать, что он один из тех напыщенных типов, которые мнят о себе бог знает что, хотя он может осадить довольно резко!

— А тебе он нравится? — спросил Гарри.

— Мне? — ошарашенно переспросил Пеплоу. — Бог с тобой, Гарри, я и не знаком с ним! Я только рассказываю тебе, что о нем говорят!

— Но со мной он был любезен, а мои младшие братья просто в восторге от него и ничуть его не боятся!

— О, так значит, ты ему родня?

— Да, но что из этого? Один из его племянников ухаживает за моей сестрой Черис — он мне тоже какой-то родственник! Грегори Сэнфорд или Грегори Сэндридж: не помню точно! Но мне кажется, что он почти не знаком с Алверстоком, тот ему едва кивает при встрече! Что меня беспокоит…

Он умолк. Пеплоу тактично удержался от настойчивых расспросов, за что и был вознагражден доверительным рассказом.

— Понимаешь, Барни, признаюсь тебе, что его заботы о Джессеми и Феликсе и то, что мне он вручил эту свою карточку для Джексона, наводят меня на подозрение: уж не волочится ли он сам за Черис!

Его премудрый приятель тщательно обдумал это предположение и наконец, покачав головой, произнес:

— Вряд ли! Это неразумно! Ведь она его подопечная, так? Ни малейшего смысла! Может быть, он просто хочет привлечь ее внимание?

— Нет, не хочет. В любом случае не моей сестры. Она говорит, что Фредерика ему нравится больше, чем она, но тоже не очень. — Он вдруг усмехнулся. — Подумать только! Фредерика! Надо сказать, она замечательная девушка! Просто молодец! Но никогда не выйдет замуж. Ей за всю жизнь не сделали ни одного предложения. Она… она, такая уж она женщина!

Он и Черис говорили так о ней совершенно искренне, и оба ошибались: мисс Мерривилл-старшей было сделано два неожиданных предложения лордом Бакстедом и мистером Дарси Мортоном, а лорду Алверстоку она нравилась как раз очень. Однако она решила, что брак не для нее; она так и сказала лорду Бакстеду, отклоняя его предложение. Фредерика сказала ему, что рождена быть тетушкой, на что он с улыбкой заметил:

— Вы, наверное, имели в виду — сестрой?

— Ну да! Пока сестрой, но я с нетерпением жду того времени, когда буду заботиться обо всех своих племянниках, если их родители будут заняты или отправятся путешествовать по Европе.

Его улыбка стала еще шире, он сказал:

— Уверен, вы будете самой любимой тетушкой: бодрость духа, которая присутствует в вас, будет привлекать детей, как привлекает она и взрослых. Но, если серьезно, разве вам не кажется, что именно поэтому муж вам просто необходим? У вас три брата — я знаю, что Гарри совершеннолетний, но еще нельзя назвать его взрослым, и за ним нужно следить — и вы с благородной самоотверженностью и мужеством, которые вызывают мое восхищение, взяли на себя заботу о них. Но разве женщина, даже самая преданная и незаурядная, способна справиться с такой непосильной задачей? Мне кажется, это невозможно. И я смею предположить, что вы нередко чувствуете, как вам нужна мужская поддержка.

— О нет! — безмятежно отвечала она. — Мальчики ведут себя прекрасно.

— Прекрасно, когда один отправляется в Маргейт, никого не предупредив, а другой нанимает какую-то опасную машину, и — естественно! — попадает в аварию, — сказал он, снисходительно улыбаясь.

— Ничего опасного в этой машине не было. В любом случае я никому из них не запрещала делать этого, значит, о непослушании и речи не может идти.

— Но они даже не подумали о последствиях!

— Как и ни о чем другом! Они такие отважные, мои братья!

— Это верно, лучшего и не надо. Но, видите ли, таким отважным, как вы их называете, мальчикам нужна твердая рука. То же самое было с моим младшим братом. Вы видите, я не голословен! Моя мать всегда была строга к своим детям, но она согласилась доверить воспитание Джорджа мне, понимая, что мужчина — лучше знает, как справиться с мальчишкой.

Она не знала, как ей сохранить серьезное выражение лица. Она не видела Джорджа, но, если верить его сестре, это был довольно шустрый юный джентльмен, большой бездельник и любитель различных увеселений, который больше всего на свете ненавидел проповеди своего старшего братца. Результат его нравоучительной беседы с Феликсом тоже был неудачным. У Феликса исчезли все сожаления по поводу волнений, доставляемых им сестрам, а Джессеми стал на его сторону. Он возмущенно кричал, по какому это праву кузен Бакстед вмешивается в их дела. Потом он извинился за свою грубость, но был полностью согласен с Феликсом, что Бакстед бесцеремонно лезет, куда его не просят, что он зануда и болван в придачу.

Вспомнив об этом инциденте, Фредерика с трудом подавила улыбку, прежде чем смогла ответить:

— Думаю, вы правы, кузен, но если я и выйду когда-нибудь замуж, то не потому, что моим братьям требуется наставник!

— Я заговорил об этом только потому… может быть, это сделало бы мое предложение более привлекательным для вас!

Робкие нотки в его голосе тронули ее, но она покачала головой; а когда он в высокопарных выражениях начал перечислять те прекрасные качества ее характера, которые вызывали в нем восхищение и горячее желание видеть ее своей женой, она решительно остановила его, но сказала мягко, хотя и довольно весело:

— Я вам очень признательна, кузен, но умоляю — ни слова больше! Только подумайте, как бы эта женитьба не понравилась вашей маме!

Он мрачно взглянул на нее, вздохнул и ответил:

— Надеюсь, я не проявлю неуважения к своей матери, но такие вопросы мужчина должен решать сам.

— Но вы не должны не считаться с ней! Вспомните, как она зависит от вас!

— Не подумайте, что я забываю о своем долге по отношению к ней или что я делаю вам предложение, не обдумав его тщательно, — внушительно произнес он.

Ее глаза заметались.

— Нет конечно, я так не думаю! Я так польщена — даже не могу выразить! — но дело в том, что я не стремлюсь к замужеству вообще и не хочу менять ничего в своей жизни! Мне подходит такое положение гораздо больше, чем я подхожу вам, Карлтон, поверьте!

Он был безутешен и несколько минут сидел молча. Но, обдумав все, улыбнулся и сказал:

— Я поторопился, но такое нетерпение простительно человеку, который влюблен. Видимо, до сих пор все ваши мысли были настолько заняты заботами о вашей семье, что вы не успели даже подумать о своем собственном будущем. Я больше не коснусь этой темы, но не отчаиваюсь.

Затем он откланялся, а Фредерика из благородных побуждений воздержалась от обсуждения этого случая с Черис; также она предпочла никому не говорить о предложении мистера Мортона, так как хорошо относилась к нему и не хотела выдавать его тайны. Его предложение она постаралась отклонить как можно мягче; но когда он вздохнул и сказал со слабой улыбкой: «Я так и думал!» — в ее глазах запрыгал озорной огонек.

— И теперь вы подавлены.

— Разумеется!

— Но ведь и немного почувствовали облегчение, не так ли?

— Мисс Мерривилл! Клянусь, что это совсем не так!

— Но вы еще почувствуете, — заверила она его. — Представляете, какую удобную холостяцкую жизнь вы вели до сих пор, и как бы вам не понравилось вдруг быть привязанным к чьей-то юбке.

Он рассмеялся немного грустно, но возразил:

— Мне бы понравилось быть привязанным к вашей юбке.

— А быть наставником моим братьям? — спросила она, сверля его взглядом. — Ведь вам пришлось бы включить их в свой жизненный распорядок.

— Да… ведь они не собираются жить с вашим старшим братом?

— О нет! Бедный Гарри! Они свели бы его с ума. Он слишком молод для такой обузы и для того, чтобы добиться их уважения и послушания. Они разругались бы с Джессеми в первую же неделю!

— Понятно. Ну, хотя я и не знаю ничего о воспитании мальчиков, я бы постарался сделать все, что могу, — героически закончил он.

Она рассмеялась и протянула ему руку.

— Даже от одной мысли об этом у вас кровь стынет в жилах. Это так великодушно с вашей стороны, мой дорогой друг! Благодарю вас! Ну и попали бы вы в историю, прими я ваше предложение! Но я не сделаю этого, так что можете быть спокойны.

Он поцеловал ее руку.

— Не совсем так. Могу я хотя бы считать себя вашим другом?

— Конечно, я очень надеюсь на это, — сердечно произнесла она.

Когда он ушел, она не удержалась от смеха, но добродушного. Он выглядел уныло, но быстро пришел в себя. Это утвердило ее в мысли о том, что избежав этой женитьбы, он вскоре поблагодарит судьбу. Появление в его беззаботной жизни двух таких предприимчивых джентльменов, как Джессеми и Феликс, нарисовало в ее воображении такие картины, на какие только было способно ее чувство юмора. Только Бакстед, подумала она, мог бездумно отчаяться на такой неблагодарный труд, как воспитание этих мальчишек. С этим справился бы Алверсток, не вызывая в них никакого чувства протеста, потому что они, непонятно почему, считали его в высшей степени достойным уважения джентльменом. Но тут ее размышления смешались. Ей нужно было стряхнуть эти мысли, так как она решила не думать об Алверстоке, совсем. Но это было непросто. Знал он об этом или нет, но у него появилась вредная привычка вторгаться в ее мысли, и, если позволить ему это, то она зайдет в тупик. Это определенно, у нее было достаточно здравого смысла, чтобы осознать это. Весьма самолюбивая, она не хотела пополнять собой череду его жертв. Он был убежденным холостяком — гораздо более убежденным, чем Дарси. Но в Алверстоке не было ни теплоты, ни мягкости. Если он и бывал снисходителен, то ради собственного удовольствия; если ему нравилось быть добрым — он был самым обаятельным в общении человеком; но со своими сестрами и с теми, кто ему надоедал, он обходился безжалостно. Неприступный, холодный и эгоистичный, вот какой был Алверсток! К тому же еще и распутный, если верить слухам. Наверное, они правдивы, но надо отдать должное даже такому испорченному характеру: он никогда не вел себя фривольно ни с ней, ни с ее очаровательной сестрой. Однажды она заподозрила его в том, что он затевает флирт, но вскоре поняла, что ошиблась. Более того, надо признать, что помимо покровительства ей и Черис, а это маркиз делал исключительно из желания позлить свою сестру Луизу, он был необычайно добр к Джессеми и Феликсу. Отдавая справедливость его светлости, она с благодарностью вспоминала о поездке в Хэмптон-Корт, что для него наверняка было невероятно скучно, о том, с какой готовностью он спас Лафру от неминуемой гибели, и о том, как ловко он справился с Джессеми. В этих поступках невозможно было найти какой-то скрытый мотив: он вел себя, как будто действительно был их опекуном, так что она постепенно привыкла к тому, что в трудную минуту всегда могла бы обратиться к нему. Это вызывало в ней чувство досады, так как прежде она не обращалась ни к кому за советом и помощью; поскольку Фредерика решила всегда рассчитывать на свои собственные силы, она не могла себе позволить привыкнуть к мысли, что зависит от него. Ему почему-то нравилось помогать Мерривиллам, но в любой момент это могло ему наскучить, и тогда он сбросит с себя заботы о них с такой же легкостью, с какой принял: Да и что, в конце концов, она о нем знала? Ничего, кроме того, что говорилось в сплетнях; даже неизвестно, нравится ли она ему! Иногда ей казалось, что это так, но временами, когда на каком-нибудь балу он останавливался возле нее только в конце вечера и чтобы обменяться несколькими словами, она была уверена, что он совершенно равнодушен к ней. Что ж, если разобраться беспристрастно, так и должно быть; если уж настоящие красавицы, которые с готовностью приняли бы его ухаживания, надоедали ему, как должна быть ему неинтересна провинциальная родственница с весьма скромными внешними данными и к тому же не первой молодости? Когда Фредерика смотрела на красотку миссис Паракомб или на умопомрачительную вдовушку, которая, по слухам, была его последним увлечением, она только удивлялась, почему он все еще проявляет интерес к ее делам. И она ни за что не поверила бы, если бы ей сказали, что она все сильнее и сильнее занимает его мысли.

Маркиз между тем соблюдал необычайную осторожность, чтобы не давать пищи для разговоров. Прекрасно зная, какой репутацией он пользуется в обществе и какие скандальные слухи немедленно вызовет малейшее подозрение о его интересе к мисс Мерривилл, он предпринимал отчаянные усилия, чтобы оградить ее от завистливых и недоброжелательных языков. Чтобы удовлетворить любопытство тех, кто недоумевал, почему он принимает почти все приглашения и появляется на всех балах, вечерах и спектаклях, он стал ухаживать за умопомрачительной миссис Илфорд, зная, что прелести этой жизнерадостной вдовушки вполне уравновешиваются ее практичным характером; маркиз, будучи притчей во языцех, не собирался стяжать славу разбивателя сердец и свои ухаживания никогда не направлял на простодушные, невинные создания. Он вообще предпочитал не замечать платочков, которые роняли прямо у него под ногами, но у него был свой безжалостный способ расправляться с самоуверенными девицами, дерзнувшими добиваться его расположения слишком явно. Он отчаянно ухаживал на глазах у всех в течение вечера, а при следующей встрече мог едва припомнить ее имя или вообще забыть, что они уже когда-то встречались. Эта жестокая тактика создала ему славу опасного человека и заставляла осторожных родителей оберегать своих дочерей от его чар. Они даже обращались к ближайшему другу Алверстока с просьбой усовестить его, но увещевания мистера Мортона и обвинения в жестокости вызывали только презрительную усмешку и холодное замечание о том, что так жертва получила хороший урок. С первого своего появления в свете маркиз стал предметом вожделений на ярмарке невест, но годы не научили его относиться к такому положению хладнокровно. С того дня, когда он понял, что его первая любовь готова выйти хоть за горбатого, лишь бы у него было такое положение и состояние, как у маркиза, он стал неисправимым циником; и к тому моменту, когда ему уже было тридцать семь лет, и в его жизнь ворвалась Фредерика, желания обзавестись супругой у него было не больше, чем броситься с моста в Темзу.

Но Фредерика взволновала спокойные воды его безмятежно текущей холостяцкой жизни. Не сразу, но очень скоро он обнаружил, что его неудержимо тянет к ней, и это было ему незнакомо. Женщины, которые интересовали его прежде, были или знатные кокетки, за которыми он ухаживал для развлечения, или легкомысленные особы, с которыми он позволял себе более близкие отношения. Он не чувствовал привязанности ни к тем, ни к другим и ни малейшего желания устанавливать с ними более прочные связи. Быть связанным с одной женщиной, какой бы красивой и знатной она ни была, наскучило бы через несколько месяцев, и он даже не помышлял об этом. Он не нуждался в постоянном женском обществе, и ему нисколько не хотелось обременять себя заботами и тяготами семейной жизни.

Затем появилась Фредерика и спутала все хладнокровные расчеты, навязывая ему какие-то обязательства и вторгаясь все больше и больше в установленный порядок его жизни, привела размеренную жизнь в совершенно ненужное смятение. Пытаясь разобраться в переменах, происшедших внутри него самого, он не мог найти им объяснения. В ней можно было отметить характер, но не красоту; она и не старалась ему понравиться; она была бескомпромиссной, прозаичной и властной особой и принадлежала совершенно не к тому типу женщин, что привлекали его. К тому же (теперь он пришел к такому выводу) повесила на него двух несносных мальчишек, о чем он всю жизнь мечтал!

Но так ли это? Задумчивая улыбка появилась в уголках его губ. Нет, она не виновата. Он сам поддался на льстивые замечания Феликса (нахального чертенка!); потом Джессеми попал в эту историю (надоедливый юный растяпа) и обратился к нему за помощью, которую, естественно, пришлось ему оказать; но Фредерика здесь совершенно ни при чем. Она ужасно переживала из-за случая с Джессеми, глупая! Глупая, властная особа, невзрачная девица; какого черта он все время о ней думает?

Он начал искать, что же в Фредерике было такого, что вывело его из состояния безмятежного покоя и ввергло в пучину сомнений и беспокойства. Это было приятное занятие, но оно не помогло ему разрешить проблему. Ему нравилось ее самообладание, искренность, улыбка, чувство юмора, веселая отвага, с которой она несла на своих плечах бремя забот, непосильных для девушки; нравилось, как она виновато извинялась, когда у нее вдруг выскакивало словечко из лексикона ее братцев, вдумчивый взгляд, когда она размышляла над каким-нибудь щекотливым вопросом, неожиданные замечания, которые она делала, и… но что во всем этом было такого, что могло разрушить привычную жизнь и поставить на карту будущее спокойное существование? Ничего особенного, конечно, просто она вызвала в нем чувства, которых он прежде не знал, но это было не более чем мимолетной фантазией.

При мысли об этом он нахмурился. Чертовщина заключалась в том, что, чем чаще он ее видел, тем сильнее становилось то чувство, которое он испытывал к ней, что, конечно, не могло быть любовью (она годится только для зеленых юношей), но это была и не просто симпатия. Скорее всего, это можно назвать привязанностью! Он думал о ней слишком много, что нарушало обычное спокойствие и уверенное течение его мыслей; и потом (похоже, он действительно начинает стареть!), его преследовало желание освободить ее от тяжких забот. Но на деле он был бессилен что-либо сделать, кроме как оказывать незначительную помощь, что не снимало с нее главного бремени. Он подозревал, что она недооценила, какие расходы ей предстояло понести в Лондоне; когда маркиз опытным глазом узнавал, что вечернее платье под бархатной отделкой на газовой вуали уже несколько раз было переделано, он еще больше утверждался в своих догадках о ее печальном финансовом положении. Он негодовал при мысли, что каждая лишняя монета тратится на Черис. Слишком хорошо разбираясь в дамских туалетах, он замечал, что и Черис появляется в платьях, искусно перешитых, чтобы казаться новыми, но ошибочно полагал, что к этому были приложены руки Фредерики, и даже представлял себе, как она просиживает ночи за шитьем, пока не догорят свечи, если бы ему сказали, что этой изнурительной работой занималась младшая из сестер (впрочем, ей это занятие не казалось изнурительным), он бы очень удивился; ведь он думал, что Черис, кроме своей неземной красоты, больше нечем похвастаться. Как казалось его светлости, в ней отсутствовало нечто особенное, что можно определить словами «высший класс» и что было в Фредерике. Это чувствовалось во всем, думал он, что бы она ни делала: от манеры носить свои перешитые туалеты до достоинства, с которым принимала гостей в убогой гостиной претенциозно обставленного дома, сданного ей на сезон. А ему хотелось перевезти ее с Верхней Уимпол-стрит, поселить в достойном месте, окружить роскошной обстановкой и обеспечить так, чтобы она могла купить любое платье, какое ей понравится. И со всем своим богатством он мог оказать ей помощь только в виде оплаты смехотворных долгов за Джессеми и Лафру! Вероятно, и дальше ему представится возможность оказывать ей услуги подобного рода, хотя это самая малость из того, что он хотел и мог сделать для нее.

Он нахмурился еще больше. Старший брат скорее обуза для нее, а не поддержка. Безобидный юноша, но если он и не был таким легкомысленным, как его отец, то, как и он, был напрочь лишен чувства ответственности. Возможно, через год-два он осядет в Гирфордширском поместье и счастливо заживет там, но сейчас ему явно по душе веселое времяпрепровождение в Лондоне и он совершенно не склонен заниматься ведением дел в доме, воспитанием братьев; все проблемы семьи, существующей на очень ограниченные средства, приходится решать Фредерике. Маркиз незаметно следил за юношей и не исключал того, что вскоре Гарри мог залезть в долги. К счастью, похоже, его не увлекала игра, так что те, кто ставит ловушки на юных провинциалов, напрасно раскинули свои соблазнительные сети, и им пришлось ловить более доверчивые жертвы. Гарри мог утешиться и менее азартными увеселениями, вместо того чтобы проводить вечера в игорных домах, против которых предостерегал его Пеплоу. Конечно, очень заманчиво выиграть целое состояние, но Гарри был достаточно осторожен, чтобы садиться за стол с сомнительными личностями, о которых его друг рассказывал ему как о греческих бандитах.

Другое дело лошади. Если вы знаете все о лошадях (а Гарри считал себя знатоком), то можете с арифметической точностью определить шансы на успех: надо внимательно следить за фаворитами на беговой дорожке и знать, когда делать ставки, а когда остановиться. Тогда у вас всегда есть надежда на успех. В первый же понедельник после своего приезда в Лондон он отправился с мистером Пеплоу на Таттерсоллс[3] и впоследствии стал частым его посетителем. Так как он увлекался спортом для собственного удовольствия, а не из-за выигрыша, он посещал все скачки, которые только проходили в окрестностях города, разъезжая вместе в Барни в коляске, недорого купленной по совету Эндимиона Даунтри в Лонг-Акре. А вот пара резвых скакунов, которыми была запряжена коляска, обошлась ему совсем недешево; но, как он виновато разъяснил Фредерике, неразумно было бы тратиться на дешевых лошадей, которые потом оказались бы хромыми, спотыкались на каждом шагу или оказались бы неизлечимо больными.

Она согласилась с ним, подавив в себе протест против такого расточительства. Она знала, что критику от сестры он может не очень хорошо принять, и еще она знала, что придется урезать себя в расходах. Грейнард предоставил им деньги на эту поездку в Лондон, а ведь Грейнард принадлежал не ей, а Гарри. Она позволила себе только полушутя попросить его так не тратиться. Но он нетерпеливо возразил:

— Какой вздор! Я не нищий, в конце концов! Ты хочешь, чтобы я нанимал извозчика, как какой-нибудь бродяга? С какой стати?

— Нет, нет! Я только говорю о том, как дорого обойдется их содержание в конюшне и расходы на конюха…

— Ерунда! Совсем не так уж много! Если бы ты была подогадливее, Фредди, то привезла бы наших лошадей и Джона с собой! Должен сказать, мне совсем не по душе, что вы раскатываете на извозчиках. Это выглядит несолидно, и если ты думаешь, что и я могу экономить на этом, то сильно ошибаешься!

Она заверила его, что и не помышляла об этом, и больше не поднимала эту тему. Но его строгий брат, Джессеми, оказался не таким терпимым. Он не только отказался даже смотреть на чистокровных гнедых уэльсцев, но еще так недвусмысленно высказался о своем отношении к их покупке и с таким неуважением отозвался о старшем брате, что только родственные чувства (как сказал ему Гарри) удержали того от затрещины.

После этого семья почти не видела Гарри. Его роскошный выезд позволял ему появляться на всех скачках и боксерских матчах, проходивших даже далеко от города, но все же в таких доступных местах, как Мулси-Херст или Коптхолл-Коммон.

Маркизу было известно о ссоре между братьями. Один или два раза он пригласил Джессеми покататься с ним по парку, но они ни разу не столкнулись там с Гарри, избегая встречи с его замечательной парой. Маркиз сказал:

— Отличные лошадки! Ты ездил на них?

— Нет, и не собираюсь! — отвечал Джессеми, сердито сверкая глазами и недовольно поджав губы. — Гарри прекрасно знает, что я думаю о его шикарном выезде!

— Но я не знаю. А что ты думаешь о нем?

Этих слов было достаточно, чтобы Джессеми подробно выложил ему свою обиду. В общем, он был довольно резок, но считал, что с его светлостью они в достаточно близких и доверительных отношениях, и надеялся, что кузен Алверсток задаст Гарри за его безрассудную расточительность.

— Ведь меня он даже не слушает! — с горечью закончил он.

— Конечно. Он еще мягко обошелся с тобой и не отвесил тебе подзатыльник! — сказал Алверсток, и добавил с лукавой усмешкой: — Представь, что Феликс наговорил бы тебе такого.

Джессеми вспыхнул, взгляд его стал отчужденным, но через минуту он произнес:

— Отлично, сэр! Мне не стоило всего этого вам говорить! Меня это так расстраивало, что я не удержался и разболтался перед вами! Фредерика может говорить, что он имеет право поступать, как хочет, но я думаю, что ему следует подумать, как помочь ей, а не жить только в свое удовольствие!

Маркиз полностью был согласен с этим, но решил ничего не говорить и дать Джессеми остыть, он только заметил, что вряд ли покупка коляски и пары лошадей сможет разрушить семью.

Он действительно так думал и знал, что Фредерика не так уж сильно расстроилась из-за легкого приступа расточительства у Гарри. Но он чувствовал, что-то беспокоило ее; а так как больше всего ему хотелось, чтобы ничто ее не тревожило, то решил выяснить, отчего ее взгляд последнее время стал таким напряженным. Алверсток пригласил сестер Мерривилл, лорда и леди Джевингтон и мистера Питера Нейвенби в оперу, держа про запас сестру Луизу и ее скучного сына, на случай, если Августа отклонит его предложение. Однако она этого не сделала, а так как у Джевингтонов была своя ложа в театре, немного удивила его этим, а еще больше — своего кроткого супруга.

Вечер в опере, устроенный лордом, не показался чем-то необычайным, так как был тщательно продуман, чтобы убедить даже самых подозрительных в том, что он просто выполняет свой долг опекуна, к чему обязывают его светлость эти утомительные приличия. Побеседовать с Фредерикой в антракте ему не составило труда, они просто отошли в глубь ложи, уступив место поклонникам Черис, которые не замедлили явиться. Он сказал:

— Надеюсь, вы довольны мной. Если я не получу выражений самой горячей благодарности, то почувствую себя очень обиженным.

Только на мгновение она смутилась; заметив лукавый блеск в ее глазах, он подумал, что она еще ни разу не обескуражила его глубокомысленным вопросом: «Что вы хотите этим сказать?»

Вместо этого она проговорила:

— Да, конечно, я вам очень признательна, сэр! Просто я… — Она замолкла, вздохнув, и продолжала: — Вам не кажется — теперь вы можете получше его разглядеть, — что он был бы для нее самым подходящим мужем?

Он бросил взгляд в сторону ничего не подозревающего Нейвенби.

— Может быть, как я могу это определить? Это то, что беспокоит вас так сильно?

— Нет, меня это ничуть не беспокоит. Я беспокоюсь лишь о том, чтобы ей было хорошо, спокойно и чтобы она была счастлива.

— Тогда чем же вы огорчены?

— Да ничем! Может быть, только тем, что мне придется уволить кухарку, очень жаль, она так хорошо готовит. Но экономка говорит, что она такая любительница джина, что лучше от нее избавиться. Разве удивительно, что я немного расстроена?.. Хотя я не думала, что это заметно!

— О, не беспокойтесь! Никто, кто хорошо вас знает, не заметит ни малейшей перемены в вас и даже поверит в выдумку с кухаркой.

— Это не выдумка! — возразила она с возмущением.

— Хорошо, не выдумка, но не кухарка же лишила вас покоя, Фредерика. Скажите, может быть, вы боитесь, как Джессеми, что вам теперь придется туго из-за того, что Гарри приобрел себе модную коляску с лошадьми?

— О господи, нет! Признаться, лучше бы он этого не делал, потому что и не представляет, во сколько обходится в Лондоне содержание собственного выезда. Но клянусь вам, это не лишило меня покоя, как вы выразились! А Джессеми рассказывал вам об этом? Хорошо бы вы сказали, что ему не стоит поучать Гарри, как вести себя!

— Я уже сказал ему об этом! — ответил он.

— Благодарю вас! — сказала она с благодарной улыбкой. — Он слушает вас больше всех, так что надеюсь, когда он снова увидит Гарри, уже не будет так враждебно смотреть на него.

Его брови поднялись.

— Увидит снова? Значит, Гарри уехал?

— Да, всего на день или два! Я не совсем уверена, но, кажется, он отправился в поездку с какими-то своими друзьями, — безразлично сказала она.

— Так вот оно что! — с улыбкой сказал он.

— Ничего подобного! Что вы выдумываете?

— Должен ли я понимать как подтверждение моей догадки или вы хотите, чтобы я разубедил вас? — Он улыбнулся еще шире, когда она невольно подняла на него вопросительный взгляд. — Вы замечательная сестра и ни в коем случае не против поездок Гарри с друзьями, но боитесь, что он попадет в дурную компанию, разве не так? Ну так вы можете быть спокойны: я не знаком лично с молодым Пеплоу, но, судя по тому, что я о нем слышал, он не из тех, кого называют шалопаями. Конечно, трудно усомниться в том, что они не затеют какую-нибудь дурацкую шутку, но это не должно вас волновать: такие шалости им простительны.

Он помолчал в нерешительности, а потом сказал:

— Когда я впервые встретил вас, Фредерика, вы говорили о своем отце с достаточной откровенностью. Это дает мне право сказать, что вы напрасно волнуетесь, что Гарри пойдет по его стопам. Я вижу, что в чем-то они похожи, но также вижу и определенную разницу, и, главное, Гарри не интересуется игрой в карты. Это вас успокоит?

Она кивнула и, понизив голос, ответила:

— Да, спасибо вам! Честно говоря, мне и самой так казалось, но я не понимаю, как вы догадались.

Она улыбнулась ему, как всегда открыто, и сказала просто:

— Вы такой хороший, и я особенно благодарна вам за доброе отношение к моим братьям. Не знаю, почему вы заинтересовались делами Гарри, ведь он даже не претендует на роль вашего подопечного, но благодарна вам за это!

Он мог назвать ей истинную причину такого отношения к Гарри, но не сделал этого, испугавшись, что не сможет удержаться объявить то, о чем он решил умолчать. Она была дорога ему, но он не намеревался связывать себя обязательствами и не хотел, чтобы она пострадала хотя бы от малейшего намека на то, что может обидеть ее. Или ему так только казалось. Позже, обдумав все еще раз, он понял, что была и другая причина, которая сдерживала его: он боялся ее потерять. Алверсток не забыл, как поцеловал ей руку, и даже этот маленький знак внимания оттолкнул ее от него. Он сразу же исправил ошибку, вернувшись к прежнему стилю общения, но сердечности в их отношениях не было никогда, с ее стороны не было даже намека на то, что ей нужно что-то большее, чем дружба.

Это было для него непривычно. Столько ловушек расставлялось для него, столько платочков ему было брошено, что ему и в голову не приходило прежде, что его ухаживания будут отвергнуты какой-нибудь женщиной, которую он осчастливит своим вниманием. Но Фредерика не давалась ему. Он был уверен, что она не согласится выйти за него или за кого-то еще из-за богатства и титула, и совсем не был уверен в том, что нравится ей настолько, чтобы она приняла его предложение из-за него самого. «Ну и прекрасно!» — подумал он с кривой усмешкой; и вдруг ему пришло в голову, уж не та ли легкость, с которой ему удавалось увлечь Джулию Паракомб, красотку миссис Илфорд и множество других женщин, и превратила его в презренного фата, не знающего ни в чем отказа и считающего себя неотразимым.

Несколько дней спустя он, все еще размышляя о своих взглядах на жизнь и о Фредерике, в сумерках вернулся домой и обнаружил, что холл был заставлен чемоданами и шляпными коробками, а два лакея тащили по лестнице перевязанный веревками дорожный сундук. На лице дворецкого сияла отеческой нежностью радостная улыбка.

— Что за черт? — спросил он.

— Леди Элизабет, милорд, — объяснил Уикен, принимая у него шляпу и перчатки. — Совсем как в старые добрые времена! Она приехала двадцать минут назад.

— Так это она приехала? — переспросил лорд, слегка озадаченный.

Леди Элизабет, та самая бедняжка Элиза, которая вышла за никому не известного мистера Кентмера, в этот момент появилась в дверях библиотеки в своем дорожном костюме и приветливо проговорила:

— Да, дорогой Вернон: это она! Но не падай от восторга! Не стоит. Я и так представляю себе, до чего ты рад!

Из всех сестер эта высокая худощавая дама была ближе ему по возрасту и больше всех похожа на него, но в ней было больше живости и меньше грации, чем в нем.

— Какой элегантный костюм! — заметила она со смехом. — Самый модный!

— Жаль, что не могу тебе сделать такой же комплимент! — отвечал он, чмокая ее в подставленную щеку, — Что за дурацкая шляпа! Ты выглядишь нелепо, Элиза! А что привело тебя в Лондон?

— Моя дурацкая шляпа, конечно. Я должна… я непременно должна купить себе новую! — Если бы я могла позволить себе еще и новое платье, мой дорогой, дорогой братец! — сказала она с томным видом.

Поскольку единственное, что в свое время хоть как-то примирило ее родителей с замужеством, это весьма приличное состояние неприметного мистера Кентмера, эти слова маркиз не принял всерьез. Затолкав ее в библиотеку, он сказал, закрывая дверь:

— Последи за собой, Элиза!

Она рассмеялась:

— Как будто есть что-то, чего Уикен не знает о нас. Как, кстати, поживает наша дорогая сестрица Луиза?

— Я не видел ее и не слышал уже неделю. — Он пристально разглядывал ее, и глаза его сузились. — Отбросим твою шляпу, так зачем ты приехала в Лондон?

— Шляпы нельзя бросать, — возразила она. — Я должна приобрести новый костюм и вернуться, одетая по последней моде. Хотя настоящая причина, заставившая меня приехать, это то, на что постоянно жалуешься ты: скука, мой милый!

— Что, наскучила сельская идиллия?

— Если бы ты, — сурово заявила она, — хоть чуть интересовался своими племянниками и племянницами, ты бы не говорил ни о какой идиллии. Этот год мы начали с коклюша, трое болели один за другим. Только последний раз кашлянули, как Каролина, что и положено в ее возрасте, заболела ветрянкой, потом она передалась и Тому, и Мэри! А затем Джек привез из Итона домой какую-то ужасную инфекцию, и они все заразились ею, даже Джон! Лучше бы и я свалилась с ней, не было бы так тоскливо! Так вот, я оставалась в Мейноре, как примерная мать и жена, до их полного выздоровления, а потом поскорее собрала чемоданы, пока кто-нибудь из них не покрылся сыпью, или не простудил горло, или не сломал себе что-нибудь!

Он улыбнулся, но не сводил с нее пристального взгляда.

— И долго ты собираешься тут пробыть? — спросил он.

— Господи, откуда я знаю! Неделю или две, может быть. Какая разница? Или ты предпочитаешь, чтобы я убралась?

— Вовсе нет, — ответил он вежливо.

— Ну вот и отлично, потому что я собираюсь навестить старых друзей, возобновить все свои старые знакомства. А еще хочу присмотреть дом, чтобы снять на следующий сезон. Знаешь, я ведь собираюсь вывести Каролину. Вряд ли ты об этом знаешь, хотя тебе и положено. Дом с бальным залом, конечно. Нет, я не собираюсь давать бал не в своем доме, так что не волнуйся! Вернон, ради всего святого, с чего это тебя угораздило устроить здесь бал для Джейн Бакстед?

— Я сделал это не для нее, — отвечал он. — Я хотел вывести в свет дочерей Фреда Мерривилла. Еще скажи, что ты не знала, что я взял покровительство над одной очень красивой девушкой?

Она попыталась сохранить удивленное выражение, но не удержалась и расхохоталась, заметив блеск в его глазах.

— Нет, не скажу! До чего ты невыносим! Ладно, я действительно, умираю от любопытства. Ну и как это случилось?

— О, очень просто! Можно назвать это оплатой долга. Я не являюсь опекуном на самом деле, но их поручили моим заботам. Представить красавицу светскому обществу казалось мне совсем небольшой услугой, так я и сделал. Кстати, я убедил Луизу помочь мне.

— Дьявол! — понимающе покачала она головой. — Августа писала мне, что она взбесилась, когда увидела твою красавицу, и до сих пор бесится! А другая, она тоже красива?

— О нет! Ни какого сравнения с Черис! — равнодушно проговорил он. — Она старшая в семье и заботится о младших. Мое покровительство чисто условное, я с ними почти не общаюсь.

В этот момент так некстати вошел Уикен и очень серьезно объявил:

— Мистер Феликс пришел и хочет видеть вашу светлость. Ему можно войти, милорд?

— Какого дьявола ему теперь понадобилось? — рассерженно воскликнул маркиз. — Скажи ему… Нет, мне придется с ним увидеться: впусти его!

— Он бросил быстрый взгляд на сестру и сказал со слабой, усталой улыбкой:

— Сейчас ты как раз сможешь познакомиться с самым младшим Мерривиллом, Элиза, — невыносимый ребенок! Он обернулся, когда Уикен впустил Феликса, и сказал:

— Ну, Феликс! В какую историю ты попал на этот раз?

— Сэр! — обиженно проговорил Феликс. — Ни в какую историю я не попадал!

— Извини! Просто визит вежливости! Элиза, позволь представить тебе Феликса, одного из моих подопечных. Феликс, это моя сестра, леди Элизабет Кентмер.

— Ах, я не знал, простите, мэм! — сказал Феликс, немного смущенно, но вежливо поклонившись. Он с беспокойством взглянул на Алверстока. — Может, я лучше завтра приду, сэр? Я не хотел вам мешать, а мне надо сказать вам кое-что очень важное!

Леди Элизабет, мать троих многообещающих мальчиков, вмешалась:

— Тогда, конечно, не стоит терять времени! У тебя секретное дело? Тогда я попрошу прощения у брата и пока выйду.

По веселому огоньку в ее глазах он понял, что его поймут верно, и сказал:

— О нет, мэм, благодарю вас! Оно чуть-чуть секретное! Вы никому не скажете?

— Я никогда никого не выдавала! — быстро заверила она его.

— Короче, Феликс! — скомандовал Алверсток. — Если это не очередная переделка, то что же это?

— Это… это, это воздушный шар, кузен Алверсток! — раскрыл Феликс свою тайну.

Леди Элизабет не удержалась от хохота и поскорее притворилась, что она закашлялась, а лорд только спросил голосом обреченного:

— Вот как? А какое мне, да и тебе, дело до воздушных шаров?

— Но, сэр! — сказал Феликс, глубоко потрясенный. — Вы должны знать, что в четверг в Гайд-парке состоится подъем шара!

— Тем не менее я не знал. И позволь сказать тебе, здесь и сейчас, что меня совершенно не интересуют воздушные шары! Так что, если ты хочешь попросить меня сводить тебя на этот запуск, мой ответ — нет! Ты прекрасно можешь сходить в Гайд-парк и без меня.

— Конечно, но дело в том, что я не могу! — сказал Феликс. Сразу же приняв вид несчастного сироты, без гроша в кармане бредущего по белу свете, он поднял на маркиза свои наивные голубые глаза и умоляющим голосом проговорил:

— О, кузен Алверсток, пожалуйста, сходите со мной! Вы должны! Это просто необходимо! — настойчиво повторял он.

