Владимир Набоков – писатель, чьи произведения давно признаны шедеврами мировой литературы. Творчество Набокова вызывает не только восхищение, но и желание разгадать природу его таланта, проникнуть в самые сокровенные уголки его творческой лаборатории.
Автор этой книги Лила Азам Зангане предлагает вместе с ней совершить увлекательное путешествие в мир Набокова, посетить знакомые писателю места, увидеть близких ему людей и заново перечитать страницы любимых книг, написанных классиком ХХ века.
Перевод: Андрей Степанов
…Сейчас я верю восхитительным обещаниям еще не застывшего, еще вращающегося стиха, лицо мокро от слез, душа разрывается от счастья, и я знаю, что это счастье – лучшее, что есть на земле.
Книги и чтение всегда меня пугали. И тем не менее я собираюсь рассказать историю о нескольких книгах, которые изменили мою судьбу. Приключения, пережитые благодаря им, были полностью выдуманными – по крайней мере, поначалу. Ради них не пришлось отправляться ни в дебри Амазонки, к оторванным от цивилизованного мира племенам индейцев, ни к древним московитам. Такие путешествия не вызывают ни боли в ногах, ни несварения в желудке.
Я осталась там, где и была. Восточное побережье Северной Америки, поздний вечер, я удобно устроилась на мягком диване под лампой с широким абажуром. Еще только начиналась весна, было холодно и пасмурно. Ночь прокрадывалась в гостиную. Я настроилась внимательно вчитываться в выбранный текст, как вдруг… Как вдруг возникли первые сложности. Мне ужасно захотелось спать. Бороться с этим желанием непросто, и лично я предпочитаю сразу сдаться – чем раньше, тем лучше.
Подремав немного, я открыла глаза и решила сосредоточиться. И вот я уже томно потягиваюсь, поднимаюсь с дивана, пробую танжерин, хожу туда-сюда по комнате, что-то разыскивая, притворяюсь, что любуюсь красотой первой строчки, а потом неохотно направляюсь назад к дивану. На этот раз мне кажется, что лучше читать сидя, а не лежа. И тут он появился – священный страх. Буквы выстроились плотными угрожающими рядами. Несколько раньше я посмотрела, сколько там страниц, в этой книге, и вердикт оказался недвусмысленным: пятьсот восемьдесят девять. Ужас!
Мне вспомнилось изречение Гоббса – хотя, вообще-то, у меня нет привычки цитировать что-то самой себе: «Если бы я прочитал все, что прочитали другие, я был бы таким же невеждой, как эти другие». Увы, Гоббс убедил меня очень ненадолго.
Повертев книгу под названием «Ада» так и этак, я стала пробираться сквозь странные предложения, напечатанные на первой странице. Буквы кое-как соединились в слова, забрезжило нечто похожее на смысл, но тут же возникло другое затруднение: абзац в целом был совершенно нечитабельным. «Долли, единственное их дитя, родилась в Бра, а в 1840 году, в нежной и своевольной пятнадцатилетней поре, вышла за генерала Ивана Дурманова, коменданта Юконской фортеции, мирного сельского барина, владетеля угодий в провинции Сѣверныя Территорiи (иначе Severn Tories), в этом мозаичном протекторате (и поныне любовно именуемом „русской“ Эстотией), гранобластически и органически сопряженном с „русской“ же Канадией, „французская“ Эстотия тож, где под сенью наших звезд и полос утешаются умеренным климатом не одни лишь французские, но также баварские и македонские поселяне» [1] . Боже правый! Что за жуткий лабиринт! Я захлопнула книгу. Однако через несколько секунд укол совести за совершенную интеллектуальную провинность заставил меня открыть ее снова.
И тут какие-то странные детали и подробности принялись наперебой заманивать меня, побуждая двигаться дальше… То ночные фиалки в фамильных сосновых лесах, то солнечные пятна и расправленные крылья, скользящие в глубине летнего неба, то блистающее утро дождливого зеленого дня. Я продолжала читать, стараясь представлять описываемое автором, задерживаясь на нюансах, если не на виражах развертывающейся передо мной, словно водоворот, истории. Стараясь сохранять спокойствие, я двигалась дальше. Как говорят литераторы, когда читаешь книгу, обязательно надо дойти до магической
Любой психиатр, давая вам рекомендации, как сохранить психическое здоровье, скажет, что такое пристальное и усердное чтение, несомненно, нечто излишнее и бессмысленное. Да зачем это нужно? Вот и Эмерсон – а он был самым неутомимым читателем из всех когда-либо живших на земле – наверняка бы счел столь разборчивого читателя полным дураком. «Мы слишком вежливы с книгами, – сказал он как-то раз своему ученику. – Чтобы отыскать несколько золотых изречений, мы будем без конца переворачивать страницы и прочтем том в четыреста или пятьсот страниц». Почему бы тогда не проявить обычную невежливость и по отношению к этому писателю – Владимиру Набокову, автору романов «Лолита», «Ада, или Радости страсти» и мемуаров «Память, говори»? И если уж на то пошло, а почему я вообще должна читать эту или какую-либо другую книгу? Зачем заставлять себя бороться с чувством страха перед бесчисленными непрочитанными страницами, эскадронами слов, которые в конце концов все равно победят нас, торопящихся их прочесть?
Ответ, по-моему, совершенно ясен и прозрачен. Мы читаем, чтобы заново заколдовать мир. За это, разумеется, приходится платить любому читателю, даже самому гибкому и податливому. Расшифровывать, с трудом пробираться туда, где не ступала нога человека, отмечая свой путь на мудреной карте, полной темных мест и невиданной флоры и фауны. Но для сильных духом – тех, кто с неослабевающим любопытством продолжает упорно двигаться вперед, – будет то и дело открываться великолепная перспектива: залитые солнцем ландшафты или блистающие моря, скрывающие своих необыкновенных обитателей.
Чтобы начать путешествие, нужно прежде
Так бывает, когда учишь новый язык: все его тонкости кажутся как бы нарочно придуманными уловками. Читая, человек видит сияющую арку радуги и на какое-то мгновение замирает, наслаждаясь ее светом, длительностью явления. Так проникают в самую потаенную суть вещей, в их невидимую структуру: ее можно разом выявить с помощью слов, дрожания звуков, резонирующих с тоном самых простых или самых ужасных вещей. Вас преследует чей-то тихий голос, говорящий самое главное.
