Вариант перевода рассказа «Атавизм Джона-Тома Малого Медведя» (The Atavism of John Tom Little Bear)
Джон-Том носит костюм, лакированные ботинки, изъясняется на прекрасном английском и работает вождем День-Ги-Ва-Ши-Бу-Дут-На-Ши. Но иногда в нём просыпается ирокезский воин в оленьей шкуре.
ПЕРЕВОД И ОБРАБОТКА К. ПОЛИВАНОВА
РИСУНКИ П. АЛЯКРИНСКОГО
МОСКВА — ЛЕНИНГРАД 1930
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
Джон Том Малый Медведь, индеец племени Чироки, был моим старым другом в то время, как я жил на индейской территории. Он был воспитанником одного из этих колледжей Восточных штатов, которые так успешно обучают индейцев пользоваться сковородкой вместо того, чтобы поджаривать свои жертвы на костре. Если бы Джон Том был англичанином, он считался бы медно–красным, но как индеец он казался мне самым белым человеком, которого я когда‑либо встречал. И по правде сказать у этого Чирокийца не было ни малейшего желания: возвращаться к своему первобытному состоянию.
Мы с Джоном Томом сошлись и решили заняться производством лекарств. Мы хотели придать вид законности своему жульничеству и заниматься им спокойно, не поощряя глупой бдительности полиции и жадности более крупных предприятий. У нас было около пятисот долларов сбережений, и мы жаждали умножить их, как делают все порядочные капиталисты.
Итак, мы изобрели проект, который должен был быть таким же убедительным, как проект о золотых приисках, и таким же прибыльным, как благотворительная лотерея.
Не прошло и месяца, как мы уже странствовали по Канзасу с красным походным фургоном и парой быстрых лошадей. Джон Том — вождь племени Гони–Моне–Ту — знаменитый и милосерднейший индейский врач, Мистер Питерс (это я)— управляющий делами и пайщик предприятия.
Мы изобрели множество чудесных средств добывания денег. Одно из них было магическое мыло для удаления сальных пятен с платья и монет из кошелька. Второе было волшебное индейское лекарство «Воо–даа», настоенное на травах прерий. Оно было открыто Великим духом во сне его любимому врачу, а также двум чикагским поставщикам бутылок: Гаррити и Зильберштейну. Была еще вольная система выманивания денег из карманов канзасцев, принесшая многим лавкам изрядный убыток. Подумайте только! Пара шелковых подвязок, толкователь снов, дюжина английских булавок, золотой зуб и книга «Расцвет рыцарства» — и все это, завернутое в японский платок подлинного искусственного шелка, мистер Питерс предлагал прекрасным дамам за ничтожную сумму пятьдесят центов!
Таким образом Джон Том Малый Медведь в полном костюме индейского вождя отвлекал толпы от торговых обществ и купеческих собраний.
Однажды вечером мы расположились на окраине маленького городка к западу от Салины. Как всегда, мы раскинули свою палатку на берегу ручья. Иногда мы распродавали все наши запасы лекарств, и вождь должен был срочно увидать «вещий» сон, в котором великий Маниту приказывал ему наполнить несколько бутылок «Воо–ды» в наиболее подходящем для этого месте.
Было около десяти часов, и мы только что закончили наше очередное представление в городе. Я сидел в палатке, освещенной фонарем, подсчитывая наши дневные барыши. Джон Том расположился перед костром, наблюдая за чудесным куском бифштекса, жарившимся на сковородке.
Внезапно из темноты кустов раздается звук, похожий на щелканье хлопушки, и Джон Том, чертыхаясь, извлекает из своей груди маленькую пулю, вдавившуюся ему около ключицы. Затем он ныряет в кусты по направлению этого фейерверка и возвращается, таща за шиворот мальчишку, лет девяти, в бархатном костюме. В руке он держит никелированное ружье, величиной нс больше вечного пера.
— Ну, ты, пузырь! —говорит Джон Том, —с чего это ты вздумал стрелять здесь из своей гаубицы[1]? Ты мог бы попасть кому‑нибудь в глаз. Вылезай‑ка сюда, Джефф, — обращается он ко мне, — и присмотри за мясом. Не дай ему пригореть, пока я допрошу этого чертенка с его пугачом.
— Трусливый краснокожий! — произносит малыш, будто говоря из любимой книжки. — Посмей только сжечь меня на костре, и бледнолицые сметут тебя с лица прерий, как… ну, как что-нибудь там… Ну, а теперь пустите меня… Я маме скажу…
Джон Том сажает мальчишку на складной стул и становится перед ним.