— Почему это вдруг необходимо? — спросил лорд, сохраняя железное спокойствие и выразительно поглядывая на свою тяжко страдающую от кашля сестру.

— Но вы ведь мой попечитель, и я сказал кузену Бакстеду, что вы пригласили меня пойти с вами! — сказал Феликс с обезоруживающей откровенностью. Он ослепительно улыбнулся маркизу и добавил: — Я знаю, вы поймете, когда я вам все объясню, кузен Алверсток! Вы ведь тоже терпеть не можете кузена Бакстеда!

— Когда я это говорил? — спросил лорд.

— Нет, вы не говорили, но я был бы круглым дураком, если бы не заметил этого! — снисходительно заметил Феликс. — И потом, когда я рассказывал вам, какую нудную нотацию он прочел мне за поездку на пароходе, вы сказали, что…

Маркиз поспешно перебил его:

— Ну ладно, не важно! А какое отношение Бакстед имеет к этому твоему шару?

— Он пригласил нас всех поехать с ним в парк посмотреть на запуск — нет, всех, кроме Гарри! — сказал Феликс таким голосом, будто с ним произошла катастрофа. — Вот вы разве скажете человеку, которому не хотите быть признательным, что он так добр и вы так признательны ему?

— Верно! — вставила леди Элизабет, удивленная. — На самом деле, скорее, не захочется быть к нему добрым и признательным!

— Вот именно! — согласился Феликс, с одобрением посмотрев на нее. — Кроме того, я точно знаю, как это будет, и предпочел бы вообще не ходить! Потому что, можете мне поверить, Джессеми усядется рядом с кучером, а я буду вынужден торчать подле кузена Бакстеда и выслушивать его скучнейшие рассуждения, и наверняка он начнет рассказывать девушкам об аэронавтике, как будто он что-то понимает, да еще объяснять это мне самым любезным образом, и… О, вы сами прекрасно знаете, сэр! Я не вынесу!

Он заметил, что уголки губ у Алверстока искривились в улыбке, и с триумфом воскликнул:

— Я знал, что вы поймете меня! Так вот, когда я вошел в комнату, не зная, что он там, и Фредерика сказала о его приглашении, я ответил, что не смогу пойти, так как вы уже пригласили меня с вами, сэр! И если Джессеми скажет вам, будто я грубо вел себя, не верьте. Я поблагодарил его очень вежливо, уверяю вас! Но теперь я вижу, что мне придется пропустить этот запуск, если вы не пойдете со мной, иначе получится неудобно.

— И ты говоришь, что не попал в переделку! Ты и семье своей наврал?

— О нет! Фредерика и Джессеми, конечно, знают, что это неправда. Вообще-то Фредерика сказала мне, чтобы я не смел надоедать вам. Но я ведь не надоедаю, я только прошу вас, сэр! Она сказала, что вам совершенно неинтересно, как запускают воздушный шар, а я уверен, вы получите большое удовольствие!

— Правда? — сказал маркиз. — Так вот что я тебе скажу, отвратительный, бессовестный мальчишка…

Но его прервали.

— Хорошо, пусть так и будет! — сказала леди Элизабет. — Большое удовольствие! Что касается меня, то я с интересом взгляну на это: так уж получилось, что я никогда не видела, как запускают воздушные шары. Дорогой Вернон, ты все думал, куда сводить меня, чтобы развлечь, не правда ли? Ну вот, теперь ты знаешь! Ты повезешь нас с Феликсом в Гайд-парк смотреть, как поднимают в небо шар!

— Проклятье! — сказал маркиз. — Хорошо!

— Я знал, что вы согласитесь! — закричал Феликс. — Я так и сказал Джессеми!

Он помолчал, а потом осторожно спросил:

— В вашем фаэтоне, сэр?

— А какое тебе дело до фаэтонов или лошадей? — спросил Алверсток. — Ты бы, конечно, хотел, чтобы я отвез тебя в Гайд-парк на этой «догонялке» — паровозе!

— Да, бог ты мой, а разве плохо! — воскликнул Феликс, и глаза его мечтательно просветлели. — Только вы не смогли бы, потому что он ездит по рельсам. Дело в том, что Джессеми зазнается, потому что вы даете ему покататься на ваших лошадях и берете ездить верхом с собой, и это невыносимо! Вот если бы вы взяли меня вместо него!

Тут его взяло сомнение. Он посмотрел на леди Элизабет и вежливо сказал:

— Если бы вы не возражали, мэм!

— Конечно нет! Неинтересно смотреть за запуск воздушного шара из старомодного ландо, — быстро отозвалась она. — К тому же, как еще мы сможем затмить лорда Бакстеда?

Этой очень подходящей речью леди Элизабет снискала самую живую благодарность Феликса, и он решил, что она — свой человек. Протест Алверстока, что фаэтон не приспособлен для трех человек, был немедленно отклонен, и он удалился, оставив леди Элизабет веселиться дальше.

На следующее утро после встречи с Феликсом леди Элизабет отправилась к леди Джевингтон. Было удивительно, но понятно, что Алверсток принимал участие в таком занятном юном джентльмене, однако из откровенной беседы с Феликсом оказалось, что интерес этот распространяется и на Джессеми, которому позволено кататься на любимых лошадях. Это тоже было вполне объяснимо, если такое необычное поведение продиктовано желанием доставить удовольствие красавице семейства. Элиза узнала о божественной Черис из письма своей старой подруги, но она не придала большого значения предсказанию Салли Джерси о женитьбе Алверстока на девушке, которой нет и двадцати. Салли утверждала, что такое часто случается с закоренелыми холостяками, но она знала своего брата лучше, чем Салли, и отвергла такую возможность.

За обедом она была осторожна и не любопытствовала по поводу сестер Мерривилл, ограничившись замечанием:

— Надеюсь, ты познакомишь меня с ними. Если они так же обаятельны, как Феликс, неудивительно, что ты согласился помогать им! Как теперь идут их дела? Тебе удалось обеспечить им успех в обществе?

— Да, не прилагая ни малейших усилий. Я просто представил их свету. Жаль, что ты не видела лица Луизы, когда они вошли в зал! Она до этого встречалась с Фредерикой и была приятно удивлена, я думаю, обнаружив, что это далеко не юная особа, не красавица, довольно скромной внешности, самоуверенная и с решительным характером. И Луиза не ожидала такой, как Черис. — Его губы тронула улыбка, навеянная воспоминанием. — Я повидал столько настоящих светских красавиц за двадцать лет, но должен признаться, ни одна из них не сравнится с Черис Мерривилл. — Он поднял бокал с вином и отпил немного. — Лицо и фигура — предел совершенства, невинное выражение лица, изящная посадка головы. И нельзя не признать, что у нее очень приятные манеры.

Вздрогнув, Элиза тревожно проговорила:

— Боже мой! Я непременно должна увидеть это чудо!

— Ты можешь увидеть ее завтра, если хочешь. Она наверняка будет на вечере у Сефтонов. Тебе лучше пойти со мной, иначе Мария Сефтон замучит меня упреками, что я не привел тебя. Я уверен, Черис тебя потрясет.

В отличие от своих сестер Элиза никогда не занималась сватовством брата. Их отношения всегда носили дружеский характер, даже нежный, но тесных связей между членами их семьи, как у Даунтри, не существовало. Счастливо выйдя замуж за своего Джона Кентмера, поглощенная заботами о детях, она редко приезжала в Лондон, мало интересовалась личной жизнью Алверстока и даже разъярила однажды Луизу, заявив, что ее это не касается. Но оказавшись опять в Алверсток-хаузе, связывая оборванные нити своей прежней жизни, она начала беспокоиться, потому что ей показалось, что он действительно готов заключить альянс, который неминуемо приведет к катастрофе. Как бы красива ни была эта его гимназистка, она надоест ему уже через год после свадьбы, а может быть и раньше! Она не придала значения открытию леди Джерси и даже взволнованному письму Луизы, где та умоляла ее повлиять на Алверстока и спасти его (и семью) от этого скандального мезальянса; но дифирамбы, которые за обедом он пропел Черис Меррвилл, произвели на нее такое впечатление, что она немедленно отправилась к Августе. При всех своих недостатках Августа не утратила способности здраво рассуждать.

Леди Джевингтон приняла ее со сдержанным радушием, спросив с церемонной вежливостью о здоровье семьи и выразив надежду на то, что она обновит в Лондоне свой гардероб.

— Как старшая сестра я обязана заметить, Элиза, что твой туалет безнадежно старомоден и требует замены, — сказала она. — Не сомневаюсь, что с этой целью ты и приехала в Лондон.

— Нет, не с этой, — сказала Элиза. — Я приехала, чтобы узнать, правда ли, что Вернон по уши влюбился в некое чудо природы малолетнего возраста.

— Насколько я знаю — нет, — ответила леди Джевингтон с величественным спокойствием. Она одарила сестру тонкой улыбкой, в которой причудливо смешались снисходительность и легкое презрение.

— Наверное, Луиза написала тебе об этом. Не обращай внимания, Луиза — такая дура.

— Да, но Салли ведь не дура, а она тоже написала мне, что Вернон на волосок от того, чтобы совершить самый опрометчивый поступок в своей жизни!

— Я никогда, — заявила леди Джевингтон, — не была высокого мнения о том, что думает Салли Фейн.

— Августа, вчера он так говорил об этой девушке, что я в жизни от него такого не слышала!

— Он дурачит тебя, — сказала леди Джевингтон.

Элиза застыла и нахмурилась в недоумении.

— Ты хочешь сказать, что она вовсе не так уж замечательна? Но зачем ему…

— Я никогда не видела девушку красивее Черис Мерривилл и так прекрасно воспитанную, — внушительно произнесла ее светлость. — Она сразила всех, как только появилась на балу у Вернона, что неудивительно. Теперь почти все, даже самые убежденные холостяки, изнывают у ее ног. Грегори, — добавила она с невозмутимым спокойствием, — один из них. Но из этого ничего не получится, а я рада, что его первое чувство обращено к такой скромной и высоконравственной девушке. Думаю, ему от этого будет только польза.

Элиза перебила ее нетерпеливо:

— Да, но Вернон? Если он не влюблен, ради чего он взялся помогать, и не только ей, но и ее братьям? Это совсем на него непохоже!

— Я не претендую на его доверительное отношение ко мне, но довольно неплохо его знаю, и уверена, что он привел девиц Мерривилл, чтобы разозлить Луизу и Лукрецию. Эта Женщина, — с неприязнью проговорила Августа, — не упустила случая и стала приставать к нему с тем, чтобы он устроил в Алверсток-хаузе бал и для Хлои, так же как и для Джейн. Бог знает, как он заставил Луизу опекать девиц! Он, конечно, волен выкидывать какие угодно фокусы, но мне его поведение показалось весьма предосудительным. На самом деле я решительно посоветовала ему не уступать домогательствам Луизы и Лукреции.

Удержавшись от напоминания о том, что Алверсток никогда еще не слушался советов сестер, Элиза сказала:

— Я допускаю, что он пригласил девиц Мерривилл на бал, чтобы наказать Луизу, но это не объясняет остального. Один из его так называемых подопечных — Феликс — прелестный мальчуган! — ворвался вчера в дом, и было совершенно ясно, что для него Вернон является просто каким-то парком развлечений. Он ничуть не благоговел перед ним от страха, что тоже кое о чем говорит. И потом, с чего это вдруг Вернон, которого абсолютно не волнуют наши дети, проявляет такой интерес к младшим Мерривиллам, как не для того, чтобы угодить сестре?

— Это, без сомнения, причина верная. Но если я не ошибаюсь, то нежные чувства он питает как раз не к младшей, а к старшей сестре.

Элиза воззрилась на нее в изумлении.

— Боже, как же это? Он говорил, что она далеко не красавица, совсем не юная девушка, самоуверенная и властная.

— Совершенно верно, — согласилась леди Джевингтон. — Я думаю, ей года двадцать четыре, но так как из-за ранней кончины ее матери она осталась фактически хозяйкой дома, можно подумать, что она и постарше. Мне она кажется женщиной с характером, и я думаю, что она прекрасно подойдет Алверстоку.

— Августа! — задохнулась Элиза. — Женщина с невзрачной внешностью подойдет Алверстоку? Ты, видно, с ума сошла! Когда, скажи, он обращал внимание на кого-нибудь, кроме признанных красавиц?

— И когда, скажи, моя милая Элиза, хоть одна из этих, как ты их называешь, признанных красавиц не надоедала ему уже через несколько месяцев? — отозвалась Августа. — Фредерика не сравнится с Черис по красоте, но в ней есть характер и живость ума, чего не скажешь о Черис. Они обе замечательные, хорошо воспитанные девушки, только Черис — это хорошенькая дурочка, в то время как Фредерика, мне кажется, женщина незаурядного ума.

Немного ошарашенная этим хорошо обдуманным приговором, Элиза сказала:

— Августа, значит, это я сошла с ума? Ты серьезно думаешь, что дочь Фреда Мерривилла подходящая пара для Алверсток?

— Это, может быть, и не совсем то, что выбрала бы для него я, — согласилась леди. — Однако, поразмыслив, я пришла к выводу, что это совсем неплохой вариант. Если вы все не хотите, чтобы место Алверстока занял этот болван Эндимион, то согласись, что важнее всего, чтобы Алверсток женился и завел своих детей, пока он окончательно не погряз в одинокой жизни. Могу сказать, что я не жалела усилий, чтобы сосватать ему самых достойных невест. Но не стану отрицать, что попытки мои были бесполезны, так же как и Луизы! — сказала она и моментально спустилась со своих олимпийских высот. — Если бы я только могла рассказать тебе, Элиза, как глупа наша Луиза!

Она взяла себя в руки, снова приняв подобающий тон, и сказала:

— Но сейчас не время. Достаточно сказать, что ни ее, ни мои попытки не увенчались успехом.

Она снова сделал паузу, но спустя мгновение продолжила, сурово и решительно глядя на сестру:

— Моя естественная привязанность к нему, — заявила она, — не мешает мне видеть недостатки характера Алверстока, но хотя я и осуждаю их, понимаю, что не только он виноват в них. Не считая вполне благополучной жизни, которую он получил с рождения, за ним столько ухаживали, увивались и просто охотились, что ясно, откуда этот цинизм, с которым он относится к женщинам. Уверяю тебя, Элиза, мне часто бывает просто стыдно за наш пол! И вот что, наверное, привлекает его в Фредерике. Можешь поверить, я наблюдала за ней очень внимательно. Если ты спросишь меня, знает ли она, что он интересуется ею, я вынуждена ответить, что не знаю точно. Могу сказать только, что никогда не видела ни малейшей попытки с ее стороны прельстить его чем-то и ни одного признака того, что она относится к нему нежнее, чем просто к доброму родственнику.

Стараясь усвоить все услышанное, Элиза медленно проговорила:

— Ясно. Ты думаешь, что это его заинтриговало, и, скорее всего, ты права. Но почему и Салли, и Луиза решили, что он влюблен в другую сестру?

— Он необычайно осторожен! — сказала Августа.

— Должно быть, с ним это впервые!

— Совершенно верно! Я думаю, что он сам еще не уверен в том, что с ним происходит. Но раз он предпринимает такие меры предосторожности, по-моему, тоже впервые в жизни, чтобы Фредерика не стала жертвой сплетен, это что-нибудь значит. Даже Луиза не замечает, что у него совершенно другое выражение глаз, когда он смотрит на Фредерику, чем когда насмешливо поглядывает на Черис.

— Ну и ну! — сказала Элиза. — Я и понятия не имела, что все так серьезно! Честно говоря, мне пришло в голову, когда вчера Феликс явился обольщать его, что не такой уж он бесчеловечный, каким притворялся всегда! Если это влияние Фредерики… Ох, Августа, а ты и не подумала! Только представь, какая на ней висит обуза! Он говорил, что она воспитывает Феликса и его брата; ты думаешь, он захочет так обременять себя?

— Судя по тому, что мне известно, — сухо ответила Августа, — он уже начал это делать. И я очень рада: это научит его думать не только о своих удовольствиях. Я никогда не скрывала своей твердой уверенности в том, что праздность губит его. Его богатство позволяло ему потакать всем своим капризам и не считаться с расходами; ему никогда не надо было думать ни о ком, кроме себя, и каков результат? Он заскучал, когда ему еще не было и тридцати!

— Значит, ты считаешь, что забота об этих двух мальчиках — хорошее лекарство? — хихикнула Элиза, вспомнив своих сыновей. — Да, с ними он уж точно не соскучится!

Она стала натягивать перчатки.

— Надеюсь, мне удастся увидеть девиц Мерривилл сегодня вечером, теперь мне это еще важнее. Все же сомневаюсь, что такая женщина, какую ты мне описала, может стать подходящей женой Алверстоку.

Но когда в тот вечер она покидала дом Сефтонов, то решила, что, пожалуй, права была Августа. Ей очень понравилась Фредерика, ее открытые, естественные манеры, спокойная уверенность и лукавый огонек в глазах. Должно быть, все это и привлекало Алверстока, если он был увлечен. Невозможно было понять это, потому что, с одной стороны, он вел себя с ней дружески, но, с другой, не задерживался около нее подолгу и слегка ухаживал на миссис Илфорд. Леди Элизабет заметила с одобрением, что Фредерика не провожала его глазами и не искала его взглядом в переполненном зале. Августа права, думала она: в девушке есть достоинство, но назвать ее невзрачной было бы несправедливо. Фредерика, конечно, меркла рядом с ослепительной красавицей сестрой, но в любой другой компании она казалась очень хорошенькой. Она обладала даром обаяния, который, в отличие от хрупкой красоты Черис, останется с ней навсегда.

Леди Элизабет, улыбаясь, сказала:

— Должна вам сказать, что просто влюблена в вашего брата Феликса! Вы, наверное, знаете, что я познакомилась с ним вчера. Очаровательный ребенок!

Фредерика засмеялась, но покачала головой:

— Конечно, только он очень непослушный, и я на него рассержена, если ему есть до всего дело! Я строго-настрого запретила ему надоедать лорду Алверстоку, который и так уже был к нему очень добр, как и ко всем нам.

— Но он и не надоедал ему! Он сказал нам о вашем запрете, но заверял моего брата, что пришел только попросить его!

— О, господи, несносный мальчишка! Я прошу у вас прощения: мне он сказал, что вы хотели посмотреть на запуск этого шара, но я подозреваю, что это не так, мэм!

— Напротив! Мне очень интересно посмотреть, особенно, как будет выглядеть мой брат рядом с маленьким и, возможно, чумазым разбойником!

— Наверняка чумазым! — сказала Фредерика с досадой. — Ну как это можно выпустить на улицу одетого с иголочки и через полчаса встретить грязного с головы до ног?

— Да они все такие. Знаете, у меня три сына, мисс Меррив… ах, не будем церемониться! Фредерика! Ведь мы кузины, не так ли?

— Да, но… — сказала Фредерика. — Только, боюсь, мы очень дальняя родня.

Она колебалась, но потом сказала откровенно:

— Вам показалось странным, что я попросила помощи у лорда Алверстока. Дело в том, что он единственный родственник, которого я знала по имени. Мой отец несколько раз упоминал о нем, вот… вот я и набралась смелости обратиться к нему. Мне очень нужно было, чтобы моя сестра попала в лондонский круг.

— Я прекрасно понимаю вас, — сказала Элиза, глядя на Черис, которая находилась с группой молодых людей напротив них. — Я вижу, она пленила Эндимиона Даунтри. Однако, если бы он не был таким красавцем, то казался бы совершенным бараном! Это его сестра Хлоя, что беседует с молодым Рентропом? — Она отвела от них взгляд и улыбнулась Фредерике. — Алверсток говорит, что вас обычно сопровождает ваша тетушка, но сегодня ее не видно. Я бы хотела с ней познакомиться и нанести ей визит, если она не будет против.

— Нет конечно, но вряд ли вы ее застанете дома, — сказала Фредерика. Ее брови сдвинулись, она вздохнула. — Очень печальное обстоятельство: мой дядя, который живет на Харли-стрит, опасно болен и, говорят, уже не поправится, чего ему, признаться, никто и не желает, так как он давно страдает от неизлечимой болезни. Моя тетя Серафина считает своим долгом поддержать сейчас свою сестру и большую часть времени проводит с ней на Хартли-стрит. Горе лишило тетю Амелию сил и воли. Любая мелочь непосильна для нее.

— Я понимаю вас, — сказала Элиза. — Несчастная! Мне очень жаль ее, но я не буду выражать вам соболезнования разными цветистыми фразами. Думаю, это не поможет, но как жаль, что это должно было случиться именно сейчас! Вы, наверное, чувствуете себя страшно неловко без вашей тетушки на балах. Вы знаете, я еще пробуду в Лондоне несколько недель, так что могу вам заменить ее.

— О нет, нет, это так великодушно, но я не придаю этому большого значения. Моя тетя терпеть не может светские вечера и редко нас провожала. Видите ли, она согласилась приехать и жить с нами на Верхней Уимпол-стрит, уверенная, что ей не придется ездить за нами по балам. Мне казалось, что приличнее, если она будет жить с нами. На самом деле я всегда была провожатой Черис. Понимаете, когда ей исполнилось семнадцать, я была уже в том возрасте, когда уже не нуждалась в сопровождающей, что бы там ни говорил кузен Алверсток!

— А что он говорил? — спросила Элиза.

— Всякие неприятные вещи! — ответила Фредерика со смехом, — Он считает, что я не соблюдаю приличий и вообще безалаберная женщина, потому что не беру с собой горничную, когда выхожу из дома! Это же бессмыслица! Как будто я школьница, хотя всем ясно, что это уже давно не так!

— Нет конечно, но, по-моему, исполнение ваших заветных желаний все же еще впереди.

Фредерика улыбнулась.

— Боюсь, что ни одна женщина на свете еще не дожила до исполнения своих заветных желаний. Но дело в том, что если дядюшка умрет, то Черис неудобно будет появляться на балах, не так ли? — Тут в глазах ее снова появился веселый блеск, и она насмешливо проговорила: — О боже! Как нелепо это звучит. Но когда столько сил приложишь к тому, чтобы добиться чего-то, как я… Мне так хотелось привезти мою сестру в Лондон хотя бы на один сезон, но, кажется, придется отказаться от всего этого из-за того, что дядя, которого я едва знаю и который родственник нам даже не по крови (хотя он добрый, достойный человек), может умереть в такой неподходящий момент!

В глазах леди Элизабет тоже сверкнул лукавый огонек, но она отвечала вполне серьезно:

— Да, я понимаю вас. Неловко получается. Но если он не кровная родня вам, то, думаю, вы можете продолжать появляться в обществе, но в черных перчатках.

— Но нельзя же танцевать в черных перчатках! — возразила Фредерика.

Леди Элизабет задумалась.

— Наверное, нельзя. Я не совсем уверена насчет танцев, но помню, что мы были в трауре, когда умерла одна из моих двоюродных тетушек, но моя мать вывозила первый сезон Луизу, и она ходила на все вечера подряд. Я сама не очень соблюдаю все эти правила и думаю, что вам тоже не стоит так беспокоиться.

— Но я должна соблюдать их из-за сестры. Что может быть принято как эксцентричное поведение у леди Элизабет, непростительно мисс Мерривилл и будет расценено как предосудительное поведение, — сдержанно сказала Фредерика.

Элиза поморщилась.

— Наверное, это так. Как это несправедливо! Самое лучшее, что можно сделать в таком случае…

Но в этот момент ее перебила леди Джерси, которая подошла к ней с распростертыми объятиями, восклицая:

— Элиза! Боже мой, я и понятия не имела… Негодница, как ты могла появиться, даже ни слова не сказав мне об этом?

Так что Фредерика не успела узнать, что, по мнению ее светлости, самое лучшее в таком случае. Ей оставалось только надеяться, что щепетильному мистеру Нейвенби, попросившему ее разрешения ухаживать за Черис, удастся поскорее завоевать ее мягкое сердце. А поскольку Черис начинала рыдать, как только слышала его имя, надежды на это было немного. Фредерика, сравнивая его с Эндимионом, никак не могла понять, как Черис, хоть она и дурочка, могла предпочесть какого-то болвана такому замечательному молодому человеку. Ее настолько разозлил вид Черис, с благоговением взирающей на Эндимиона два дня назад на балу у Алмакс, что она совершенно твердо потребовала, чтобы у Сефтонов та не смела вести себя подобным образом.

— Ты точно такими же овечьими глазами смотрела на Фреддона, когда воображала, будто влюблена в него, — напомнила она своей безвольной сестре. — Но тогда тебе было только семнадцать лет. Теперь тебе уже девятнадцать, и пора наконец, моя дорогая, хоть чуть-чуть поумнеть! Вместо этого ты, наоборот, поглупела! Если бы у Фреддона было что-то, кроме красивого личика, и если бы твои чувства к нему были настоящими, ни я, ни его родители не возражали бы против вашего брака! Однако все было наоборот, и теперь ты не нашла ничего лучшего, как выбрать еще одно, уже совсем неподходящее красивое личико! Черис, ты, наверное, знаешь, что я против этого союза не меньше, чем сама миссис Даунтри или, я уверена, милорд Алверсток! Нет, ты не реви! Я не хочу быть жестокой и, клянусь, прекрасно понимаю, как ты могла плениться таким очаровательным… олухом! Но подумай хорошенько! Как ты сможешь быть счастлива с человеком, которого даже собственные родственники считают идиотом?

Эта проповедь наполнила Черис дурными предчувствиями, которыми она и поделилась с Эндимионом при первой же встрече. Как только ему удалось на вечере у Сефтонов похитить ее из толпы поклонников, тут же ему на ухо была нашептана эта история, и его возлюбленная умоляла не подходить к ней до конца вечера.

— Больше всего я боюсь, что Фредерика рассказала о наших отношениях Алверстоку! — трагически произнесла она. — Ты же видел, как он смотрел на нас, когда ты подошел ко мне! Честное слово, я готова была провалиться сквозь землю от этого взгляда!

Эндимион на самом деле не заметил того грозного обстоятельства, что взгляд был зловещий. После тяжких раздумий он сказал:

— Есть только один выход: я должен уйти в отставку!

— О нет! — у Черис перехватило дыхание. — Я никогда не позволю тебе пойти на такое ради меня!

— Ну, честно говоря, меня никогда особенно и не прельщала военная служба, — признался Эндимион. — Но дело в том, что кузен Алверсток, скорее всего, сократит мое содержание, если я оставлю службу, и тогда нам придется туго. Ты не возражаешь, если тебе придется немного победствовать? Хотя думаю, что, если я займусь разведением лошадей или землей, мы скоро встанем на ноги.

— Я? — воскликнула она. — Конечно, не возражаю! Я всю жизнь бедствовала, как ты выражаешься. Но тебе это непривычно. Ты не должен губить свою жизнь из-за меня!

— Все не так уж страшно, как кажется, — успокаивал он ее. — Мое состояние невелико, но кое-что у меня все-таки есть. А если я уйду в отставку, кузен не сможет услать меня куда-нибудь за границу.

— А что, он может это сделать сейчас? — с тревогой спросила она. — Гарри говорит, что Кавалерийский полк никогда не отправляют за границу, только в случае войны.

— Но он может послать меня с миссией.

Ее глаза расширились.

— Какой миссией, дорогой мой?

— Ну, я точно не знаю, но мы всегда посылаем куда-нибудь миссии, а с ними военного. Дипломатический корпус, — невнятно объяснил Эндимион. — Вот лорд Эмерст отправился в Китай пару лет назад и остается там еще на год. Какие-то дела с мандаринами, — добавил он, не прояснив ей особенно ничего. — Мне это совсем не подходит, но никогда не знаешь, что может случиться с тобой, если ты в армии. А у него дьявольски влиятельные связи, у Алверстока.

Поскольку ей и в голову не приходило, что только королевской властью можно было предоставить Эндимиону место при дипломатической миссии, Черис уже вообразила, как он погиб или с ним случилась беда. Если корабль с драгоценным пассажиром не потерпит крушения, то непременно попадет к этим неизвестным, но наверняка кровожадным мандаринам, или же его погибелью станет какая-нибудь ужасная лихорадка, которых полно на Востоке. Бледная, она сказала слабым, но решительным голосом, что спасти его от такой судьбы она может, только отказавшись от него. Эндимион был очень тронут, но, не представляя, какие катастрофы так стремительно возникли в ее воображении, не понимал, зачем нужна подобная жертва, даже при самом плохом раскладе. Но когда Черис вдруг стала умолять его уйти, потому что леди Элизабет взглянула в их сторону, он сказал, что дальше так продолжаться не может.

— Ты прав, я чувствую себя такой несчастной! — согласилась она.

— И потом, я не могу видеть тебя урывками и не знать, что будет дальше, — уныло сказал Эндимион. — Вот что, Черис, мы должны все обсудить и решить раз и навсегда, что нам делать. Будь я проклят, если не приведу завтра Хлою и Диану на запуск воздушного шара! Ай, у них завтра парикмахер! Ты можешь сказать сестре, что хочешь повидать Хлою, в этом нет ничего плохого! Я постараюсь не попадаться особенно ей на глаза, а когда все будут таращиться на этот шар, мы потихоньку ускользнем. Не думаю, что это будет трудно: в парке соберется чертова толпа народа.

— Нет, нет! — сказала Черис несчастным голосом. — Если ты приведешь сестер, то обещай, что не подойдешь ко мне! Феликс уговорил лорда Алверстока пойти с ним туда, и можешь быть уверен, он поставит свой экипаж прямо около нас.

— Алверсток собирается смотреть на воздушный шар?! — воскликнул Эндимион, не веря своим ушам. — Ты шутишь?

— Нет, не шучу! Он еще привезет леди Элизабет, так что, видишь…

— Он, должно быть, совсем рехнулся! Ну, то есть, я хотел сказать… Алверсток! Какого дьявола он придет валять дурака со всеми? Что за чертовщина! Чувствую, что кончится все это тем, что нам придется бежать в Шотландию!

— Эндимион! — в страхе воскликнула она. — Ты ведь не заставишь меня сделать такое? Ты ведь шутишь, да? Я этого не перенесу!

— Да, я знаю. Мой полковник тоже не перенесет этого. Но мы не можем все время бояться, любимая! Должны же мы что-то решить!

— Мы все решим, я знаю, что у нас все получится в конце концов! Тихо, сюда идет лорд Рентроп!

Когда на следующее утро Нэпп раздвинул шторы в спальне своего хозяина, маркиз был сначала неприятно удивлен ярким солнечным светом, а затем — сообщением своего слуги о том, что сегодня прекрасная погода. Он так надеялся на дождь, бурю, хоть на снег — на все, что могло сорвать запуск воздушного шара. Но его встретило безоблачное небо, и когда, готовый умереть с досады, он спросил у Нэппа, нет ли сегодня ветра, тот ответил с видом человека, сообщающего самые приятные новости:

— Только легкий, приятный ветерок, милорд, просто чудесный день!

— Ты ошибаешься! — ответил Алверсток. — Когда запускают этот проклятый шар?

— В два часа, милорд, как сказал мистер Феликс Уикену, — торжественно произнес Нэпп.

— Можешь быть уверен, — сказал лорд, — что этот сорванец появится у дверей, как только пробьет полдень.

Но когда сам он в полдень вышел из своей гардеробной, то оказалось, что юный мистер Мерривилл явился еще раньше и леди Элизабет угощала его обильным завтраком. Благодаря усилиям своих сестер, Он был облачен в безупречно чистые, без единого пятнышка панталоны, свою лучшую курточку и свежайшую рубашку, ногти его были вычищены, а кудри прилизаны до блеска. Между большими кусками пирога с бараниной он посвящал хозяйку в тайны аэронавтики. Феликс радостно приветствовал Алверстока, объяснив, что пришел пораньше, так как знал, что он и кузина Элизабет захотят занять для фаэтона самое удобное место в парке. Получив несколько раздраженный ответ, он сразу же смягчил его светлость тревожным вопросом:

— Вы ведь хотите поехать, не так ли, сэр?

— Хорошо, но-но ты отвратительный и невыносимый молодой нахал! — сказал лорд.

Приняв это за комплимент, Феликс наградил его ангельской улыбкой и снова принялся за пирог.

— Да еще, — сказал лорд, направив монокль на его полную тарелку и передернув плечами, — и обжора к тому же!

— Я знаю. Сэр, а вы знаете, чем раньше наполняли шары и чем их наполняют теперь?

— Нет, — сказал Алверсток, — но уверен, что сейчас буду знать.

Он был прав. Тут Феликс, добывший где-то потрепанный том «Истории аэростатики», завел беседу, крайне содержательную, но полную самых разнообразных вопросов. В фаэтоне он втиснулся между Алверстоком и Элизой, но так как обращался в основном к Алверстоку, Элизе оставалось только сидеть и слушать, удивляясь, с каким знанием дела отвечает ее брат на вопросы своего юного обожателя. Феликс, много почерпнувший из «Истории» Кавалло, обнаружил, однако, что она безнадежно устарела, так как, с отчаянием признался он Алверстоку, ему многое осталось неизвестно об аэронавтике. Даже почему шелк более пригоден для покрытия воздушных шаров, чем полотно.

От качества шелка они перешли к клапанам, и Элизе показалось, что они заговорили вообще на каком-то иностранном языке. Оставив попытки вникнуть в суть разговора, она обратилась к своим мыслям, пока Феликс не вывел ее из задумчивости, объявив о своем желании пролететь по воздуху привязанным к парашюту. Она воскликнула:

— Кошмарная идея! Я бы умерла от страха!

— Ну почему, мэм? — сказал он. — Только представьте, как здорово! Кузен Алверсток сказал, что видел, как один джентльмен демонстрировал такие прыжки. Я бы с удовольствием попробовал!

В это время они подъехали к парку, и когда добрались до места запуска, Феликс был в восторге, хотя и привязанный шар, и баллоны с водородом, откуда через трубку наполнялся аппарат, были собраны за ограждением. Он издал глубокий, восхищенный вздох, спросил Алверстока, рад ли он теперь, что приехал сюда, выскочил из фаэтона и поспешил к месту, где кипела работа по подготовке к подъему шара.

— Только бы его не прогнали! — заметила Элиза. — А то это испортит ему весь день!

— Насколько я знаю, его всегда и везде встречают с радостью, — ответил Алверсток. — Его чуть ли не прижимали к сердцу в литейном цехе, куда я имел счастье его сопровождать, и, кажется, такой же успех он имел на пароходе, куда однажды попал. Он жаждет знать все о любых инженерных изобретениях и для своего возраста неплохо во всем этом разбирается.

— Ты, оказывается, тоже знаешь уйму вещей, о которых я и не подозревала.

— Не больше, чем любой современный человек. Давай отъедем и станем в тени деревьев. Не думаю, что тебе хочется оставаться так близко от этого ограждения.

Она засмеялась.

— Благодарю, хотя Феликс сочтет это малодушием.

Было еще рано, но они оказались не первыми. Уже достаточно народу собралось вокруг огражденного места, и в тени деревьев стояло несколько экипажей. Среди них были ландо леди Бакстед, что немало удивило Элизу.

— Боже мой, ведь это коляска Луизы! Как она согласилась ее отдать? Ведь она недолюбливает Мерривиллов, насколько я знаю.

— Думаю, ее особенно и не спрашивали. Карлтон, конечно, кажется мне невыносимо скучным малым, но надо отдать ему должное, он не боится Луизиных скандалов и не уступит ей. Во всяком случае, я понял это из ее жалоб, которыми она иногда изводит меня.

— Не предполагала в нем такой твердости духа. Подъедем поближе! Я хочу продолжить свое знакомство с Фредерикой.

Он исполнил ее просьбу, поставив фаэтон справа от ландо так, что, хотя его приподнятый выступ и не дал им пожать друг другу руки, но не помешал обменяться приветствиями и даже побеседовать, если бы, сидя так далеко друг от друга, не пришлось выворачивать шеи. Джессеми вышел из коляски и с неуклюжей галантностью помог Элизабет спуститься, когда она выразила желание устроиться поближе к его сестрам. Она улыбнулась ему со словами:

— Благодарю! А вы, я полагаю, и есть Джессеми — прекрасный всадник! Рада с вами познакомиться!

Он покраснел, когда она протянула ему руку, и отвечал смущенно:

— Леди очень добра, но ошибается, я просто люблю лошадей, кузен Алверсток может подтвердить.

— О нет! Он говорит, что вы… он отлично о вас отзывается! Здравствуй, Карлтон! Как я рада видеть тебя. Но думаю, тебе интереснее пойти и посмотреть, как они там готовят шар, чем болтать с теткой. Я пока займу твое место.

Леди могла бы занять и место Джессеми, но лорд Бакстед, которого так любезно выгоняли, воздержался от того, чтобы указать ей на это. Он помог ей сесть в коляску и, обернувшись к своему дяде, произнес с иронией:

— Догадываюсь, что — вернее, кто — привел вас сюда так рано, сэр!

— Да, непреодолимая сила. На кой черт вы-то сюда притащились в такую рань?

— Да все то же! — сказал Карлтон, бросив взгляд на Джессеми, который не обращал на него никакого внимания, поскольку оно было занято лошадьми маркиза и его кучером. Он продолжал, понизив голос: — Я знал, что наш юный кузен хочет увидеть все с самого начала, и он бы очень огорчился, если бы мы успели только к самому запуску.

Мертвая скука, так хорошо знакомая маркизу, охватила его, язвительный ответ готов был сорваться с губ, но он удержался. Окинув племянника насмешливым взглядом, он понял, что этот тупица совершенно искренне полагает, что доставил Джессеми большое удовольствие; а из его дальнейших слов стало ясно, что, по его мнению, это мероприятие должно быть не только захватывающим, но и поучительным.

— Зная, что мне придется отвечать на самые разные вопросы, я не поленился заглянуть вчера в Энциклопедию, — сказал Бакстед. — И, скажу вам, теперь прекрасно ориентируюсь в этом вопросе! Информация там, правда, несколько устаревшая, но приключения первых балунистов буквально ошеломили меня! Я уже поведал моим спутникам о многочисленных экспериментах профессора Чарльза. Думаю, Джессеми теперь может сказать вам, на какую высоту ему удалось однажды подняться, а, Джессеми? — позвал он, повысив голос.

Ему пришлось повторить вопрос, чтобы отвлечь внимание Джессеми от запряженого серого, с которым он ласково беседовал, но и тогда Алверстоку пришлось подсказать ответ.