Ощутить все это – наш единственный шанс стать тем, кого Набоков называет «соучаствующим и созидающим читателем», то есть в какой-то мере двойником писателя, наблюдателем, способным замечать мельчайшие подробности бытия. В качестве таких читателей мы все «в известном смысле… низвергаемся к смерти – с чердака рождения и до плиток погоста – и вместе с бессмертной Алисой в Стране Чудес дивимся узорам на проносящейся мимо стене. Эта способность удивляться мелочам – несмотря на грозящую гибель – эти закоулки души, эти примечания в фолианте жизни – высшие формы сознания». Романист – бессмертная Алиса в реальном мире. Его способность восторгаться и возвращаться, играть со временем, воспринимая одномоментно прошлое, настоящее и будущее, уничтожает само понятие о нем. В качестве читателей мы можем поучаствовать в сотворении этого чуда – того, что отрицает унылый здравый смысл и что тихо посмеивается над копеечной логикой линейного времени. Детская способность удивляться пустякам, не замечать серьезного и испытывать радость, «вставая на сторону иррационального, нелогичного, необъяснимого», то есть самого прекрасного.
Чтобы достичь этого, мы можем попробовать для начала представить себе роман во всех его подробностях и внимательно изучить эту чудесную оптическую игрушку, с помощью которой открываются образы внутри образов. Ибо утрата любого образа есть утрата возможности быть счастливым. Когда мы перелистываем страницы, мы, возможно, ищем и иное – наш собственный, нами придуманный и только нам принадлежащий мир, он одновременно и присутствует и отсутствует в том романе, который мы держим в руках. А потом (и только потом) цвета и очертания окруживших нас новых предметов сольются с реальностью, лишившейся «кавычек, бывших ей вместо когтей». Приключение закончится, читатель совершит свой подвиг воображения.
Вот в чем я увидела природу счастья. Литература – и Набоков в особенности – оказалась для меня не учебником, как стать счастливым, а самим переживанием счастья. В. Н., с его лингвистической гениальностью и трехъязычной грациозностью, пробуждает это чувство больше, чем какой-либо другой писатель из числа мне известных.
Наверняка кто-нибудь скажет, что негоже быть счастливым по рецептам Набокова: известно, мол, что у этого писателя было не все в порядке с моральным и сексуальным здоровьем. Но я убеждена – он великий писатель счастья. И под счастьем я имею в виду не чувство притупляющего разум благополучия и довольства собой (разве не одни только коровы довольны жизнью в этом смысле). Счастье по Набокову – это уникальный способ видеть, восхищаться и понимать. Другими словами, улавливать (как ловят сачком бабочек) летящие к нам частицы света. Отсюда его понимание искусства как любопытства и восторга. Это искусство, которое ведет нас к полной ясности сознания. Даже в темноте и смерти, говорит нам Набоков, вещи дрожат искрящейся красотой. Свет можно найти повсюду. Смысл заключается не в том, чтобы лишь блаженно умиляться. Смысл в том, чтобы улавливать свет сквозь призму языка и самого утонченного знания. Такое знание в n-й степени содержит в себе «совершенное счастье». Только вооруженные им, мы можем претворить то, что кажется частью повседневности, быта, в неповторимые сюрпризы, вещи, изготовленные с небывалым умом и невероятным мастерством. К счастью, в набоковском пейзаже многое на первый взгляд неразличимо, и читателю приходится постоянно вглядываться в него, как в окуляр микроскопа.
Наверное, надо добавить, что быть великим писателем счастья не значит рассказывать счастливые истории, где действуют картонные герои. Та глубокая радость, которую принесли мне «Лолита» и «Ада», имела своим источником самые разные вещи. Она была связана прежде всего с опытом существования на краю, испытания пределов (почти в математическом смысле – как открытости бесконечности), и он, в свою очередь, исполнен исключительной поэзии. Эта поэзия есть не что иное, как то, что Набоков называл на своем родном языке словом «блаженство». Но тут, как всегда у В. Н., скрывается парадокс: блаженство – не род экстаза. На набоковских страницах экстаз скрыт в необычайных рассказах о неистовом желании, ведущем к поступкам почти глупым, совершаемым без мысли о последствиях. Таким образом, блаженство не лишено эгоизма и жестокости. Иногда блаженство даже оказывается «как бы за пределом счастья», в области неземного опьянения, и тогда сказанные слова будто принадлежат какой-то иной, нечеловеческой чувствительности. Слова соединяются с таким ошеломляющим артистизмом, с такой страстью, что думаешь: это сказано на каком-то незнакомом языке.
Когда я начала обдумывать эту книгу, мне казалось, что надо писать
Я старалась подбирать правильные слова и играть с ними, пока их мелодия не совпадет полностью с тем образом, который я себе представляла. И по мере того как я продвигалась вперед, что-то менялось в моем взгляде на мир и в моих способностях рассказчика. Реальное, биографическое «я» – тот, кто пишет здесь и сейчас, – постепенно растворялось, уступая место куда более нереальному «я», которое смотрит и фантазирует сквозь набоковскую оптику. Единство шрифта, формы, нарративных линий сменилось новой, извилистой логикой. Подлинная история экстатичного писателя смешалась с историей зеркально симметричных ему фантазий помешанного читателя. Вспышки набоковских воспоминаний получили новую, свежую окраску; фрагменты его историй вызвали в памяти другие, нерассказанные истории; фразы влекли за собой дальние прерывистые отклики, подобные эхо. Снова и снова я вспоминала короткий рассказ, который В. Н. опубликовал в свой берлинский период. Там говорилось о молодом русском поэте: хоть он и знает, что его юношеские стихотворения банальны, тем не менее испытывает неимоверное счастье от робких всполохов процесса творчества.
«Волшебник» – это отчет о приключении. Каждая глава, как видно из содержания и предваряющей текст карты, представляет какую-то одну грань счастья. Книга предлагает пятнадцать напоминающих «Алису в Стране Чудес» вариаций, прогулок по тропинкам, у которых иногда сходятся концы и начала, а продвижение вперед оказывается всего лишь отражением в зеркале.
«Я, Владимир Набоков, приветствую тебя, жизнь!»
Август 1971 года, в Швейцарии, лазурно-синее утро. Поднявшись во время охоты на бабочек на вершину горы, Владимир Набоков, загорелый, спокойный, с сачком в руке, сказал своему сыну Дмитрию, что он сделал в жизни все, о чем мечтал, и теперь чувствует себя в высшей степени счастливым. Я люблю представлять его именно в этот момент, на горном пике, восклицающим, как его Ван Вин: «Я, Владимир Набоков, приветствую тебя, жизнь!»