— Ну‑ка, отвечай великому вождю, — говорит он, — зачем это ты вздумал всаживать пули в дядю Джона? Ты что, не знал, что эта штука заряжена?
— А вы индеец? — спрашивает мальчишка, глядя с высокомерием на оленью шкуру и орлиные перья Джона Тома.
— Да, — говорит Джон Том.
— Ну, так вот, затем, — отвечает малыш, болтая ногами.
Я так поразился дерзости этого юнца, что чуть не поджег говядину.
— О — о! —говорит Джон Том. — Я вижу, ты мальчик–мститель. И ты поклялся избавить страну от диких краснокожих. Так ведь, сынок?
Мальчонка нерешительно кивает головой и сразу делается мрачным. Недостойно было вырывать из его груди тайну, пока хоть один хвастливый краснокожий не пал от его игрушечного ружья.
— Теперь говори, где твой вигвам, пузырь? — говорит Джон Том. — Где ты живешь? Твоя мама будет беспокоиться, что тебя так долго нет. Скажи мне, и я отведу тебя домой.
Мальчишка усмехнулся.
— Вы ничего от меня не узнаете. Мой дом за тысячи и тысячи километров отсюда. — Он покружил рукой в направлении горизонта. — Я приехал на поезде, — говорит он, — один. Я вылез здесь потому, что кондуктор сказал, что мой билет больше не годится.
Он подозрительно взглянул на Джона Тома.
— Бьюсь об заклад, что вы не индеец. Вы говорите совсем не так, как должны говорить индейцы. Вы похожи на них с виду, но все индейцы только и могут сказать: «Умри, бледнолицый!» Ручаюсь, что вы один из этих поддельных индейцев, которые продают лекарства на улицах. Я один раз видел такого в Куинси.
— Тебе нипочем не угадать, кто я: настоящий индеец или нарисованный на картинке… Но с тобой‑то что делать — вот вопрос, который теперь предстоит решить «совету»… Ты удрал из дома. Ты начитался приключений. Ты не сумел с достоинством выполнить роль мальчика — мстителя, собираясь застрелить мирного индейца. Ты не успел даже сказать, как подобает: «Умри, краснокожая собака! Ты слишком часто становился мне поперек дороги»… Ну, что же ты думаешь обо всем этом?
Мальчик с минуту размышлял.
— Я полагаю, что сделал ошибку, — сказал он. — Мне нужно было бы идти дальше на запад. Там, в Каньонах, наверное, еще есть настоящие дикие.
И маленький плут протягивает Джону Тому руку.
— Пожалуйста, извините меня, сэр, за то, что я стрелял в вас. Надеюсь, я не очень больно вам сделал? Но, правда же, вам бы надо быть более осторожным. Потому что, знаете, когда белый разведчик видит индейца в боевом одеянии, его ружье должно действовать!
Тут Джон Том начинает громко хохотать и, гикнув, схватывает мальчишку и высоко поднимает его. Затем он сажает его к себе на плечи, а беглец теребит его бахрому и орлиные перья, преисполненный горделивой радостью, той радостью, которую испытывает американец, попирая ногами «низшую расу».
Ясно, что Джон Том и мальчишка стали друзьями с этих пор. Маленький отступник выкурил трубку мира с дикарем, и было видно по его глазам, что он уже мечтает о томагавке и о паре мокасин детского размера.
Наконец, мы сидим за ужином в палатке. Малыш смотрит на меня и на Джона Тома, как на заурядных храбрецов, исполняющих незначительную роль на театре военных действий. В то время как он сидит на ящике из под «Воо–ды», перед столом, доходящим ему до подбородка, и уплетает бифштекс, Джон Том спрашивает, как его зовут.
— Рой, — говорит малыш, жуя и причмокивая. Но когда его спрашивают об адресе и фамилии, он качает головой.
— Так я и скажу, — говорит он. — Вы пошлете меня домой… Я хочу остаться с вами. Мне нравится эта лагерная жизнь. Дома, на заднем дворе, была палатка у нас — мальчиков. Они звали меня Рой — Красный Волк. Это и останется моим именем. Дайте мне еще кусок говядины, пожалуйста!
Пришлось нам мальчишку оставить у себя. Мы знали, что где‑то из‑за него происходит переполох, и что мама, дядя Гарри, тетя Джен и начальник полиции сбились с ног, отыскивая его следы. Но он нам ничего больше не хотел сказать о себе. Он принес необыкновенную удачу нашему предприятию, и через два дня у нас была уже тайная надежда, что владельцы малыша никогда не найдутся. Когда в красном фургоне начинался деловой день, он был там и, преисполненный гордости, передавал мистеру Питерсу всевозможные бутылки и другие товары.