— Две тысячи фунтов, — сказал он, приходя Джессеми на помощь. — Я не зря провел в обществе твоего брата сегодняшнее утро, Джессеми! Так что можете мне теперь не рассказывать, что Лунарди наполнял свой шар газом, добытым из цинка, и о том, что Тайлер поднялся на высоту полмили над Эдинбургом, и даже о том, что Бланкард однажды застрял на дубе, потому что я теперь знаю все это и еще много чего другого!

— Ах, у Феликса очень пытливый ум! — сказал Бакстед, снисходительно улыбаясь. — А где этот маленький плут?

— Скорее всего, принимает самое активное участие в подготовке полета воздушного шара там, внутри ограждения.

— Не думаю, что ему позволили это делать, но, может быть, нам лучше пойти и посмотреть, не случилось ли с ним чего, Джессеми. А тебе, наверное, интересно посмотреть, как шар наполняется газом, — добродушно предложил Бакстед.

Он повернулся к дамам с предложением присоединиться к ним, а Джессеми посмотрел на маркиза и сказал:

— Хотел бы я быть на месте Феликса и проехаться на ваших серых! Я поспорил, что вы не согласитесь отвезти его на них! Обошел меня все-таки! Маленькая обезьяна! Да, кузен Бакстед, иду!

Дамы отказались пойти вместе с ними, так что Бакстед и Джессеми отправились вдвоем, но очень скоро юноша вернулся. Алверсток, покинувший фаэтон и беседовавший с Фредерикой, обернулся с вопросом:

— Ну что, его все-таки убили?

Джессеми, еле сдержав улыбку, сообщил:

— Нет, нет! Но это было так невыносимо, что я извинился и ушел. Мало того что он нудел про эту аэронавтику, хотя я наслушался этих историй от Феликса, но когда он стал читать лекцию самому Феликсу и извиняться перед теми людьми за то, что им пришлось терпеть его назидания, я решил, что, если не уйдет, меня зарежут вместе с ним!

— А Феликс надоедает им? — спросила Фредерика. — Может быть, мне лучше забрать его оттуда?

— Он не уйдет, особенно теперь, когда кузен Бакстед такое сказал! Он сказал, что людям, занятым важным делом, очень мешает, когда «малыши» болтаются у них под ногами! Это так взбесило Феликса, можете себе представить?

— Да, необдуманное замечание, — мрачно согласился Алверсток.

— Конечно, разве вы называли его «малышом» прямо в лицо?

— Нет, — сказала Элиза, весело сверкая глазами. — Я отчетливо помню, как сегодня он назвал его отвратительным молодым нахалом!

— Вот-вот, мэм! — сказал Джессеми. — На это он не обратит никакого внимания, даже на то, что я обзываю его гадким выскочкой! Но назвать его малышом! Нет, я не обозвал бы его так, как бы он меня ни разозлил!

— Наверное, — смиренным голосом проговорила Фредерика, — все, что мы с Черис сделали, чтобы выпустить его в приличном виде, пошло прахом.

— Он выглядит как последний замарашка, — сказал Джессеми честно. — Но хоть он и болтается у них под ногами, Фредерика, они в восторге от него! А если и нет, это все равно не касается Бакстеда! По какому праву он ведет себя так, будто он наш опекун? Во все суется, пристает, как…

Он замолчал, прикусив язык, и после минутной борьбы с собой сказал:

— Не надо было так говорить. Он все же достойный человек и не держит на меня зла, хотя я был так груб с ним. Я же решил больше не раздражаться. Собственно, поэтому я и ушел.

— Правильно сделал, — сказал Алверсток. — А ты узнал, когда начнется запуск?

— Нет, сэр. Я только слышал, как кто-то говорил, что сегодня слишком слабый ветер, и, кажется, они сомневаются, что полет состоится. Возможно, придется отложить его, но точно не знаю.

— Жаль! — сказал Алверсток. — Мне тоже все это кажется довольно утомительным и хотелось поскорее уехать отсюда. Боже мой! Если все отложат, Феликс захочет во второй раз устроить мне это представление!

Фредерика засмеялась.

— Не волнуйтесь! Я не дам ему изводить вас.

— Пустое! Он убедит вас, да и меня тоже, что у него нет ни малейшего желания изводить меня, а…

— Он только попросит тебя! — вставила Элиза.

— Вот именно, или представит мне это как самое дорогое удовольствие и при этом примет вид несчастной сиротки, если я откажусь, — с горечью сказал лорд.

— Это его штучки! — сказал Джессеми. — Конечно, он так и сделает, потому что знает, что может морочить вам голову, сэр! Почему вы его не прогоните прочь?

— А то он будет уверен, что вы исполните любую его фантазию! — согласилась Фредерика. — Джессеми, забери-ка ты его оттуда, они, наверное, уже не знают, куда от него деться!

Джессеми покачал головой и с натянутой улыбкой сказал:

— Нет, они не против. Один из них даже сказал кузену Бакстеду, что он им очень помогает! Если потакать ему так же, как кузен Алверсток, то чем дальше, тем он станет невыносимее.

— Боюсь, напрасно убеждать вас в том, что я никогда не потакал его капризам и к тому же не имел ни малейшего желания делать это! — сказал Алверсток. Он заметил, что племянник возвращается, и встретил его вопросом, долго ли им еще придется ждать.

— Теперь, я думаю, недолго! — ответил Бакстед. — Я говорил с главным аэронавтом — весьма приветливый господин! Их там двое, кстати. Так вот, этот — по имени Оултон, кажется, — рассказал мне уйму интересных фактов, касающихся опасностей и трудностей в воздухоплавании: неожиданные воздушные течения на больших высотах, ненадежность клапанов, опасность посадки при сильном ветре, когда крючьями зацепляли за кусты и нередко они отрывались, так что шар начинал подниматься опять. Это только малая часть! Сколько храбрости надо, чтобы решиться подняться в небо! Не побоюсь признаться, что я ни за что в жизни не смог бы!

— Я тоже ни за что! — сказала Черис, передернув плечами.

— И потом, какую скорость они развивают! — продолжал он. — Начальная скорость — пятьдесят миль в час! Но сегодня, похоже, нам такого не увидеть, слишком слабый ветер. Боюсь, что полет будет очень коротким, если, конечно, наверху им не встретится воздушное течение посильнее. Интересно, Черис, знаете ли вы, на какую невероятную высоту они поднимаются?

— Феликс говорил мне, на полмили. Ох, надеюсь, сегодня этого не будет! Мне страшно даже подумать об этом!

Маркиз, с безжалостной точностью передразнивая выражение лица своего племянника, проговорил:

— Знаете что, Карлтон! Вам не удастся поразить своими познаниями сестру Феликса! Если бы она хотя бы неделю послушала его поучительные лекции, то спокойно смогла бы забросать вас цифрами! — Он бросил на Черис взгляд, на который она ответила слабой улыбкой. — Но вам это неинтересно, правда, Черис?

— Что вы! Я слишком глупа, чтобы разбираться в таких вещах.

— Просто ваш маленький братец сам не очень разбирается в том, что он пытается вам рассказать, — сказал Бакстед. — Опасность заключается не в высоте, а в ненадежности клапана, который конструирует набор высоты. Из-за атмосферного давления со шнуром, которым он прикреплен, надо обращаться очень осторожно. Если клапан не удастся открыть вовремя, место посадки можно пропустить. Если же, с другой стороны, он открыт и никак не закрывается, то газ выходит с такой бешеной быстротой, что шар начинает падать на землю с опасной скоростью.

К счастью, Джессеми отвлек внимание Черис, которая уже побледнела при мысли о том, что может увидеть такое, и закричал:

— Смотрите! Его уже начали наполнять!

И действительно, шелковый шар, только что разложенный на земле, уже поднимался над головами собравшихся. По мере того как он надувался и поднимался все выше, из толпы раздавались изумленные восклицания. Пока шар лежал цветной кучей на земле, те, кто стоял поближе, думали, что воздушный корабль был раскрашен в красный и синий цвета с золотым орнаментом, но теперь было видно, что это вертикальные красные и белые полосы, которые пересекает голубая кайма.

— Ваши муки, кажется, подходят к концу, кузен, — сказала Фредерика.

Но прежде чем он успел ответить, они вздрогнули от истошного визга Черис. Фредерика быстро обернулась и успела, увидев, как упала ее рука, показывающая вверх, подхватить оставшуюся без чувств сестру. Она в тревоге посмотрела в небо. Шар, оторвавшись от земли, быстро взмывал вверх с маленькой фигуркой, по-обезъяньи болтающейся на веревках, которыми он раньше был привязан. Она сидела застывшая, настолько парализованная ужасом, что не могла ни говорить, ни двигаться. Ее глаза замерли на быстро уменьшающемся силуэте Феликса, она не слышала, ни какой шум поднялся среди перепугавшихся зрителей, ни какое страшное молчание сковало ее спутников.

Это молчание прервал Джессеми. Бледный, как Черис, он вдруг сдавленно прокричал:

— Они тянут его к себе наверх! Не двигайся, дурачок! О господи! Ему не удержаться!

Он закрыл лицо руками, но снова поднял его, когда Алверсток проговорил как можно спокойнее:

— Удержится. Ничего, мой мальчик! Они поднимают его быстро.

Его взгляд застыл на крошечной, уже едва различимой в небе фигурке. Это напряжение длилось секунды, которые показались часами. Бакстед сказал:

— Я не вижу его! Я не могу…

— Да, да! — кричал Джессеми дрожащими губами. — Они затаскивают его в корзину! Ну, слава богу, маленький негодяй, чертенок! Погоди, доберусь я до тебя! Только попадись мне!

Он сел прямо на траву и уронил голову на колени.

Алверсток, вскочив на ступеньку коляски, сжал руку Фредерики.

— Все в порядке! — твердо проговорил он. — Не падайте в обморок! Он в безопасности!

Бакстед, как и Джессеми, взорвался:

— В безопасности! Честное слово, кузен, если это вы называете…

— Тише, болван, — перебил Алверсток, с такой злостью взглянув на него, что добродушный молодой человек вздрогнул.

Фредерика собралась с духом. Она проговорила осипшим, но спокойным, как у Алверстока, голосом:

— Я не падаю в обмороки.

— Вспомнив о Черис, она отняла ее от своего плеча.

— Черис! Я потеряла голову! Я совсем забыла…

— Возьмите это! — сказала Элиза, доставая из сумочки флакон с уксусом. — Ничего страшного! Положите ее на подушки, я займусь ею! Ради бога, Вернон, что теперь делать?

— Приводить в чувство Черис! — посоветовал он.

— Я не об этом! — огрызнулась она, развязывая ленты на ее шляпе и отбрасывая ее в сторону. — Фредерика, поменяйтесь со мной местом, или пусть Вернон поможет вам выйти из коляски!

Еще оглушенная шоком, Фредерика подчинилась уверенной руке Алверстока и вылезла из ландо. Ее колени дрожали так сильно, что она с радостью оперлась на его локоть. Она попыталась улыбнуться и сказала:

— Простите меня, я веду себя глупо! Похоже, ничего не соображаю, но вы знаете, что я должна делать! Скажите мне!

— Сейчас вы ничего не сможете сделать, — ответил он.

Секунду она смотрела на него ненавидящим взглядом, но затем сказала:

— Ничего! Вы правы, конечно. Ничего! Я даже не знаю, кузен, где они сейчас? Эта штука с аэронавтами, ведь они где-то очень далеко?

— Ну, я не думаю, что вам стоит волноваться! Они обеспокоены тем, чтобы вернуть Феликса на землю как можно скорее не меньше, чем вы! Не могу сказать точно, где они могут сесть, но, судя по направлению и небольшой скорости ветра, думаю, они приземлятся где-то в районе Уэтфорда.

— Уэтфорд! Но это не так уж далеко!

— Нет, не больше двадцати миль. Видите ли, они не рискнут опуститься вблизи города. Одно дело — подняться в Гайд-парке, но посадить этот кошмарный шар лучше там, где нет поселений.

— Да, да, я понимаю. Я не подумала… И они будут осторожны, правда?

— Несомненно.

Ей удалось выдавить улыбку.

— Я не боюсь несчастного случая, то есть, не очень боюсь! Но лорд Бакстед говорил, что на большой высоте очень холодно, вот что страшно! Понимаете, хотя он и упитанный мальчик, но так легко простужается. Доктор говорит, что у него бронхит и что он скоро от него избавится, но я не могу забыть, как тяжело он болел два года назад, когда у него был ужасный приступ. А он там в легкой курточке! — Она остановилась и снова попыталась улыбнуться. — Я несу ерунду. Ведь сейчас никто ничего не может сделать.

— Мы ничего не можем поделать, но они наверняка укутают его.

Он говорил своим обычным бесстрастным тоном, и это подействовало: она постепенно успокоилась. На Бакстеда это тоже подействовало, но по-другому. Он сказал сердито:

— Господи, сэр, и это все, что вы можете сказать в такой ужасной ситуации?

Алверсток посмотрел на него с удивлением.

— Да, все, — ответил он.

Маркиз увидел, как Бакстед сжимает кулаки, и слабо улыбнулся.

— Не стоит, — посоветовал он.

На какой-то момент Бакстед поддался импульсу, но овладел собой. Его лицо еще было красным, и он, подавив бешенство, сказал:

— Вы или не понимаете, какие опасности сейчас грозят мальчику, или вам это все равно!

— Ни то, ни другое, — сказал Алверсток. — Я рад, что в вас есть хоть капля горячей крови, но если вы не замолчите, я буду вынужден заставить вас сделать это.

— Замолчите вы, оба! — воскликнула Элиза, — Черис, послушай меня! Феликс в безопасности! Не надо плакать, ты слышишь меня? Успокойся!

Но Черис, придя в сознание, разрыдалась и не могла остановиться. Она не слышала, что говорит ей Элиза.

— Этого нам только не хватало! — сказал Алверсток. — Сейчас вокруг нас соберется толпа!

Фредерика, быстро поднявшись в коляску, сказала:

— Пустите меня, кузина, пожалуйста! От утешений ей станет только хуже.

Сказав это, она притянула к себе сестру и дала ей такую внушительную пощечину, от которой вздрогнула не только Черис, но и вся компания. Черис всхлипнула и уставилась испуганными глазами на сосредоточенное лицо сестры.

— Феликс! — произнесла она. — Ох, Феликс, Феликс! О, Фредерика!

— Хватит! — скомандовала Фредерика. — Ни слова больше, пока не возьмешь себя в руки.

Элиза, которая вышла из коляски, заметила шепотом своему брату:

— Похоже, подействовало, хотя это и было несколько сурово! Все-таки бедная девочка так перепугалась, и сразу видно, что она очень чувствительная.

— Слишком! — отозвался он.

Джессеми огромным усилием воли превозмог приступ слабости и поднялся на ноги. Он был бледен и дышал часто и коротко, как будто бежал. Он устремил на Алверстока пристальный взгляд и отрывисто проговорил:

— Дайте мне свой фаэтон, сэр! Я… я умоляю вас! Я не поведу его, это может сделать Керри! Честное слово! Сэр, вы должны доверить его мне!

— Ты собираешься догнать воздушный шар? — спросил Алверсток, с интересом разглядывая его.

— Ради бога, Джессеми, не будь таким легкомысленным! — воскликнул Бакстед. — Все не так уж плохо! В самом деле, я удивляюсь тебе! Сейчас не время для театральных жестов!

— Напротив! — сказал Алверсток. — Оказывается, самое время!

— И не время для неуместных замечаний! — ответил Бакстед, снова наливаясь кровью.

— Сэр! — умолял Джессеми. — Пожалуйста! Прошу вас!

Алверсток покачал головой.

— Извини, Джессеми. Шар уже за несколько миль отсюда. Да, я знаю, его можно увидеть, но это обманчивое впечатление, поверь мне. И все не так страшно, как рассказывал Бакстед: несчастные случаи скорее исключение, чем правило.

— Но ведь они же бывают! — сказал Джессеми. — Даже если все пойдет хорошо, Феликс умрет от холода, и у него нет денег, или… Сэр, вы сказали, что они сядут, как только достигнут безопасного места, и если только я не буду терять из вида…

— Вздор! — бросил Бакстед.

— Это возможно? — спросила Элиза у брата.

— Может быть, но какой в этом смысл? Они приземлятся задолго до того, как мы приедем туда, и потом, как бы им этого ни хотелось, взрослые люди ни за что не бросят Феликса. К тому времени, как мы найдем место посадки, если вообще найдем, в чем я сомневаюсь, Феликс, возможно, уже будет направляться в Лондон в какой-нибудь почтовой карете.

— Вы же сами говорили, что они должны приземлиться на безлюдном месте, сэр! Может быть, там на мили вокруг не будет жилья! А если… если они приземлятся неудачно? Я должен ехать! Говорю вам, я должен! О, почему здесь нет Гарри? — с отчаянием проговорил Джессеми.

Фредерика сказала:

— Кузен…!

Он встретился с ней глазами и прочел в них немой вопрос. Криво усмехнувшись, он пожал плечами и сказал:

— Ну хорошо!

Озабоченный взгляд растаял в переполнившей его благодарности.

— Спасибо вам! Я не имела права просить вас, но я так… так благодарна!

— И подумать только, что я собирался умирать здесь от скуки! — сказал он. — Элиза, очень сожалею, но мне придется оставить тебя, прими мои извинения!

— Не беспокойся! — отвечала она. — Я провожу наших кузин до дома, а Карлтон отвезет меня в Алверсток-хауз. Он кивнул и повернулся к Джессеми:

— Поехали!

Лицо Джессеми преобразилось, и он закричал:

— Вы едете со мной? О, благодарю вас! Теперь мы догоним.

Возбужденное состояние быстро прошло. К тому времени, как они доехали до Стенхоп-Гейт, перед взором Джессеми прошло столько разных пугающих видений, что он сидел молчаливый, хмурый, его глаза, только что сияющие возбужденным блеском, помрачнели. Когда фаэтон проезжал ворота, им навстречу мчался шикарный тильбюри, управляемый очень некрасивым, но одетым по последней моде мужчиной, который, завидев серую пару Алверстока, приостановил своего великолепного гнедого и позвал его:

— Алверсток! Вот ты мне и нужен!

Маркиз тоже чуть придержал коней, но покачал головой:

— Бесполезно, Кенгуру! У меня нет ни секунды!

— Но я только хотел… Куда ты, черт возьми, так гонишь? — заорал Кук, повернувшись на сиденье, когда экипаж проехал мимо него.

— Догонять воздушный шар! — крикнул Алверсток через плечо.

— Зачем вы ему это сказали? — спросил Джессеми, — Он же решит, что вы сошли с ума.

— Наверное! И будет прав!

Какое-то время они молчали; потом Джессеми сказал с решительным спокойствием:

— Вы думаете, сэр, что эта погоня — дурацкая затея?

— Да нет! — сказал Алверсток, уловив в его вопросе беспокойные нотки и смягчаясь. — Мы, может быть, и не правы, но меня еще никто не обходил!

Они молчали еще полмили. Джессеми прервал это молчание яростным возгласом:

— Его надо высечь! И если я найду его живым и здоровым, то сделаю это!

— Не могу не согласиться! — отвечал маркиз. — Мысль о том, чтобы выдрать его хорошенько, занимает меня уже целый час, и даже Гарри не сможет запретить мне это удовольствие!

Это рассмешило Джессеми, но он сказал спустя секунду:

— Лучше выпорите меня. Это я… я во всем виноват!

— Интересно, и давно тебе пришла в голову такая мысль? — язвительно спросил Алверсток. — Не имею понятия, с чего это ты взял, но это не важно. В любом случае, если кто и виноват, кроме самого Феликса, так это я. Не забывай, что он приехал туда со мной, и я отвечал за него, а не ты.

Джессеми затряс головой.

— Не надо мне было оставлять его там, за ограждением. Я ведь знаю его, сэр!

— Да? Значит, ты подозревал, что он может, рискуя жизнью, попытаться принять участие в полете?

— Нет. Господи, конечно нет! Я и не думал. Но я не должен был глаз с него спускать, и, наверное, если… если бы я не позволил себе разозлиться на кузена Бакстеда, то не ушел бы оттуда, — признался Джессеми, напряженно глядя вдаль. — Проклятый характер! Завистливый, самонадеянный! Только потому, что кузен посмел приказать Феликсу уйти оттуда. Ведь он был прав!

Он закрыл лицо руками и сказал сдавленным голосом:

— Я никогда ни на что не сгожусь, никогда!

— Согласен, не сгодишься, пока не прекратишь заниматься таким безвольным самобичеванием, — сказал Алверсток бесстрастным голосом.

Он дал Джессеми минуту или две на то, чтобы обдумать это суровое замечание, и добавил ободряюще:

— Но я не сомневаюсь, что ты справишься. Не хочу обзывать тебя малышом, но ты еще совсем не стар, между прочим.

Опустив руки, Джессеми с трудом улыбнулся.

— Да, сэр. Я… я знаю. Надо иметь силу духа и не позволять себе впадать в уныние или преувеличивать даже свои ошибки, потому что это потакание своим слабостям, так ведь?

— Возможно. Я никогда не позволял себе этого, — сказал лорд жестко.

— И Фредерика никогда не позволяет себе этого. Или никогда не показывает виду. Она самый замечательный человек из всех, кого я знаю!

— Боюсь, — добавил он с неожиданной откровенностью, — странно так говорить о сестре, но это правда, и мне не стыдно сказать это! Она, может быть, и не красавица, как Черис, но она… она…

— …стоит дюжины таких, как Черис! — закончил за него лорд.

— Да, клянусь, это так! — сказал Джессеми, и глаза его просветлели.

Он снова впал в молчаливую задумчивость и только дважды прервал ее, сначала односложно ответив на вопрос Алверстока, с какой скоростью, по его мнению, летит их шар, и затем в порыве откровенности заметив:

— Он, конечно, не прав, очень не прав, но ведь нельзя отрицать, что в нем столько храбрости, сэр!

— О да! А еще уйма безрассудства и невежества!

— Да, конечно, но вот я бы не смог этого сделать!

— Слава богу!

— У меня не хватило бы мужества, — пояснил свою мысль Джессеми.

— Зато хватило бы здравого смысла! — резко сказал Алверсток. — Если ты, в твоем возрасте, сделал бы что-то подобное по легкомыслию, твое место было бы в сумасшедшем доме.

— Если бы сделал! Дело том, что нельзя не почувствовать себя подавленным из-за того, что твой младший брат способен на такое, на что ты никогда бы не отважился сам.

Это мальчишеское признание рассмешило Алверстока, но он, вместо того чтобы объяснить причину своего веселья, посоветовал Джессеми повнимательнее следить за шаром, который хотя и скрывался иногда за деревьями и домами, постоянно был в их поле зрения. Он уже поднялся на приличную высоту, но казалось, движется очень медленно. Насколько мог судить Алверсток, шар находился на расстоянии восьми или десяти миль от фаэтона и почти не удалялся. С самого начала он двигался на запад от дороги: обстоятельство, которое наполняло Джессеми такой тревогой, что он еле сдерживал свое нетерпение. Ему это, однако, удавалось, и хотя он хотел убедить Алверстока повернуть на одну из проселочных дорог, по которой они следовали бы прямо за шаром, разум говорил ему, что это было бы глупостью. Сельские дороги шли довольно беспорядочно и могли довести только до какой-нибудь фермы или деревушки. Стараясь сдержать раздражение, он убеждал себя в том, что шар летит строго в северо-западном направлении и только из-за небольших отклонений дороги кажется, что он меняет курс. Когда же им приходилось останавливаться у заставы и служитель медлил в ответ на требовательные вызовы Керри, он готов был завыть от отчаяния. Даже нерушимое спокойствие Алверстока раздражало его; если тот придерживал лошадь, он сжимал кулаки и вонзал ногти в ладони, чтобы удержаться от ненужного и бессмысленного замечания. Казалось, что Алверсток даже не пытается догнать шар! Но когда он, искоса взглянув на сосредоточенный профиль маркиза, заметил, что тот сидит, слегка повернув голову в сторону шара, и, прищурив глаза, внимательно следит за ним, Джессеми стало легче: он поверил, что Алверсток знает что делает.

Сразу за Стэнмором Алверсток спросил через плечо:

— Где после Уэтфорда можно поменять лошадей, Керри?

— Я сам прикидываю, милорд. Скорее всего, в Беркхемстеде.

— Если этот проклятый шар нескоро пойдет на посадку, мне придется сменить коней в Уэтфорде. Надеюсь, Беркхемстед близко, иначе, будь я проклят, если загоню своих серых! Ты останешься с ними.

— А далеко Беркхемстед? — спросил Джессеми.

— Около десяти или двенадцати миль.

Перепуганный, Джессеми воскликнул:

— Значит, мы отстаем на час!

— Гораздо, гораздо больше.

— Подождите, сэр! — перебил его Керри. — Кажется мне, что они снижаются!

Джессеми так напряженно глядел на шар, что глаза его заслезились. Он вытер их рукой, сердито ворча:

— Черт бы побрал это солнце! Ничего не снижаются! Так же высоко, как… Нет, клянусь, садятся! Смотрите, сэр!

Алверсток всматривался в даль.

— Они точно снижаются. Слава богу! Я же говорил, что посадка будет в районе Уэтфорда.

Эта радостная новость наполнила Джессеми таким оптимизмом, что было даже забавно. Он издал смешок и прокричал:

— Ну и молодчина же вы! Ой, простите, я не то сказал! Извините меня, сэр!

— Но почему, ты совершенно прав!

— Как будто вам не все равно! Вам не удастся разыграть меня, я знаю… — он замолк и секунду спустя с тревогой спросил: — Почему он так вертится? Он ведь только что спускался вниз!

— Тебе это кажется под другим углом.

— Да нет же! Не понимаю, куда он теперь движется!

Через минуту, кружась, шар исчез из поля зрения. Когда фаэтон проехал деревья, которые скрывали от них шар, оказалось, что он пропал. Джессеми начал задавать маркизу вопросы, на которые не было ответа: отчего шар отклонился от своего пути? Не знает ли он, можно ли им как-то управлять? Не думает ли он, что сломался клапан?

— Скорее всего, когда они спустились ближе к земле, ветер оказался сильнее, чем они ожидали, — сказал Алверсток.

Глаза Джессеми расширились.

— Ветер! Помните, кузен Бакстед говорил, что крючьями вырывают кусты, так и не сумев зацепиться. Наверное, им пришлось закрыть клапан, отчего они могли опять подняться, и…

— Я не очень-то помню, какие басни Бакстед рассказывал твоим сестрам, но если он и сказал что-то стоящее, то я, вероятно, это пропустил. Видимо, такие случаи бывают, но ведь этот шар не взмыл в небо, значит, с ним такого не произошло.

— Да, точно! Я не подумал — ах, но…

— Джессеми, — устало перебил его лорд, — твои подозрения такие же бессмысленные, как россказни Бакстеда. Ты ведь тоже ничего не понимаешь в этом. Так же, как, впрочем, и я. Так что бесполезно бомбардировать меня вопросами. Еще бесполезнее терзать себя догадками о всяких несчастьях, у нас нет оснований, мальчик, так сильно бояться этого.

— Вы должны простить меня, сэр! — твердо проговорил Джессеми, — я не думал, что так надоем вам своими приставаниями.

— Я знаю, что не думал, поэтому и решил намекнуть тебе, — извиняющимся тоном сказал лорд.

От такого мастерски сделанного замечания Джессеми закусил губу и отвернулся, чтобы Алверсток не заметил, как его это рассмешило. Он все еще старался казаться строгим, когда они подъехали к Уэтфорду, но новости, которыми их встретили в Эссекс Армс, вышибли из него все остальные мысли.

О да, сказал хозяин постоялого двора, они видели воздушный шар близко, как картинку! Такого переполоха он наделал, что его светлости и не вообразить. Все сначала высыпали на улицу, а потом бросились обратно по домам, так как казалось, что он упадет прямо на городок!

— Чего, конечно, не могло случиться, только кучка дураков могла в такое поверить, милорд. Но я слышал, что он упал где-то по дороге отсюда на Кингс-Ленгли. А что там был мальчик, вот этого и представить себе никто не мог! Тут многие с ума посходили, но те, что постарше, не собирались заниматься ерундой: все равно не видно, где он приземлится, и какой смысл бежать за мили отсюда и смотреть, как он сядет?

— Как давно он опускался здесь? — нетерпеливо спросил Джессеми.

— Ну, не скажу точно, сэр, — отвечал хозяин со снисходительной улыбкой. — Это было час назад, когда он появился над городом, может, полтора.

Джессеми поднял сияющие глаза на Алверстока, улыбка играла на его губах; он бодро проговорил:

— Это уже легче! Далеко отсюда это место — Кингс-Ленгли?

— Всего пять миль, сэр. Но я не верю всему, что болтают. Шар вовсе не опускался здесь. Все, что я могу сказать, так это, что никто из тех, кто побежал смотреть, где он упадет, еще не вернулся. Если они не глазеют до сих пор на него, то, значит, побежали за ним в соседнее графство.

— Понятно, — сказал Алверсток. — Принесите мне кружку домашнего пива, Закажи что хочешь, Джессеми, а мне надо переговорить с Керри.

Он перешел на поиски Керри и конюха гостиницы, которые отвели серых в конюшню. Опытным взглядом маркиз окинул своих коней. Они были потные, но не утомленные. Керри с гордостью сказал:

— Отличные ребята, милорд! Разве я не говорил вашей светлости, что они обгонят и ветер!

Алверсток кивнул, но Керри заметил, что он хмурится, и сказал:

— Они в порядке, милорд, Я дам им теплой овсянки и…

— Да, проследи, чтобы это сделали, и дай конюху точные указания. Я забираю тебя с собой.

— Хорошо, милорд. Ничего худого, надеюсь?

— Не знаю. Не стоит ничего говорить мистеру Джессеми, но когда мы видели шар в последний раз, он, без сомнения, отклонялся от своего курса. Если ветер унес его, местность здесь довольно открытая, и, может быть, они удачно приземлились.

— Нет причин сомневаться в этом, милорд.

— Нет, конечно, но, оказывается, еще никто из тех, кто побежал за ним, не вернулся. Если там не на что смотреть, кроме как на корзину да на пустой шар, то почему их нет так долго?

— Ну, ваша светлость, вы же знаете этих мальчишек! — успокоил Керри.

— Этих-то я знаю! Но там не только мальчишки. Я, наверное, заразился от Джессеми тревожным настроением, но у меня такое чувство, что ты мне будешь нужен.

Он вернулся в гостиницу, где Джессеми пил из большой кружки. Он опустил ее с удовлетворенным вздохом и подвинул такую же маркизу со словами:

— Господи, как я хотел пить! Это вам, хозяин говорит, что оно с ног сшибает.

— В таком случае мне придется оставить тебя здесь отсыпаться.

— Ну, я знал, что могу перебрать, и заказал себе разбавленного.

— Слава богу!

Джессеми засмеялся, но сказал немного застенчиво:

— Я и так, наверное, надоел вам своим хныканьем.

— Разве я говорил что-то об этом? — крайне удивленный, спросил Алверсток.

— Вы можете делать вид, что это не так, но ведь сами знаете! Такой выговор за мои дурацкие вопросы! Я… я боюсь, что сдал, а должен был держаться!

— Красиво сказано! — одобрил Алверсток. — Но если ты принял те мои слова за выговор…

— Ну хорошо, если нет, то надеюсь никогда не получить его от вас, — откровенно сказал Джессеми. — Сэр, когда мы отправимся дальше? Я тут подумал и решил, что мы можем встретить их на обратном пути в Лондон. Вот только что же они сделают с шаром?

— Понятия не имею.

— Мне только что пришло это в голову. Они не могут нести его на себе и не смогут наполнить шар снова, ведь у них нет газа. Все эти бочки с водородом нельзя было подвезти туда заранее, то есть можно, но это заняло бы целый день, и потом, точное место посадки пока никому не известно.

— Верно. Можно только предположить, что они перевезут его на какой-нибудь телеге с фермы в безопасное место и оставят на время.

— Ну, если они это собираются делать, то что же это за глупость? — насмешливо сказал Джессеми. — Прекрасный способ путешествовать: сесть в чистом поле, за мили от намеченного места, и затем паковать корзину, шар и канаты и все остальное на телегу, да еще надо найти карету, чтобы вернуться!

— Здравая мысль, — согласился Алверсток. — Однако мне кажется, что воздушные шары изобрели не просто для путешествий. Ты готов?

Джессеми вскочил и вышел на двор. Он критически осматривал новых лошадей, когда подошел Алверсток, обмениваясь с Керри неодобрительными замечаниями в их адрес. Джессеми удивился, что Керри тоже сел в экипаж, так как помнил, что Алверсток хотел оставить его присматривать за серыми, но ничего не сказал. Его мысли были заняты другим, и он только кивнул, когда через милю от Уэтфорда Алверсток язвительно отозвался о лошадях, которые спотыкались на каждом шагу.

Им встретились почтовая карета да частный экипаж, оба ехали на юг и очень торопились, и только один пешеход, почтенный джентльмен в рабочей одежде, который сказал, что ничего не слыхивал ни о каких воздушных шарах, добавив, что и знать о них не хочет, как и о других новомодных изобретениях. Через две мили Алверсток заметил впереди группу людей и направился к ним. Это были большей частью молодые люди, которые появились на дороге из ворот фермы, видневшейся за волнистыми пастбищами. Они оживленно что-то обсуждали между собой и (сардонически заметил маркиз) выглядели, как те, кто может пробежать целых две мили только затем, чтобы подивиться на сдувшийся воздушный шар.

Так оно и оказалось, и они были вознаграждены за свою любознательность сполна. Правда, никто из них не успел вовремя, чтобы увидеть, как это случилось, но зато они застали такую картину, какую отродясь в этих краях никто не видел. Хотя вокруг было добрых три акра открытой земли, куда, конечно, и хотели приземлиться люди на шаре, но их снесло на кучку деревьев, и они застряли на ветвях. О, это было ужасное невезение! Хотя один джентльмен был относительно в порядке, но другой, который хотел помочь мальчонке, что был с ними, запутался и сломал руку, а что касается мальчика, то он рухнул сквозь ветки, был весь в крови, и они решили, что он умер.

— Что, — сказал маркизу самый старший из собравшихся, — было совсем не весело, как и все остальное.

— Где? — хрипло спросил Джессеми. — Где?

— А, теперь вы уже там ничего не увидите, сэр! Все ушли еще час назад на ферму Монкс и унесли мальчонку на носилках из изгороди. Ну а раз мы, которые из Уэтфорда, опоздали и ничего не увидели, кроме шара (он зацепился за вяз), и не знаем, когда они собираются его снимать оттуда, то нам и ждать больше нечего. Вот мы и пошли обратно.

— Я видел, как подъехал доктор на своей двуколке! — сказал какой-то мальчишка.

— А, так это ты получил подзатыльник от мисс Джадбрук за свое любопытство, Вздернутый Нос!

— Где эта ферма? — спросил Алверсток, прерывая добродушное оживление, вызванное последним замечанием.

Ему сказали, что это, можно сказать, в Клипперфильде. Алверсток попросил более точно указать ее местонахождением. Однако из противоречивых и совершенно непонятных объяснений ему удалось узнать лишь направление, в котором вела дорога к деревне, ответвляющаяся от почтового пути на Кингс-Ленгли.

Отказавшись от предложений услужливой молодежи показать точное расположение фермы Монкс, он тронулся в путь со словами:

— Мы скорее найдем эту ферму, когда доберемся до Клипперфильда, — и, взглянув на Джессеми, добавил: — Держись! С ним доктор, вспомни!

Джессеми, с серым лицом, отчаянно пытавшийся сдержать рыдания, которые сотрясали его хрупкие плечи, проговорил с трудом?

— Они сказали… сказали…

— Я слышал! — перебил его Алверсток, — Им только показалось, что он умер, и они видели, что он был в крови. Господи, мальчик мой, ты прожил всю жизнь в деревне и не знаешь, что эти грамотеи всегда из обычного несчастного случая делают мелодраму? «Решили, что умер», можно перевести как «потерял сознание от падения», а что до «окровавленный»! Что, черт побери, кроме разбитого лица, могло им броситься в глаза, когда он не удержался и пролетел сквозь ветки?

Выдавив вежливую улыбку, Джессеми сказал:

— Да, конечно! Или… или разбитый нос!

— Очень может быть!

— Да. Но…

Он замолчал, не в силах справиться с голосом, и затем сдавленно проговорил:

— Это не обычный несчастный случай.

— Ну, может быть, он и сломал одну или две кости, — ответил спокойно Алверсток. — Будем надеяться, это послужит ему хорошим уроком! А теперь, мой юный друг, я собираюсь сделать то, чего ты хотел с самого начала этой экспедиции: пришпорить их!

И, сказав это, пустил лошадей галопом. В другое время Джессеми залюбовался бы мастерством, с которым он гнал аллюром незнакомых лошадей по извилистой дороге, слишком узкой и, судя по всему, редко используемой, но теперь, когда Алверсток, безупречно преодолевая каждый бугор, придерживал лошадей, его единственным желанием было заставить его погнать их еще быстрее. И не он, а Керри, крепко схватившись за сиденье, закрыл глаза, когда Алверсток круто осадил на повороте, едва не столкнувшись со встречным экипажем, и это Керри, когда показались разбросанные домики Кингс-Ленгли, в ужасе выдохнул:

— Ради бога, милорд!

Но он пожалел, что эти слова вырвались у него, потому что маркиз уже придерживал лошадей. Когда они въезжали быстрым ходом в городок, он через плечо спросил:

— Да, Керри? Что такое?

— Ничего, милорд! Просто я подумал, что вы потеряли голову, за что прошу меня простить! — ответил верный слуга.

— Представляю! У меня самого в глазах помутилось!

— Смотрите! Указательный столб! — вдруг закричал Джессеми.

— Клипперфильд и Сэррет! — прочитал Керри.

Лорд лихо свернул за угол, но тут же был вынужден перевести лошадей на тихий шаг. Улочка была такая узенькая и извилистая, так плохо уложенная и с такими огромными выбоинами, что Керри мрачно пошутил, как им повезло, что сейчас июнь, а не февраль, тогда они бы попали в настоящую кашу. В конце этих двух кошмарных миль, которые натянули нервы Джессеми до предела, он сказал:

— Впереди перекресток, милорд, и слева я вижу две трубы. Должно быть, это здесь!