Тогда же Дмитрий сделал фотографию: его семидесятидвухлетний отец стоит на вершине Ла-Видеманет (7000 футов над уровнем моря), чуть ссутулившись, в белой кепке, легкой бежевой куртке, темных бермудах, туристских ботинках и белых шерстяных носках, и всматривается в даль. В руках у него коробочка из-под пластырей «бэнд-эйд» – в течение многих десятилетий он складывал в такие пойманных бабочек. За ним видны альпийские луга и сосновые рощи. Он вглядывается в горизонт, вероятно пытаясь различить крошечные детали близлежащего городка Ружмон, а солнечные блики тем временем играют на его лбу и левой щеке.
Таким я его вижу: отдыхающим в безмятежном спокойствии под необыкновенно ясным небесным сводом. Подобно своему русскому псевдониму – Сирин, он кажется недоступной райской птицей.
И всегда луч луны навевает мне сны…
Набоков умер 2 июля 1977 года. Мне было в то время десять месяцев. Нас разделяло всего четыреста миль. Начало, конечно, не очень обнадеживающее. Он так никогда и не узнает о моем крохотном существовании.
За четыре месяца до моего рождения Набоков почувствовал приближение смерти. Ему только что исполнилось семьдесят семь лет. 24 апреля 1976 года он записал в своем дневнике: «В час ночи был разбужен от краткого сна ужасной тревогой типа „это оно“. Осторожно закричал, надеясь разбудить Веру в соседней комнате, но не сумел (потому что чувствовал себя вполне нормально)».
Он всегда плохо спал по ночам, но когда годы стали брать свое, то даже сильнодействующие лекарства не успокаивали его призраков. Бóльшую часть ночи он мучился без сна, и перед его глазами кружились вызванные его воображением образы. Таблетки менялись на все более мощные, и В. Н. даже начал видеть зловещие галлюцинации и был вынужден разом отказаться от всех этих ложных средств. Но хуже всего для него было тиканье часов ночью – медленно ползущее вперед время.
Предыдущим летом, точнее, июльским утром 1975 года Набоков поскользнулся и упал – впервые за все годы ловли бабочек в Альпах. Он скатился по склону метров на пятьдесят и потерял при этом свой сачок, который зацепился за еловую ветку. Пытаясь осторожно к нему подобраться, Набоков снова поскользнулся и на этот раз оказался не в силах подняться на ноги. Как это не раз бывало с В. Н. в абсурдных ситуациях, с ним случился неудержимый приступ хохота, столь громкий, что пассажиры фуникулера, линия которого проходила прямо над местом падения, решили: пожилой господин просто отдыхает, лежа на земле, и радуется солнечному дню. Только когда вагон во второй раз проезжал мимо, кондуктор заподозрил неладное и вызвал помощь. К тому времени с момента падения прошло уже два с половиной часа. Сам Набоков пострадал несильно, и только сачок его так и остался висеть на ели – «подобно Овидиевой лире», как записал он позднее. Однако именно тогда разомкнулась невидимая трещина. В. Н., всегда боровшийся с заключением во времени с помощью памяти, теперь чувствовал, что время берет над ним верх. И это было «ужасное потрясение», писал он.
В ту осень из-за опухоли простаты он согласился на операцию под общим наркозом – по отношению к нему, писателю, выше всего ценившему ясность сознания, это было насмешкой судьбы: унижение усыплением чувств эфиром напоминало краткую репетицию смерти. Бессонница становилась хронической, что приводило В. Н. в ранее несвойственное ему постоянное возбуждение. Не в силах долго пребывать в лимбе для выздоравливающих, не слушая докторов, он вернулся к своему неоконченному роману «Лаура и ее оригинал: умирать весело», который записывал на библиотечные карточки. Такими карточками – три на пять дюймов – он пользовался в работе на протяжении вот уже нескольких десятилетий. Примерно год назад он почувствовал первую пульсацию нового произведения: «Вдохновение. Сияющая бессонница. Аромат и снега возлюбленных альпийских склонов. Роман
В апреле 1976 года в «Палас-отеле» Монтрё Вера и Владимир весело подняли бокалы, отмечая 77-летие В. Н. До сих пор Набоков каждый вечер прибавлял к пачке пять-шесть новых исписанных карточек, однако затем пошли частые паузы. Вскоре он неудачно упал, ударился головой, и ему стало трудно ходить: он страдал от ужасных болей в спине, периодически поднималась температура. Досаждала некая загадочная инфекция, то и дело отправлявшая его в разные швейцарские клиники. Там он проводил время в чтении: изучил новое руководство по лепидоптерологии под названием «Бабочки Северной Америки», а также примечательный своей буквальностью перевод Дантова «Ада». Но по большей части В. Н., как обычно, прокручивал про себя тот роман, который, светясь, как цветное стекло, представлялся в его сознании: неоконченный «Оригинал Лауры». Почти каждое утро в состоянии, близком к трансу, он читал и правил этот текст. Так было и с другими его романами: еще до начала письма он видел текст как кинофильм, который нужно только перенести на пока что безупречно чистые каталожные карточки. Лежа в одиночестве в больничной палате, В. Н. даже зачитывал текст вслух, обращаясь, как потом сам признавался, к «маленькой грезовой аудитории в обнесенном стеной саду. Моя аудитория состояла из павлинов, голубей, моих давно умерших родителей, двух кипарисов, нескольких юных сиделок, сгрудившихся вокруг, и семейного врача, такого старого, что он стал почти что невидим».
В конце июля Набоков начал поправляться, однако он уже понимал: этим летом, впервые почти за двадцать лет, ему придется обойтись без охоты на бабочек. В конце сентября, уже вернувшись в отель, он почувствовал себя совсем ослабевшим. Он признавался жене, что больницы ему не по нраву, и «только потому, что тебя там нет. Я бы ничего не имел против больничного пребывания, если б мог взять тебя, посадить в нагрудный карман и забрать с собой». Но даже присутствие Веры не помогало: после долгих месяцев болезни его одолевала ужасная слабость. «Лаура» была практически завершена в его воображении, но В. Н. оказался, к его полному смятению, слишком обессилен, чтобы ее записать. Когда пронырливый репортер спросил его, как он питается, В. Н. ответил с иронией: «Мой творческий распорядок более замысловат, но два часа размышлений, между двумя и четырьмя часами ночи, когда действие первой снотворной таблетки иссякает, а второй – еще не начинается, и короткий период работы в середине дня – вот все, что нужно моему новому роману». В феврале 1977 года он объявил, что, как только дела пойдут на лад, он отправится на свой любимый американский Запад. Весной он все еще страстно мечтал о поездке в Израиль, где собирался заняться наконец ближневосточными бабочками (за десять лет до того он говорил: «Я собираюсь еще половить бабочек… в Перу или Иране, прежде чем окончательно окуклиться»). Но его походка, еще два лета назад такая энергичная, уже стала стариковской. Кроме того, он изнемогал под тяжестью взваленной на себя изнурительной литературной работы: редактировал несовершенные переводы старых романов и пытался придать осязаемую форму «Лауре». Друзей приводил в растерянность вид тающего на глазах Набокова. Однако Вера сохраняла, по крайней мере на глазах у других, прежнюю невозмутимость.