Как‑то Джон Том спросил малыша об его отце.
— У меня нет никакого папы, — ответил он. — Он удрал и бросил нас. Из‑за него мама плакала. Тетя Люси сказала, что он потерял образ…
— Что потерял? — спросил кто‑то из нас.
— Ну, образ, — говорит мальчик. — Какой‑то образ… ах, да, образ человеческий! Я не знаю, что это такое.
Джон Том стоял за то, чтобы наложить на него наше клеймо, нарядив его, как маленького вождя, но я этому воспротивился. Моя точка зрения была такова: кто‑то потерял этого мальчика и, наверно, хочет получить его обратно. Нужно пустить в ход маленькую хитрость, а там посмотрим, не удастся ли мне взглянуть на его визитную карточку.
Итак, однажды вечером я подхожу к мистеру Рою — неизвестно как дальше, — сидящему у костра, и гляжу на него уничтожающе и презрительно.
— Шникенвитцель! — говорю я, как будто меня тошнит от такого имени. — Шникенвитцель! Ба, не хотел бы я быть Шникенвитцелем!
— Что это такое? — говорит мальчик, вытаращив на меня глаза.
— Шникенвитцель… —повторяю я, словно выплевывая это слово. —Я видел нынче человека из вашего города, и он сказал мне твое имя. Я нисколько не удивляюсь, что тебе было стыдно назвать его нам. Шникенвитцель!.. Фу!
— Ну, слушайте, — говорит мальчик, весь дрожа от негодования. — Меня вовсе не так зовут. Моя фамилия Койнерс. Что с вами?
— И это еще не самое противное, — продолжаю я, спеша, чтобы не дать улечься его возбуждению. — Мы думали, что ты из хорошей семьи. Мы — мистер Малый Медведь, вождь Чирокийцев, имеющий право на ношение десяти хвостиков выдры на своем нарядном плаще, и я, у которого сотни долларов в этом оловянном ящике, — мы, знаешь ли, должны быть весьма осторожны в выборе своего общества. А этот человек мне сказал, что твое племя живет в каком‑то старом, захудалом курином переулке, где нет даже тротуаров, и что козы едят прямо со стола вместе с вами…
Мальчуган уже готов был заплакать.
— Не говорите таких гадостей! — закричал он. — Этот человек не знает, что говорит. Мы живем на Тополевой улице. И у нас вовсе нет никаких коз… Что с вами, в самом деле?
— Тополевая улица, — говорю я насмешливо. — Тополевая улица… Вот так улица! Только пройдешь два квартала и попадешь прямо в канаву. Можно перекинуть бочонок с гвоздями через всю улицу. И не говори уж лучше мне про эту Тополевую улицу.
— Она… она в несколько километров длиной! — кричит мальчуган. — Наш номер восемьсот шестьдесят второй, а за нами еще куча домов. Что, правда, с вами? Вы мене мучаете, Джефф…
— Ну, ладно, ладно — говорю я. — Я подозреваю, что человек этот ошибся. Может быть он говорил о каком‑нибудь совсем другом мальчике. Если я встречу его, я проучу его, чтобы он не болтал другой раз зря про людей.
А после ужина я иду в город и телеграфирую миссис Койнерс, восемьсот шестьдесят два, Тополевая улица, Куинси, Штат Иллинойс, что мальчик у нас в полной сохранности и будет сохраняться впредь до дальнейших распоряжений.
Через два часа приходит ответ: держать его покрепче, — она приедет со следующим поездом.
Следующий поезд должен был прибыть на другой день в шесть часов вечера, и мы с Джоном Томом были на вокзале вместе с малышом. Но вы напрасно искали бы здесь вождя племени «Гони–Моне–Ту». Вместо него — мистер Малый Медведь в одежде англо–саксонской расы. Он был в лакированных ботинках, и его галстук был завязан совершенно неподражаемо. Если бы не слегка желтоватый цвет лица и черная щетка прямых волос, вы могли бы принять его за обыкновенного городского жителя, решительно ничем не отличающегося от других.
Но вот подходит поезд. Маленькая женщина с золотистыми волосами, в сером костюме, выскакивает из вагона и быстро оглядывается вокруг.
Мальчик–мститель, увидев ее, вопит:
— Мама!
Она кричит:
— О!
И они кидаются друг к другу…
Ужасные краснокожие могут выйти теперь из своих убежищ на равнину уже без страха перед ружьем Роя–Красного Волка!
Гаубица — дальнобойная пушка.