Как бы ни растревожен был Клипперфильд недавним происшествием, городок казался вымершим. Только одна толстуха возилась с капустой на клочке земли перед своим домом. Не собираясь забивать себе голову, как она выразилась, всякими шарами, она не могла сообщить Джессеми ничего нового о Феликсе. Алверстоку сказала, что ферма Монкс находится около мили вниз по дороге на Баксхилл. Она показала на юг и сказала, что он не проедет мимо: заявление, которому маркиз не очень поверил, но которое оказалось правильным.

В нескольких ярдах от дороги стоял большой старый дом с теснившимися вокруг него сараями, свинарниками и коровником. Перед распахнутой дверью стояла двуколка доктора под присмотром его человека. Алверсток свернул к белым воротам и подъехал к ферме. Джессеми спрыгнул с фаэтона еще до того, как он остановился, и вбежал в дом. Послышался пронзительный голос, который спрашивал, кто он такой и что ему надо.

— Ах! — сказал маркиз. — Полагаю, это та самая леди, от которой и получил подзатыльник… э-э… Вздернутый Нос!

За дверью показался неровно устланный плиткой коридор, в конце которого виднелся пролет стоптанной дубовой лестницы, ведущей на верхний этаж. Джессеми, так стремительно ворвавшийся в дом, заколебался, так как дорогу ему преградила угловатая женщина, на чьем лице с резкими чертами лежал отпечаток хронического раздражения. В ответ на ее сердитый вопрос он пролепетал:

— Простите! Это мой брат! Тот… тот мальчик, которого сюда привезли!

Этот ответ нисколько не смягчил ее, а произвел такой же эффект, как спичка, поднесенная к пороху. Она захлопала глазами, побагровела и сказала:

— Ах вот что? Тогда я очень рада видеть вас, молодой человек, и надеюсь, что вы пришли забрать его отсюда! Позвольте сказать вам, что этот дом не больница и не постоялый двор и у меня своих дел полно, чтобы еще ухаживать за больными мальчишками! Говорите что хотите, а я не сиделка и не собираюсь отвечать за него!

Тут, оборвав свою растянувшуюся было обличительную речь, она замерла и разинула рот. На пороге стоял Алверсток. Его всегда внушительная, а на этот раз даже пугающая фигура изумила ее: он был в длинной белой крылатке со множеством пелерин, расстегнутой, что позволяло видеть безупречно сидевший костюм, который он носил в Лондоне, состоявший в том числе из чрезвычайно элегантного жилета, белых панталон и высоких, начищенных до блеска сапог для верховой езды. На Бонд-стрит он ничем не выделялся бы, но на деревенской ферме выглядел слишком шикарно. Мисс Джадбрук была ошарашена до крайности.

Он сказал любезно, но слегка надменно:

— В самом деле, вам это ни к чему! Вы, я полагаю, мисс Джадбрук. Я лорд Алверсток и хотел бы поговорить с доктором, если вы не против.

Мисс Джадбрук так растерялась, что даже слегка присела в реверансе и сказала:

— Да, милорд!

— Тем не менее она была храброй женщиной и быстро опомнилась.

— Должна вам сказать, что я вовсе не бесчувственная женщина, милорд, которая не понимает своего долга, но не мое дело сидеть с мальчиками, вываливающимися из воздушных шаров, и я не могу и не стану этого делать. Джадбруку следовало это знать, а не тащить его сюда и бежать за Бетти на ферму, чтобы она сидела с ним! Мне, конечно, очень жаль молодого джентльмена, но чтобы держать его здесь в таком ужасном состоянии, сидеть с ним и быть начеку, у меня нет ни времени, ни терпения на это, я так и сказала доктору Элкоту прямо в лицо. А если миссис Хакнелл войдет в этот дом, то моей ноги в нем не будет, и точка!

— Да, все это будет улажено, когда я переговорю с доктором! — сказал Алверсток.

Мисс Джадбрук презрительно фыркнула, но явно скучающий вид Алверстока смутил ее. Она проговорила более спокойно:

— Надеюсь на это, милорд! Доктор в моей гостиной, возится со своими шинами, бинтами, тазами с водой и бог знает с чем еще! Сюда!

Она открыла дверь налево и сказала:

— Здесь лорд Алверсток, хочет видеть вас, доктор, и брат мальчика. Я попрошу вас больше не лить воду на мой ковер!

— Ох, выйди отсюда, женщина, выйди! — раздраженно сказал доктор.

Вопреки ожиданиям Джессеми, в комнате были только двое — доктор и один из аэронавтов. Аэронавт с заклеенной пластырем бровью сидел возле стола, а доктор бинтовал ему руку.

— А Феликс? — вскрикнул Джессеми. — Мой брат?

Доктор прекратил свое занятие и внимательно посмотрел на него из-под кустистых бровей.

— Ты его брат? Ну, тебе не надо волноваться: ему не удалось прикончить себя!

— Он перевел взгляд на Алверстока и кивнул ему. Здравствуйте, милорд. А кем вы приходитесь мальчику?

— Я кузен, и… э-э… опекун Феликса, — сказал Алверсток. Доктор, продолжив свою работу, сказал:

— Тогда должен заметить, милорд, вы весьма беспечный опекун!

— Похоже, что это так, согласился Алверсток. — Мальчик тяжело ранен?

— Еще рано судить. У него сильное сотрясение, поранено лицо, растяжение запястья, но серьезных переломов нет, если не считать пары ребер. Конечно, сильные ушибы. Он пришел в себя полчаса назад. Жаловался на головную боль, что говорит о…

— Это может быть от высоты! — сказал его пациент. — Многие страдают от острой головной боли, когда…

— Я не полный невежда! — проворчал доктор. — Сидите спокойно!

— Он… он повредил мозг? — спросил Джессеми, со страхом ожидая ответа.

Доктор бросил на него пронизывающий взгляд.

— Нет причин так думать. Он не помнил себя, но, кажется, знал, что с ним случилось. Выкрикивал, что он «не мог» и что-то бормотал о падении.

Аэронавт снова вмешался, обратившись к Алверстоку:

— Я думал, что он в безопасности, милорд! Все шло хорошо, пока мы не начали снижаться! Тогда нас закружило. Понимаете, когда вы приближаетесь к земле…

— Да, я знаю, что часто встречаются неожиданные ветры, которых нет на большой высоте, — перебил его Алверсток. — А также, что вас вынесло на деревья. Не важно почему! Просто скажите мне, если можно, что случилось, когда вы зацепились за вяз. Кажется, это был вяз?

— Да, возможно, и вяз, я не разбираюсь в деревьях. Когда мистер Оултон увидел, что нам не освободиться от него, — это могло получиться, если бы клапан не заклинило, когда мы пытались перекрыть его, — он прокричал, чтобы я ухватился за ветку и перелезал на нее из корзины. «Ты первый, Биниш, и подай мальчику руку!» — сказал он мне. Что я и сделал, это было нетрудно и совсем неопасно, так как лишний вес был выброшен из корзины, чтобы ветки не переломались от тяжести и мы не упали бы на землю. Клапан был открыт, газ выходил очень быстро, так что нас не могло уже унести вверх, понимаете? И парнишка ничуть не был испуган! Клянусь вам! Совершенно невозмутимый, он думал только о том, как можно управлять воздушными шарами! «Обо мне не беспокойтесь! — сказал он. — Я сам справлюсь!» В этом я не сомневался, милорд! Мистер Оултон помог ему выбраться из корзины, и только я подумал, что он не нуждается в моей помощи, как внезапно он, похоже, потерял голову. По крайней мере я не пойму, что могло случиться, так как мне показалось, что он прочно ухватился за ветку, хотя все произошло так быстро, что я не уверен. Все, что я помню, как он вскрикнул: «Не могу!» И… и упал! Боже мой, клянусь, я сделал, все, что мог! Я попытался схватить его, но потерял равновесие и следом за ним упал с дерева!

Джессеми, который слушал его рассказ со всевозрастающим недоверием, воскликнул:

— Феликс? Но почему! Он лазает по деревьям как кошка!

— Молодой человек, — сказал доктор, — если вы не знаете, почему ваш брат не смог удержаться на ветке, я вам скажу! У него руки онемели от холода, вот почему!

— О господи! — проговорил Биниш. — Он ничего не говорил об…

— Думаете, он сам знал об этом? Знал, что руки замерзли, но не знал, что они его не послушаются. Он же всего лишь мальчик, к тому же был так возбужден!

Биниш, глядя на маркиза, просто разрывался между чувством вины и желанием как-то оправдаться. Он сказал:

— Милорд, это не моя вина! Может быть, я все же должен был выгнать его за ограждение, но он ничуть не мешал, и, как сказал сам мистер Оултон, он такой умный мальчик, совсем не по возрасту, и только хотел посмотреть на такое чудо, как поднимающийся воздушный шар…

— Я и не виню вас! — сказал маркиз. — Если кто и виноват, так это я, ведь он был под моим присмотром.

— Не вы — я… я виноват во всем! — сказал Джессеми, подавленный.

— Дело в том, милорд, что мы и не подозревали, что он затеял! Правда, не могу отрицать, что он говорил нам, как счастлив был бы полететь с нами, мечтал об этом, но мистер Оултон строго ответил ему, что он слишком молод. Ну и… он выглядел таким уязвленным, вы не представляете, милорд!

— Я прекрасно представляю, — мрачно сказал маркиз.

— Вот как это было, милорд! Я сказал ему, что мы не можем взять его без согласия его отца, и мистер Оултон поддержал меня! Да, он сказал, если мы возьмем несовершеннолетнего мальчика без согласия его папочки, то попадем за это в тюрьму! — Он усмехнулся, вспомнив что-то. — Черт, ведь этот негодник припомнил нам это, когда мы втащили его в корзину! «Все в порядке! — сказал он мистеру Оултону. — В тюрьму вас не посадят, потому что у меня нет папы!»

Он не удержался от улыбки.

— Отчаянный до мозга костей! — сказал он. — Нервы стальные! Увидев, как он висит на той веревке, а шар быстро поднимается, я подумал, милорд, что он перепуган и от страха сделает что-нибудь не то. Все, что мы могли, это крикнуть ему, чтобы он держался! И он держался, так что мы втащили его к себе, как вы видели. Ай, а в каком восторге он был от полета, даже несмотря на то, что стучал зубами от холода!

— Стон, который издал Джессеми, заставил его повернуться.

— Мы сделали все, что могли, сэр, но что мы могли сделать еще?

— Ничего, я знаю. Вы спасли его. Я… я очень благодарен вам. Сэр, где он? Могу я его увидеть?

— Да, можно! — отозвался доктор. — Он наверху, уютно устроен в постели, первая дверь направо от лестницы. Ты можешь посидеть с ним и скажи девушке, которую я с ним оставил, что она может вернуться на ферму. Он спит, и не смей будить его! Не пугайся, что голова его забинтована! Мне пришлось наложить пару швов ему на лицо!

— Нет, что вы! — робко сказал Джессеми. — А если он проснется, мне позвать вас?

— Он не проснется. Я дал ему снотворного, надо, чтобы он проспал как можно дольше.

— Он посмотрел, как поспешил Джессеми из комнаты, подмигнул Алверстоку и приладил вокруг шеи Биниша перевязь.

— С вами все готово, — сказал он. — Пусть это послужит вам уроком! Если бы Всевышний хотел, чтобы люди летали, он дал бы им крылья! Вам лучше на время успокоиться.

— Ничего страшного! — весело сказал Биниш. — Я в полном порядке, доктор, благодаря вам! Жаль, что парнишке досталось хуже всех. Я пойду посмотрю, надежно ли убрали шар.

— Ну что у него в голове? — заметил доктор, когда за Бинишем захлопнулась дверь. — Воздушный шар! А зачем?

— Феликс мог бы объяснить вам, я не могу, — ответил Алверсток, снимая накидку и вешая ее на стул. — Теперь, доктор, скажите мне, насколько тяжело он пострадал?

Доктор, собирая свои инструменты в саквояж, сказал сердито:

— Спросите меня завтра, милорд. Я не скрывал ничего страшного, когда говорил, что еще рано судить об этом. Хотя сделал бы это, из-за его брата! Я знаю этот тип людей и не хотел бы получить еще одного пациента. Слишком нервный! Ну а другой… Как его зовут? Феликс? У него не сломано ничего, кроме, как я уже сказал, пары ребер, это не страшно. Но он перенес сильный шок, поэтому я дал ему столько опиумной настойки, сколько ему можно! Обычно я этого не делаю, не очень доверяю этому средству! Но в таких случаях, как этот, важнее всего держать больного в покое. Меня не очень пугают головные боли, но пока ничего не известно, и, если вы думаете перевезти его отсюда, милорд, я вам не советую!

— Будьте покойны, доктор, у меня нет такого намерения!

— Хорошо! Но мальчику нужен тщательный уход, и вот тут есть одно препятствие. Джадбрук — славный малый, но на его сестру нельзя положиться, и, что хуже всего, я не могу прислать сиделку. В округе только одна, у нее замечательные руки…

— Если, — перебил его лорд, — вы имеете в виду миссис Хакнелл, нет смысла обсуждать ее достоинства! Мисс Джадбрук уже сообщила мне, что если миссис Хакнелл войдет в этот дом, то она его покинет. Позвольте успокоить вас по крайней мере на этот счет! Завтра тетя Феликса или, скорее всего, его сестра, мисс Мерривилл, будет здесь, чтобы ухаживать за ним. Теперь скажите мне доктор прямо чего вы опасаетесь?

Доктор Элкот, запирая свой саквояж, помолчал минуту. Он тяжело задумался и наконец сказал:

— Этот мальчик, милорд, промерз до костей!

— Я не очень давно знаю его, но со слов мисс Мерривилл мне известно, что у Феликса грудная болезнь, которую она назвала бронхитом.

Доктор фыркнул.

— Ну конечно! Новое название для старой болезни! Если ничего худшего, чем это, с ним не случится, считайте, что ему очень повезло! Пока я ничего не могу сказать, милорд! Посмотрим! Полли Джадбрук — упрямая старая дева, но у нее хватило ума хорошенько укрыть его одеялами и положить в ноги теплый кирпич. К тому же он довольно упитанный парень, прекрасная конституция для такого случая! — Он сердито добавил: — Если хотите, можете послать за вашим лондонским доктором, я не против! Он не скажет вам ничего, кроме того, что уже сказал я, и указания даст те же. Держать мальчика в тепле и покое, давать ячменный отвар, сколько сможет выпить, — я велел Полли приготовить его, и она сделает это, не волнуйтесь! — а если его будет лихорадить, дать солевого раствора. Я приготовлю и пришлю с ним человека. Никакого горячего вина или других старинных женских средств! — Он помолчал и с сомнением посмотрел на маркиза. — Я понял так, что ваша светлость решили остаться?

— Естественно! Но так как у меня нет опыта в уходе за больными, я буду вам очень обязан, если вы, доктор, скажете мне поточнее, что надо делать, где вас найти в случае необходимости.

— Здесь это вам любой скажет. Если в состоянии мальчика произойдут какие-нибудь тревожные изменения, Джадбрук пошлет за мной кого-нибудь. Я, может быть, и явлюсь, — съязвил он, — потому что вы кажетесь мне разумным человеком, не из тех, что впадают в панику из-за того, что больной мальчик вдруг начнет бредить, когда снотворное перестанет действовать. Его случай не такой уж отчаянный, я приду утром.

Когда доктор ушел, маркиз несколько минут обдумывал ситуацию. Она была, конечно, неординарной. Поскольку он был готов действовать, не теряя головы и хладнокровия, то пожалел, взглянув на несколько строчек, что для памяти ему нацарапал доктор, что эти инструкции не такие подробные. Он печально посмотрел на этот листок, прежде чем сложить и засунуть его в карман, и пошел искать Керри.

— Мы прямо вовремя, милорд! — сказал Керри. — Они сказали мне — Бетти и старая тетка, — что мистер Феликс совсем плох, но ведь это не так?

— Нет, не думаю. Керри, я хочу послать тебя обратно в Лондон.

— Вот как, милорд? — уставился на него Керри.

— Да, и как можно скорее, — сказал Алверсток, доставая часы. — Тебе надо успеть до полуночи: меняй лошадей так часто, как понадобится! Заберешь с собой мистера Джессеми: здесь ему нечего делать, и мисс Мерривилл может подумать, что дела совсем уж плохи, если никто из нас не вернется сегодня вечером. Он даже может ей помочь и в любом случае сможет проводить ее сюда. Она наверняка приедет завтра, чтобы ухаживать за Феликсом.

— Только бы он не напугал ее, — сказал Керри. — Он дергался, всю дорогу, как муха в коробке, милорд!

— Это правда! Но если я не ошибаюсь в нем, он не будет так себя вести с ней, когда почувствует ответственность. Возвращайся в Уэтфорд в фаэтоне и оставь его там. Дальше поедешь на почтовых. Возьми это.

Принимая пачку денег, Керри засомневался.

— Они могут понадобиться вам здесь, милорд!

— Не сейчас. Ты привезешь мне завтра еще: мистер Тревор об этом позаботится. Когда приедешь на Верхнюю Уимпол-стрит, постарайся переговорить с мисс Мерривилл! Сообщи ей, что моя карета придет за ней завтра утром в любое время, когда она скажет, но только не разрешай ей ехать на ночь глядя! Думаю, у нее хватит ума не делать этого. Когда договоришься с ней, поезжай в Алверсток-хауз и передай мистеру Тревору письмо, которое я напишу. Остальное он сделает. Ты проводишь мисс Мерривилл или, может быть, мисс Уиншем, до Уэтфорда, где заберешь моих серых и фаэтон, и на них приедешь сюда. И пойми, Керри! Ты отвечаешь за эту поездку и, если мисс Мерривилл решит нанять почтовых лошадей или что-то в этом роде, скажешь ей, что это мои указания и что ей надо ехать в моей карете, которая понадобится здесь, когда нужно будет перевозить Феликса в Лондон. А теперь попробуй добыть у этой крайне нелюбезной женщины чернил и бумаги и принеси их в гостиную! Наверное, придется припугнуть ее моей важной персоной!

— Я уже так и сделал, милорд! — усмехнулся Керри. — Настоящая ведьма! Но я сказал ей, что, если милорду что надо, он за это хорошо заплатит, и она сразу поменяла тон!

— Рад слышать это. Скажи ей, чтобы наняла в деревне женщину или сколько хочет помощниц. Сошлись на меня! А где ее брат? Ты его видел?

— Нет еще, милорд. Он пошел со своими людьми помочь уложить воздушный шар на свою телегу, это тоже не понравилось мисс Ведьме!

— Удивил! — сказал лорд.

Письменные принадлежности, которые вскоре Керри принес ему в гостиную, оставляли желать лучшего, чернила были грязные, перо нужно было чинить, а бумага была измятая и грязноватая. Лорд сделал что мог, но больше всего его возмутили разноцветные печати, которые просто скручивали письмо, которое он написал Чарльзу Тревору. Он смирился с тем, что ему пришлось писать брызгающим во все стороны пером на грязной бумаге, но почему он должен был запечатывать свое письмо печатью ядовитого сине-зеленого цвета?

Вручив послание Керри, он собрался подняться наверх, но задержался, встретив мистера Оултона, вернувшегося в сопровождении фермера. Ему пришлось выслушать объяснения, обвинения и извинения Оултона со всем терпением, на которое он был способен. Но Джадбрук, оказавшись немногословным и доброжелательным человеком, объявил:

— Вы только скажите, что вам понадобится, милорд, и я прослежу, чтобы у вас все было. У моей сестры есть заскоки, но хозяин здесь я, не беспокойтесь!

Феликса он нашел в большой комнате с низким потолком, на кровати за малиновыми шторами, укрытым лоскутным стеганым одеялом. Он забылся в глубоком сне, дышал с трудом, его голова была забинтована, и выглядел он таким хрупким и маленьким, что гнев Алверстока тут же исчез, и теперь ему было только очень жалко его. Минуту он стоял, глядя на Феликса, а затем повернул голову и встретился с вопросительным взглядом Джессеми, который не сводил с него глаз. Когда он наткнулся на этот полный боли взгляд, то внезапно понял, что в этих глазах был не только вопрос, в них была надежда на него. Этот странный мальчик, который так часто выглядел старше своих лет, не только верил ему, а надеялся на него, уверенный, что этот человек, который всю жизнь избегал обременительных обязанностей, редко старался ради кого-то, должен теперь смотреть за Феликсом, за ним самим, доктором и даже зловредной мисс Джадбрук. Это было в высшей степени абсурдно, но его светлость это не рассмешило: он подумал, что такая вера в него сделала Джессеми почти такой же трогательной фигурой, как Феликс. Если бы мальчик знал, как ему не хотелось принимать на себя эти заботы и как он не годился для этого! А может быть, он ошибался в себе!

Он улыбнулся Джессеми и сказал тихо:

— Будем надеяться, что он отделается двумя сломанными ребрами и царапинами на лице! Дьяволенок!

Джессеми был встревожен, но сказал:

— Доктор говорил, что еще рано быть в чем-то уверенными. Но выглядит он ужасно, и как он дышит…

— Это от большой дозы снотворного, — сказал Алверсток.

— Вы уверены, сэр?

— Да, — ответил Алверсток, успокаивая свою совесть тем, что сейчас важнее не напугать Джессеми. — А что касается слов доктора, то он разделяет твои опасения. Знаешь, главное, чтобы Феликс не простудился после того, как он находился на таком холоде легко одетый. Теперь, дитя мое, самое важное — привезти его сестру. Она как раз знает, что с ним делать.

— Да, о да! Как она здесь нужна! Она всегда знает что надо! Но как…

— Я собираюсь отправить тебя в Лондон и привезти ее завтра, — сказал Алверсток. Джессеми отшатнулся.

— Нет! Ни за что, я не оставлю его! Как вы могли подумать…

— Я думаю о Фредерике, а не о тебе, Джессеми.

— Да, да, но разве не можете поехать вы, сэр, а я останусь смотреть за Феликсом? Ведь это должен делать я!

— Ошибаешься: я отвечал за него и должен позаботиться о нем теперь.

Увидев упрямый взгляд Джессеми, он насмешливо добавил:

— Ты думаешь, что я не справлюсь?

— Нет! Я не имел этого в виду! Вы хорошо знаете, что надо делать, когда он проснется или потеряет силы, и… и он скорее послушается вас. Но… Ох, а разве Керри не может поехать, сэр?

— Керри как раз едет. Он запрягает лошадей. Вы пообедаете в Уэтфорде и оттуда поедете на почтовых.

— Пообедать! Да я ни кусочка проглотить не смогу! И зачем ехать мне, раз едет Керри?

— Тише! Не так громко! Чтобы помочь Фредерике и успокоить ее. И не вздумай психовать! Лучше подумай, как она изведется, если никто из нас не вернется сегодня в Лондон! Керри не сможет убедить ее, что положение Феликса небезнадежно. В том, что остался с ним я, она не увидит ничего необычайного, уверяю тебя, но если останешься ты, она решит, что он при смерти! Что же касается обеда, то ты ничего не ел с самого утра и доберешься до Уимпол-стрит в полуобморочном состоянии. И потом, мой мальчик, голодать из-за того, что Феликс неудачно слетал, несколько мелодраматично, тебе не кажется?

На похудевших щеках Джессеми вспыхнул румянец, он опустил голову и пролепетал:

— Извините! Я не хотел опять показаться таким слабым! Если вы считаете, что это мой долг, я поеду!

— Да, я так считаю. Ты ей нужен. Ведь придется переделать столько дел. Может быть, она даже захочет, чтобы ты остался в Лондоне с Черис, ведь нельзя оставлять ее одну, а ваша тетя, как я понимаю, почти все время находится на Харли-стрит.

— И Гарри уехал со своим бестолковым дружком куда-то в Уэльс, на скачки! — с горечью проговорил Джессеми.

— Как раз, когда он так нужен!

— Вряд ли можно винить его.

— Ведь он и не предполагал, что может быть так нужен. Не подумай, что я недооцениваю его, но на месте Фредерики я бы обратился за поддержкой к тебе, а не к нему.

Он снова покраснел, на этот раз от благодарности.

— Благодарю вас! — проговорил Джессеми, — Не знаю, но сделаю все, что смогу! И если Фредерика захочет оставить меня с Черис, я… я останусь! — Он вздохнул и героически произнес: — Точно, я сам предложу ей это! — Его охватили сомнения, и озабоченный взгляд вернулся к нему опять. — Только, сэр, расскажите мне все точно, что я должен делать? Ну, как нанимать кареты и сколько это должно стоить? И… и я боюсь, что у меня не хватит денег на мою поездку!

— Керри позаботится об этом, и тебе не надо нанимать карету для Фредерики: она приедет сюда в моем экипаже, который останется здесь до тех пор, пока не придет время забирать Феликса. Думаю, в нем ему будет удобнее, чем в почтовой карете.

— Да, конечно! — сказал Джессеми, поднимая на него полные благодарности глаза. — Спасибо вам! Вы… вы обо всем подумали, сэр! Я так благодарен! Я сделаю все, как вы сказали!

Улыбка у Алверстока получилась немного кривой, но он только сказал:

— Керри все тебе скажет. Спускайся к нему, уже пора ехать.

Джессеми кивнул, но задержался еще на секунду, взглянув на Феликса. Он отвернулся, закусив губу.

— Да, сэр. Я знаю, конечно, что с вами он в безопасности! Только поэтому… Вы ведь не оставите его, правда? Нет, простите, я знаю, что ни за что не оставите!

— Будь уверен, не оставлю, — сказал Алверсток, слегка подталкивая его к двери. — Хотя, возможно, мне этого очень захочется, если он проснется и попытается рассказать мне, что лучше всего приводить шар в движение с помощью пара!

Джессеми засмеялся довольно неуверенно, крепко пожал ему руку и быстро вышел из комнаты.

Маркиз закрыл дверь, и, бросив взгляд на Феликса, подошел к окну. Керри подогнал фаэтон к самому дому, через минуту показался Джессеми, сел в него, и Керри тронул лошадей. Маркиз смотрел, пока фаэтон не скрылся из виду, затем повернулся и подошел опять к кровати.

Неудивительно, думал он, что вид мальчика так напугал его брата. И не бинты, которые покрывали почти всю голову, так встревожили его, и не затрудненное дыхание, а его неподвижность и поза, в которой он лежал, на спине, совершенно прямо, до подбородка укрытый простынями. Конечно, это доктор уложил его так, скорее всего, из-за сломанных ребер ему нельзя лежать по-другому; но такое положение делало его похожим на покойника. Маркиз заметил это, однако он не страдал больным воображением и заставил себя успокоиться. У него сложилось хорошее впечатление о докторе Элкоте, и он доверял его мнению. Элкот просто не был уверен, будут ли осложнения, но не предполагал каких-то внезапных перемен. Положительно он был уверен, что жизнь Феликса вне опасности. Маркиз почувствовал, что это не тревога, а усталость. К тому же уже столько времени, подумал он, посмотрев на часы. Но ничего не оставалось, как постараться не уснуть. Может быть, кресло поможет, оно выглядело таким жестким и неудобным. Он вспомнил, что приглашен сегодня на веселую вечеринку в Касл-Инн, и криво усмехнулся, сравнивая это приглашение со своим настоящим времяпрепровождением. Оставалось надеяться, что Чарльз Тревор вспомнит об этом и принесет за него извинения. Конечно, вспомнит, он никогда не забывает о таких вещах. Наверное, ждет новостей, ведь Элиза уже все ему рассказала, и он знает, что может понадобиться его помощь. Чарльз — самый надежный секретарь, маркизу будет очень недоставать его, но придется молодого человека отпустить. Это напомнило ему о том, что пора привлечь к Чарльзу внимание стоящих людей среди политических деятелей.

Так что лорд уселся в кресло и стал обдумывать, как лучше это сделать.

Вскоре размышления маркиза прервало тихое царапанье в дверь. Он открыл ее и впустил Джадбрука с подносом, который тот осторожно поставил на стол, шепотом сообщив, что помимо ячменного отвара его сестра прислала кувшин уксуса с водой на случай, если у молодого джентльмена разболится голова. Он казался очень расстроенным и печально покачал головой, взглянув на Феликса.

— Э, да он плох! — пробормотал он.

— Нет, надеюсь, все же не так, как кажется. Может быть, ваша сестра пришлет мне холодного мяса или чего-нибудь в этом роде?

— Что вы, милорд, она не собиралась делать этого! Она просила передать, что ваш ужин будет накрыт в гостиной через полчаса, и просит прощения, что нет того, к чему привык милорд, поскольку у нее не было времени приготовить цыпленка или зажарить ногу.

— Мы-то ужинаем раньше, — извиняющимся голосом пояснил он, — но Полли отлично знает, что нужно джентльмену, ведь она пятнадцать лет служила экономкой у джентльмена в Лондоне. Иногда я жалею, что она не осталась там, ведь сестра не любит деревенскую жизнь и никогда не любила, оттого и злится! Однако она посчитала своим долгом жить со мной, когда умерла моя жена, ведь Полли такая сердечная, милорд, при всех ее заскоках! Это я принес молодого джентльмена, не сказав ей ни слова. Она и взбесилась, потому что любит говорить все поперек. Хотя я мог с ней посоветоваться, когда был на своем поле, где это все случилось, в четверти мили отсюда! Ну, что там! — Улыбка медленно расползлась по его лицу: — Ваша светлость знает этих женщин!

— Да, ничего хорошего, — согласился лорд. — Но я думаю, что сумею договориться с мисс Джадбрук, однако кое-что я хотел бы обсудить с вами. Что касается обеда, пожалуйста, попросите ее не беспокоиться о нем! Холодное мясо и сыр — вот все, что мне нужно. Только принесите все сюда, если можно!

— Я думал, что смогу остаться с молодым джентльменом, пока ваша светлость будет в гостиной?

Алверсток покачал головой.

— Нет. Очень признателен вам, но если мальчик очнется и увидит незнакомое лицо, он может испугаться, — тактично разъяснил он.

— Как скажете, милорд. Только вот я прямо не знаю, что предложить вашей светлости выпить! — признался Джадбрук.

— Кроме домашнего вина из первоцвета, которое готовит Полли, а оно вам не подойдет, у нас больше в доме ничего из вин нету. Я мог бы послать за вином в пивную, но сомневаюсь, что…

— Не имеет значения! А пива у вас нет? Это было бы прекрасно!

— Ну, если так, ваша светлость! — облегченно сказал Джадбрук. — Я пришлю вам целую кружку!

Он принес еще один поднос со свидетельствами ретивых стараний его сестры. К тому времени, как лорд расправился с обедом, начатым миской замечательного супа и состоявшим также из баранины и двух голубей, зажаренных на вертеле, этот длинный летний день уже клонился к закату. Он с облегчением заметил, что его подопечный уже немного шевелился, и, изменив положение, повернул голову на подушке. Алверсток провел длительные переговоры с фермером, чей решительный отказ от какой бы то ни было платы за свое гостеприимство при других обстоятельствах невыносимо утомил бы его, потом послал за мисс Джадбрук, чтобы выразить свое восхищение ее кулинарным искусством в надежде на то, что немного лести в этой ситуации поможет Фредерике в будущем. Однако она не дала ему повода поздравить себя с таким хитроумным маневром, и лицо ее оставалось таким же неприступным, как и тогда, когда он сказал, что ей будет гораздо легче с приездом на ферму Монкс мисс Мерривилл. Джадбрук показал, где находится его спальня, и умолял разбудить его в случае надобности, снабдил свечами и пожелал лорду скоротать ночные часы как можно спокойнее, появившись потом еще один раз в пижаме (за которую он, краснея, извинился) передать солевой раствор, присланный доктором.

Маркизу выпало несколько часов покоя, но их оказалось не так уж много. Задолго до того, как поднялись рабочие на ферме, кончилось действие снотворного, и на него свалились новые волнения.

Поначалу Феликс был беспокоен, невнятно бормотал что-то, опять впадал в дремоту, а потом стал тише, переходя от полузабытья к реальности с ее болью и незнакомым окружением. Он произносил имя своей сестры пересохшим горлом и пытался освободить руки от одеял, задев при этом поврежденную кисть и резко вскрикнув. Когда Алверсток взял его другую руку, твердо сжал ее и заговорил с ним, он, казалось, узнал его. Его пальцы впились, как клешни, он уставился на Алверстока и часто тяжело задышал:

— Держите меня! Держите меня!

— Держу, не бойся! — сказал Алверсток, протягивая руку за соляным раствором, который он приготовил при первом же признаке беспокойства. — Теперь ты в полной безопасности.

Он приподнял голову Феликса и поднес стакан к его губам.

— Выпей это! Открой-ка рот!

— Где Фредерика? — спросил Феликс, капризно отворачиваясь.

Однако он подчинился приказным ноткам в голосе Алверстока, когда тот снова сказал ему:

— Феликс, открой рот! Давай! Делай, что тебе говорят!

Алверсток, у которого, хотя и не было опыта в уходе за больными, не дал мальчику увернуться и безжалостно влил лекарство ему в горло.

Феликс подавился, но после выступивших от обиды слез, похоже, стал соображать яснее. Алверсток опустил его на подушку и уложил больную руку.

— Так-то лучше! — сказал он.

— Где Фредерика? — повторял Феликс.

— Она скоро будет, — обещал Алверсток.

— Она нужна мне сейчас! — настаивал Феликс. — Позовите ее!

— Хорошо, она придет.

Воцарилась короткое молчание. Алверсток подумал, что Феликс опять засыпает, но в тот момент, когда он собирался отойти от кровати, заметил, что мальчик смотрит на него, пытаясь сосредоточиться. Ему это, очевидно, удалось, потому что он прошептал со вздохом облегчения:

— Ах, это вы? Не уходите!

— Я с тобой.

— Пить!

Алверсток снова приподнял его. Он с удовольствием проглотил ячменный отвар, и на этот раз, когда опустился на подушку, сразу заснул.

Это был тревожный сон, к тому же недолгий. Он, вздрогнув, пробудился, и какие-то несвязные слова слетели с его губ. Феликса, очевидно, мучил какой-то кошмар, в который через некоторое время проник голос Алверстока. Тогда он сказал рассеянно: «Кузен Алверсток», но через секунду застонал, что замерз. Маркизу это показалось обманчивым ощущением, так как рука, схватившаяся за его руку, была сухая и горячая. Он стал его успокаивать, и это подействовало благотворно: какое-то время Феликс лежал тихо, но не закрывал мутных глаз. Вдруг он испуганно проговорил:

— Это не моя комната! Почему я здесь? Мне тут не нравится! Я не знаю, где я!

Маркиз спокойно произнес:

— Ты со мной, Феликс.

Он сказал это инстинктивно, проговорил первые слова, какие пришли в голову, и чуть позже осознал, что они довольно глупы. Но вглядевшись в него, Феликс улыбнулся и сказал:

— Ах да! Я забыл! Вы не уйдете, нет?

— Конечно нет. Закрой глаза! Тебе нечего бояться, обещаю тебе.

— Да, конечно, пока вы здесь, я не упаду, — пробормотал невнятно Феликс. — Я знаю это!

Алверсток ничего не отвечал и скоро с облегчением увидел, что мальчик засыпает. Осторожно высвободив руку от ослабевших пальцев ребенка, он отошел поправить свечу, чтобы ее мерцающий свет не падал на лицо Феликса. Ему казалось, что тот заснул более спокойно, но его надежда не оправдалась. Дальше, это было ясно даже ему, неискушенному в таких случаях, Феликсу становилось все хуже и хуже, его лицо горело, а пульс стал частым. Иногда он дремал, но эти передышки были очень недолгими, а когда просыпался, то все время находился в состоянии лихорадочного возбуждения, граничащего с бредом. Казалось, он страдает от сильной боли; в один из светлых промежутков он пожаловался, что у него «болит все», но когда Алверсток дотронулся до незакрытой бинтами части лба, тот был рад, когда он убрал руку.

— Это не моя рука! — сердито сказал Феликс.

Вторая доза микстуры принесла некоторое облегчение, но Алверсток уже не раз собирался разбудить Джадбрука и послать за доктором. Только последние слова доктора Элкота, предупреждающие о возможной лихорадке, и мысль о том, что он еще мог возвращать мальчика к памяти, удерживали его.

К утру жар немного спал, но боль оставалась. Феликс тихо плакал и стонал:

— Фредерика! Фредерика!

В пять часов маркиз услышал в коридоре скрип осторожно открывшейся двери и поспешил из комнаты, чтобы перехватить Джадбрука, который проходил мимо на цыпочках с башмаками в руке.

Джадбрук был потрясен, узнав, что Феликсу стало хуже. Он пообещал послать к доктору в Хемел-Хемпстед одного из своих рабочих, говоря, что это всего в четырех милях и парень верхом доберется в два счета. Он взглянул на Феликса и, услышав, что нужен еще ячменный отвар, осмелился предположить, что чашка чая пошла бы ему на пользу. Маркиз засомневался, но Феликс, который казался спящим в тот момент, сказал слабым голосом, что хотел бы чаю, так что он кивнул Джадбруку.

— Сейчас вы его получите, сэр! — сказал Джадбрук, добавляя шепотом: — В любом случае это ему не повредит, милорд!

Маркиз все еще сомневался, когда принесли поднос. Он не был в этом знатоком, как его приятель лорд Питерсхем, и с недоверием посмотрел на красную жидкость в чайнике, будучи уверен, что Феликс откажется от нее. Однако Феликс не отказался, и казалось даже, что это освежило его. Час спустя появился доктор Элкот, который сказал:

— Пока вы не дали ему горячего вина, все остальное делалось верно. А теперь, милорд, перед тем, как я войду к нему, скажите, что вас обеспокоило? Вы выглядите немного не в своей тарелке. Тяжелая ночь была у мальчика?

— Очень, — ответил Алверсток несколько мрачновато. — А в чем дело, я думаю, вы лучше разберетесь! У него был сильный жар, иногда он бредил и все время жаловался на боль во всем теле, но слава богу, не в голове!

— Слабое утешение! — проворчал доктор.

Он зашел в комнату к больному и в конце долгого и тщательного осмотра бодро сказал, укрывая Феликса одеялами.

— Ну, молодой человек, не сомневаюсь, что вы скоро поправитесь, но вам придется для этого постараться! Сейчас я дам вам кое-что, от чего сразу полегчает.

Феликс не бредил, но еще не совсем пришел в себя. Он яростно сопротивлялся осмотру, говоря, что ему больно, когда его трогают, и подчинился только после того, как маркиз приказал ему. Теперь он отказывался принимать зловещего вида лекарство, которое доктор Элкот налил в стакан, и маркиз после многозначительного взгляда доктора снова вмешался, взяв у Элкота стакан. Он сказал, когда Феликс отвернулся:

— Ты начинаешь мне надоедать, Феликс. Я ненавижу зануд. Если те не хочешь, чтобы я ушел, делай что говорят — и быстро!