Вскоре В. Н., похоже, немного воспрянул духом, но в марте 1977 года в его дневнике появляется новая зловещая запись: «Все начинается заново…» Два месяца спустя он все еще засиживался за письменным столом, самозабвенно трудясь над «Лаурой», все еще устраивал розыгрыши своим любимым гостям. Но уже 18 мая им сделана неразборчивая запись: «Легкий бред, темп. 37,5. Возможно ли, что все начинается заново?» Ему никак не удавалось сосредоточиться, и одним несчастным вечером он – великий «лексикоман» – впервые в жизни проиграл сестре Елене партию в русский скрабл. Спустя некоторое время начался сильный жар, и Набоков был госпитализирован в больницу в Лозанне. Там Вера строго сказала заблуждавшемуся доктору, который уверенно заявил, что пациент поправляется: нет, она видит, он умирает.
По воспоминаниям Дмитрия, в один из этих последних дней отец тихо сказал ему, что гордится сыном, который едет в Мюнхен дебютировать в оперной постановке. Часы, проведенные в Мюнхене, потом казались Дмитрию счастливее, чем предстоявшие в будущем, – просто потому, что «отец все еще был жив». Но, вернувшись, он увидел тень обреченности в отцовском взгляде. «Временами можно было заметить, – писал Дмитрий впоследствии, – как тяжело он страдал от мысли, что оказался внезапно оторван от жизни, каждая подробность которой его радовала, и от творческого процесса, который был в самом разгаре».
Вера заметила в разговоре с мужем: со смертью все не кончается, и В. Н. согласился – как всю жизнь признавался в этом в подтекстах своих романов. В один из вечеров, которые им еще суждено было провести вместе, Дмитрия поразили слезы в глазах отца, когда он поцеловал В. Н. в лоб. Сын тихо спросил, в чем дело, и В. Н. ответил, что «некоторые бабочки уже порхают», по его глазам было видно: он не верит, что когда-либо увидит их снова.
Через несколько дней его дыхание стало совсем слабым и прерывистым. Был светлый летний вечер. Жена и сын сидели рядом и смотрели на В. Н., чувствуя, что он до последней секунды ощущает их присутствие. В субботу, 2 июля 1977 года, в десять минут седьмого, Набоков трижды простонал – звук каждого последующего стона был тише предыдущего – и умер. Когда Дмитрий тем же вечером вез мать назад в Монтрё на своей темно-синей спортивной машине, Вера тихо предложила: «Давай наймем самолет и разобьемся!»
Безоблачным летним днем тело Набокова было кремировано. А следующим вечером Вера и Дмитрий одни стояли у могилы, в которую закопали урну с прахом на кладбище Кларенс, под сенью замка Шателяр. На том же кладбище похоронена и двоюродная бабка Набокова, Прасковья-Александра Набокова, урожденная Толстая. Словно принося посмертную дань набоковской страсти к причудливым переплетениям судеб, фамилии Толстого и Набокова оказались высечены на памятниках одного и того же швейцарского кладбища.
Набоков не закончил «Лауру и ее оригинал» и, как некогда Вергилий, потребовал, чтобы незавершенная рукопись была уничтожена до последнего клочка. Однако, подобно душеприказчикам Вергилия, Вера не сумела найти в себе сил сжечь его слова. Дмитрий же, посетив комнату отца в «Палас-отеле» вскоре после его смерти, рассказал только следующее: «Существует еще одна, особая, коробка, содержащая значительную часть захватывающе оригинальной „Лауры и ее оригинала“, которая могла стать лучшим произведением отца, самым чистым и концентрированным выражением его дара». Фрагментам «Лауры» предстояло еще тридцать лет – до 2008 года, когда Дмитрий решится на публикацию, – пролежать в сейфе швейцарского банка, а ее немногим тайным читателям клясться, что они не разгласят ее содержания.
И всегда луч луны навевает мне сны…
После смерти Набокова прошло тридцать три года, и немалую часть этого времени я провела, поглощая одну за другой его книги, выполняя тайные задания по части литературного сыска, занимаясь самостоятельным изучением русского языка (так и оставшегося весьма неважным) и делая множество других вещей, которые постараюсь вплести в это повествование.
И вот бледным утром позднего лета я смотрю на Женевское озеро с одного из холмов, окружающих Монтрё. Я приехала в Швейцарию, чтобы встретиться с Дмитрием и побывать на кладбище Кларенс, где покоится смешанный воедино прах Владимира и Веры. Потом Дмитрий расскажет мне, что, когда его мать умерла, могильщики никак не могли разыскать отцовскую урну: «Они были прямо-таки цитатой из Шекспира». Ближе к вечеру урна была наконец выкопана. Две пригоршни праха – скромная музыкальная кода их брака, продолжавшегося пятьдесят два года, уже за финишной чертой времени.
На кладбище Кларенс нет ничего подобного.
Бреду дальше, мимо множества мраморных плит. Я совсем рядом с ним, но чувствую, что достичь цели мне не суждено.
На простом параллелепипеде я вижу надпись:
И сразу под ней:
Я склоняюсь и кладу руку на крапчатый мрамор. Я думаю о его руке, писавшей «Дар» в берлинской квартире в 1930-е годы. Думаю о сумеречных бабочках-бражниках, которых он любил ловить на приманку из коричневого сахара и рома пьянящими августовскими ночами в Америке, и о радости, охватывавшей его, когда он, зажав бабочку между большим и указательным пальцем, рассматривал ее покрытые узкими полосками крылья. Есть что-то притягательное в этом кладбище, словно здесь постоянно звучит какая-то потусторонняя, призывная и в то же время безмятежно-спокойная нота.
За несколько дней до посещения кладбища я действительно видела сон, и в нем был он. В. Н. находился так близко, что я могла бы коснуться его. Он смотрел мне в лицо. Его черты были составлены из бесчисленных фотографий, которые я разглядывала годами. Вот он стоит прямо передо мной, и его глаза наполнены озорным блеском. По-видимому, он долго бродил по горному лугу, покрытому гигантскими цветами. В руках у него огромный нелепый сачок. Картинка черно-белая. Набоков ничего не говорит, но его лицо излучает такую доброту и такую любознательность, что сновидцу поневоле передается ощущение необыкновенного счастья.
Тем же вечером я была в гостях у Дмитрия. Мы ели грушевый пирог (кухарка Мадлен словно вышла к нам через черный ход усадьбы Ардис из «Ады»), а в конце долгого разговора я, не без опасения показаться смешной или рассердить моего собеседника, поделилась с сыном Набокова своим сном. Я приступала к рассказу осторожно, в полной готовности к тому, что его рассердят мои навязчивые фантазии или он найдет сон просто глупым. Каково же было мое удивление, когда я увидела, что Дмитрий тронут и даже польщен этим рассказом. Его отец теперь совершает прогулки по чужим снам. Мне показалось, что на светло-голубых глазах Дмитрия навернулись слезы. Когда при нашей первой встрече он распахнул дверь своего дома в Монтрё, я поразилась сходству между отцом и сыном. Теперь я понимаю, что, хотя он и сам приближается к возрасту, в котором жизнь его отца стала клониться к закату, для него по-прежнему невыносима мысль, что отца нет в живых. «Когда я замечаю что-то необычное, – писал Дмитрий, – то первым рефлексивным желанием становится отнести это отцу для одобрения, как я приносил ему отшлифованные морем камешки в детстве на пляже Ривьеры. И лишь долю секунды спустя я чувствую укол боли и осознаю, что его больше нет. Понравились бы ему мои маленькие приношения?» Неожиданные переклички, секреты, которые скрывают хитрые пальцы судьбы: римская пьяцца под названием МАРГАНА, скрывающая в себе «АНАГРАМ(му)», похожая на клык швейцарская гора, именуемая Зуб Фавра – в честь старого швейцарца-дантиста, лечившего Набокова в Массачусетсе, или вот этот полуразвалившийся зеленый грузовичок, щеголяющий подозрительной надписью «Зубной транспорт». И мне тоже временами кажется, что я смотрю на мир глазами Набокова. Вот крадется черный кот, напоминая о московских Патриарших прудах. А эти четыре любующиеся видами туристки своими выдающимися задами невольно вызывают в памяти «Девушек из Авиньона» Пикассо. А вот мое собственное искаженное отражение в темных стеклах очков в красной оправе на носу у ребенка.
На первых страницах мне слышится не взрыв смеха, но вздох:
В потаенных глубинах памяти возникает пятнышко света.
Конец лета 1903 года. Владимиру четыре года. Он идет по аллее, обсаженной молодыми дубками, в имении Набоковых, неподалеку от Санкт-Петербурга, в Выре. Ковер зеленой травы расстилается перед его глазами. Ребенок крепко уцепился обеими ручонками за сильные руки родителей. Через лазейку во времени можно спрятаться в складке вечности, где отец, мать и сын остаются единым, пусть и нереальным, существом. И тут сын вдруг осознает, что отцу тридцать три года, а матери двадцать семь лет и что они не едины ни вдвоем, ни втроем.
Возможно, именно на этот медлительно-бесконечный день поздним летом в России пришелся день рождения его матери. В. Н. вспоминал густоту солнечного света, слоистый рисунок листвы. «Я вдруг ощутил себя погруженным в сияющую и подвижную среду, а именно в чистую стихию времени. Стихию эту делишь – как делят яркую морскую воду радостные купальщики – с существами, отличными от тебя, но соединенными с тобою общим током времени…» Так он писал полстолетия спустя в автобиографии «Память, говори».
Бледное пламя времени теперь двигало вперед тяжесть мира, бросало отсветы на молчаливые вещи, распахивало настежь слуховое окно сознания. «И вправду, глядя туда с моей теперешней далекой, уединенной, почти необитаемой гряды времени, я вижу свое крохотное „я“ празднующим в этот августовский день 1903 года зарождение чувственной жизни». Время возвестило о начале работы сознания, перевернуло песочные часы восприятия. Время в этот момент и было сознанием. Неведомый дар расширился до человека «в ночи небытия».
Вечера в Выре. Почитав сыну книгу при свете свечей (в Выре, как и в Ардис-холле из «Ады», нарочно избегали электрического освещения), мать мягко дает понять, что уже пора отправляться наверх. Маленький Володя боится засыпать и старается оттянуть решительный миг как можно дальше. Послонявшись по дому, он наконец неохотно направляется в спальню. И вот начинается ритуал во вкусе Пруста. Мать берет малыша за руку и приговаривает, помогая: «Step (ступенька), step, step…» – чтобы он мог подниматься по чугунной лестнице с закрытыми глазами. «…„Step, step, no step“ [2] , и я спотыкался, и ты смеялась…» – вспомнит он в письме к ней пятнадцать лет спустя. Ухватившись, как за надежный якорь, за материнскую руку, этот человечек, ростом не больше метра, погружен в созерцание сияющих частиц, которые отсрочивали ночь еще хоть на одну секунду. Следуя набоковскому указанию, что литература начинается не при первом, а при втором, метафорическом, прочтении («Пусть это покажется странным, – писал он, – но книгу вообще нельзя
Но кто же я такая?
Начну с того, что я родилась, когда заканчивался период длиной в 2500 лет, накануне переворота, которому было суждено изменить, по крайней мере на мой взгляд, весь ход истории. Я избавлю вас от подробностей, касающихся моего раннего детства, но нужно сказать вот что: я выросла в семье, вынужденно покинувшей свою башню из слоновой кости. «Давным-давно… Тогда… В то время… Ах, какое было время!» – такие присказки постоянно звучали над моей колыбелью. Тут надо еще добавить: глубокое отвращение к политике, которое я искренне разделяю с В. Н., мешает мне пуститься в более пространные рассуждения о географических катастрофах. Достаточно сказать, что в первые дни беспорядков по политическим мотивам был убит мой дядя. Скоропостижно скончалась бабушка. Мою мать, ожидавшую последнего рейса на вылет из страны в охваченном паническим страхом аэропорту, пригласили в самолет последней из длинного списка ожидавших. Той же ночью граница была закрыта, и, сидя в набиравшем высоту лайнере, она видела, как ее страна безмолвно исчезает из поля зрения. Мы с отцом в это время по случайности оказались за рубежом, и вернуться нам было уже не суждено.
Нам повезло, нам удалось выжить, но мир стал тусклым и туманным. Катастрофа случилась, когда мне исполнилось чуть больше года. И хотя, честное слово, я не пессимистка и не параноик, взрослея, я год от года все лучше понимала тайный замысел своей судьбы: какое бы дело я ни начинала, это начало предвещало конец чего-то более важного и значительного. Места, которые я посещала, университеты, в которых училась, самые разные люди, с которыми сталкивалась, – все они казались мне отмеченными печатью упадка, ожидающего их забвения; золотой век остался в прошлом, я его пропустила. Если существуют особые узоры судеб – а разглядеть такие замысловатые знаки, как мы еще убедимся, было очень важно для В. Н., – то мой начинался с конца.