Встревоженный его угрозой, Феликс проглотил микстуру. Он с беспокойством сказал, когда Алверсток опустил его и убрал свою руку, которой поддерживал его:

— Вы не оставите меня, правда?

— Не оставлю.

Феликс успокоился, и через несколько минут его веки опустились. Доктор Элкот тронул маркиза за плечо и вывел из комнаты:

— У вас есть дети, милорд? — спросил он, когда закрылась дверь.

— Нет, насколько мне известно.

— О! Тогда вам стоило бы их завести. Похоже, вы отлично умеете с ними управляться. Ну, как я и ожидал: ревматический приступ. Пока бесполезно гадать, насколько он серьезен. Все, что я могу сейчас сказать: ему нужен тщательный уход. Вы говорили, что его сестра будет здесь, на нее можно положиться? Простите за то, что я говорю так прямо, но это сейчас важнее всего.

— Вы можете быть абсолютно уверены в мисс Мерривилл, — ответил Алверсток. — Она чрезвычайно разумная женщина и заботится о Феликсе как мать, с самого детства. Теперь, поскольку я не очень разбираюсь в болезнях, не просветите ли вы меня. Этот ревматический приступ, кажется, гораздо серьезнее, чем я предполагал?

— Могут быть серьезные последствия, — ответил Элкот. — Но он вообще-то здоровый мальчик, и мне кажется, у него хорошая конституция, так что давайте пока не волновать его сестру.

— Насколько я ее знаю, она приедет как можно раньше. И захочет вас видеть, конечно.

— Да, мне тоже надо ее повидать! С мальчиком пока все в порядке: я дал ему успокоительное, и он проспит почти все утро. И вам бы надо сделать то же самое, милорд!

— Мне надо побриться! — сказал лорд.

— Сделайте и то, и другое! — посоветовал доктор. Маркиз предпочел бритье. Он с большим недоверием осмотрел старомодную бритву, которую одолжил ему Джадбрук, но лезвие было отлично наточено, и он даже ни разу не поранился. Мисс Джадбрук тем временем привела в порядок его муслиновый галстук, и хотя он не доверил ей погладить свой сюртук, Алверстоку все же удалось к приезду Фредерики выглядеть прилично. Однако ему не хватало опытного глаза его камердинера.

Она приехала около десяти в его удобной легкой коляске, и была одна. Маркиз помог ей спуститься и на мгновение задержал ее в своих сильных руках, чтобы сказать:

— Вы замечательная девушка! Я знал, что вы примчитесь!

— Я не смогла выехать из Лондона так рано, как собиралась, но ваши люди домчали меня как на крыльях.

Она посмотрела на него открыто, как он любил, и сказала с улыбкой в глазах:

— Я так обязана вам и так много уже благодарила, что у меня больше нет слов.

— Не представляете, как я рад слышать, — отозвался он.

— Ах да, ведь вам становится так скучно от благодарностей, но я надеюсь, вы знаете, что у меня на сердце!

— Нет, а хотел бы!

Улыбка тронула ее губы.

— Вы смеетесь надо мной! Прощаю вас, потому что знаю: вы бы не стали этого делать, если бы дела не были так плохи! Как он?

— Еще спит. Доктор дал ему снотворное, когда я послал за ним сегодня утром. Он собирается еще приехать в полдень. Я сказал, что вы захотите его видеть и ему надо поговорить с вами! Он еще имел нахальство спросить, можно ли на вас положиться! Проходите в дом! Вам приготовлена спальня, и гостиная к вашим услугам.

— Если вы соблаговолите пройти за мной, мэм, я покажу вам гостиную, сказала мисс Джадбрук, которая появилась в дверях.

Она произнесла это холодно, но немного оттаяла, когда Фредерика, протягивая ей руку, сказала:

— Благодарю вас! Я так признательна за все, что вы сделали. Боюсь, вам это тоже доставило немало беспокойства.

— Ну, у меня всегда забот хоть отбавляй, мэм, — отозвалась мисс Джадбрук, пожимая ей руку и неуклюже делая реверанс.

— Если бы Джадбрук спросил меня, я бы, конечно, сказала ему нести молодого джентльмена прямо сюда, но сидеть с ним не взялась бы.

— Нет, конечно! — согласилась Фредерика.

— У вас и без этого хватает дел!

Следуя за своей неприступной хозяйкой, Фредерика задержалась на пороге, быстро огляделась и воскликнула:

— Какой чудесный ковер!

Маркиз, которому этот ковер казался ужасным, недоумевал, но тут же понял, что Фредерика сказала как раз то, что надо. Мисс Джадбрук, заважничав от удовольствия, сообщила, что его только месяц, как положили сюда, и почти добродушно пригласила Фредерику следовать за ней наверх.

Лорд, благоразумно оставшийся внизу, отправился на поиски своего верного слуги. Он нашел Керри, приехавшего следом за экипажем в фаэтоне к помогающего работнику переносить багаж из коляски, также своего дворецкого, который преодолел весь этот путь на сиденье рядом с кучером, но не утратил своего достоинства, и теперь руководил разгрузкой багажа. Маркиз распорядился отправить экипаж в гостиницу «Сан», в Хемел-Хемпстед, которую рекомендовал ему доктор, поручил Нэппу договориться там о жилье, а Керри — ждать его в фаэтон, и вернулся в дом.

Вскоре Фредерика спустилась в гостиную. Она отказалась от кресла, а села к столу, положив на него крепко стиснутые руки.

— Он еще спит, но беспокойно. Мне надо поскорее вернуться к нему, но прежде, скажите, прошу вас, кузен, что говорит доктор? Я вижу, что у Феликса жар, и представляю, какую ночь вы провели у его постели.

Она прочитала сомнение в его взгляде и спокойно добавила:

— Не бойтесь сказать мне правду! Меня все равно не проведете. — Она слабо улыбнулась, — Да и потом, это не в первый раз, когда один из братьев болен или попытался себя прикончить. Так что говорите!

— Элкот говорит, что это ревматический приступ, — прямо сказал он.

Она кивнула.

— Я так боялась этого. С моей матерью такое было однажды. После этого она уже не могла полностью поправиться: сказалось на сердце. Я тогда была ребенком, но помню, как тяжело она была больна, а нужного ухода за ней не было. Я помню, что она все время вставала с постели, потому что плакал ребенок, — это, конечно, был Феликс. Нет, с Феликсом такого не будет! Он гораздо крепче мамы, и медицина шагнула вперед. Я не буду отчаиваться, обещаю вам, так что не смотрите на меня так, будто вам сейчас придется откачивать меня!

— Я этого и не опасаюсь: вы слишком благоразумны! Если я выгляжу грустным, то из-за того, что представляю, какие изнурительные ночи вам предстоят. Хватит ли у вас сил?

— Спасибо! Я вовсе не такая уж бедняжка! Мне будет помогать Джессеми. Может быть, уже завтра он будет здесь, если Гарри вернется сегодня вечером в Лондон, как ожидалось. Милый мой Джессеми! Он так хотел поехать со мной, но не сказал ни слова. Понимает, что негоже оставлять бедную Черис одну, и сказал, что должен до приезда Гарри побыть на Уимпол-стрит. Он приедет на почтовых, и, признаюсь, я так рада, что он будет здесь со мной. Ему можно будет доверить приглядывать за Феликсом, пока тот спит, а я смогу в это время прилечь. Видите, какая я практичная, кузен?

— Я в этом никогда не сомневался. Могу я узнать, примет ли какое-то участие в этом мисс Уиншем?

— Вряд ли, — призналась она. — Дядя скончался этой ночью.

— Примите мои соболезнования! Я думал, что это освободит мисс Уиншем от ее печального долга, но, кажется, я ошибался.

— Да, потому что тетушка Амелия убита горем и впадает в истерику, как только тетя Серафина уходит. У нее припадки, обмороки и… Ах, я не должна так говорить! Но я так бездушна, что не способна сочувствовать людям, как может тетя Серафина! Я бы на ее месте… Нет!

— Я знаю, что бы вы сделали на ее месте, — сказал он с улыбкой. — Я видел, как вы справились с Черис в подобной ситуации!

— Но это совсем другая ситуация! — ответила она. — Бедная Черис пережила сильный шок неожиданно! Так что ей это было простительно! А дядиной смерти ожидали уже несколько недель, и в любом случае я бы не стала хлестать по щекам свою тетушку!

— Как бы вам этого ни хотелось, — согласился он.

— Ничего подобного! — сказала она гневно, но смеющиеся глаза выдавали ее.

— Вы самый… — сказала бы я, если бы не была вам стольким обязана!

— Что я самый невыносимый человек на свете?

— Отвратительный, хотела я сказать! — поправила она его тут же. Потом взгляд ее смягчился. — Нет, не хотела! С нами вы были — сама доброта, как бы отвратительны вы ни были на самом деле! Но если серьезно, сэр, то дело не так уж плохо. Тетя обещала присмотреть за Черис, но чувствует, что ее сестра нуждается в ней сейчас больше. Впрочем, на ее месте я чувствовала бы то же, так что вряд ли могу порицать ее. Она считает, что все равно Черис сейчас неудобно появляться на балах, и если Гарри будет ее провожать на прогулки и миссис Харли позаботится о ней, то ее присутствие в нашем доме пока не так уж необходимо. Должна вам сказать, что ваша сестра — я имею в виду кузину Элизабет — такая же добрая, как вы! Сегодня утром она прислала Черис записку и предлагает ей пожить в вашем доме с ней, пока меня не будет, а также согласна проводить ее сегодня вечером на вечер к леди Каслрей. Черис отказалась, конечно, так как в этих обстоятельствах ей не стоит развлекаться, и потому я полагаюсь на Гарри. Знаете, он очень любит Черис и не позволит ей унывать.

Она встала.

— Мне надо идти. Пожалуйста, передайте Черис, когда приедете в Лондон, как здесь обстоят дела, и чтобы она не очень волновалась. Я буду вам за это очень признательна!

— Я бы с удовольствием, но пока я не собираюсь возвращаться в Лондон. Все же не такой уж я отвратительный. Какая же вы недогадливая! Зачем же я тогда посылал за своим камердинером?

— Я не знала, что это ваш камердинер, думала, это кто-то вроде посыльного, и еще удивилась, зачем вы приставили его ко мне!

— Чего еще от вас ожидать? Вы глупы сверх всякой меры, Фредерика!

— Ну уж нет! Откуда мне знать, что вам может прийти в голову? — возразила она. — Я еще не встречала такого экстравагантного джентльмена, как вы! Но зачем вам здесь оставаться! Вам нечего тут делать!

— Ошибаетесь. После таких волнений и стольких забот я совершенно измучен, и мне необходимо отдохнуть на природе несколько дней. Я поселюсь в гостинице Сан, в Хемел-Хемпстед, и умоляю, не спорьте со мной! Нет ничего утомительнее ненужных споров!

— Он взял ее за руку и пожал ее.

— Я ухожу, но скоро вернусь, — проследить, хорошо ли вы ухаживаете за моим подопечным!

Маркиз не появлялся на ферме Монкс почти до шести часов вечера. За это время он освежил себя долгим сном, полностью сменил одежду и довольно сносно пообедал. После короткой беседы с обоими Джадбруками он поднялся в комнату Феликса и неслышно вошел. Хотя шторы были задернуты, не допуская сюда лучей заходящего солнца, он сразу заметил перемены. Комната была наполнена запахом, но не как раньше — нежилого помещения, а лаванды; когда же глаза его привыкли к полумраку, он увидел, что в комнате поставлена низенькая кровать, тяжелое одеяло было убрано с кушетки, и около Феликса стояла ширма, чтобы загораживать свет от масляной лампы, появившейся на столе. Феликс спал неспокойно, постанывая и бормоча что-то, а Фредерика сидела в кресле, которое она переместила к окну. Увидев, кто вошел, она встала и как привидение двинулась к лорду, шепча:

— Не разбудите его!

Она вышла вместе с ним из комнаты и закрыла дверь. Он заметил, что она была бледна, выглядела очень усталой, и сказал:

— Ему не лучше? Похоже, вам пришлось нелегко.

Она покачала головой.

— Нет. Сейчас ему и не может быть лучше. А в это время суток тем, у кого жар, всегда становится хуже. Но Доктор Элкот сказал мне, что нужно делать.

— Вы довольны Элкотом? Может быть, вам хочется услышать мнение другого доктора, тогда скажите мне! Я пошлю в Лондон немедленно и вызову сюда Найтона или любого другого!

— Спасибо, но я думаю, доктор Элкот прекрасно знает свое дело.

— Хорошо, тогда спускайтесь в гостиную, вам приготовлен обед. Мисс Джадбрук обидится, если вы откажетесь: она, оказывается, вовсю постаралась для вас и приготовила изысканную трапезу. И позвольте сообщить вам, дорогая, что, если вы не хотите оставлять со мной Феликса, я тоже обижусь!

— Доктор Элкот говорил, как отлично вы справлялись с Феликсом. Но я совершенно не хочу есть, хотя глупо отказываться от обеда, так что я пойду, пожалуй. Если Феликс проснется и попросит пить, то на столе есть лимонад в голубом кувшине.

— Как же я не подумал о лимонаде, когда прошлой ночью он так мучился от жажды? — воскликнул он.

Она улыбнулась.

— Откуда вам знать? В любом случае не думаю, что у мисс Джадбрук нашлись бы лимоны. Это я привезла с собой немного, и они уже кончаются. Вы не раздобудете их в Хемел-Хемпстед завтра, кузен?

— Я добуду все, что нужно, а теперь идите скорее обедать.

Она послушно удалилась, а вернувшись через полчаса, застала его около Феликса; он поддерживал мальчика одной рукой, а другой не очень успешно пытался перевернуть подушку. Она поспешила ему на помощь, и он сказал извиняющимся тоном:

— Боюсь, я не очень умелая сиделка! Он все время метался по подушке, вероятно в поисках места попрохладнее. Фредерика, вы уверены, что не нужен еще один доктор? Не скрою, мне кажется, что его жар усилился по сравнению с прошлой ночью.

Она стала вытирать лицо и руки Феликса полотенцем, смоченным лавандовой водой.

— Доктор Элкот предупредил, что перед улучшением наступит кризис. Скоро надо будет дать лекарство, и ему станет легче, вот увидите! Вы собираетесь вернуться в Сан прямо сейчас или сможете подождать двадцать минут? Надо подержать его, пока я буду давать лекарство. Когда он в таком состоянии, мне трудно справиться одной.

— Я полностью к вашим услугам, Фредерика. Вы что-нибудь ели за обедом?

— Да, и попробовала вина, что вы привезли мне, кузен. Мисс Джадбрук сказала, что вы привезли бутылку из Сан. Спасибо, оно очень освежило меня!

— Рад слышать это, — сказал он безразлично.

Он отошел от кушетки, но, понаблюдав за ее попытками уложить Феликса спокойно и держать его тело укрытым, вернулся и сказал:

— Дайте я попробую! Нет, пустите меня! Ночью мне удалось это сделать, может быть, получится и сейчас.

Она уступила ему свое место, и он сел возле Феликса, взял его горящую руку и стал говорить с ним властным голосом, что прежде давало хорошие результаты. Сейчас это не привело его в чувство, но Фредерике показалось, что, хотя его воспаленные глаза и не прояснились, неумолимый голос все же проник в сознание Феликса. Мальчик стал спокойнее, стонал, но больше не метался. Он сопротивлялся, когда ему давали лекарство, но Алверсток крепко держал его за плечи, пока Фредерика вливала в него микстуру. Он подавился, закашлял и расплакался, но постепенно все прошло, и он устало вздохнул. Алверсток опустил его на подушку и тихо сказал через плечо:

— Ложитесь спать, Фредерика!

Она удивилась и прошептала:

— Я лягу прямо здесь, на складной кровати. Пожалуйста, не…

— Ложитесь в своей комнате. Я разбужу вас в полночь, а если что — пораньше! Будьте добры, пошлите передать Керри, чтобы приготовил лошадей к этому времени.

— Не поедете же вы в Хемел-Хемпстед так поздно!

— Поеду, и именно так поздно, при лунном свете. Не стойте здесь со своими дурацкими возражениями! Какой от вас будет завтра толк, когда вы уже еле держитесь на ногах?

Она была вынуждена признать, что он прав. Прошлой ночью от волнения она не могла заснуть и встала чуть свет, чтобы приготовиться в дорогу и сделать распоряжения, потом восемь часов продежурила возле больного и теперь была в полном изнеможении. Она нерешительно улыбнулась его светлости, сказала только: «Спасибо!» — и вышла из комнаты.

Когда она вернулась, еще до полуночи, то выглядела уже значительно лучше, но была обеспокоена. Она сказала:

— Какой ужас! Оказывается, я устала гораздо больше, чем думала: я забыла про лекарство! Ему надо было принять его в одиннадцать, представляете, кузен!

Он улыбнулся.

— Он его получил. К счастью, вы оставили на столе предписания Элкота, и я их прочел. Как вы спали?

— Отлично! Четыре часа как убитая! Как Феликс?

— Все то же. Я оставляю вас, и встретимся утром. Не стоит вам говорить, чтобы вы не отчаивались! Спокойной ночи, дитя мое!

Она благодарно кивнула, не протестуя, как и утром, когда он после завтрака сообщил ей, что отныне они будут дежурить по очереди. Здравый смысл говорил ей, что, пока Феликс находится в критическом состоянии, ей одной будет очень тяжело справиться с ним. Хотя в душе она понимала, что ни Феликс, ни она не имеют права так обременять маркиза, ей опять начинало казаться естественным, что она может рассчитывать на него поддержку, и эта мысль тут же исчезала. Она ухаживал за Феликсом не хуже, а в чем-то даже лучше, чем она, и Феликс с удовольствием принимал его заботы. Остальное для нее сейчас не имело значения. Если бы Алверсток объявил, что собирается уехать в Лондон, она бы сделала все, чтобы убедить его остаться. Он не уезжал, и она уже принимала это почти как само собой разумеющееся.

Маркиз, отлично понимая, что сейчас она не думает ни о ком, кроме своего негодника-братца, только криво усмехался. Ему нравился Феликс, но трудно было бы предполагать, что нравится и ухаживать за ним. Если бы он, против своей воли, не был так сильно влюблен в его сестру, вряд ли ему пришло бы в голову взять на себя такую утомительную обязанность. Но дело было не в желании, чтобы Фредерика оценила его, а просто он видел, что она попала в беду, и ему выпала возможность помочь ей справиться с нею. Он велел Чарльзу Тревору отложить все его встречи если не без особых сожалений, то без малейших сомнений. Впервые за много лет его приятели по Жокей-клубу напрасно искали его на скачках в Аскоте; жаль, но ничего не поделаешь. Он тоже хотел выставить лошадь, но какое бы он получил удовольствие при виде того, как его лошадь выиграет, если будет знать, что Фредерика в беде и нуждается в его поддержке!

Так маркиз, который редко тратил силы на кого бы то ни было, чьи годы всегда протекали в богатом и праздном покое, вступил в самый напряженный и беспокойный период своей жизни. Он был вынужден жить в скромной и старомодной гостинице, проводил почти все время возле больного мальчишки, а поскольку его приезд на ферму означал, что Фредерика может пойти поспать, то их беседы были короткими и касались только маленького пациента. Он думал, что, пожалуй, и много лет спустя не сможет вспомнить об этих своих приключениях без содрогания, но за все это время не произнес ни слова жалобы и ни на секунду не утратил своего спокойствия и самообладания.

Джессеми приехал на следующий день. Он собирался от Уэтфорда добираться пешком по полям, но маркиз послал Керри на фаэтоне встретить почтовую карету, так что мальчику не пришлось этого делать. Это было хорошо еще и потому, что явился он не только со скромным саквояжем с вещами, но и с огромным чемоданом с книгами. Он объяснил Алверстоку, который в это время дежурил, что помимо своих учебников он захватил все любимые книжки Феликса.

— Он любит, когда я читаю ему перед сном. Так вот, я привез его старые книги и еще «Уэверли»[4]. Гарри напомнил мне. Когда Фредерика читала нам вслух этот роман по вечерам, Феликс уже спал, так как был еще мал. Но теперь он получит такое удовольствие, правда, сэр?

— Обязательно, только, боюсь, не сейчас.

Лицо Джессеми помрачнело.

— Да, Керри рассказывал мне. Спасибо, что прислали его за мной, кузен! Керри сказал, что у него ревматический приступ, он плохо себя чувствует и ужасно мучается. Сэр, но ведь он не умрет?

— Ну что ты, конечно нет! Но ему плохо и может стать еще хуже прежде, чем он начнет поправляться. Сейчас он спит, но часто просыпается, так что мне надо вернуться к нему в комнату. Если хочешь, можешь пойти со мной, ты его не разбудишь, если будешь тихо говорить.

— Да, разрешите мне, пожалуйста, — сказал Джессеми. — Я так хочу его видеть.

— Конечно, пойдем. Только не удивляйся, если он не узнает тебя, когда проснется: он не всегда приходит в сознание, понимаешь?

Джессеми был так потрясен видом Феликса, что не мог справиться с голосом и отошел к окну, чтобы взять себя в руки. К счастью, Феликс узнал его, когда проснулся. Сначала он сердито сказал:

— Как мне жарко! Пить! Фредерика!

— Сейчас у тебя все пройдет, — сказал Алверсток, приподнимая его. — Вот наш лимонад, а пока ты пьешь, Джессеми взобьет подушку, чтобы тебе было удобнее. Ты знаешь, что Джессеми пришел повидать тебя?

— Джессеми, — рассеянно проговорил Феликс.

Но когда его положили обратно, он огляделся и, заметив брата, с трудом улыбнулся и выговорил уже радостно:

— Джессеми!

Взяв его за руку, Джессеми неуклюже сказал:

— Все в порядке, старина!

— Зачем я это сделал? — горько воскликнул Феликс. — Я не знал, что это так больно. Ты очень сердишься?

— Нет, говорю тебе, нет!

Феликс вздохнул и, когда Алверсток стал протирать ему лицо, снова закрыл глаза.

Джессеми обрадовался, что Феликс пришел в себя, сразу повеселел и стал рассказывать Алверстоку, когда брат заснул, новости с Верхней Уимпол-стрит.

В целом все ничего, хотя Черис плакала каждую минуту, вспоминая бедного Феликса, а мисс Уиншем выходила из себя из-за всех этих напастей: случай с Феликсом просто специально свалился ей на голову, чтобы доконать ее; кроме всего остального она утверждала, что у нее никогда не хватало терпения сладить с ним, и это вина Фредерики, которая избаловала его. Гарри вернулся вчера вечером из Уэльса и сразу принял на себя заботы по дому. Джессеми решил, что его приезд был просто спасением, но поскольку первое, что он сделал, это рассорился с тетушкой, так что она собрала вещи и уехала на Харли-стрит, Алверсток усомнился, что Фредерика будет согласна с мнением младшего брата. Джессеми доверительно сообщил:

— Не волнуйтесь, сэр, она знает, что Гарри и тетя всегда грызутся, но я не удержусь и скажу ей, что Черис без нее будет гораздо лучше! Она… она такое говорит, что Черис совершенно теряется! Знаете, Черис в таком настроении, что ее надо поддерживать! А Гарри как раз поддержка для всех них! Она сразу так оживилась, когда он появился! Если он останется с ней, а именно так он и поступит, то тетушке незачем оставаться там.

По утверждению Джессеми, несмотря на частые разногласия между ним и его старшим братом, он никогда не сомневался в преданности Гарри своей семье. В доказательство он сказал, что Гарри заявил своему другу Пеплоу об отказе от всех развлечений, которые они наметили, даже от аскотских скачек! Ведь Гарри сначала собирался поехать в Гирфордшир, а теперь решил остаться в Лондоне.

— Должен сказать вам, сэр, — с гордостью заметил Джессеми, — что это делает ему честь! Я убежден, что он мог бы разозлиться, когда я напомнил ему, что от него никогда не было никакой помощи, если кто-нибудь из нас заболевал!

Но Гарри не только смиренно принял эту критику, он дал денег Джессеми на дорогу, послал с ним утешительное письмо Фредерике, отвлекал Черис от грустных мыслей и даже обещал позаботиться о Лафре.

— И больше не называл его незаконнорожденной дворняжкой! — добавил Джессеми.

— Да, это очень мило с его стороны, — ответил Алверсток с серьезной миной.

— Конечно. Он очень мил, и потом, если его не провоцируют, он никого не дразнит, как другие старшие братья. — Он вздохнул и грустно добавил: — Жаль, что нельзя было привезти сюда Лафру, но мне не разрешили бы на почтовой станции, правда?

Маркиз поблагодарил Провидение за то, что стадо Джадбрука было избавлено от жестоких атак Лафры, а у самого фермера не прибавилось новых забот, и сказал сочувственно:

— Боюсь, не разрешили бы. Но ты можешь быть спокоен, ведь о нем хорошо позаботятся без тебя.

— Да, да! — наивно сказал Джессеми. — Оуэн пообещал мне кормить его и выводить на прогулку.

Если Фредерика и не была в восторге от новости, что тетушка покинула свою родню, то отнеслась к ней философски и сказала Алверстоку, что, может быть, так даже лучше.

— Что толку целыми днями выслушивать упреки, как будто бедная Черис виновата во всем! Она, конечно, говорит это все не всерьез, но я не сомневаюсь, что не перестанет браниться, даже переехав к тете Амелии. Черис будет гораздо спокойнее с Гарри, и я знаю, что он позаботится о ней. Только вот…

Она замолчала, озабоченно нахмурившись, и Алверсток сказал:

— Только вот что, Фредерика? Мой глупый молодой кузен?

Робкая улыбка подсказала, что он попал в самую точку, но она ответила:

— Что бы там ни было, я ничего сейчас не могу поделать с этим. Так что незачем и терзаться из-за него.

Он больше ничего не сказал, понимая, что ее мысли поглощены Феликсом. Будущее Черис волновало его только в той мере, в какой это касалось ее сестры, так что он решил не обсуждать эту тему. Он склонен был думать, что Эндимион, скорее всего, просто увлекся, но не так безумно, как могло показаться; если же эта история примет серьезный оборот, он, конечно, вмешается безо всяких угрызений совести. На самом деле, лорд, всегда безжалостный, если дело касалось лишь его собственных интересов, теперь был готов принести в жертву хоть все человечество, если бы оно причинило его Фредерике хоть малейшую боль. Кроме, пожалуй, двух самых младших членов семейства, которых она так любила, — Джессеми, старавшегося скрыть свое разочарование оттого, что ему так мало доверяют ухаживать за больным, скромно державшегося, в любую минуту готового исполнить любое поручение, и Феликса — чертенка эдакого, который так доверял его силе и которого так успокаивал его голос. Нет, маркиз не смог бы пожертвовать Джессеми и Феликсом: он слишком привязался к этим несносным детишкам и, будь он проклят, если знал, как это получилось!

Следующие два дня он не знал покоя. Как и предсказывал доктор, жар у Феликса усиливался. Хотя Алверсток и сохранял невозмутимость, его терзали самые серьезные опасения. Он знал, что Фредерику — тоже, несмотря на то, что она ни слова не говорила о них и ничем не выдавала своего волнения. Она оставалась неизменно веселой и неутомимой; но видя, какое напряжение прячется у нее в глазах, и как похудело ее лицо, он думал, сколько же еще она сможет продержаться.

На третий день он очень рано вошел в комнату больного и был удивлен странной тишиной. Накануне Феликс был в таком критическом состоянии, что он не уехал с фермы. Теперь лорд стоял на пороге, полный дурных предчувствий. Феликс лежал тихо, не бормотал во сне и не метался по кровати, а Фредерика стояла возле него. Она повернула голову при звуке открывающейся двери, и Алверсток увидел, что по лицу ее катятся слезы. Он бросился к ней, невольно воскликнув:

— Бедная моя девочка!

Тут он заметил, что сквозь слезы на ее лице проступает улыбка. Она просто сказала:

— Он спит. Жар прекратился. Я вдруг заметила, что он весь в поту. Я знала! Кузен, все позади!

С началом выздоровления Феликса и медленного восстановления его сил жизнь на ферме Монкс претерпела значительные изменения. Больше не надо было постоянно следить за ним; хотя Фредерика спала в его комнате, чтобы вставать к нему три или четыре раза среди ночи, она больше не нуждалась в помощи, и днем ей не обязательно было постоянно находиться вблизи него. Он много спал и был послушным, когда просыпался, слишком слабый для того, чтобы противоречить, как обычно. Это обстоятельство очень смущало Джессеми, которому позволили наконец сидеть с ним, и он пожаловался маркизу:

— Я не хочу волновать Фредерику, сэр, — объяснил он, — но это так непохоже на него! Я бы не волновался, если бы он слушался только вас и Фредерику. Но он слушается и меня, даже не пытается спорить! Вам не кажется, что все-таки его мозг поврежден?

Сохранив невозмутимое выражение лица, маркиз успокоил его, но Джессеми не успокоился до тех пор, пока однажды, уговаривая Феликса принять лекарство, не был назван зверюгой.

— Ну, теперь все в порядке! — с сияющим лицом сообщил он маркизу. — Думаю, что скоро он сможет швырнуть в меня стаканом!

— Что ж, если это тебя обрадует, — сказал лорд. — Только предупреди его, чтобы не попал в меня!

Еще одна перемена произошла благодаря Нэппу. Он не хотел унижаться, но скука, от которой он томился в «Сан», и ревность к Керри, целыми днями торчавшему на ферме при маркизе, преодолели его гордость, и он предложил свои услуги сам.

Так, Феликс оказался под опекой камердинера высочайшего класса, а кухня была освящена присутствием изысканной персоны, необычайно важной, в которой мисс Джадбрук с первого взгляда признала ближайшего слугу настоящего джентльмена, Фредерике, как она призналась маркизу, стало нечего делать.

Теперь лорду можно было отправляться в Лондон, но этого не случилось. Он продолжал обитать в «Сане», в условиях, к которым не привык, и проводил дни на ферме Монкс. Когда Фредерика убедилась, что спокойно можно на час или два оставлять Феликса с братом, он предложил ей прокатиться с ним в фаэтоне, а позже, когда она слегка восстановила свои силы, — совершать с ним пешие прогулки. Она с удовольствием соглашалась. Фредерика разговаривала с ним как со старым другом, советовалась по каждому поводу, и все это говорило о том, что ни в малейшей степени не воспринимала его как своего поклонника. Интересно, думал он, она относится к нему как к старшему брату или, что еще хуже, как к доброму дядюшке.

Его собственные сомнения уже давно развеялись. Чем чаще он ее видел, тем сильнее любил, да так, как никогда не любил ни одну женщину. Ни одна из его любовниц ни разу не внушила ему желания укрыть ее от малейшего дуновения ветра; он представить не мог, чтобы даже самая очаровательная из благородных кокеток могла так сокрушить его правила жизни; и уж тем более никогда ему в голову не приходило установить ни с одной из них более прочные отношения. Но всего после двух месяцев знакомства с Фредерикой весь установленный порядок его жизни так серьезно нарушился, что он оказался в состоянии полной нерешительности. Когда приключение, связанное с ее маленьким братом, только начиналось, он еще находился в сомнениях, с тех пор он провел больше недели в близком общении с ней, в условиях, которые были настолько же неромантичны, насколько трудны, и теперь его сомнения были разрешены полностью: остальную часть жизни он хотел бы прожить с ней, потому что она — самая прекрасная из женщин, какую он уже и не мечтал когда-нибудь встретить.

Да, лорд был влюблен необычайно. Но он переживал еще один незнакомый опыт: незаметно было, чтобы Фредерика разделяла его чувство. Он знал, что она хорошо к нему относится и он нравится ей; один или два раза ему казалось, что она испытывает к нему нечто большее, чем простую симпатию. Но он не мог убедиться в этом и не мог забыть тот единственный случай, когда дал почти незаметный повод заподозрить его в ухаживании за ней, и как сразу она отдалилась. Казалось, это было так давно! Она могла передумать, но поскольку все это время он сам не мог разобраться в своих чувствах, то не делал попыток привлечь к себе ее внимание. А в той ситуации, в которой они оказались вместе на ферме Монкс, было совсем неуместно и глупо затевать ухаживания. С одной стороны, это был сам по себе неподходящий случай, а с, другой — создало бы (если бы она отвергла его) натянутость между ними, в то время как его помощь здесь была совершенно необходима.

Но Феликс выжил и поправлялся, что делало необязательным, его пребывание на ферме. Маркиз, поддавшись порву, решил испытать судьбу.

Он сопровождал Фредерику на прогулке, когда они задержались на мостике, прежде чем повернуть обратно. Опершись на перила, она стояла и смотрела вдаль, на лице ее было написано беспокойство.

— Фредерика! — позвал ее лорд с отчаянной решимостью.

Она не отозвалась, но когда он повторил ее имя, обернулась и сказала:

— Прошу прощения! Я не поняла! Вы что-то сказали, кузен?

— Еще нет! — ответил он. — Я только хотел привлечь ваше внимание! О чем вы так глубоко задумались?

— Я стараюсь вспомнить, как называется то превосходное желе, которое миссис Ансделл — супруга нашего викария — рекомендовала мне, когда Джессеми и Феликс болели корью, — сказала она серьезно. — Оно им так помогло, и я думаю, оно будет полезно сейчас Феликсу, если бы только… Ах, вспомнила! Укрепляющее свиное желе доктора Ретклифа! Как я могла забыть? А что я сказала такого, отчего вы хохочете?

— Ничего особенного! — отвечал маркиз со смехом.

— Ну а что вы собирались сказать мне? — спросила она, озадаченно сдвинув брови.

— Ничего особенного, Фредерика! — повторил он. — Какое счастье, что вы вспомнили название этого студня! Хотите я сейчас же отправлюсь за ним в Хемел-Хемпстед?

— Нет, вряд ли вам удастся там его достать. Если доктор Элкот одобрит, я напишу Гарри и попрошу привезти его.

— Разве Гарри собирается приехать? — спросил он.

— Да, а я не говорила вам? Керри привез сегодня утром письмо с почты. Он пишет, что приедет на почтовых и вернется в Лондон к обеду. Он хотел приехать сразу же, но Джессеми. отговорил его, и правильно. Он бы огорчился, увидев Феликса таким, а помочь бы ничем не смог: сам он редко болеет и понятия не имеет, что нужно людям в таком состоянии, но теперь, естественно, он непременно хочет побывать здесь, только я запрещаю ему брать с собой Черис. Конечно, я соскучилась по ней, но не хватало, чтобы нам на руки свалилась еще одна больная!

— Конечно, ни к чему! — сказал Алверсток с ужасом. — Э-э… а что может случиться?

— Ну, она обязательно выйдет на день или два из строя. Из-за почтовых карет, — пояснила она. — Знаете, какая в них езда! Ее начнет тошнить, когда они еще и до Эдгвейра не доедут.

Его светлости стало ясно, что сейчас неподходящий момент для объяснения, и он благоразумно удержался от него; на обратном пути они беседовали о посторонних делах.

Гарри, прибывший, как и ожидалось, привез с собой укрепляющее свиное желе доктора Ретклифа. Он был так удручен, когда увидел Феликса таким бледным и худым и таким слабым, что Фредерике и Алверстоку вместе потребовалось убеждать его, что мальчик не при смерти. Он полагал, что Фредерика слишком легкомысленно относится к этому, и стал настаивать на вызове лондонского врача, даже напомнив ей при этом, что он является опекуном ребенка. Так что Алверстоку пришлось приходить ей на помощь, и, отведя его в сторону, он постарался терпеливо объяснить, почему на данной стадии болезни новый доктор совершенно бесполезен. Но Гарри это до конца не убедило. Тогда Алверстоку пришлось внушать ему, что, если Феликс не пойдет на поправку быстрее, когда окажется уже дома, то в таком случае Гарри будет необходимо посоветоваться с доктором в Лондоне.

Феликс был не единственной причиной приезда Гарри на ферму Монкс — он хотел вернуть долг маркизу.

— Вы понесли такие расходы, сэр. Я очень признателен, что вы так выручили меня, — церемонно проговорил он. — Я бы хотел дать вам расписку моего банка.

Он смотрел упрямо и с вызовом, но маркиз, который предвидел это требование, сбил с него спесь, любезно сказав:

— Замечательно! Я вручу вам счет по возвращении в Лондон. Вы желаете подробный отчет или достаточно будет указать общую сумму?

— Нет, нет, конечно, не нужно никакого подробного отчета, сэр! — воскликнул Гарри, смущенный до смешного. — Я только хотел сказать, чтобы вы не забыли, хорошо?

— Если я забуду, вы должны мне напомнить, — сказал маркиз.

С этим Гарри пришлось согласиться, но он предупредил Фредерику, чтобы та не отдавала счет от доктора Элкота Алверстоку.

— Я привез тебе деньжат, — сказал он, — и если тебе понадобится еще, сразу сообщи мне, потому что я не хочу глупо выглядеть перед Алверстоком! Хорош я буду, если не смогу позаботиться о собственных братьях и сестрах!

Она согласилась, но сказала:

— Жаль, что тебе приходится это делать, ты ведь не должен…

— Что за чепуха!

— Нет, это правда. Мне следовало быть более предусмотрительной. Знаешь, я думала, что денег за аренду Грейнарда хватит на все, но проживание в Лондоне и посещение всех этих балов оказалось гораздо дороже, чем я предполагала.

— Ох, господи! Кто же мог знать?

— Я должна была знать, мне так стыдно! Я не хотела обременять тебя, Гарри! Я все верну тебе, но боюсь, тебе самому не хватает!

— Фредди, перестань молоть такую ерунду! С чего ты взяла, что я на мели?

— Нет, я знаю, что все не так уж плохо, просто ведь у тебя могут быть долги.

— Об этом нечего беспокоиться! — сказал он, предательски краснея. — Выбрось это все из головы! А что касается твоих расходов, знаешь, я смогу все решить очень быстро. Сэлкомб сможет кое-что сделать!

— Ты хочешь сказать, что он заложит твое имущество? Нет, он не сделает этого!

— Можешь быть спокойна, Сэлкомб придумает что-нибудь! Какая сумма?