Можно ли в таком случае назвать мое увлечение Набоковым следствием ностальгии? Или особого чувства утраты, оставшегося от давней катастрофы? Значит, я расслышала голос писателя, вынужденного покинуть родину и родной язык, – голос, зовущий в свой мир?
В годы ранней юности мне повезло прочесть три совершенно удивительных текста. Три книги, то и дело попадавшиеся мне на темно-красной парче материнского кресла: «Память, говори», «Ада, или Радости страсти»; «Лолита. Исповедь светлокожего вдовца». Мама не могла уснуть по ночам и читала, чтобы прогнать тоску.
– Тебе нравится эта книга? – спросила я однажды, заинтересовавшись изображением голой девочки-подростка на обложке «Ады».
– Это один из самых блестящих романов, которые мне довелось прочитать.
Такой ответ вызвал во мне неимоверное любопытство, удовлетворить его мешало только мое незнание английского. Я, разумеется, сумела достать роман в переводе, но первые страницы оказались совершенно непролазными. Пришлось набраться терпения и ждать много лет. Но и во время этой паузы мама иногда зачитывала и переводила мне фрагменты из книги «Память, говори», до сердечной боли напоминавшие ей собственное детство. Леса из голубых елей на берегу озера, восхитительные летние дни в деревне, ее бабушка и дедушка, которые неоднократно посещали Россию в начале ХХ века, в ином мире, казавшемся ей теперь настолько же далеким и таинственным, насколько нереален он всегда был для меня.
Когда пришел мой черед читать В. Н., ностальгия уже немного отступила: мама страдала ею больше, чем я. Мое восприятие было настроено на волну чистейшего волшебства, исходившего от этой прозы. Набоковские строчки запели для меня на языках, звучавших как родные. Медленно, словно во сне, я одолевала его книги – на расшифровку каждой уходили недели и месяцы, – и одна плавно сменялась другой. Как одержимая, с радостно раскрытыми сияющими глазами, я читала и перечитывала строчку за строчкой, страницу за страницей. Всюду расцветали совершенно новые, но в то же время как будто и хорошо знакомые слова. Будто кто-то уже произносил их шепотом где-то далеко, за изгибом времени, в решетчатой тени некой галереи.
С необыкновенной ясностью вижу… С ясностью, которая исходит – и
Если вечер выдается дождливый, Владимир садится на велосипед и выезжает из Выры по дороге, поднимающейся к деревне Грязно. Велосипед оставляет узкую колею в прозрачной тени. Ноги в летних сандалиях сплошь заляпаны темными брызгами, потоки воды струятся по шее. В. Н. чуть заметно хмурится, его тонкие губы плотно сжаты. Вот липа слева от тропинки – это то самое место, где отец сделал предложение матери незадолго до окончания XIX века. Когда он проезжает мимо темных сосен и еловой чащи, странные смешанные звуки начинают звенеть в его голове: «Дрип – бим – дроп – глим». Он минует полуразвалившуюся избу, брошенный заржавевший экипаж. Дождь усиливается, и, остановившись, он прячется под деревянным навесом. Глубоко вздыхает, прислушиваясь к шуму бегущей воды, шепоту леса позади него, чувствует запах мокрых еловых шишек. Клип-клап. Бывают минуты, когда я совсем ни о чем не думаю: стою и жду кого-то в переулке в каком-нибудь городе за границей, или лечу через бесконечные пространства, или балансирую между сном и явью, – и тогда мне на какое-то мгновение начинает казаться, что я вдыхаю влажный, пахнущий землей воздух Выры тем самым дождливым вечером. Как будто я каким-то чудом смогла перенестись в старинный парк, на другой конец предложения, в белое море за пределами ограниченного черными вехами смысла.
Солнечный день, легкий ветерок. Лениво и неспешно тянутся утренние часы. Столовая на первом этаже дома в Выре. Доходящие до пола двустворчатые окна на бледно-зеленом фасаде. Кусты жимолости, растущие напротив крыльца. Позвякивает столовое серебро. Капля меда ползет по изгибу синей фарфоровой чашки, как сонная гусеница. Володя зачерпывает еще и смотрит, как мед вяло стекает с высоко поднятой серебряной ложки на кусок хлеба. Он вспомнит этот полупрозрачный блеск полвека спустя. Головокружительно счастливое утро в самом начале жизни.
«Безграничное, на первый взгляд, время есть на самом деле тюрьма», – напишет позднее В. Н. «…Тюрьма времени шарообразна и выходных дверей не имеет». Он был своего рода хронофобом, мчащимся по направлению к пропасти со скоростью 4500 ударов сердца в час и ясно осознающим, что стоит на корме корабля времени.
Однако время движется вперед, и Владимир вспоминает, как относилась к их уходящему миру его мать: «Любить всей душой, а в остальном доверяться судьбе – таково было ее простое правило». Таков был ее дар. «„Вот запомни“, – говорила она заговорщицким голосом, предлагая моему вниманию заветную подробность Выры – жаворонка, поднимающегося в простоквашное небо бессолнечного весеннего дня, вспышки ночных зарниц, снимающих в разных положеньях далекую рощу, краски кленовых листьев на палитре бурого песка, клинопись птичьей прогулки на свежем снегу». Вот запомни.
Из всех событий жизни самые живые вспышки воспоминаний вызывала у В. Н. его первая любовь.
Девушки, о которых рассказано в книге «Память, говори»…
Зина, встреченная у океана в Биаррице, – «прелестная, загорелая, капризная». Колетт – девятилетняя подружка по пляжу, с ней Володя сбежал, зажав в руке золотую монету и сачок для бабочек, в запретный кинотеатр. Некая американка, встреченная в Берлине, которая однажды вечером явилась на роликовом скетинг-ринке. В. Н. сразу решил, что ее зовут Луизой, а ее настоящее имя так и осталось неизвестным. (Воображаю гримасу Владимира, узнавшего свою Луизу среди танцовщиц, отплясывающих в безвкусных декорациях на сцене мюзик-холла, – его целомудренные мечты разлетелись в прах). В России это будет Поленька, дочь старшего кучера в Выре, стоявшая на пороге своей избы и смотревшая на закат, в то время как он проносился мимо на велосипеде. Он ни разу не заговорил с ней и только смотрел на нее издали, но именно она стала «первой, имевшей колдовскую способность прожигать мой сон насквозь (а достигала она этого просто тем, что не давала погаснуть улыбке) и вытряхивать меня в липко-влажное бодрствование всякий раз, что снилась мне». Как-то раз В. Н. увидел, как она, обнаженная, резвится у старой купальни на берегу Оредежи. Но вот явилась Тамара – и затмила всех своих предшественниц. Ласковая, с легкой склонностью к полноте, с восточным разрезом глаз. Эта девушка и две ее подруги вторглись однажды летом в набоковские лесные владения, не обращая внимания на надписи «Вход воспрещается». Тамара, с которой шестнадцатилетний Владимир в сосновой рощице «разъял ткань вымысла и выяснил вкус реальности».
Впервые он взглянул на нее украдкой, и этот взгляд остался без ответа. «В тот притихший июльский день, когда я увидел ее, стоящей совершенно неподвижно (двигались только зрачки) в березовой роще, она как бы зародилась здесь, среди настороженных деревьев, с беззвучным совершенством мифологического воплощения».
Первый вздох любви. Девятое августа 1915 года, половина пятого.
Первое воспоминание. Ее густые темно-каштановые волосы. Год спустя она их обрежет, но Владимир «навсегда запомнил их такими, какими увидел впервые, – туго заплетенными в толстую косу, свернутую на затылке кольцом и стянутую широкой, черного шелка лентой».
Состояние смятения. Их свидания в лесной чаще. Распутный молодой гувернер, с помощью старого телескопа подглядывавший за ними из кустов. Немилосердная зима в Санкт-Петербурге (укромные уголки в музеях не могли заменить рощиц Выры). В последний раз он видел ее в вагоне дачного поезда: она ела шоколад. И наконец, ее письма, так и оставшиеся нераспечатанными и непрочтенными. Письма, пришедшие уже после того, как семья Набоковых поднялась на пароход, уходивший из гавани на Южном берегу Крыма в Константинополь.
Девушку, названную в книге «Память, говори» Тамарой, на самом деле звали Валентина Шульгина. Впервые она увидела Набокова, когда, забравшись на дерево, собирала яблоки. Владимир звал ее Люсей.
Читая о первой любви Набокова и о поразительном взрыве самосознания, который он пережил благодаря этой встрече, я думала: а может быть, личная жизнь В. Н. воплотилась в его писаниях в куда большей мере, чем мне казалось раньше? Не хотелось себе в этом признаваться, но становилось ясно, что я уже занялась литературным расследованием, в конечном счете оно привело к написанию книги.
В течение долгих лет я откладывала чтение «Память, говори» на потом. Меня увлекал Вымысел – «Ада», «Лолита», «Дар», «Бледное пламя». И я твердо верила, что описанные в них красочные миры практически ничем не обязаны биографии своего создателя. Да кому какое дело до детских горестей, супружеских измен, вечно одинаковых грехов? (О, эти бесконечные подозрения, которые до сих пор сбивают с толку столь многих… То ли дело деталь – яркая, точная, совершенная деталь! Правдивость исповедей обманчива!) Сохранять верность суверенному Вымыслу в конце ХХ века считалось ужасно старомодным. Великие писатели не приступают к сочинению прежде, чем переживут то, о чем хотят написать, на собственном опыте. Но
Однажды летним вечером я гуляла по улицам Монтрё и набрела на книжный магазинчик, где среди прочего пылились и кое-какие американские издания. Повинуясь привычке, я провела рукой по шершавым корешкам стоящих на длинной железной полке книг и натолкнулась на «Память, говори», аккуратно втиснутую между «Лолитой» и «Адой». Мистер Мак-Фатум [3] , похоже, не шутил. Знакомая с детства троица – словно узор судьбы. Я купила книгу и провела следующие дни под сенью осыпавших семена деревьев городского парка, отрываясь от чтения только из-за кратковременного дождя или чтобы избежать разговора с похожим на маньяка местным жителем. Книга, на которую я так жадно набросилась, не походила ни на одну из попадавшихся мне ранее автобиографий. Автор этого чарующего сочинения, состоящего из 14 глав и причудливого указателя, похоже, не заботился об измерении ровного пульса жизни и не пускался в утомительные перечисления одному ему важных деталей. «Память, говори» была столь же чувственно притягательна, как вымышленное художественное произведение. Не пустотелый памятник прошлому, а вглядывание в его неприметные на первый взгляд узоры, рассыпанные легким пунктирным рисунком по ткани времени. Книга свидетельствовала о жизни как о творчески становящемся незавершенном тексте, который остается недоступен тому, кто погружен в повседневные заботы, и познается только обращенным в прошлое взором художника. «Проследить на протяжении своей жизни такие тематические узоры и есть, думается мне, главное назначение автобиографии», – писал Набоков. Для меня «Память, говори» стоит особняком среди целых библиотек так называемой литературы нон-фикшн. Это одновременно и зеркало, и поразительная линза: если поглядеть в них, все ваши представления о литературе и жизни перевернутся вверх тормашками.
«Первое и последнее, что мы видим, представляется нам чем-то ребячливым», – заметил В. Н. в начале книги. Первое, последнее и единая красная нить, которая соединяет их. Воспоминания о первой любви неотступно преследуют В. Н. вплоть до самых последних сочинений. Люся появляется в них под самыми разными масками. Ее образ мелькает, отражаясь в гладких стеклянных гранях вымысла, – всегда новый и всегда прежний. Машенька, исчезнувшая первая возлюбленная из распавшегося прошлого. Тамара, идущая по лужайке, испещренной черными пятнами бабочек-траурниц. Аннабелла, держащая в неловком кулачке «скипетр страсти» юного Гумберта в зарослях мимозы на Французской Ривьере. Ада, бледная и темноволосая, что-то восторженно щебечущая в то время, как карбидный фонарь ее велосипеда исчезает во тьме Ардисова парка. «…Представляется нам чем-то ребячливым…» Все эти образы первой возлюбленной, отражающиеся в многогранной призме памяти, заполняют воображение В. Н. мерцающим, но постоянным светом. Вибрато первых вещей. Рот, круглый и блестящий, как мокрый абрикос. Мягкий изгиб бедра. Они занимались любовью посреди бела дня там, в сосновых рощах Выры. Или в соседнем имении дяди Василия – ниже по течению Оредежи, где под сенью старинных лип Володя ждал Люсю в дождливые дни.