— Дорогой мой, я еще не на мели! Я просто хотела предупредить тебя, что мне может понадобиться твоя помощь! Дело в том, что Феликсу нельзя оставаться в Лондоне, а я сняла дом на полгода. Я думала, что мы могли бы остаться там на лето и жить экономно, что будет проще, когда кончится сезон. Но я говорила с доктором Элкотом, и он советует увезти Феликса подальше от города, пока тот полностью не выздоровеет. Шумный лондонский образ жизни сейчас ему не годится: мне надо тщательно ухаживать за ним, чтобы он восстановил силы. Он поправляется, но мы ведь знаем, какие осложнения остаются после ревматического приступа.

— Как у мамы! — воскликнул он. — Боже мой, Фредди, его должен посмотреть лондонский врач! Такой, чтобы сразу сказал, что надо!

— Да, доктор Элкот сам посоветовал мне так сделать перед отъездом из Лондона. Я попрошу лорда Уильяма Найтона заехать на Уимпол-стрит, как только Феликса можно будет отвезти туда, а это, я думаю, уже скоро, тем более в экипаже Алверстока. Я в жизни не ездила в такой удобной коляске! Если сэр Уильям одобрит наш план, я повезу его в какое-нибудь тихое место, может быть, у моря. Только мне придется взять Черис и Джессеми, и боюсь, что это дорого обойдется, даже если найти пансион подешевле. Гарри, может быть, ты узнаешь, какой из курортов получше, съездишь на побережье и подыщешь нам какой-нибудь пансион? Или нанять меблированный дом, если ты считаешь, что пансион — неподходящее место для нас?

Но Гарри решил, что ему с этим не справиться. Лучше Фредерике самой найти подходящее место, а он с радостью готов сопровождать ее в эту разведывательную экспедицию.

Она не возражала, подумав, что действительно неразумно, если не сказать глупо, доверять неопытному вкусу Гарри. Она спросила его о Черис. Он сказал, что нечего бояться, так как Черис в порядке, но признал, что настроение у нее не очень веселое. Она носит траур, конечно, и отказывается от приглашений на балы. Но нет, он бы не сказал, что она хандрит, хотя, оставшись одна, видит мало радости! Господи, он же забыл спросить, что за чудак постоянно возникает у них перед дверями, то спрашивая о здоровье Феликса, то передавая Баддлю цветы и билеты для Черис, и вообще корча из себя воздыхателя? Настоящий деревенский волокита: Натли его зовут или что-то в этом роде.

— О боже! Наш сосед, — с отчаянием проговорила Фредерика. — Вполне достойный молодой человек, но… но совсем не то, что нужно! Нельзя винить во всем только его, потому что я наверняка знаю, что Черис, не желая этого, но оттого, что она такая добросердечная дура, конечно же поощряла его надежды! Я намекала, что ему лучше забыть о ней!

— Ну, я-то с ним церемониться не стал! — безжалостно перебил Гарри. — Чтобы такое чучело увивалось за моей сестрой! Когда он брякнул, что хочет поддержать ее в такое тяжелое время, — какая наглость! — я сказал ему, что она не нуждается ни в его, ни в чьей бы то ни было еще поддержке, кроме моей! Это сразу прочистило ему мозги, чему я очень рад!

— Бедный мистер Натли! А мистер Нейвенби? Он заходил?

— О да, заходил! Со своей матерью. Она находит эту историю весьма забавной, он — ни в коем случае! Сначала он не поверил, что это правда, а потом остолбенел от изумления. Знаешь, ведь обо всем уже написали в газетах, не слишком много, слава богу, но достаточно!

— Я так и думала, — вздохнула она. — И все были потрясены?

— Не думаю. Ну, ведь леди Элизабет не была в шоке, правда? И могу назвать еще двоих, кого это не удивило: Барни и Даунтри! Они думают, что Феликса это не научит ничему, он неисправим, но я сказал им, чтобы не вздумали внушить ему это.

— Надеюсь, они послушаются! Гарри, Эндимион Даунтри не болтается у нас дома?

— Как бы не так! Болтается, конечно! Но почему ты предпочитаешь этого бездельника Нейвенби Эндимиону, черт возьми! На твоем месте, Фредди, я бы благословил их! Я не говорю, что это самая удачная партия, но вполне приличная. Если Черис не смущает, что он такой болван, то тебе-то что? По крайней мере он настоящий мужчина, а не флакон с духами!

— А если он исчезнет с ее глаз долой, то через месяц она и не вспомнит о нем! — ответила Фредерика. — Давай не будем спорить об этом опять! Тут мы с тобой никогда не сойдемся! Лучше скажи мне, что сегодня делает Черис? Она с леди Элизабет?

— Нет, но она не останется одна. Этот день они решили провести с Хлоей и с утра собирались пойти в парк. Вчера щебетали весь вечер!

— Надеюсь, ваш идиот кузен не будет их провожать во время этой прогулки! — позже говорила Фредерика, когда передавала это Алверстоку.

Он развеселился.

— Думаю, если кто-то и будет провожать их во время этой прогулки, то, скорее всего, мой секретарь, совсем не идиот, кстати. Похоже, эта история надолго.

Она быстро взглянула на него.

— А вы против?

— Милая моя девочка, какое мне до этого дело? Признаться, я думаю, что Чарльз мог бы придумать что-нибудь получше, и, потом, уверен, что он встретит страшное сопротивление со стороны любящей мамочки Хлои. Я даже думаю, что лучше ему посоветовать не жениться, пока он не встанет на ноги, но не собираюсь вмешиваться.

— Рада слышать это. Я согласна с вами, да и Хлое еще рано думать о замужестве, если, конечно, она думает о нем! Слишком молода для официального обручения. Но мне кажется, что их привязанность друг к другу не пройдет так скоро. Что касается миссис Даунтри, я знаю, как заставить ее согласиться на этот брак. Между прочим, у меня есть отличная идея насчет этого!

Маркиз предупредил ее:

— Если ваш план включает меня, Фредерика…

— Да, но ваше участие в нем совсем незначительное! Вы давно видели Диану?

— Вероятно, очень давно, потому что не припомню никого с этим именем, — признался он. — Вы же знаете, как память может подвести меня! А кто эта… э-э… Диана, и какое отношение она имеет к делу?

— Алверсток! — воскликнула она. — Это же сестра Хлои! Как вы могли забыть об этом?

— О, очень даже просто! — заверил он ее, добавив радостно: — Но теперь вы напомнили мне, и я даже вспомнил, что их три сестры!

Ее глаза заплясали от смеха, но она сказала сурово:

— Знаете, сэр, вы отвратительный тип!

— Да, я знаю! Вы столько раз говорили мне это, а я доверяю вашему мнению.

Она не смогла удержаться от смеха.

— Это невозможно! Будьте серьезны, умоляю!

— Я абсолютно серьезен!

— А я образумилась уже много лет назад! — подхватила она. — Хватит дурачить меня, и послушайте внимательно! Насколько я разбираюсь в этом, Диана станет сенсацией сезона, как только появится в свете. Да, сэр, она самая многообещающая девушка! Она и Эндимион похожи на миссис Даунтри, и, если вы скажете мне, что в свое время она не была первой красавицей, я вам ни за что не поверю! Более того, в таких случаях не так уж страшно, если женщина не очень умна…

— Как Диана? — перебил он.

— О да, это очаровательная дурочка! — Она осеклась и осторожно добавила: — Надо признать, что ее умственные способности довольно средние. Но это не имеет значения: она произведет такой же фурор, как Черис, и наверняка сделает отличнейшую партию почти без вашей помощи! Вы, естественно, дадите для нее бал…

— Прошу прощения! Вы сказали — естественно?

— Конечно! Вы же дали бал для Хлои, помните?

— Ничего подобного я не помню. Я давал бал для вас и Черис.

— Да, но с какой низменной целью! Хотя очень благодарна вам! Дело в том, что считается, что вы устроили его для Джейн Бакстед и Хлои Даунтри, так что естественно, что вы сделаете то же самое для Дианы!

— И, естественно, — для сестер Джейн?

Она нахмурилась.

— Да, честно говоря, — признала она, — мысль удручающая! Но не забывайте, что у них есть брат, который вполне может позаботиться об этом и, надо отдать ему должное, даже предпочтет сделать это сам. Если Хлоя не передумает, надо предупредить миссис Даунтри, что для нее важнее всего пристроить Хлою до того, как Диана покажется в обществе и затмит ее! А именно так и будет, если Хлоя не переменит своих чувств к концу сезона. Так что не забудьте!

Он с сияющей улыбкой смотрел на нее.

— Наверняка забуду. Вам придется напомнить мне об этом, Фредерика. Но почему вы так беспокоитесь за них?

— Вы имеете в виду, что меня это никак не касается? Конечно, но они оба мне очень симпатичны, и как можно не помочь людям, к которым ты так привязан!

Ей казалось это само собой разумеющимся. Он ничего не сказал, но, раздумывая над этим, пришел к выводу, что мало к кому был привязан в своей жизни, во всяком случае, не пожертвовал ничем особенным ни для кого. Не раз он выручал друзей деньгами, но это не было большой потерей для него. Чарльз? Да, он любил Чарльза и собирался сделать ему карьеру, но это тоже было не так уж трудно. Единственный человек, ради кого он вывернулся наизнанку, был Феликс, но поступил он так, потому что был влюблен в Фредерику! Или не поэтому? Если бы не Фредерика, оставил бы он Феликса неизвестной миссис Хакнелл, невежественной женщине, которая не смыслит ни в чем, кроме домашнего хозяйства? Нет, он не смог бы! Он не нес никакой ответственности за братьев Мерривилл, но так привязался к ним, может быть, потому что они были ему интересны, может быть, потому, что они так трогательно верили в его всемогущество, в его способность решить все проблемы в этой жизни. Ни одна из сестер никогда не нуждалась в его помощи в воспитании своих отпрысков, а Фредерике, хотя она и не думала об этом, его помощь была очень нужна. Если бы он мог сделать по-своему, то отдал бы Феликса в школу, а для Джессеми нашел бы настоящего учителя, а не нуждающегося студента, готового заниматься образованием сразу двух совершенно разных по возрасту и способностям мальчиков.

Пока эти соображения вертелись в голове его светлости, другой поклонник Фредерики, также убежденный в том, что ее необузданным братьям необходим мудрый руководитель, отправился на ферму Монкс и появился спустя два дня после визита Гарри.

Он вошел в гостиную и обнаружил там Джессеми, обложенного учебниками, Алверстока, склонившегося над непонятным мальчику абзацем в книге. Он воскликнул:

— Вы, сэр? До сих пор? Я думал, вы в Аскоте?

Маркиз поднял глаза и с неприязнью сказал:

— Значит, вы ошибались! Кой черт принес вас сюда, Бакстед?

— Я приехал проведать своего маленького кузена, конечно, и предложить свою помощь его несчастной сестре. Какое потрясение! Я так виню себя за то, что не употребил свой авторитет и не увел его тогда из этого проклятого ограждения.

Рука маркиза лежала на спинке стула Джессеми, но он переложил ее на плечо мальчика. Послушный его жесту, Джессеми промолчал.

— Вы совершенно напрасно вините себя, Карлтон, — сказал лорд. — Никакого авторитета у вас нет, а вся ответственность до сих пор лежит на мне. Поэтому я и здесь. Что касается остального, Феликсу лучше, как и ожидалось, а Фредерика, несомненно, будет вам признательна за помощь, которая, если бы я настолько потерял родственные чувства, что бросил своего подопечного в подобных обстоятельствах, была бы очень кстати.

Лорд Бакстед ни в коей мере не зависел от своего дяди и ничуть не боялся его, но в его присутствии он начинал чувствовать себя дерзким мальчишкой, а не главой семьи и мудрым наставником своих братьев и сестер, каким считал себя. Краснея, он сказал:

— Если бы я знал, что вы здесь, сэр! Не то что… Ну, в общем я очень рад слышать, что бедный мальчик поправляется! Это послужит ему уроком, хотя никто не хотел, чтобы он понес столь суровое наказание. Не проведешь ли ты меня, Джессеми, в его комнату? Я привез ему интересную книгу и забавную головоломку.

— Ах нет! — невольно вскрикнул Джессеми. — Я хотел сказать, что вы так добры, сэр, он будет очень благодарен, но…

Он остановился, так как пальцы Алверстока сжали его плечо.

— Боюсь, что вам не удастся увидеть его, — сказал Алверсток. — Доктор распорядился пока не пускать к нему посетителей, чтобы не волновать его.

— Это понятно, но уверяю вас, что я не собираюсь волновать его! Мы с ним старые друзья!

— Но ведь не такие, как он и Гарри, — сказал Алверсток сухо. — Мы позволили Гарри повидать его и пожалели об этом, так это повредило мальчику. Джессеми, поднимись, пожалуйста, и скажи Фредерике, что здесь Бакстед.

Оставшись наедине с дядей, Бакстед, подозрительно глядя на него, сказал:

— Должен сказать, что меня очень удивляет то, что вы все это время находились здесь! Хотя мне следовало догадаться, раз мисс Уиншем осталась в Лондоне…

— Если вы волнуетесь из-за приличий, — сказал Алверсток, — то позвольте успокоить вас! Я проживаю в Хемел-Хемстеде на постоялом дворе, что чертовски неудобно! И в Лондон собираюсь вернуться, как только Феликс сможет обходиться без моего камердинера.

Бакстон вытаращил на него глаза.

— Ваш камердинер, сэр? Сидит с Феликсом? Вы что же, не можете обойтись без него?

— Никак не могу, — сказал Алверсток. — Потому я и таскаю его за собой.

Он повернулся, когда вошла Фредерика, и улыбнулся, пряча в глазах насмешку.

— А, вот и Фредерика! Я знал, как вы рады будете видеть Бакстеда, он приехал проведать Феликса!

— Да, очень рада! — быстро ответила она. — Как это великодушно, кузен!

Он пожал ей руку и задержал ее в своей руке.

— Я не мог оставаться так далеко от вас!

Маркиз проследил за этой сценой через монокль и, с нерушимым спокойствием посоветовав Фредерике изложить ему полную историю болезни Феликса, удалился.

Его дезертирство продолжалось до тех пор, пока Бакстед не уехал.

— Как вы могли оставить меня с ним наедине? — возмущенно сказала Фредерика. — Это — непростительно!

— Но вы все время говорите, что уже давно не нуждаетесь в присмотре!

— В присмотре! Да, говорю! Но я совсем другое имею в виду, и вы это прекрасно знаете! Оставить меня так бессердечно…

— Вовсе нет! Я не настолько бессердечный, чтобы не позволить ему насладиться беседой тет-а-тет с вами, чего он так жаждал! Бедняга, он заслужил большей награды за свою преданность! Он снова просил вашей руки?

— Да! Ничего ужаснее придумать нельзя было. Сначала он разозлил меня тем, что говорил о Феликсе. Я смолчала, ведь я знаю, что он старается помочь, да еще привез Феликсу книжку и головоломку, от которой его опять бросит в жар (если он вообще от нее не сойдет с ума), будь я такой простофилей и передай ему эту игрушку. Еще он говорил, как он будет счастлив снять это бремя с моих плеч и возложить на свои. Как будто мои братья когда-нибудь были для меня бременем! Я сделала все, что могла, чтобы отказать ему как можно вежливей! Но напрасно я так поступила, потому что он ответил, что не теряет надежды! Он глуп, так же как Эндимион!

— Ну нет! — успокоил ее Алверсток. — Никто не может быть глупее Эндимиона!

— Ну, если вы думаете, что можно было сделать что-то еще более глупое, чем предложение мне в такой момент!.. — воскликнула она. — Разве вы поступили бы так по-идиотски? Конечно нет! Думаю, даже Эндимион не сделал бы такой глупости!

Он посмотрел на нее, странная улыбка появилась на его губах. Затем он сказал:

— Не знаю, как Эндимион, но я, Фредерика, — не сделал бы!

Через три дня маркиз покинул Гертфордшир. Когда он объявил о своем решении Фредерике, на секунду ему показалось, что в ее глазах мелькнул страх, но она ответила сразу же и очень спокойно:

— Да, конечно, сэр! Меня уже мучает совесть, так что не стоит вам здесь больше терять время. К тому же, как бы нам ни было приятно ваше общество, вы, наверное, смертельно соскучились здесь!

— А знаете, Фредерика, самое странное, что мне совсем тут не скучно, — сказал он ей.

Она засмеялась.

— Вообще-то вам некогда было скучать, правда? Если вы не водили меня на прогулку или не развлекали Феликса, то попадали в железные тиски Джессеми, помогая разбираться с его классиками.

— Это, признаюсь, тяжелое испытание, но я утешался мыслью о том, что мне это полезно. Я так запустил свои знания! Правда, боюсь, в отличие от Джессеми, мне они не пригодятся уже никогда.

— Ну, в этом я не сомневаюсь! — сказала она, насмешливо прищурившись. — Вы могли, конечно, обрадоваться возможности освежить в памяти свои школьные познания, но вряд ли радовались необходимости покидать свою спальню гораздо раньше полудня.

— О, я никогда не придерживаюсь городского распорядка в сельской местности, — парировал он.

— Ужасно, у вас всегда наготове ответ! — заметила она. — А теперь серьезно. Я никогда не смогу отблагодарить вас за все…

— Ваше время истекло, — сказал он. — И поскольку ясно, что ничего важного вы не собираетесь произнести, позволю себе перебить вас. То, что я скажу, действительно серьезно. Из беседы с Элкотом я узнал — а не от вас, — что вы собираетесь отвезти Феликса на какой-нибудь морской курорт. Это пустой номер, Фредерика. В это время года очень трудно найти приличное жилье даже не в самом популярном месте, а если вам это и удастся, то придется довольствоваться обществом разных выскочек, старающихся замаскировать свое убожество!

— Но ведь есть же и спокойные местечки!

— Несомненно, но мне о них ничего не известно, и вам тоже. Пока мы найдем такое, лето кончится. Если вы рассчитываете на Уортинг, то выбросьте эту идею из головы. Это очень дорого, а собираются там из года в год одни престарелые дамы. У меня есть более подходящее предложение — переехать вам с семьей в Алвер и оставаться там столько, сколько будет нужно.

— Алвер? — изумленно повторила она. — Вы… вы говорите об Алвер-парк, который во всех справочниках значится как ваше главное поместье?

— Ну конечно о нем. Я решил отправить туда Феликса, как только понял, что его необходимо будет вывезти из Лондона. Это в двенадцати милях от курорта Бат, так что он сможет ездить туда на воды или принимать горячие ванны, если ему пропишут. Там гораздо спокойнее, чем на других водных курортах, зато Джессеми и он найдут там массу развлечений. Я распоряжусь проследить за этим. Там есть несколько лошадей, на которых они смогут кататься, а если захотят ловить форель в ручье, я дам им на это разрешение.

— Ах, как был бы счастлив Джессеми! — воскликнула она. — Спасибо, спасибо вам! Как вы добры! Но я, конечно, не могу принять это предложение. Не искушайте меня.

— Почему вы не можете его принять? Из-за вашей привычки отвергать любые предложения?

— Нет, но… но это совсем другое. Мы и так обязаны вам слишком многим.

— Не будьте банальной, Фредерика. Это не идет вам. Вам кажется, что там должна находиться хозяйка? Нет ничего проще. Если ваша тетушка не согласится оставить свою сестру, то у меня есть одна вдовствующая тетка, две тетушки — старые девы и целая стая кузин, которые будут счастливы поселиться в Алвере! Многие из них пытались устроиться там не один год.

Она засмеялась.

— Но тогда вам никогда не избавиться от них.

— Вы недооцениваете меня! Если мисс Уиншем не согласится, то я водворю туда одну из своих тетушек, вернее, попрошу ее пока пожить там, как будто сам собираюсь посетить Алвер. Хотя не считаю, что это необходимо: моя экономка поселилась там еще до моего рождения и прекрасно позаботится о вас и о Черис, и будет с удовольствием баловать мальчиков. Вы можете оставаться сколько вам нужно, и пожалуйста, не воображайте, что я оказываю вам услугу! Все наоборот: я хочу, чтобы этот дом был обжит. Так что давайте считать вопрос решенным!

— Но…

Он устало вздохнул.

— Вы беспокоитесь, что будут говорить? Так вот, уверяю вас, скорее всего, сочтут, что я так захотел избавиться от беспокойных родственников, что упрятал их подальше в Алвер при первой же возможности.

— Вечно вам удается сделать так, что за вами последнее слово. Чувствую, что нельзя уступать, но уступаю, потому что это важно для Феликса, ну и для Джессеми. Пора мне всерьез заняться ими. Я была невнимательна к ним последнее время из-за планов, связанных с Черис. Как оказалось, напрасно. Я так надеялась, что она удачно выйдет замуж.

— Не отчаивайтесь, она еще успеет сделать это.

Она согласилась с ним, но знала, что не в состоянии будет выводить Черис в следующий лондонский сезон, так что голос ее прозвучал не очень уверенно.

— Есть еще один важный вопрос, который вам следует решить, — сказал Алверсток. — Не знаю, что вы думаете по этому поводу, но мне кажется, что мальчикам нужен другой учитель, особенно Джессеми. То, что он был доволен помощью такого среднего знатокам как я, говорит само за себя. Что касается Феликса, то, если Гарри хочет отправить его в школу осенью, ему нужно подготовиться. В любом случае он уже достаточно набегался без занятий. О, не смотрите так испуганно, дорогая моя! Вам решать, я просто советую, из-за чего, похоже, кажусь вам еще более отвратительным!

Она покачала головой.

— Нет же, ничего подобного! Вы абсолютно правы, и это лишний раз доказывает, как легкомысленна я была. Надо было заняться этим уже давно. Скажите, как мне лучше всего поступить? Если бы мы остались в Лондоне, было бы легче найти учителя, но…

— Вам лучше всего ничего не делать, а доверить мне поиски учителя, достаточно опытного, чтобы соответствовать способностям Джессеми, но не слишком погруженного в занятия, чтобы у мальчика оставались и другие интересы, достаточно старого, чтобы не влюбиться в Черис, но не такого старого, чтобы наводить на детей тоску.

— Стоп, стоп! — закричала она, испуганно закрываясь руками. — Это невыполнимая задача. В любом случае я не стала бы вас просить об этом, кузен.

— Как же так? — поднял он брови. — Вы ведь уже попросили.

— Я? Просила вас найти учителя моим братьям? Когда это?

— При нашей самой первой встрече, Фредерика, вы сказали, что раз я собираюсь называться покровителем мальчиков, то это для меня самое подходящее занятие. Вы еще добавили, что не понимаете, почему бы мне не оказать вам такую услугу, помните?

— Нет. Если и говорила, то в шутку, может быть. И потом, у меня отличная память в отличие от вашей, сэр!

— У меня занятная память, — невозмутимо сказал он. — Я помню только то, что мне интересно. Я не собираюсь нанимать учителя, а только предлагаю найти подходящего человека и попрошу его подождать, когда вы вернетесь в Лондон.

— Спасибо, — покорно сказала она. — Остается только надеяться, что для вас это будет не слишком утомительно.

Он был уверен как раз в обратном, но ошибся. На следующий день после своего возвращения на Беркли-сквер он просматривал бумаги со своим секретарем и между прочим спросил его:

— Кстати, Чарльз, ты не знаешь среди своих знакомых кого-нибудь, кто мог бы заняться образованием Джессеми и Феликса? Совсем ненадолго, скажем, на три месяца?

— Вроде бы нет, сэр, хотя…

Он замолк, и Алверсток, подняв глаза от документа, что держал в руках, увидел, что Чарльз несколько смущен.

— Хотя что? — спросил он. — Ты хочешь сказать, что знаешь такого человека?

— Н-нет, сэр. Впрочем, мне кажется, что Септимус как раз такой человек. Мне не совсем удобно протаскивать его, но вы, надеюсь, не думаете…

Септимус?

— Это мой брат. Он работает в совете церковного колледжа, но я знаю, что он ищет место репетитора на время каникул. Мне кажется, это место ему бы подошло, тем более что вы собираетесь отправить Мерривиллов в Алвер. Он мог бы ездить туда каждый день, а жить дома, что очень обрадует отца.

— Чарльз, да ты просто король секретарей! — сказал Алверсток. — Напиши ему немедленно! Ты думаешь, он справится с такими… э-э… предприимчивыми учениками?

Чарльз рассмеялся.

— Конечно, сэр! Они ему понравятся, и я уверен, что они его полюбят. Он отличнейший малый, не какая-нибудь тряпка! Он знает всевозможные игры и любит заниматься спортом. — Тут он замолчал и покраснел. — Вы можете сами убедиться, сэр, а то я вам тут его расхваливаю!

— Мой милый мальчик, когда ты обманывал меня? Пригласи его сюда на следующей неделе. Думаю, к тому времени Феликсу можно будет переезжать, так что он сможет познакомиться с мисс Мерривилл. Да, завтра мне надо будет заехать на Уимпол-стрит и сообщить Черис последние новости о здоровье Феликса. Пожалуйста, напомни мне об этом.

Между тем Черис пребывала в смятении. Ее первые страхи успокоил Гарри своим заботливым отношением, но не из-за Феликса она переживала бесконечную перемену настроения, от блаженства до отчаяния. Когда Эндимион был с ней (что случалось нередко), она забывала о своих страхах, он ее любил и казался таким сильным и всемогущим. Бесстрастный наблюдатель мог решить, что его сила заключается частично в замечательной внешности, а частично — в оптимистических заявлениях, но Черис не была бесстрастным наблюдателем. Когда Эндимион говорил, что ей не надо впадать в отчаяние, потому что все складывается как нельзя лучше или когда он благородно уверял ее, чтобы она предоставила все устроить ему, хотя и неясно как, она чувствовала себя спокойно и счастливо, не сомневаясь в мудрости этого божественного существа. Сомнения начинали одолевать ее, когда его не было рядом. Но это были сомнения не в его совершенстве, а в том, что они оба достигнут своей цели. Алверсток в ее воображении приобретал черты злого волшебника, который мог разлучить ее с Эндимионом одним лишь взмахом палочки, а Фредерика превращалась из любящей сестры в непримиримого врага. К счастью, Фредерики не было, а необременительные обязанности Эндимиона по службе позволяли ему часто навещать ее и отвлекать от тяжелых мыслей. Появлялся он на Уимпол-стрит под предлогом повидать Гарри или сопровождая Хлою, так что Баддль, хотя и был подозрителен, не мог не пускать его. Гарри, считая, что он прав, потакал этим встречам, хотя, соблюдая правила приличий, не отлучался из гостиной больше чем на полчаса, если там находился Эндимион вдвоем с Черис. Хлоя тоже была полна сочувствия и, будучи привязанной к Черис почти так же, как к любимому брату, с готовностью не раз предоставляла ему возможность побывать на Уимпол-стрит. Заодно с ней в этом выступило и Провидение в образе инфлюэнции. Миссис Даунтри лежала, сраженная этой болезнью, и страдания остальных людей были ничто по сравнению с ее мучениями. Ограничившись обществом горничной и своей преданной кузины, она не допускала к себе в спальню дочерей, поручив их заботам мисс Пламли и гувернантки Дианы. Но так как Хлоя вышла из школьного возраста, а мисс Пламли много времени проводила в комнате больной, никто не препятствовал ее дружбе с Черис и не мешал ей навещать подругу в сопровождении брата.

Иначе обстояли дела с мисс Уиншем, которая, узнав от миссис Харли, как часто наведывается Эндимион на Верхнюю Уимпол-стрит, немедленно привлекла Черис к ответу и говорила с ней так сурово, что та разрыдалась. Мисс Уиншем предупредила племянницу, что ей лучше выкинуть Эндимиона из головы, потому что Фредерика никогда не согласится на этот брак.

Сообщенная Гарри новость, что Фредерика собирается увезти их всех из Лондона, наполнила страхом сердца влюбленных. Эндимион, первым придя в себя, решительно сказал, что постарается поселиться в Ремсгейте, чтобы тайно (хотя он и не одобряет такое поведение) видеться с Черис, но она была полна самых трагических предчувствий.

И вот в такой момент в Лондон возвратился Алверсток. Заехав на Уимпол-стрит на следующий день, он застал в гостиной Черис и Эндимиона, одних.

Смущение молодой парочки было очевидно, и пристальное разглядывание через монокль нисколько его не уменьшило. Эндимион, покраснев до корней волос, пролепетал:

— Я-я пришел узнать новости о здоровье Феликса, сэр! И поговорить с Гарри.

— Но Гарри только что вышел куда-то, — мужественно поддержала его Черис. — На минуту, не больше, вот я и предложила ку-кузену Эндимиону подождать его.

Его светлости с трудом удалось удержаться о смеха и ответить с дружелюбием, которое потрясенной паре показалось весьма зловещим:

— Как удачно, что я пришел вовремя, чтобы избавить тебя от тревог, Эндимион! Рад сообщить, что Феликс поправляется, и я уверен, скоро сможет возвратиться в Лондон. Так что тебе не надо больше томиться здесь. А если у тебя важное дело к Гарри, разве ты не можешь передать через Баддля записку? Не сомневаюсь, он будет рад зайти к тебе.

Эндимиону нечего было сказать в ответ на эту уничижительную речь. Безумную идею раскрыть Алверстоку правду он сразу же отбросил. Во-первых, красноречивый взгляд Черис умолял об этом, а во-вторых, его застали врасплох, и он не был готов сделать такое заявление и не знал, какие доводы привести в пользу этого брака, который, по словам его же матери, маркиз не одобрил бы.

Когда дверь за ним затворилась, маркиз опустил монокль и вошел в комнату со словами:

— Поскольку сейчас с вами нет ни сестры, ни тетушки, Черис, я должен сделать замечание, что вам не подобает оставаться наедине с молодым человеком в отсутствие вашего брата. Это крайне неприлично!

Она покраснела, задрожала и едва смогла совладать с голосом.

— Но ведь он кузен! К тому же друг Гарри, и только хотел справиться о здоровье Феликса!

— Вы совсем не умеете лгать, дитя мое, — заметил он. — Это, конечно, говорит в вашу пользу, но вам надо многому научиться, прежде чем пытаться обмануть такую старую лису, как я! О, прошу вас, не надо слез! Больше всего на свете ненавижу плачущих женщин. Я дам вам хороший совет: никогда не принимайте своих романов всерьез и действуйте как можно осторожнее.

Она попыталась улыбнуться, но это мало ей удалось. Знакомое парализующее чувство скуки начало овладевать им; он постарался подавить его и сказал со слабой улыбкой:

— Не грустите. Могу поделиться с вами еще одним наблюдением: эти любовные истории могут быть восхитительными или мучительными, но они никогда не бывают продолжительными, поверьте мне! Вы не верите, но вам придется: у меня очень богатый опыт. Это, конечно, шокирует вас? Только не говорите своей тетушке.

Она нервно рассмеялась, но сказала:

— У нас все по-другому!

— Конечно, по-другому, так бывает каждый раз, — ответил он.

— Вы не поймете! — горько воскликнула она.

— Это, — немного язвительно произнес лорд, — глупое обвинение, лишенное даже спасительного изящества оригинальности! Каждое поколение считает, что предыдущее не способно его понять или пережить то же самое. Давайте поговорим о другом. Когда я покидал Гертфордшир, Феликс впервые сидел на кровати, играя в карты с Джессеми. Поскольку в тот день он сильно мечтал о бараньей котлете, думаю, что через несколько дней он будет вполне здоров.

Она сделала вторую попытку улыбнуться, но улыбка получилась безрадостной, почти равнодушно она пробормотала:

— Ах, милый Феликс! Какая радость!

Алверсток решил, что она слишком расстроена, и придержал язвительный ответ, который у него был наготове. А то она бы снова заплакала, а это для него было самое невыносимое зрелище. Он решил, что благоразумнее пока не рассказывать ей о планах насчет переезда в Алвер. Глупая девочка безумно влюблена в его не менее глупого кузена и, чего доброго, рухнет в обморок при мысли о том, что скоро им придется разлучиться.

Он склонялся к мысли, что Эндимион не задумывался об этой женитьбе всерьез, иначе (если его наследник действительно хотел жениться на Черис), отчего же этот глупый теленок не обратился за поддержкой к нему. Эндимион неизменно выкладывал ему все свои проблемы и должен был знать, как велико влияние его кузена. Может быть, его увлечение скоро пройдет. Однако, если Черис кажется, что она всерьез влюблена и когда она поймет, что ее надежды разрушились, может впасть в отчаяние. Чем раньше прекратить эту историю, тем лучше: придется предупредить Эндимиона.

Это предупреждение очень сильно подействовало на Эндимиона, но не так, как ожидал лорд. Эндимион сообщил Черис о вмешательстве его светлости, она стала белой, как ее платье, и воскликнула:

— Я так и знала! Он хочет разлучить нас! Господи, что же нам делать?

— Да что такого? — сказал Гарри, которому все эти сложности влюбленных и особенно их нерешительность уже начинали действовать на нервы. — Ведь ты не зависишь от него, Эндимион?

— Нет, то есть он, конечно, назначил мне щедрое содержание, как вы знаете. У меня самого есть около двух тысяч фунтов в год, ну и надежда на наследство. Хотя я не очень-то на него рассчитываю, честно говоря. Ведь что ему стоит взять да жениться?

— Не думаю, чтобы он это сделал. В его-то возрасте? — сказал Гарри. — Он же не сможет лишить тебя наследства, так? Самое большее, что он может сделать, так это услать тебя куда-нибудь за границу. Черт возьми, я не понимаю, чего ты так трясешься?

— Не из-за него, — проворчал Эндимион. — Я боюсь не кузена Вернона. А вот сестрицы, моя мать и Фредерика! Ты просто не можешь понять.

Этот невнятный призыв к сочувствию тронул Гарри. Не имея собственного опыта таких переделок, которых так опасался Эндимион, он по-мужски питал инстинктивное отвращение к женским истерикам. Он сказал испуганно:

— Господи! Об этом я не подумал! Бог мой, какой визг они все поднимут!

Эндимион благодарно посмотрел на него.

— Вот вот. Только не моя мать, — уточнил он. — Она никогда не скандалит, если честно.

— Ну, если так.

— Но она тут же сляжет в постель, — пояснил Эндимион. — Спазмы. Сердечный приступ. Если сказать ей, что я собираюсь жениться на Черис, у нее начнутся судороги: с ней всегда такое начинается, когда ее расстраивают. Потом кузина Пенриетта пошлет за этим чертовым доктором Палфордом, и оба они начнут трезвонить, что я настоящий убийца. Не хочу доводить матушку до такого состояния, это ужасно! И потом, я люблю ее.

— О нет, нет! — быстро проговорила Черис. — Я ни за что не допущу этого! Бедная миссис Даунтри, как же еще она может себя чувствовать от такой новости? Как мне жалко ее!

Глубоко тронутый, Эндимион притянул к себе ее руку и горячо поцеловал со словами, что она ангел. Ее брат, настроенный безо всякого энтузиазма, посоветовал ей не впадать в сентиментальность, а Эндимиону, вставшему на защиту своей обожаемой, сказал, что он запоет по-другому, когда она и его начнет жалеть.

— Ты еще вспомнишь мои слова! — сказал он, — Можешь называть ангельской добротой это желание доставить удовольствие всеми и сожаление о том, что нельзя угодить всем подряд, но я называю это по-другому. Пустоголовость, вот что это такое!

— Нет, не надо! — с мольбой проговорила Черис.

— Да, да! — ответил он. — Я тебе уже говорил об этом! Если ты не прекратишь так жить, то в конце концов ты пожалеешь. Все, что нужно, это немного решительности! Ну что из того, что миссис Даунтри и Фредерика против? Они переживут! И не смотри на меня как баран на новые ворота, Эндимион, я говорю своей сестре то, что считаю нужным!

В этот момент его отвлекла Черис, которая стала с жаром обвинять в грубости по отношению к ее благородному возлюбленному. Во время этой перепалки Эндимион, уступив Гарри его братские права, впал в глубокую задумчивость. Вдруг он произнес:

— А ведь и правда, переживут!

Заметив, что Мерривиллы уставились на него в недоумении, он добавил:

— Ты ведь так и сказал, Гарри! Моя мать и Фредерика! Переживут! А что им останется, если мы поженимся, не говоря никому ни слова, и тогда умолкнут обе стороны! Ну, я хочу сказать, что никакого визга тогда не будет! Никаких сердечных приступов! Только подумайте, никакого смысла посылать меня с какой-то дурацкой миссией и тому подобное!

Нежный взгляд Черис загорелся от восхищения при этих словах, но на Гарри речь не произвела впечатления!

— Да, и никакого смысла сотрясать воздух дальше! Каким, черт побери, образом, можно пожениться, скрывая это от всех? Если ты вообразил, что можешь бежать с Черис, то выкинь это из головы! И если ты думаешь, что я еще буду и помогать своей собственной сестре так опозориться, то хорошего же ты мнения обо мне!

— На это я никогда не пойду! — заявила Черис.

— Да нет же! — сказал Эндимион, густо покраснев. — Хорошего же ты мнения обо мне, Гарри, если думаешь, что я решусь на такое! Несешь сам не знаешь что! Удивительно, как ты разрешаешь видеться со мной Черис наедине?

— Прекрати молоть чушь! — сказал Гарри. — Конечно, я ничего подобного не имел в виду. Но если ты не хочешь бежать, то о чем же тогда речь? Ума не приложу, каким еще образом можно все удержать в тайне!

— Я тоже, — уныло согласился Эндимион.

— Ну тогда…

— Да я не об этом! — объяснял Эндимион. — Просто подумал, как замечательно, если бы это было возможно.

К счастью, в этот момент, когда Гарри уже набрал воздух в легкие, чтобы обрушить поток чувств, которые переполнили его терпение, совещание было прервано каминными часами, неумолимо пробившими час, когда Эндимиону пора было вернуться к своей военной службе! Распрощавшись, он исчез.

— Никогда не встречал такого болвана! — взорвался Гарри. — Просто подумал, как было бы замечательно, если бы! Да, а еще замечательнее, если хоть у кого-то из вас двоих в голове были бы не куриные мозги! У тебя таких точно нет и уж никогда не будет!

Черис разрыдалась.

Хотя Гарри, пожалев о своих резких словах, помирился с сестрой, дела оставались в таком же печальном состоянии, когда через три дня обитатели Гертфордшира вернулись в Лондон.

Фредерика уже с порога заметила, что Черис выглядит бледной и изнуренной; но в суматохе у нее не было времени сразу же поговорить с ней. Только когда багаж был внесен, со слугами поздоровались, лекарства Феликса распакованы, и сам Феликс, не без трудностей, был водворен снова в постель, чтобы отдохнуть после дороги, Фредерика смогла уделить внимание сестре. Она пригласила ее в свою комнату помочь ей распаковать вещи со словам:

— Такое чувство, будто не видела тебя несколько месяцев! Хоть бы нам никогда не пришлось больше пережить такое!

— Да, только не это! — содрогнулась Черис. — Тебе, должно быть, трудно пришлось?

— Это верно, — согласилась Фредерика. Честное слово, если бы не Алверсток, не знаю, как бы я и справилась. Я в таком долгу перед ним. Как он был терпелив и тверд с Феликсом! И как поддерживал меня, особенно в те два ужасных дня, когда я уже боялась, что… но не будем об этом! Дорогая, а ты здорова? Ты такая бледная.

— Нет, ничего. Я абсолютно здорова. Это, наверное, от жары.

— Скорее всего. Даже в деревне она давала себя знать: то разморит, то начиналась какая-то слабость и становилось душно. А здесь, должно быть, еще хуже. Когда мы оказались на улицах Лондона, среди всех этих домов, Джессеми сказал, что как будто въехали в печку. Ничего! Через несколько дней мы уже будем далеко от Лондона. Алверсток рассказал тебе, какой чудесный план он предложил нам?

— Нет, — ответила Черис, с тревогой глядя на нее.

— Мы переезжаем в Алвер и останемся там сколько захотим! — сказала Фредерика, разбирая свои вещи. — Мне кажется надо было отказаться от этого предложения, но оно так заманчиво! Как раз то что, нужно нашим мальчикам! Это в Сомерсете, совсем недалеко от курорта Бат, что очень ценно. Ох, дорогая, ты только посмотри на это муслиновое платье! Ты поможешь сложить мои вещи, когда мы будем собираться в Алвер?

Не услышав ответа, она обернулась и увидела, что Черис упала на стул и закрыла лицо руками.

— Черис! Милая, что с тобой?

— Я так несчастна!

— Ради бога, отчего?

— Я не хочу ехать в Алвер!

Сдержав свое раздражение, Фредерика спокойно сказала:

— Ты предпочла бы отдохнуть на море?

— Да нет же! Я не хочу никуда уезжать!

— Черис, мне кажется, ты не совсем понимаешь, в чем дело, — сказала Фредерика. — Феликсу необходимо уехать из Лондона. Если в Лондоне летом так душно и жарко, то и нашему здоровью не повредит пожить за его пределами. Ты думаешь, там будет скучно? Возможно, после наших светских развлечений тебе так и покажется сначала, но ведь раньше ты не находила сельскую жизнь такой утомительной. И потом, Алвер — такое красивое место! Помнишь, что говорится в путеводителе о его парке, прекрасных садах, озере и замечательных растениях, посаженных вокруг него? Мы будем целыми днями любоваться ими! Алверсток разрешит мальчикам ловить форель. Если бы ты видела, в какой восторг пришел Джессеми, узнав об этой поездке! Ты же не захочешь лишить их такого удовольствия? В конце концов, дорогая, они с Феликсом никогда не мешали нам, не так ли?

— О нет! Я совсем не об этом, конечно, им надо поехать! А я могла бы остаться. Я могу пожить на Харли-стрит. Если тетя Серафина поедет с вами, то бедная тетушка Амелия будет только рада принять меня!

— Тетя Серафина с нами не едет, и я даже не собираюсь предлагать ей это. Не вижу необходимости в чьем-либо присмотре, да я в любом случае не стала бы обращаться к ней, я теперь у нее в немилости. Выбрось из головы эту идею о переезде к тете Амелии.

— О, Фредерика!

— Если ты не хочешь, чтобы я вконец расстроилась, перестань хныкать! — отрезала Фредерика. — И хватит притворяться! Честное слово, Черис, я удивляюсь тебе! Все, что ты хочешь, это остаться в Лондоне и разбиваться в лепешку перед Эндимионом Даунтри, я прекрасно это знаю! Наверняка последнее время ты только этим тут и занималась! Ты хочешь, чтобы над тобой все смеялись?

— Я люблю Эндимиона! — объявила Черис, поднимая голову. — И он меня любит!

— Тогда я не вижу особых причин для истерик, — равнодушно сказала Фредерика.

Черис вскочила с надеждой в глазах.

— Ты хочешь сказать, что согласишься на нашу свадьбу?

— Какое это имеет значение, если бы твоя любовь продлилась дольше, чем все остальные! — бесстрастно промолвила Фредерика.

— Ты никогда не позволишь мне выйти за него! — воскликнула Черис с отчаянием, — Ты хочешь разлучить нас!

— Как, поездкой всего на несколько месяцев в Алвер? Но если ваши чувства переживут это…

— Это навсегда! Навсегда! — перебила Черис. — Ты постараешься разлучить нас в надежде, что я забуду о нем! Но я не смогу, Фредерика, не смогу!

— Ну, не отчаивайся. Не забудь, что через два года (если я не смягчусь) ты сможешь делать все, что захочешь.

— Ты просто не знаешь, что такое любить! — сказала Черис со страстью.

— Не знаю, и слава богу, если это значит — мучиться, терзаться и совершать безумные поступки! Позволь заверить тебя, что ты тоже можешь благодарить судьбу! Тебе бы это не понравилось так же, как мне. Ну ладно, моя дорогая, возьми себя в руки. Сейчас не время тратить силы на такие пустяки. Ты проверишь свои чувства, когда у тебя будет время поразмыслить обо всем. Давай не будем изводить друг друга. Я не хочу показаться несправедливой, но я так много пережила за эти дни, что не способна сейчас вникать в то, что мне кажется совершенно… Она остановилась, но Черис закончила фразу за нее.

— Пустым делом! — бросила она и выбежала из комнаты.

Фредерика не стала останавливать ее. Ей удалось взять себя в руки, но на этот раз с большим трудом. Ей казалось чудовищным, что после всего, что ей пришлось вытерпеть, ее ожидала такая сцена по возвращении домой, теперь, когда она сама испытывала упадок духа. Возможно, Черис не понимала, что после сильных волнений невозможно сразу отойти от переживаний и успокоиться. Честно говоря, она и сама не ожидала, что после первых радостных новостей чувство облегчения сменится приступами уныния, и сама она станет какой-то капризной и нетерпимой. Все же Черис следовало воздержаться от разыгрывания трагической сцены в первый же час ее приезда.

В самом деле, говорила себе Фредерика, она слишком устала и поэтому так просто поддается раздражению. Последняя неделя на ферме Монкс, когда уехал Алверсток и ей самой пришлось все улаживать, вымотала ее. Она так привыкла обращаться к нему за помощью, что, естественно, совершенно растерялась без него. И еще ей не хватало его общества; если бы он остался на ферме Монкс, может быть, она и не пала бы духом. Ведь как бы она ни любила своих братьев, она не могла поговорить с ними так, как с Алверстоком или другим взрослым человеком.

Эти мысли навеяли на нее воспоминания. Развешивая по шкафам платья, раскладывая рубашки и юбки по ящикам комода, она перебирала в памяти их с Алверстоком прогулки, задумывалась над одними его словами и улыбаясь, вспомнив другие.

Эти приятные мысли были прерваны торопливым стуком в дверь, за которым тут же возник Гарри с возмущенным вопросом:

— Что я слышу, Фредди? Черис говорит, что ты собираешься провести лето в имении Алверстока в Сомерсете? Честное слово, мне стыдно за тебя! Ты что, хочешь быть ему настолько обязанной? Говорю тебе — выкинь это из головы! Я сам способен позаботиться о своей семье, так и передай ему. К тому же непонятно, что за игру он затевает. Ты, может быть, и не знаешь, какая у него репутация, но я-то знаю, и, черт побери, не позволю этого!

— Не позволишь, Гарри? — сказала Фредерика, и голос ее был угрожающе спокоен. — В таком случае начни же, наконец, сам заботиться о своей семье! Ты пока палец о палец не ударил для этого! Ты даже не захотел искать для нас жилье на море, когда я попросила тебя. Ты позволил, нет, ты поощрял Эндимиона Даунтри к ухаживаниям за Черис, нисколько не задумавшись о последствиях! Ты никогда не сделал ни малейшей попытки взять на себя свои обязанности. Тебя всегда устраивало, что всем занимаюсь я. И теперь, теперь, когда я еле свожу концы с концами, и мой кузен, а не брат, предлагает мне помощь, ты имеешь наглость говорить, что не позволишь этого, и что не желаешь быть ему обязанным! Тебе стыдно, что я согласна быть обязанной ему? Ну, так я нисколько не хочу этого, но мне придется, потому что, кроме него, мне не на кого надеяться. Тебе стыдно за меня? Но мне за тебя стыдно гораздо больше, так и знай!

Ее голос прервался, она отвернулась, ошеломленная как и Гарри. С Черис она сдержалась, но и подумать не могла, что выйдет из себя с Гарри! Она не собиралась его упрекать и ужаснулась, что сказала все это. Что на нее нашло? Она не могла понять, но вдруг почувствовала, что вся дрожит и не может унять эту дрожь, чего с ней прежде не бывало. Ослабевшая и растерянная, Фредерика с превеликим трудом пыталась отогнать нахлынувшие слезы. Сдавленным голосом она проговорила:

— Извини! Я не хотела — я не сдержалась — устала! Забудь об этом, прошу! И уйди, пожалуйста!

— Разумеется! — ответил Гарри. — С удовольствием.

С этими словами он гордо покинул комнату, охваченный жгучей обидой и с чувством несправедливо оскорбленного. В обрушенных на него обвинениях Фредерики было достаточно правды, чтобы задеть его совесть, и от этого он злился еще больше. А кто виноват в том, что он не выполнял своих обязанностей? Конечно же, сама Фредерика, она бы такой шум подняла, если бы он попытался вмешаться в семейные дела! Разве она просила его о помощи? Никогда! Во всяком случае, ни разу до того, как умоляла его позаботиться о Черис во время ее отсутствия. Сделал он, как она просила? Конечно, и ни слова жалобы не сказал, хотя ему пришлось отказаться от всех развлечений, которых он так долго ждал! Он что, для своего удовольствия болтался в Лондоне все это время? Нет, ни в коем случае! Он делал это по ее просьбе. Сам бы он немедленно примчался на ферму Монкс.

Некоторое время он продолжал в том же духе, задавая себе вопросы и находя на них неопровержимые ответы, что приносило ему некоторое удовлетворение. Чувство обиды росло, и, когда Черис пристала к нему с мольбами о помощи, он был как раз в том настроении, чтобы с удовольствием досадить Фредерике.

В преддверии своего вынужденного и, похоже, неотвратимого заточения она решила предупредить Эндимиона. Не передаст ли дорогой Гарри ему записку? И не придумает ли он, как им лучше встретиться?

Кончено, он готов! Эндимиона он навестит сегодня же вечером, а что до встречи, то ничего не может быть легче! Они могли бы отправиться завтра в Кенсингтон-Гарденс, он сам ее и проводит.

— О, Гарри, я знала, что могу положиться на тебя! — воскликнула Черис.

Это было как бальзам на его раненое самолюбие. По крайней мере одна из сестер ценит его по достоинству! Жаль, что Фредерика не слышала этого признания; но в любом случае она скоро убедится, что он не презренный бездельник, каким она его представила, а сила, с которой придется считаться.

Но когда она вышла в гостиную перед обедом, его злоба почти исчезла. Он был один, она подошла к нему и обвила его шею руками, поцеловала в щеку и сказала:

— О, Гарри! Какая у тебя скандальная сестра! Прости меня!

Чувство безвинно оскорбленного еще теплилось в нем. Оно быстро таяло, но все же его угораздило сказать:

— Должен заметить, Фредди, что ты была несправедлива ко мне.

Он собрался пункт за пунктом снять с себя обвинения и этим самым доказать не только ей, но и себе, как незаслуженно он был обижен. Если бы она дала ему такую возможность, он бы вскоре отнесся ко всей этой истории с юмором, но Фредерика не сделала этого. Она уже перенесла за последний час две тяжелые сцены, устала, у нее болела голова, она не хотела ничего, кроме как лечь спать, и меньше всего ей хотелось опять вступать в спор. Поэтому она сказала:

— Да, дорогой, я знаю. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

— Отлично, но ты же сама начала об Эндимионе и Черис, и…

— Ради бога, Гарри, не надо! — воскликнула она. — Я не могу и не буду больше спорить с тобой.

Ему послышалось в этих словах презрение к его мнению, и, мгновенно замкнувшись, он сказал с холодной учтивостью:

— Как хочешь!

Она знала, что задела его гордость и что должна успокоить его, но это требует такта и терпения, а у нее не было сил искать в себе сейчас эти добродетели; так что она просто улыбнулась ему, надеясь на то, что обида Гарри, как всегда, быстро пройдет. Черис спустилась к обеду с красными глазами, хотя в целом спокойная. Когда Фредерика перешла в гостиную, она тоже сидела там с ней с вышиванием, но, отзываясь на попытки Фредерики поддержать беседу, не заводила разговоры первой.

Они рано разошлись спать, и на сердце у Фредерики полегчало, когда в ответ на ее прощальный поцелуй Черис крепко обняла ее.

Она уснула почти сразу, а Черис долго лежала без сна в ожидании Гарри. Когда его шаги послышались на лестнице, она тут же вскочила, так как он обещал известить ее о результатах своей миссии. Черис окликнула его приглушенным голосом, еле дождалась, когда брат закроет за собой дверь, и спросила:

— Гарри, ты видел его?

— Конечно, видел. Говори тише! — предупредил он, многозначительно глядя на стену, отделяющую ее спальню от комнаты Фредерики.

— Что он сказал? — спросила она, послушно понизив голос. — Что, по его мнению, мы должны делать?

— Он сказал, что ему надо хорошенько обдумать этот вопрос, — ответил он, не скрывая усмешки.

— Естественно, для него это такое потрясение, — с достоинством сказала Черис.

— О да! Просто голову потерял! Он не мог ничего сказать, кроме «черт побери»! Однако завтра мы увидимся с ним, так что ты сама убедишься! Между прочим, надо придумать что-то в случае, если Фредерика спросит, куда мы собираемся, а она спросит, можешь не сомневаться.

— Может, не стоит, Гарри? Мне так не хочется ее обманывать!

— Ну что ж, придется тебе распрощаться с мыслью о свидании с Эндимионом!

— Но я должна его увидеть!

— Тогда не валяй дурака! Лучше подумай, что тебе нужно купить!

После долгих раздумий Черис наконец сказала, что, если придется поехать в Алвер, ей будет необходима бумага для рисования, хотя на самом деле вряд ли она понадобится. На этой отговорке и остановились. Гарри ушел спать, посоветовав ей позабыть о своих тревогах.

На следующий день Черис ужасно волновалась, но удача была на ее стороне. Когда пришло время отправляться в Кенсингтон-Гарденс, она зашла попрощаться с Фредерикой, та была занята с утренним гостем, которым оказался лорд Бакстед.

Ее появление было как нельзя кстати. Не успел его светлость поздороваться с Феликсом, лежащим на софе, черт его дернул выразить надежду на то, что тот больше никогда не заставит сестру переживать из-за своих проделок. Фредерика пробовала вмешаться, но бесполезно. Лорд Бакстед твердил, что она слишком снисходительна, и сказал такое, отчего все трое Мерривиллов мгновенно возмутились:

— У тебя слишком добрая сестра, Феликс! Боюсь, ты заслужил все, что с тобой случилось! Больше я не скажу ничего, но…

— А я и не собираюсь больше вас слушать, что бы вы ни сказали! — выкрикнул Феликс, его щеки покраснели, а голубые глаза вспыхнули. — Вы не имеете права! Вы мне не опекун!

— Феликс, замолчи! — резко сказал Джессеми, пытаясь уложить его обратно на подушки. Он быстро взглянул на Бакстеда и сказал, тщательно подбирая слова: — Совершенно не нужно сейчас упрекать моего брата, сэр, прошу вас.

— Это не его дело осуждать меня! — яростно вопил Феликс. — Это можно кузену Алверстоку, и он уже сказал мне все, что нужно! И не был таким — таким занудой при этом. Он имеет право и знает, как я сожалею обо всем, и, если он накажет меня за то, что я снова вытворю что-либо подобное, ему это позволительно!

Поскольку было ясно, что Феликс пришел в состояние крайнего возбуждения, и еще яснее было, что любая попытка заставить его извиниться с треском провалится, Фредерика с облегчением заметила, что в этот момент в комнате появилась ее сестра.

Она ни на минуту не поверила, что Гарри везет Черис за покупками, но только сказала:

— Ты берешь с собой Лафру? Я бы на твоем месте оставила его.

— Нет, нет, — сказала Черис, отпуская ошейник, за который держала собаку. — Просто он понял, что мы уходим, и ждет момента, когда можно выскочить за дверь, поэтому я привела его к тебе, Джессеми.

Он кивнул и положил руку на спину Лафре, который с интересом обнюхивал башмаки лорда Бакстеда, а Черис выскользнула вон, благодарная судьбе за то, что избежала вопросов.

Присутствие Бакстеда должно было помешать подозрительным расспросам, но Фредерика и так удержалась бы от них. Она не тюремщик и не хотела, чтобы Черис чувствовала себя так, словно находится под надзором. Без сомнения, у нее назначено свидание с Эндимионом, и было бы бессмысленной жестокостью отнимать у них эту, вероятно последнюю, возможность повидаться. По крайней мере, Гарри будет с ней.

Она отбросила эти мысли и стала отвлекать беседой лорда Бакстеда, который злил Джессеми рассуждениями о том, как будут потрясены гости, увидев в гостиной такое страшилище, как Лафра.

Но никто из троих гостей, в этот момент появившихся в комнате, не выказал ни малейшего признака потрясения. Первым явился Дарси Мортон, на которого Бакстед взглянул весьма враждебно, а через несколько минут было объявлено о приходе леди Элизабет и лорда Алверстока.

Это произвело эффект электрического шока, и мистер Мортон призадумался. В глазах Фредерики несомненно читалась радостная улыбка, и несомненно Алверсток был в самых дружеских отношениях со своими подопечными. Обрадованный Феликс, вскочив на ноги, завопил: «Кузен Алверсток!», Джессеми, раскланявшись с леди Элизабет, тут же принялся рассказывать милорду о том, что происходило на ферме после его отъезда, а Лафра, поддавшись всеобщему возбуждению, приветственно загавкал, так что несколько минут в гостиной творилось что-то невообразимое. Леди Элизабет расхохоталась и сказала, поздоровавшись с Фредерикой:

— Я знала, что ему будут рады, но не думала, что его приход вызовет такой переполох!

— Простите их! — сказала Фредерика, улыбаясь. — Можно подумать, что они воспитывались на улице!

— Не в этом дело, — сказал Бакстед, — Но вряд ли Феликсу можно так волноваться. Может быть, Джессеми лучше увести его в другую комнату?

— Ну зачем? — сказала Фредерика. — Алверсток прекрасно управляется с ним.

Скоро стало ясно, что это действительно так. Его светлости без труда удалось погасить страсти, скомандовав Феликсу лечь обратно на диван, попросив Джессеми отозвать балукистанскую гончую и добавив, что, когда он захочет оглохнуть, то непременно обратится за помощью к двум крикунам. Эти резкие указания были восприняты с добрым юмором, что Бакстед заметил с удивлением и явным неодобрением. Ему стало еще хуже, когда Алверсток подсел к Фредерике и завел с ней, как ему показалось, довольно задушевную беседу. А поскольку Элиза, которая обсуждала что-то с Мортоном, ненавязчиво втянула племянника в разговор, он был вынужден обратить свое внимание на нее, вместо того чтобы ревниво прислушиваться к разговора Алверстока с Фредерикой.

А разговор этот звучал совсем невинно.

— Значительное улучшение! — сказал Алверсток.

— Надеюсь. Он немного устал с дороги, и жара обострила его боли.

— Чем скорее вы отправитесь в Алвер, тем лучше. Вы написали Найтону?

— Сегодня утром. Я сослалась на вас, как вы сказали, и вложила письмо доктора Элкота, которое он вручил мне для него.

Он кивнул.

— Надеюсь проводить вас еще до конца недели. Да, кстати, что касается учителя, боюсь, я вышел за рамки ваших указаний.

— Вы хотите сказать, что уже нашли его? — воскликнула она.

— Не я, а Чарльз. Он предложил своего брата, Септимуса, и я пригласил его. Пока он остановился на Беркли-сквер: приятный молодой человек, мальчикам должен понравиться. Только бы понравился вам.

— О, в этом я не сомневаюсь! Брат мистера Тревора наверняка понравится мне. Пожалуйста, передайте мистеру Тревору мою благодарность.

— Обязательно, но договориться с Септимусом надо вам. Он искал место репетитора на время каникул, и это, если вы проведете в Алвере все лето, будет для него очень удобно, так как он сможет жить дома. Дом священника, их отца, находится всего в нескольких милях от Алвера. Когда можно прислать его к вам?

— В любое время. Я почти не выхожу из дома. — Тут ей пришла в голову какая-то мысль. — А что если я попрошу Гарри побеседовать с ним? Думаю, он захочет это сделать сам.

— Вы так думаете? Вряд ли. Он будет немало смущен, если захочет проверять знания Септимуса, в чем я, впрочем, сильно сомневаюсь. Видите ли, Септимус студент четвертого курса и ведет работу в совете колледжа. Кстати, а что-то не видно ни Гарри, ни Черис. Он все еще благородно исполняет свой долг возле нее?

Она улыбнулась, но ответила с некоторым напряжением:

— Да, кажется, они поехали за покупками.

В это она не верила и не удивилась, если бы узнала, что Черис в этот момент сидит на скамейке в укромном уголке Кенсингтон-Гарденс между своим братом и возлюбленным и горячо рассказывает Эндимиону, как их хотят разлучить.

— Перестань ты молоть эту чепуху! — сказал Гарри. — Сколько раз я твердил тебе, что никто не сможет вас разлучить навсегда.

— Навсегда не смогут, — согласился Эндимион.

— Но раз меня упрячут в Алвер!

— Ай, вот это хуже всего! — сказал Эндимион, и лицо его помрачнело. — Ловкий трюк, нечего сказать! Не удивлюсь, если они сговорились: этот Алверсток такой хитрец! Знаешь, я ведь сразу понял, что дело плохо, как только он сказал мне, чтобы я не придавал большого значения своим увлечениям. Так дружелюбно намекнул, что все стало ясно. Я оказался прав. Ведь я мог бы видеться с тобой в Ремсгейте, но в Алвере… Меня там каждая собака знает, и уж будьте уверены, кто-нибудь обязательно донесет Алверстоку, если я появлюсь даже за десять миль в округе.

— А когда мы вернемся из Алвера, тебя отправят с этой ужасной миссией, а меня Фредерика утащит в Грейнард!

— Не утащит, если его ушлют отсюда, — заметил ее более практичный брат. — Но сейчас я сообразил, что она не сделает этого в любом случае, ведь Грейнард сдали Портсу на год.

— Тогда — в Харрогейт, чтобы Феликс мог пить минеральную воду, — горько возразила Черис.

— Это верно, — согласился Гарри.

— Меня никуда не отправят, — вдруг заявил Эндимион. — Я уйду в отставку. Мой кузен не сможет помешать мне. Более того, уж если я на это решусь, то ничто не сможет помешать мне жениться на Черис.

— Но я несовершеннолетняя, — уныло напомнила Черис.

— Ах, черт! Но когда я подумаю, что целых два года придется ждать и, может быть, даже не видеть тебя… Этого достаточно, чтобы бежать в Шотландию! Да, я не об этом! — поспешно добавил он, бросив тревожный взгляд на Гарри. — С этим мы уже решили.

— Нет, нет, я не смогла бы пойти на такое! Может быть, если Фредерика поймет, что мы настроены серьезно… Но она не даст своего согласия! Я знаю, ни за что не даст!

— Погодите! — перебил ее Гарри, вскочив с места. — Господи, как же я забыл об этом?

Две пары встревоженных глаз уставились на него. Затаив дыхание Черис спросила:

— О чем ты, дорогой?

— Тебе не потребуется ее согласие, она вообще тут ни при чем! — сказал Гарри со злорадным блеском в глазах.

— Ведь твой опекун — я!

Как удивительно, думала Фредерика, что две ночи спокойного сна могут принести столько пользы. Она чувствовала себя гораздо лучше, пропали депрессия и раздражительность. Ее дела опять находились в умелых руках маркиза, ей не о чем было беспокоиться: ни о сложных приготовлениях к переезду семьи из Лондона за сотню миль, ни о хозяйстве по приезде на место. Тому, кто с детства не знал отдыха от таких забот, это могло показаться настоящим блаженством. Какое, должно быть, счастье провести несколько месяцев на природе в полном одиночестве, думала она с замиранием сердца. Правда, нельзя назвать это полным одиночеством, ведь там будут Черис, мальчики и незнакомая миссис Осмингтон, вдовствующая кузина Алверстока, которую он решил водворить в Алвер. Еще там будет Септимус, и, конечно, его матушка будет навещать их. Сначала будет немного тоскливо, и она станет скучать по лондонским друзьям, но Алверсток собирался приезжать иногда на несколько дней, что скрасит их уединение. Он разрешил ей приглашать к себе кого угодно из своих знакомых и вообще чувствовать себя как дома. Она не собиралась злоупотреблять его гостеприимством, но так как не могла придумать, кого бы ей позвать с собой, ей не пришлось и жалеть об этом своем решении.

Алверсток также собирался проводить их до Алвера и был в этом неумолим. Она протестовала из приличия, но он заявил, что у него там дела. Фредерика на это ничего не могла возразить, хотя была уверена, что он просто собирался сам представить ее кузине и проследить за тем, чтобы слуги обеспечили гостям все удобства. И как можно называть его бессердечным эгоистом, уму непостижимо! Кого угодно, только не его; просто зло берет, что о нем так несправедливо судят.

В остальном дела шли неплохо. Мистер Пеплоу пригласил Гарри съездить в Брайтон; Баддль и миссис Харли были рады предстоящему отпуску после отъезда хозяев из Лондона; Черис, несмотря на неуравновешенное настроение, казалось, смирилась с судьбой. Правда, на нее еще находили внезапные приступы тоски, когда она выбегала из комнаты, прижимая платок к глазам, но Фредерика, вспоминая о подобных вспышках при прежних отказах ее неподходящим поклонникам, надеялась, что и теперь эти припадки отчаяния вскоре прекратятся.

Септимус Тревор, благовоспитанный молодой человек с приятными манерами и жизнерадостной уверенностью в себе, понравился ей с первого взгляда, как и мальчикам, что было гораздо важнее. Она оставила их в комнате одних, когда он пришел познакомиться. Ее мучили сомнения по поводу Феликса, который, в отличие от Джессеми, не очень-то стремился возобновить свои занятия. Но, вернувшись в комнату, она была встречена сообщением, что этот мистер Тревор знает гораздо больше того мистера Тревора: они говорили о светильном газе и передаче энергии с помощью сжатого воздуха. Тут волноваться было не о чем, и оставалась только одна забота — здоровье Феликса.

Это очень беспокоило Фредерику, и развеять тревожные мысли было невозможно, пока сэр Уильям Найтон не посмотрит Феликса. Ему, конечно, было лучше, но далеко не все у него было в порядке. Он быстро уставал, легко приходил в волнение, и, даже казалось ей, у него в такие моменты начинался жар, и его беззаботное настроение сменялось капризным и раздражительным.

— Видимо, он еще не восстановил силы и за городом ему станет лучше, но я все равно не могу успокоиться, — говорила она Алверстоку.

— Да, и больше ни о чем, кроме этого, вы не можете думать, Фредерика?

— Боюсь, что не могу, — призналась она. — Хотя и стараюсь. — А как вы думаете, вы сможете подумать кое о чем, если ваши… если Найтон снимет ваши подозрения? — спросил он.

— О, это было бы такое облегчение! Да, конечно, тогда смогу!

— Отлично, — загадочно произнес он. — Я уверен, что он успокоит вас, и надеюсь, что не заставит себя долго ждать.

— Мы ждем его в четверг, до полудня.

— Замечательно! Тогда я приду тоже! — сказал лорд.

— После полудня!

— Конечно! — улыбнулась она. — О чем речь! Вот только боюсь, что он застанет Феликса не в лучшем расположении духа. Он заявляет, что в полном порядке и не позволит докторам терзать его! И совсем не собирается оставаться в постели, когда сэр Уильям придет осматривать его! О, господи! Но если он будет капризничать, я попрошу Гарри успокоить его.

В четверг утром Фредерика, забросив домашние дела, успокаивала возмущенного брата и попросила Баддля прислать Гарри в комнату Феликса. Но он сообщил ей, что мистер Гарри уже ушел.

— Ох! — тяжко вздохнула Фредерика. Она подумала, не попросить ли Черис, но, вспомнив, что та с утра пребывала в горестном настроении и проплакала над чашкой чая, отказавшись от завтрака, решила не связываться с ней.

— Наверное, он повел мисс Черис прогуляться, мэм, потому что ее нет в гостиной, — предупредительно сообщил Баддль.

Лицо Фредерики прояснилось. Зря она так нехорошо подумала о Гарри, узнав, что он ушел в такой важный момент, когда его младшего брата должен осматривать один из лучших докторов Лондона! Но теперь она поняла, что была к нему несправедлива: он решил помочь ей, избавив от плачущей Черис! Она сказала:

— Да, скорее всего! Ничего, я поднимусь к Джессеми!

Она нашла Джессеми, погруженного в книги, но он сразу же согласился что-нибудь придумать, чтобы занять Феликса. Когда она извинилась за то, что отрывает его, Джессеми сказал, помрачнев:

— Пора же хоть кому-то из нас помогать тебе! — И вышел из комнаты в сопровождении Лафры.

Тронутая его словами, она бросила вслед, что это ненадолго, так как сэр Уильям придет с минуты на минуту, и решила сойти вниз, чтобы обсудить с экономкой, как привести дом в порядок перед отъездом.

Ей не пришлось спускаться. Толстуха миссис Харли, тяжело дыша, уже поднималась наверх в поисках Фредерики и остановилась на площадке перевести ДУХ.

— О, Харли, вам незачем утруждать себя так! — сказала Фредерика. — Я как раз спускаюсь к вам.

— Я знаю, мэм, что с моим сердцебиением это ни к чему, — ответила миссис Харли. — Но я подумала, что должна поскорее сообщить вам об этом!

Эта знакомая фраза, которая обычно означала, что произошла какая-то мини-катастрофа в домашнем хозяйстве, не вызвала ни малейшего беспокойства у Фредерики. Она сказала:

— О господи! Что-нибудь случилось? Пойдемте в гостиную, и вы мне все расскажете.

— Кто знает, мисс Фредерика, — сказала миссис Харли, следуя за ней в комнату, — может быть, и не стоило тревожить вас сейчас, когда у вас столько забот, но я уверена, что вам надо узнать об этом как можно скорее.

Разбилась фарфоровая чашка! — решила Фредерика.

— Но, продолжала миссис Харли, — как только Джемайма принесла мне его (она умеет читать только печатные буквы), я сказала себе: «Доктор не доктор, а мисс Фредерика должна сейчас же прочесть это!» Хотя, уверена, вам и в голову это не пришло, мэм. Да вы бы и не увидели его, если бы я не послала Джемайму снять шторы для стирки в комнате мисс Черис, ведь в ее спальне убрались и застелили постель, пока она завтракала, так что никто бы туда сегодня больше и не зашел.

— Мисс Черис? — быстро спросила Фредерика.

— У мисс Черис, — подтвердила миссис Харли. — Вот оно, лежало на туалетном столике, а Джемайма решила, что это письмо для почты, и принесла его мне. Оно адресовано вам, мисс Фредерика.

— Мне! — Фредерика почти что выхватила его из рук экономки.

— И на столике нет ни гребешков мисс Черис, ни духов, которые вы ей купили, мэм, ничего, что там обычно стоит, неумолимо говорила судьба голосом служанки.

Фредерика не слушала, так как это было уже не нужно. Письмо, что она держала в руке, было, очевидно, написано в сильном волнении. Оно было обильно залито слезами и крайне неразборчиво, но первая фраза была выписана тщательно.

«Дорогая, родная моя Фредерика, — старательно вывела Черис, — когда ты будешь читать это письмо, я уже буду замужем и за много миль отсюда».

Дальше буквы сливались в дикие каракули, будто Черис, сделав такое многозначительное вступление, не знала, как продолжать, и остальное пришлось писать в спешке.

Но в первых словах было все самое важное для Фредерики. Она стояла, уставившись на эти строчки, пока они не заплясали у нее перед глазами, не в силах постичь их невероятный смысл.

Миссис Харли, положив руку ей на плечо, вернула ее к реальности.

— Сядьте, мисс Фредерика, милая! — сказала миссис Харли. — Я сама принесу вам стакан вина, не надо звать Баддля.

— Нет, нет, вина не нужно! Я должна подумать, я должна подумать!

Она позволила усадить себя в кресло и попыталась разобрать остальную часть записки. Похоже, она состояла из просьб о прощении, вперемежку с уверениями, что только отчаяние толкнуло ее на такой шаг. Сначала ей показалось, что Черис подписала письмо «Твоя неумная Черис», приглядевшись, поняла, что там стояло «несчастная». Фредерика подумала, что «неумная» — более подходящее слово для ее сестры.

Она подняла глаза на миссис Харли.

Харли, я не знаю, что делать, если вообще можно что-то сделать, кроме того, чтобы никому ничего не говорить, о чем и прошу вас!

— Конечно, мэм, ни слова! Можете положиться на меня!

— Спасибо. Вы, конечно, догадались, что случилось?

— Еще бы, мэм! — мрачно сказала миссис Харли. — И знаю, кто виноват! Если бы кое-кто, не будем называть имен, исполнял свой долг, вместо того чтобы препираться со всеми и уезжать из дому со скандалом, такого не произошло бы, потому что тогда этот верзила не смог бы таскаться сюда, несмотря на то, что я предупреждала, да и Баддль тоже! Теперь вот, она сбежала! Ах ты господи, ну как она могла сделать такое! Верно говорят, яблоко от яблони недалеко падает, вот ведь и бедная матушка ее, в конце концов, поступила так же!

— О, если бы я только знала, что делать! — не слушая ее, твердила Фредерика. — Ведь еще можно что-то сделать, хотя я чувствую, что готова все оставить как есть! Так поступить, в такой момент! Нет, нет, что я говорю? Если бы я была с ней помягче, посочувствовала бы ей хоть раз! Она вскочила, — Харли, я должна увидеться с лордом Алверстоком! Если кто и может помочь, так это он! Скажите Оуэну, чтобы поймал извозчика, пока я схожу за шляпой и перчатками: посылать за каретой некогда! — На полпути она остановилась, — Нет, я же не могу уйти! Я забыла о сэре Уильяме Найтоне!

— Да, я как раз хотела вам напомнить, мисс Фредерика, сказала миссис Харли, — Вон на нашу улицу свернула карета, а вдруг это тот самый джентльмен. Похоже, она подъезжает к нашему дому, да это к нам!

Фредерика подбежала к столу, села и подвинув к себе лист бумаги, обмакнула перо в чернильницу.

— Я напишу ему! — сказала она. — Подождите здесь, Харли, передадите записку Оуэну! Скажете ему, чтобы отправлялся в Алверсток-хауз немедленно, на извозчике! Пока нет двенадцати часов, его светлость наверняка еще дома. Пусть Оуэн отдаст письмо только в руки самому милорду, ни дворецкому, никому из слуг! Это сэр Уильям?

— Да, у него саквояж, мэм, — докладывала миссис Харли, выглядывая в окно, — но он непохож на доктора, хотя одет опрятно, как доктор. Ах да, он! Баддль впустил его, а ведь для других вас нет, как вы распорядились.

— О небо, он будет здесь через секунду! — с отчаянием воскликнула Фредерика. Она быстро поставила свое имя под короткой запиской и наскоро, а поэтому криво запечатала ее, когда Баддль доложил о сэре Уильяме.

Если ему и показалась натянутой ее вежливость и бессвязными ее ответы, то он, наверное, решил, что это от застенчивости, думала она, или от тревожного ожидания его вердикта. Он, похоже, не был удивлен, слыша от нее только: «Да — нет — не помню — дайте подумать!» Сэр Уильям был очень даже терпелив с ней, и под влиянием его спокойного голоса она вскоре собралась, отодвинув мысли о Черис и сосредоточившись на его словах.

Он также очень ловко управился с Феликсом. Наткнувшись на враждебный взгляд, он сказал со своей приятной улыбкой:

— Здравствуй! Да, еще один занудный доктор, как будто мало тебя мучили!

Недружелюбный взгляд исчез, Феликс покраснел и пожал ему руку.

— Здравствуйте, сэр! Но я совершенно здоров, клянусь вам, и сестре не стоило за вами посылать!

— Ну вообще-то выглядишь ты действительно отлично, — согласился сэр Уильям. — Однако, раз я все равно пришел, то уж давай осмотрю тебя, не возражаешь?

Феликс уступил. В конце осмотра он потребовал сообщить ему, может ли он вставать, на что сэр Уильям ответил:

— Да, конечно, можно. Тебе будет очень полезно побывать на свежем воздухе, так что, я думаю, твой брат, — не так ли? — прокатится с тобой по парку. Душно, правда? Но я знаю, что ты скоро поедешь в Сомерсет. Как я тебе завидую!

Фредерика, вопросительно взглянув на Джессеми и, получив от него утвердительный кивок, увела сэра Уильяма в гостиную.

Он говорил с ней около двадцати минут и полностью успокоил ее. Возможность осложнений нельзя исключать, но он полагает, их можно избежать, если неуклонно следовать его указаниям. Он прекрасно отозвался о докторе Элкоте, заменил его лекарство на другое, говоря, что оно было превосходно, но теперь, на стадии выздоровления, Феликсу нужно новое средство, и ушел, посоветовав ей, с понимающей улыбкой, не нервничать по поводу мальчика.

— Иначе это будет нервировать его! — сказал он.

— Я написал имя и направление к врачу курорта Бат, которому вы можете полностью доверять. Но я думаю, что его услуги вам не понадобятся.

Тем временем Оуэн вручил маркизу письмо от Фредерики. Он застал его как раз тогда, когда он со своей сестрой был готов отправиться в Сомерсет-хауз, потому что леди Элизабет вспомнила, что не посетила Выставку Королевской Академии; а так как на следующий день она собиралась завершить свой затянувшийся визит в Лондон, то это скандальное упущение надо было немедленно исправлять. Не считаясь с утренними привычками его светлости, она сказала, что в наказание за то, что большую часть своего пребывания в Лондоне вынуждена была оставаться одна, теперь он должен проводить ее в Сомерсет-хауз.

Маркиз развернул листок, пробежал глазами записку Фредерики и кивком отпустил Оуэна. Леди Элизабет, смотря ему в глаза, спросила:

— Что случилось, Вернон? Феликс?

Он передал ей письмо.

— Не знаю. Тебе придется простить меня, но я не смогу поехать с тобой в Сомерсет-хауз, Элиза: прими мои извинения.

— Не говори глупостей! Я еду с тобой! Вернон, я страшно боюсь, что с ними еще могло что-то случиться! Умоляю приехать немедленно. Нет времени писать, но объясню вам все при встрече. Умоляю, скорее! Бедная девочка, она в отчаянии!

— Да. Так что поторопимся! — бросил он.

Они приехали на Верхнюю Уимпол-стрит как раз когда Фредерика, проводив братьев на прогулку в парк, словно во сне, поднялась обратно в гостиную и еще раз попыталась разобрать почерк Черис. Когда Алверсток, оставив позади свою сестру, взлетел по лестнице через ступеньку и вошел в комнату, она, увидев его, вскочила и бросилась навстречу:

— Я знала, что вы придете! — сказала она благодарно. — Простите меня за то, что послала за вами такой поспешной запиской. Видите ли, сэр Уильям был уже у дверей, и у меня не было времени…

— Это ничего, — перебил он ее. — Что случилось, Фредерика? Феликс?

— Нет, нет! Ему лучше, сэр Уильям думает, что скоро он поправится. Все гораздо хуже, нет, не то, но…

— Спокойно, дитя мое, спокойно! — сказал он, твердо взяв ее руки в свои. — Если вам нужна моя помощь, то объясните мне все! И не надо волноваться!

Леди Элизабет, появившись на пороге и услышав эту решительную команду, закрыла глаза, но Фредерика заставила себя улыбнуться и сказала:

— Благодарю вас! Как глупо! Я даже не представляю, чем вы можете помочь. Сама не знаю, зачем я попросила вас приехать, просто это было первое, что пришло мне в голову, прежде чем я успела разобраться. Но боюсь, это бесполезно.

— Я все еще ничего не знаю, — напомнил Алверсток.

— Да, простите! Я никак не могу себя заставить сказать… Кузина Элиза! Простите, я не видела вас.

— Ничего страшного, моя милая, я приехала помочь вам, если смогу, но вы, наверное, хотите поговорить с Алверстоком наедине. Я ухожу, — сказала Элиза.

— Нет. Вы так добры! Я надеялась держать это в тайне, но теперь поняла, что это невозможно. — Она тяжело вздохнула. — Понимаете, Черис сбежала с Эндимионом!

Элиза ахнула, но Алверсток сказал, сохранив свою невозмутимость:

— Вы уверены в этом? Никогда бы не подумал, что Черис способна на такой подвиг, и, если Эндимион уговорил ее на это, могу только сказать, что решительно ошибался в нем. Каков молодец, мой болванистый кузен, а, Фредерика!

Молча она вручила ему письмо Черис. Он взял его и, бросив взгляд на расплывчатые строки, потянулся за моноклем. Элиза, усадив Фредерику на диван, сказала:

— Дорогая, вы наверняка ошибаетесь. Не хотите же вы сказать, что они бежали в Шотландию, где такое возможно?

— Думаю, что именно так, — ответила Фредерика. — Куда же еще?

— Это исключено! — вмешался Алверсток, вчитываясь в письмо. — Куда делась ваша сообразительность, Фредерика? Когда ты будешь читать это письмо, я уже буду замужем и за много миль отсюда. Дитя мое, даже такая недалекая женщина, как Черис понимала, что за час или два ее не успеют довезти до Шотландии! Хорошо, что хоть начало письма она не залила слезами.

— Тогда куда же они могли уехать? — спросила Фредерика.

— Этого я еще не понял, возможно, и не пойму. Может быть, еще что-нибудь прояснится.

— Ничего, кроме того, что она уже написала, — со вздохом сказала Фредерика.

Он молчал несколько минут и, нахмурившись, изучал письмо, пока Элиза, сидя подле Фредерики, гладила ее руку, стараясь успокоить. Воцарилась тишина, которую прервал маркиз:

— Ах, вот! — сказал он. — Не развлечение, а разрешение! Ключ к разгадке в наших руках, Фредерика! Жаль, что перо забрызгало предыдущее слово, но, без сомнения, это было особое. Ваша сестра, дорогая моя, вышла замуж за моего придурковатого кузена по особому разрешению. Означает ли это побег или нет, точно пока не в состоянии сказать вам, но это, ей-богу, не имеет значения. Дело не такое уж отчаянное, да и мне не надо будет преследовать их по дороге в Шотландию, к чему, признаться, я был абсолютно не расположен. Все, что нам остается делать, это постараться пустить пыль в глаза насмешникам и сплетникам. А вот этим как раз я займусь с удовольствием! Интересно, кто надоумил Эндимиона, что он может жениться по особому разрешению?

Фредерика выпрямилась.

— Но он не мог! — сказала она. — Черис несовершеннолетняя!

— Вы хотите сказать, что подозреваете, будто Эндимион получил разрешение, скрыв ее возраст? — спросила Элиза. — Что-то не верится. Зачем? Ведь это серьезное преступление.

— Нет, этого не может быть, — отозвался маркиз. — Эндимион глупец, но не подлец, моя милая Элиза! Он бы ни за что не женился на Черис по особому разрешению, но без согласия ее опекуна.

— Но если не ты ее опекун, то кто же?

Маркиз не ответил. Он с интересом смотрел на Фредерику и видел, как она напряглась.

— Гарри! — проговорила она. — Гарри!

— Вот как?

Она быстро поднялась, и отчаяние в ее глазах сменилось глубоким возмущением.

— Как он мог? Ну, как он мог? Помочь Черис с этим губительным браком, помочь ей обмануть меня, зная, как я отношусь к этому! А она! Ясно, почему она проплакала весь завтрак, с таким-то камнем на совести!

— Правда? — сказал лорд с любопытством. — Она действительно заплакала и все письмо. Неиссякаемый поток! Как вы думаете, она продолжала рыдать, когда шла с Эндимионом к алтарю?

— Не знаю и знать не хочу! — отрезала Фредерика, которая стала ходить по комнате, словно ее ярость требовала физического выхода.

— Да и никому это не интересно, — согласилась Элиза. — В самом деле, Вернон, перестань кривляться! Это же тебе не комедия!

— Но очень напоминает ее! — ответил он.

— Вы бы так же думали, если бы это касалось ваших сестер? — возмущенно обратилась к нему Фредерика.

— Моя дорогая, безусловно! Например, Луизы! Или нет, я бы предпочел увидеть Августу в этой роли!

Она вздохнула и хихикнула, не в силах подавить приступ смеха.

— Так-то лучше! — ободрил он ее. — Давайте теперь спокойно разберемся, без горячки.

Она не отвечала, но через секунду вернулась к дивану и села.

— Если все это правда, то поделать уже ничего нельзя, не так ли? Если бы я еще получше изучил это письмо, то наверняка бы обнаружилось, что бесполезно думать, что вам удалось бы предотвратить свадьбу, которая, должно быть, уже состоялась.

Она уныло улыбнулась.

— В самом деле, я напрасно посылала за вами. Простите меня, кузен!

— Э нет, совсем не напрасно! — сказал он. — Конечно, и не в моих силах было помешать этому браку, Фредерика, но зато я избавил вас от ненужных сомнений по этому поводу. Что мы должны сделать? Оставить все как есть. Я прекрасно понимаю ваши чувства: вы хотели, чтобы Черис составила, как все это называют, приличную партию, и были уверены, что ей бы это удалось.

— Но почему же она не согласилась на это? — вмешалась Элиза.

— Черис самая красивая девушка в Лондоне, с чудесными манерами и замечательным характером. Ее нельзя назвать очень умной, но умоляю, разве мужчинам когда-нибудь нравились умные женщины?

— Это не единственная причина, по которой она не согласилась, — ответил он. — У нее не было цели заключить такой брак, и даже не было особого желания вращаться в светском обществе. — Он улыбнулся Фредерике, слегка лукаво.

— Вы бы ни за что не поверили, правда? Это было вашей целью, — нет, не для себя! — и это вы гордились тем, что она вызывает у всех такое восхищение. Ее же это не трогало. Однажды она сказала мне, что жить в провинции ей нравится больше, чем в Лондоне, потому что здесь на нее смотрят во все глаза! Вашей сестре больше нравились провинциальные балы, чем лондонские, потому что ей гораздо удобнее танцевать со старыми друзьями, чем с совсем незнакомыми людьми. И это я услышал от девушки, за которой ухаживали самые завидные женихи Лондона! Я никогда не скрывал от вас, что считаю ее ограниченной куколкой, но надо отдать ей должное: она абсолютно не тщеславна!

— Я не стремилась найти ей блестящую партию, а только… но что толку повторять то, что я вам столько раз уже говорила!

— Я помню. Вы хотели, чтобы она жила в комфорте. Но ее понятие о комфорте отличается от вашего, Фредерика. Она послушная девушка и, наверное, очень обрадовала бы вас, выйдя замуж за молодого Нейвенби, если бы не влюбилась в Эндимиона.

— И была бы счастлива!

— Возможно. К несчастью, она встретила Эндимиона, и оказывается, с того самого момента ее выбор был сделан.

— Вздор! Если бы вы знали, сколько раз она забывала о своих увлечениях так же быстро, как влюблялась.

— Верю. Но следовало вам заметить, дитя мое, что за ней ухаживало множество блестящих молодых людей, гораздо более галантных, чем Эндимион, но она не разлюбила его. Так что, может быть, этот брак окажется не таким уж обреченным. Правда, устроили они это все, мягко говоря, не самым лучшим образом, а вот это как раз то, о чем позаботиться должны мы. Надо представить все в самом приличном виде.

— Если только это возможно, — с сомнением сказала Элиза.

— Это невозможно. Только представьте! — сказала Фредерика. — Объявления о помолвке не было, гостей на свадьбу не приглашали, и состоялась свадьба за два дня до нашего отъезда из Лондона! Ну как можно скрыть такой скандал?

Алверсток щелкнул крышкой своей табакерки и взял оттуда крошечную щепотку табака.

— Трудно, признаю, но возможно. Я не могу прямо сейчас сообразить, как объяснить отсутствие объявления о помолвке, только если свалить все на Лукрецию? Как ты думаешь, Элиза? Я с удовольствием так и сделал бы, если тебе кажется, что это сработает.

Фредерика не смогла удержаться от улыбки.

— Вы невыносимы, — сообщила она ему. — Интересно, а как это можно сделать?

— О, просто представить ее как главную противницу этой свадьбы! Она так опасно заболевала при одном упоминании об этом, что один вид объявления расстроил бы ее!

— Хотя новость о тайной женитьбе Эндимиона сразу же вернет ее к жизни! — саркастически заметила Элиза.

— Как хорошо, что ты поехала со мной! — радостно заметил лорд. — Ты можешь оказаться очень полезной! Попробуй-ка везде растрезвонить, почему обручение проводилось тайно, и только ближайшие родственники присутствовали на свадьбе, — Он стряхнул крошки табака со своего рукава. — Поскольку семья невесты понесла недавно тяжелую утрату, церемония была очень скромной. Мы сделаем сообщение об этом.

Леди Элизабет неохотно согласилась:

— Да, это можно сделать. Но почему тогда не было на свадьбе Лукреции?

— А она была на свадьбе.

— Ты не заставишь ее сказать это.

Ироническая усмешка искривила его губы.

— Хочешь пари?

— Нет! — решительно сказала Фредерика. Вы хотите сказать, что вы… что будете шантажировать ее, я этого не вынесу! К тому же это бесполезно, вы сами знаете! Забудьте об этом, я так глупо поступила, что вовлекла вас во все это! — Она подняла свой твердый подбородок. — Я должна смириться с тем, что случилось, потому что знаю, что сама во всем виновата. Только бы она не пожалела, только бы люди не отвернулись от нее.

Голос ее дрогнул, и она закрыла глаза рукой.

Дверь отворилась, и Баддль с явным неудовольствием объявил:

— Мистер Тревор, мэм!

Фредерика инстинктивно отшатнулась:

— Нет, нет! Я никого не принимаю!

Но Тревор уже стоял в дверях. Он чуть поклонился леди Элизабет и, когда Баддль вышел, направился к Фредерике с приветливой улыбкой:

— Ваш дворецкий не виноват, мэм. Он сказал, что вас нет дома, но я переубедил его.

Маркиз поднял монокль, чтобы получше разглядеть его.

— Это непохоже на вас, Чарльз. Без сомнения, у вас были на то особые причины.

— Совершенно верно, сэр, — ответил Тревор невозмутимо. Он пристально посмотрел на Фредерику и пожал ей руку. — Я пришел, если вы нашли то письмо, сказать вам, чтобы вы забыли о нем. Все в порядке, уверяю вас!

Она была так ошеломлена, что только смотрела на него во все глаза. Он сжал ее руку и успокаивающим тоном повторил:

— Уверяю вас.

К ней вернулся голос.

— Не поженились? Нет, мистер Тревор?

— Нет! Из этого ничего не вышло!

— Слава богу! — закричала она. — Где она?

— Сейчас она с миссис Даунтри, но думаю, что завтра сможет вернуться. Я подумал, что, поскольку с ней чемодан, ей лучше не возвращаться домой сегодня вечером. Из-за слуг, понимаете?

— С миссис Даунтри? — сказала она, совершенно сбитая с толку. — Но как… почему?..

Чарльз, какого дьявола вы оказались замешанным во все это? — спросил Алверсток.

— Это длинная история, сэр!

— Вы хотите сказать, что знали об этом несчастном заговоре?

— О боже, нет, сэр! Я случайно узнал об этом. Надеюсь, вы не думаете…

— Нет, конечно, не думает! — перебила его Элиза. — Сядьте и расскажите нам все, пока я не умерла от любопытства! О, простите меня, Фредерика!

— Не у Фредерики надо просить прощения! — сказал милорд. Он встретился с суровым взглядом своего секретаря и улыбнулся. — Ты должен извинить меня, мой мальчик. Но, видишь ли, я уже ничему не удивляюсь. Каким же образом ты оказался втянутым в эту историю?

Смягчившись, Тревор уселся на диван и после минутного раздумья сказал:

— Лучше рассказать все с самого начала. Вы помните, сэр, что поручили мне одно дело, в связи с которым я отправился в Темпл? На обратном пути я вдруг заметил Даунтри во дворе церкви святого Клемента Дейна. Мне показалось странным увидеть его в таком месте, но что больше всего поразило меня, так это то, что у него был с собой чемодан. Однако это было не мое дело, и я уже собрался ехать дальше своей дорогой, как тут к церкви подъехала карета и из нее выпрыгнул ваш брат, мисс Мерривилл! Затем он помог выйти мисс Черис Мерривилл и вытащил из кареты чемодан.

— А она плакала? — поинтересовался лорд.

— Не знаю, я только заметил, что она страшно волнуется. Между прочим, она не отпускала руку Мерривилла ни на секунду.

— Я думаю, она плакала, — с удовлетворением сказал милорд.

— Кузен Алверсток, еще одно слово… Умоляю, продолжайте, мистер Тревор!

— Ну, конечно, тут я все понял. Они никогда не посвящали меня в свои секреты, но я знал, что Даунтри и мисс Мерривилл привязаны друг к другу и что вы, мэм, против их брака.

— Наверное, вы узнали об этом от Хлои, — вежливо заметил лорд.

— Многим это было известно, — сказала Фредерика, намеренно игнорируя его замечание. — И что же вы сделали, сэр?

Вспыхнув до корней волос, Чарльз с благодарностью взглянул на нее.

— Сначала я ничего не сделал, — признался он. — Во-первых, я был немало смущен, а во-вторых, я не знал, что делать! Мне было неловко, понимаете! Я не имел ни малейшего права вмешиваться, тем более что с ней был ее старший брат. Когда же я все-таки решил, что надо удержать их от такого необдуманного поступка, они уже несколько минут, как находились в церкви. Я перебежал улицу и последовал за ними. Там не было никого, кроме них, викария и церковного служителя, и викарий уже начал службу. Это оказалось серьезным препятствием, потому что я не мог ни подойти к ним, ни крикнуть: «Подождите!», или что-то в этом роде. Хотя я и не духовное лицо, как мой отец и старший брат, но мысль о том, чтобы устроить скандал в церкви, приводила меня в ужас. Я встал у стены, стараясь придумать что-нибудь, и тут вспомнил о словах в службе, где спрашивается, не известны ли присутствующим какие-либо причины, являющиеся препятствием к этому браку, и стал ждать их.

— Чарльз! — испуганно сказала Элиза. — Неужели вы встали и объявили, что они есть?

— Да, так я и сделал. Наверное, у викария такое случилось впервые, потому что он был так изумлен, что просто стоял с открытым ртом. Когда же он сообразил, что надо собрать всех в ризнице, уже поднялась такая суматоха, что на него никто не обращал внимания. Даунтри орал, что я не имею права вмешиваться и что, собственно, я имел в виду, Мерривилл в ярости кричал, что никаких препятствий быть не может и что он законный опекун мисс Мерривилл, а с мисс Мерривилл началась истерика. Все вместе это представляло кошмарную сцену! Честно говоря, я тоже кое-что наговорил, забыв, где нахожусь! Тем не менее мы наконец оказались в ризнице и кое-как успокоились, потому что Даунтри было не до ругани со мной, так как он старался успокоить мисс Мерривилл.

— Ну и удалось ему это? — спросил Алверсток.

— Нет, но зато удалось Мерривиллу. Он выплеснул ей в лицо стакан воды.

— Правильно! — кивнула Фредерика.

— Да, наверное, — с сомнением сказал Чарльз. — Правда, когда она пришла в себя, то начала рыдать. Это вызвало новую суматоху, так как Даунтри накинулся на Мерривила за то, что тот так сделал, а Мерривилл стал кричать, что он лучше знает, как обращаться со своей собственной сестрой, и теперь уже они начали ругаться между собой. Но это было очень кстати, потому что я смог отвести викария в сторону и успокоить его немного.

— Чарльз, — сказал Алверсток, весьма оживившись. — Я ошибался насчет твоих способностей! Ты создан для дипломатической службы!

Чарльз покраснел и рассмеялся:

— Боюсь, что я не очень преуспел в этом, сэр! Викарий был взбешен, и можно его понять. Но, главное, он отказался продолжать церемонию, независимо от того, есть препятствия или нет, так как мы оказались шайкой безбожников, если не сказать хуже. Потом Мерривилл заявил, что он умывает руки, и раз я все сорвал, то отвечаю и за последствия. И, разозленный, удалился. Что тоже было кстати.

— Очень кстати! — сказала Фредерика. — Что же было дальше?

— Ну, мне удалось убедить викария оставить нас в ризнице, пока мисс Мерривилл не успокоится. Как только я избавился от него и мисс Мерривилл перестала плакать, я… я поговорил с ними! Сказал, как недостойна их затея, и так далее. Тогда Даунтри ответил, что он с самого начала не был спокоен и что, в конце концов, вы, так же как и мисс Мерривилл, сделали бы все, чтобы разлучить их с мисс Черис, сэр!

— Виноват! Я действительно намекнул, что ему не стоит так увлекаться.

— Да, он сказал мне об этом, но думаю, что и до этого у него были опасения. Я решился сказать ему, что вам нет никакого дела до его женитьбы, но вы наверняка бы урезали его содержание, если бы он таким обманным путем устроил свой брак.

— Однако ты хорошо меня знаешь, мой мальчик! Ну и что, испугался он, что я обреку его на бедность?

— О нет! Он сказал, что собирался выйти в отставку и попытаться заняться сельским хозяйством где-нибудь в центральных графствах, — сдержанно добавил Тревор.

— О господи! Но если его не пугала перспектива лишения денег, то чего же он боялся? Как, черт возьми, еще я мог помешать его женитьбе?

— Оказывается, он думал, — сказал Тревор, и лицо его стало непроницаемым, — что вы могли услать его за границу с какой-нибудь дипломатической миссией.

На мгновение возникла оглушительная тишина, и потом обе женщины разразились хохотом.

— Но я сказал ему, — продолжал Тревор, — что, по-моему, это не в вашей власти.

— И ты был прав! — сказал Алверсток, закрыв лицо рукой. — Я также сказал ему, — надеюсь, вы не против, сэр, — что он должен все рассказать вам и попросить вас уладить все с миссис Даунтри.

— А со мной? — спросила Фредерика.

— Ну конечно! — сказал он. — И об этом я ему сказал. Вообще-то я собирался, — поскольку мисс Мерривилл заявила, что не может вернуться сюда, мэм, а я не знал, куда еще ее отправить, — отвезти их обоих к вам, сэр, в Алверсток-хауз.

— Спасибо, Чарльз! И что же спасло меня от этого кошмара?

Впервые за всю его речь голос Чарльза прозвучал неуверенно.

— Даунтри вспомнил, что оставил письмо своей матушке, приказав дворецкому вручить его ровно в полдень. Ему пришло в голову, что она уже лежит убитая горем и теперь его долг успокоить ее. Вот… вот мы и поймали извозчика и уговорили мисс Мерривилл поехать с нами на Грин-стрит.

— Оставил матери письмо? — удивился Алверсток. — Но, ради бога, зачем, он ведь мог бы послать ей по почте немного спустя. Ведь он живет отдельно.

— Он решил, — осторожно проговорил Чарльз, — что лучше написать ей сразу, иначе потом он забудет.

Это было слишком даже для него. Лорд больше не мог сдерживаться и расхохотался.

Фредерика первая из всей компании остановилась и, вытирая слезы, которые ручьем лились по ее лицу, сказала:

— И вы поехали с ними? Я н-не думала, ч-что вы настоящий герой, мистер Тревор!

— Должен сказать, меня не очень радовала такая перспектива, но я решил, что, по крайней мере, это я обязан сделать после того, как расстроил свадьбу. Даунтри трусил ехать к матери один без чьей-либо поддержки, а мисс Мерривилл была так напугана, что я решил, как бы эта парочка не смылась от страха, и лучше самому довезти их до места. Так что мы поехали вместе.

— И нашли миссис Даунтри в конвульсиях? — спросила Элиза.

— Нет, это было потом, — сказал он совершенно серьезно. — Когда мы вошли в гостиную, она сидела с письмом Даунтри в руке и выглядела так, будто получила удар ножом в спину. А когда она подняла глаза и увидела Даунтри, то так завопила на него, что я был готов бежать куда подальше! Он надулся, как угрюмый медведь, а что касается мисс Мерривилл, я боялся, как бы она снова не упала в обморок. Я пытался объяснить, что они не поженились, но она ничего не слышала из-за своего крика, так что мне пришлось схватить ее и встряхнуть хорошенько самым непочтительным образом. Это так изумило ее, что она прекратила поливать Даунтри проклятиями и я сумел наконец сообщить ей, что они так и не поженились.

— Тогда она бросилась к нему на грудь, смущенно причитая: «О, мой любимый сыночек, ты вспомнил о своей бедной матери и раскаялся!» Естественно, это взбесило его, он оттолкнул ее и сказал: «Ничего подобного!» — и что все это моих рук дело, а сам я — гнусный интриган. Тогда она бросилась мне на грудь, — сказал Чарльз, содрогнувшись при воспоминании об этом.

— О, бедный мистер Тревор! — воскликнула Фредерика. — Что же вы сделали?

— Я не мог больше ничего сделать. И это самое худшее! Она обвила мою шею руками, называя меня своим дорогим спасителем и целуя в щеки!

— Чего же вам еще! Ведь это великолепно, Чарльз!

— Да, но мне так не казалось, сэр, и Даунтри тоже! До того он только мрачно отмалчивался, но, услышав, как она благодарит меня за то, что я избавил их семью от этого, как она сказала, пагубного брака, тут же закатил ей такой скандал, что сотрясался дом! Он был в такой ярости, что не помнил сам, что говорил ей. Признаюсь, я был потрясен не меньше, чем она, так как он всегда был таким добродушным парнем, я и представить не мог, как он страшен в гневе!

— Боже, а когда она схватилась за сердце и ахнула, что у нее начинается приступ, он даже кричал, что пусть у нее будет столько приступов, сколько ей нравится, но, если она посмеет сказать хоть слово против мисс Мерривилл, он больше не будет с ней разговаривать до конца дней своих! Но в этот момент мисс Мерривилл вдруг закричала: «О нет, нет, нет!» и бросилась к миссис Даунтри, обняла ее, умоляя не слушать Даунтри, потому что он не ведает что говорит, и что никто ничего не будет делать против ее воли, и бог знает что еще! Она уговорила ее лечь на диван, подносила ей к носу уксус и послала Даунтри за нашатырным спиртом. А когда он сказал, что не знает, где его взять, клянусь, она была готова растерзать его и возмущалась, как можно так жестоко обращаться с матерью; а если он не знает, где взять лекарство, то пусть пойдет и спросит у горничной! Тут он вышел и вернулся с бренди, что тоже подошло. Но когда он попытался убедить миссис Даунтри, что ей больше незачем прикидываться умирающей, она вся задрожала и стала умолять мисс Мерривилл не бросать ее. Обе они зарыдали, и миссис Даунтри называла мисс Мерривилл милой девочкой, и обе они ополчились на Даунтри. Он уже расслабился и, если бы я не наступил ему на ногу, то бросился бы матушке на шею и стал просить прощения.

Алверсток просиял:

— Виртуозно, Чарльз!

— Не знаю, сэр, но я заметил, чем враждебнее он держался с миссис Даунтри, тем сильнее она привязывалась к мисс Мерривилл, потому что та оказалась единственным человеком, который сочувствовал ей. Я, правда, опасался, как бы не явилась мисс Пламли, но оказывается, она лежала с инфлюэнцией. Это было редкой удачей, к тому же за ней ухаживала горничная миссис Даунтри, а дочери были отправлены с гувернанткой к тетушке, чтобы не подхватить инфекцию. Так что миссис Даунтри была вынуждена позаботиться о себе сама, что очень ее удручало. Она сказала — ну вы знаете ее, сэр!

— Да, и очень хорошо!

Чарльз усмехнулся.

— Да, она сказала, что не могла не отпустить свою служанку к мисс Пламли, но самой ей так худо, что малейшее движение лишает ее последних сил. Мисс Мерривилл была полна сочувствия, я хочу сказать, она совершенно искренне верила ей, а не притворялась!

— Ну конечно! — сказала Фредерика. — Видите ли, она такая чувствительная, что готова пожалеть любого по малейшему поводу. И даже без повода.

— Это… это делает ей честь.

— Не думаю, однако, оставим это! — сказал Алверсток. — Я полагаю, сейчас Черис исполняет одновременно обязанности компаньонки, сиделки и подружки? А миссис Даунтри уже дала согласие на этот пагубный брак?

— Нет еще, но она твердила, что мисс Мерривилл такое милое, доброе дитя, так что, уверен, этого недолго ждать. Во всяком случае, мисс Мерривилл останется с ней до завтра. А я шепнул на ухо Даунтри, что если он не хочет все испортить, пусть лучше на время исчезнет с глаз долой, и утащил его оттуда. Ну, вот и все.

— Все! — воскликнула Фредерика, — Мистер Тревор, я не могу выразить, как я вам благодарна! Не хочу смущать вас и кидаться к вам на грудь, вы и так сегодня перенесли достаточно, но, клянусь, с удовольствием сделала бы это! Спасибо вам!

Немало смущенный, он пролепетал:

— Не за что! Не за что благодарить меня! Я делал только то, что считал правильным.

— Не скромничай, Чарльз! — сказал Алверсток. — Ты прекрасно знаешь, что перещеголял сегодня всех. И я нахожу это недопустимым. До сих пор я был уверен в своем превосходстве!

— Да уж, сегодня тебя потеснили! — сказала Элиза. — Но что же теперь? Я согласна с вами, Фредерика, что Эндимион далеко не лучшая партия для Черис, но если уж Лукреция даст свое согласие…

Фредерика вздохнула.

— Наверное, мне придется сделать то же самое.

— Непременно, — сказал Алверсток. — Иначе остаток лет вам придется барахтаться в озере слез. Вы и Лукреция благословите этих надоедливых Ромео и Джульетту, я постараюсь удержать Ромео от еще какой-нибудь экстравагантной глупости, а объявление о помолвке будет послано в «Газету».

— Очень хорошо, — вяло отозвалась Фредерика.

— Да, но мне кажется, что сначала должно появится объявление о вашей помолвке, Вернон! — сказала Элиза, подмигнув ему. — В самом деле, ваша свадьба должна состояться первой. Черис и Эндимиону лучше подождать месяц или два до официального обручения. А вы потом сможете устроить прием в честь их обручения, и они смогут пожениться в Алверсток-хаузе. Вы согласны со мной, Чарльз?

Тревор, смело взглянув на своего кипящего от негодования хозяина, сказал:

— Честно говоря, мэм, я и сам так думал.

— Неужели? — яростно прошипел милорд.

— Но, сэр, не думаете же вы, что я слепой? — сказал Чарльз.

— Но о чем вы говорите? — сильно побледнев, спросила Фредерика. — Об этом не может быть и речи!

— Вздор, дорогая, Алверсток хочет жениться на вас! — отрезала Элиза, натягивая перчатки. — Августа сообщила мне об этом в тот день, когда я приехала в Лондон! Она утверждает, что это вопрос решенный. Так же, как и Салли Джерси, и…

— Может быть, ты сделаешь мне одолжение, Элиза, и позволишь самому делать женщинам предложения? — перебил ее лорд с угрожающим спокойствием в голосе.

— Конечно, мой милый братец! Но, умоляю, не бойся попробовать это сделать сейчас и не жди, когда у Фредерики кончатся неприятности! — ответила Элиза с любезной улыбкой. — Чарльз, вы не очень устали, чтобы проводить меня в Сомерсет-хауз на выставку?

— С удовольствием! — тут же согласился он.

— Тогда отправимся скорее.

Она обняла Фредерику.

— Прощайте, дорогая! Завтра я уезжаю из Лондона, так что пожелаю вам счастья прямо сейчас. Чарльз, надеюсь, вы подскажете мне, какой картиной надо восхищаться больше всего?

— Ну и сестры у меня! — проговорил лорд с возмущением, когда за Тревором закрылась дверь.

Чувствуя, что действовать надо осторожно, он сказал задумчивым тоном:

— Конечно, она во многом права. Чертовски права! Я действительно боялся заговорить об этом, пока ваши мысли были заняты Феликсом. Но зачем нам ждать теперь, когда все уладится у этой пары молодых идиотов?

Фредерика будто приросла к полу. Она услышала свой голос, который показался с чужим.

— Это смешно, кузен Алверсток. Мне и в голову не приходила такая абсурдная идея!

— Я слишком хорошо это знаю, дитя мое! — тихо сказал он.

— Я и не думала о замужестве!

— И это я знаю, по собственному горькому опыту! Вы думали о свином желе, дорогая!

— Свиное желе! Ох! — В какой-то момент она готова была расхохотаться. — Не хотите ли вы сказать, что тогда собирались сделать мне предложение?

— Именно это я и хотел сделать, но свиное желе меня сразило.

— Но ведь это желе восстанавливает силы! — сказала она, прежде чем успела сдержать свой непослушный язык.

Она увидела, что он приближается к ней, и отступила назад, быстро говоря:

— Я знаю почему! Вы просто считаете, что это ваш долг — сделать мне теперь предложение, потому что думаете, что скомпрометировали меня, оставшись на ферме Монкс, но уверяю вас…

— Я не оставался на ферме Монкс и, когда вспоминаю, как я старался не скомпрометировать вас, таскаясь каждый день в эту дрянную гостиницу и обратно по отвратительной дороге, то просто поражаюсь вашей неблагодарности, Фредерика!

— Нет, нет, вы были так добры, так благородны! Но вы ведь не хотите жениться на мне, Алверсток! Вы же сами знаете, что не хотите!

— Конечно, не хочу! — ответил он, как можно мягче. — Но раз уже мои сестры, мой секретарь — наглец! — и оба моих старых друга убеждены, как я ни старался пустить им пыль в глаза, что именно это является моей целью, то умоляю вас, Фредерика, примите мое предложение! Я не перенесу такого унижения, если буду отвергнут!

— Нет, ну пожалуйста, не надо! — умоляющим голосом говорила она. — Вы же знаете, в каком я положении! Я должна думать о Джессеми и Феликсе: не могу же я доверить их Гарри! Уж вы-то знаете!

— Я же не прошу вас отдавать их ему. Они с удовольствием проведут с ним каникулы, но, естественно, жить должны с нами. Я, как и мой достопочтенный племянник, считаю, что им необходима мужская рука. Я, конечно, понимаю, что как духовный наставник сильно уступаю Бакстеду. Но зато я им нравлюсь гораздо больше.

— Но я и не собиралась выходить за лорда Бакстеда!

— И совершенно правы, — сказал он. — По тем или иным причинам Джессеми и Феликс недолюбливают его, так ведь? К тому же я очень сомневаюсь, что он смог бы поладить с балукистанской гончей. Нет, я на вашем месте не стал бы выходить за Бакстеда. И даже за Дарси, который вчера сообщил мне, что собирался меня опередить. Он бы не справился с мальчиками.

Веселясь, но в то же время пребывая в необычном смятении, она сказала:

— Вы говорите так, будто я бы вышла замуж ради них! Никогда бы я этого не сделала!

— О, я знаю! Но я также знаю, что вы никогда бы не вышли за того, кто им бы не понравился или не захотел бы жить вместе с ними. Я просто пытался стать для вас самым подходящим кандидатом! И разве мне это не удалось: я их люблю, им со мной тоже интересно. Более того, я так привык к роли их покровителя, что отвергну любую попытку убрать их из-под моего влияния.

Она неуверенно сказала:

— Вы сама доброта, само благородство! Я не знаю, не уверена, почему вы сделали мне предложение: то ли потому, что думаете, что скомпрометировали меня, или, может быть, из жалости, которая совершенно неуместна, но которую, наверное, вы иногда испытывали ко мне…

— Честное слово, Фредерика, вы же знаете, что городите чушь! — дружелюбно ответил он. — Самую несусветную! Я не добрый и не благородный, и я не компрометировал вас, если бы жалел вас, то, значит, считал бы вас очень скучной особой, моя девочка! Но мне никогда не было скучно с вами. — Он взял ее руки в свои и крепко стиснул. — Единственная женщина на свете, с которой мне не было и никогда не будет скучно! Я уже думал, что такой женщины не существует, Фредерика!

Она вся дрожала, мысли путались.

— Это невозможно! Вы же не любите меня! Как это могло случиться! Вы просто пытаетесь заставить меня поверить в это? Нет, не надо!

— Ничего подобного! — весело утешал он ее. Просто я вижу, что жить без вас не могу, моя восхитительная Фредерика!

Невольно она пожала в ответ его руки. Заглянув в его смеющиеся глаза, полная сомнений и восторга, она застенчиво проговорила:

— Значит, вот это и есть любовь? Знаете, я ведь никогда не была влюблена и не знаю, что это. Очень давно я решила не выходить замуж, если действительно не полюблю. Алверсток, не думаю, что я вообще способна на это, потому что я совсем не такая, как Черис, а она-то знает, что такое любовь! Мне всегда казалось, если полюбишь мужчину, то перестанешь замечать его недостатки. А я ваши недостатки вижу, и не все, что вы делаете или говорите, мне нравится! Только… мне так неуютно, грустно и совсем нерадостно, когда вас нет!

— Ну вот, дорогая моя, — сказал лорд, решительно заключая ее в объятия, — это как раз и есть любовь!

— Ах! — вскрикнула Фредерика, освобождаясь из объятий, которые чуть не задушили ее. — Теперь знаю! Я и правда влюблена!

Самый юный Мерривилл, ворвавшись в комнату, нашел их сидящим рядом на диване.

— Баддль сказал, чтобы я вам не мешал, но я-то знал, что никогда вам не помешаю! — с упреком сказал он. — Кузен Алверсток, я бы очень хотел попросить вас об одной вещи!

Он замолк, вдруг заметив, и с неудовольствием, что рука кузена Алверстока обнимает Фредерику. Возмущенный таким предательски немужественным поведением, он поднял на своего кумира неодобрительный взгляд и спросил:

— А почему вы обнимаете Фредерику, сэр?

— А потому, что мы собираемся пожениться, — невозмутимо ответил лорд. — Это так положено, понимаешь? Тот, кто собирается жениться, должен обнимать свою невесту.

— Да? — сказал Феликс. — Ну, тогда я жениться не стану, если придется такое выделывать! Признаться, я не ожидал, сэр, что вы можете так… — Он снова замолк, так как его что-то осенило. — Значит, она станет маркизихой? Джессеми, представляешь? Фредерика станет маркизихой!

— Маркизой, невежественная ты мартышка! — строго сказал его брат, закрывая за собой дверь, — И ничего смешного в этом нет!

Он посмотрел на Фредерику и просто сказал:

— Я рад, — И добавил, немного смущенно: — Мы будем скучать без тебя, но я рад!

Она протянула к нему руки.

— Дорогой мой, Джессеми! Но вам не придется скучать без меня, мы будем вместе! Вся разница в том, что все мы — ты, Феликс, и я — будем жить с кузеном Алверстоком, а не в Грейнарде. Вы же не против этого, я знаю! Он не ответил ей, но повернулся к маркизу и сказал: — Благодарю вас! Но вы, наверное, не восторге от того, что получите нас в придачу, сэр?

— Да уж, чего хорошего! — согласился лорд. — Но дело в том, что иначе не видать мне вашей сестры.

Суровое лицо Джессеми осветилось улыбкой.

— Вы — вы самый терпеливый на свете, сэр!

— А что такого? — сказал Феликс. — Как будто мы помешаем ему. Можно подумать, что от нас могут быть какие-то неприятности! Кузен Алверсток, вот о чем я очень хочу вас попросить: можно мне устроить мастерскую в Алвере? Для опытов? Ну, если я поклянусь, что не взорву дом? Ну, пожалуйста, кузен Алверсток…

Поэма Вальтера Скотта.

Колонна, воздвигнутая в память о лондонском пожаре 1666 г.

Специально отведенное место на ипподроме, где принимают ставки при игре на скачках.

«Уэверли» — роман Вальтера Скотта, вышел анонимно.