Вернувшись в Петербург весной 1916 года, он почувствовал по ее строгому взгляду, что прежний пламень уже никогда не разгорится, как прежде. К тому времени В. Н. посвятил своей пышной музе целые горы чувствительных стихов. Часть из них была напечатана в книге, изданной в Петербурге на средства автора. Принявшись их читать, Люся сразу придралась к какой-то подробности, ускользнувшей от внимания автора. «Зловещая трещина имелась… в сборничке – банальная гулкая нота, бойкая мысль о том, что наша любовь обречена, потому что ей никогда не вернуть чуда ее первых мгновений, шороха тех лип и шуршанья дождя, сочувственного соучастия сельской глуши». Предшествующая петербургская зима побледнела и стала стираться в памяти. Впоследствии, вглядываясь в нее сквозь линзы изгнания, Набоков будет вспоминать ее как сияющий осколок первого лета, в котором все еще отражается давно утраченное. Медная полоска солнечного света на закате, взрыв подросткового смеха, побеленная колонна в имении дяди Василия (та самая, крайняя слева); многоречивая река – ее журчание можно услышать, совершив в одиночку вылазку в березовые рощи старой России; стол, накрытый на аллее под серебристыми елями; чудесный пикник, на который дети отправляются в шарабане, и, наконец, «упоительность ее личности».
Давайте прокрутим пленку вперед, а потом остановимся. Вот летние месяцы, когда он берется за прозу.
Пока я писала предыдущий параграф, в голове вдруг прозвучали строчки из начала «Лолиты»: «Больше скажу: и Лолиты бы не оказалось никакой, если бы я не полюбил в одно далекое лето одну изначальную девочку. В некотором княжестве у моря (почти как у По)». Аннабелла, прообраз Лолиты в жизни Гумберта, та давно умершая девочка, к которой обернется через четверть века загорающая в траве Долли Гейз: «…И затем, без малейшего предупреждения, голубая морская волна вздулась у меня под сердцем, и с камышового коврика на веранде, из круга солнца, полуголая, на коленях, поворачиваясь на коленях ко мне, моя ривьерская любовь внимательно на меня глянула поверх темных очков». Двадцать четыре года, разом вычеркнутые из памяти по прихоти времени.
Вспомнила я и тот первый день, когда взгляд Вана задержался на Аде. Это была всего лишь «черноволосая девочка лет одиннадцати-двенадцати», которая вслед за матерью выбиралась из экипажа у крыльца Ардис-холла. Вот его первое впечатление от Ады (или, точнее, вот каким образом он будет вспоминать ее, сжимая в руке букет только что сорванных цветов): «Она была в белом платьице и черном жакете, с белым бантом в длинных волосах. Больше он этого наряда не видел, а всякий раз, как, рисуя картины прошлого, упоминал о нем, она неизменно заявляла, что все это ему, должно быть, примерещилось, поскольку у нее отродясь ничего похожего не было, да и не стала бы она напяливать темный жакет в такой жаркий день; однако Ван это свое изначальное впечатление от нее сохранил до конца». Первое воспоминание – пугающе реальное или искаженное сном – останется до конца в воображении Вана.
Я не считаю, что романы В. Н. точно воспроизводят его прошлое, но они сохраняют неувядаемый свет того первого лета. Взрыв сознания, который отзывался эхом всю его жизнь. Крупицы памяти, сливающиеся между собой и образующие неожиданные сочетания, и счастье – или, по крайней мере, кусочек его – есть вариация припоминания.
Свет, прорезавший покров тьмы; радужка глаза; Ева из плоти и праха; дрозд, поющий серым ноябрьским утром; вспышка смеха, разрывающая ткань ночи; призрачный ялик на бледно-зеленых волнах; недолговечная симметрия снежинки.
…в сравнении с человеческими зубами, белеющими в луже крови; с влажным запахом позднего летнего неба; с пузырьком солнца, блестящим в меди шарообразной дверной ручки; с рыжевато-коричневым задним крылом бабочки-медведицы; с расширяющимся в сумерки зрачком; со сгустком алого на рассветном небе; с подветренной стороной сна.
Сознание – это оттиск света; светлячок, как сон, преследующий тьму; сияние аметиста на прозрачной коже; горсть мерцающего песка; резаная рана тоски; резкость граненого стекла; временем выкованное «я».
…бабочка-голубянка в полете; галерея поставленных друг напротив друга зеркал; волшебный ковер безумного поэта; слова, дающие начало живым существам; шепот поднимающейся воды; фонарь, прислоненный к стене ночи; глаза ультрамариновые и черные, как сажа; болезненный укол агонии на острие иглы света.
Любовь – светотень арабески набоковской вселенной.
Но, увы, все счастливые любовники более-менее различны, а все несчастные более-менее сходны друг с другом (тут я пародирую не одного, а сразу двух великих русских писателей).
В. Н. считал, что счастье в любви требует безусловной оригинальности. В трех историях, которые следуют дальше (не важно, реальные они или вымышленные), вы обнаружите примеры
Законная безумная любовь
Зина, Колетт, Луиза, Поленька и Люся затерялись во тьме отрочества, а Владимира поджидала на оживленных улицах Петербурга и Берлина та «судорожная фаза чувств и чувственности», когда он представлял «целую сотню молодых людей, все они гонятся за переменчивой девой в череде одновременных или наслаивающихся любовных связей», однако «приносивших весьма посредственные художественные плоды».
Но вот настало 8 мая 1923 года, и на мосту в Берлине Владимир шагнул навстречу девушке, которую звали Вера Евсеевна Слоним и которая сама назначила ему там свидание. Она надела черную маску. Она восхищалась его стихами и помнила их наизусть. Он, скорее всего, никогда раньше не видел ее лица и теперь удивленно смотрел, как из темноты появляется странный, похожий на волчий, профиль ее маски.
Весной 1925 года он женился на ней и вскоре в письме сестре Елене воздал хвалу «лучистой правдивости» этой законно-брачной любви. В 1937 году у него был в Париже роман с красавицей-эмигранткой, страстно мечтавшей выйти за него замуж. Впрочем, В. Н. совсем не походил на сексуальных героев своей прозы: «райская птица» русской литературы в изгнании в это время жестоко страдал от псориаза. Он даже подумывал о самоубийстве. Вера получила анонимное письмо, раскрывающее его связь. «Если ты любишь ее, – сказала она, – то уходи». Возможно, ему следовало уйти, но он не ушел. С тех пор они почти никогда не разлучались.
Володя, как она звала его, любил сверхъестественную память Веры, ее исключительно правильный русский язык. Он обожал ее лукавый юмор. Для него она стала воплощением женщины «в степени
ЖЕНЫ
ЛЮБОВНИЦЫ
НЯНИ
ЧИТАТЕЛЬНИЦЫ
ПОМОЩНИЦЫ
МАШИНИСТКИ
АГЕНТА
ШОФЕРА
ТЕЛОХРАНИТЕЛЯ
ПАРТНЕРА В ШАХМАТНОЙ ИГРЕ
ЛИЧНОГО БАНКИРА
И ВООБЩЕ ПРАКТИЧНОГО ЧЕЛОВЕКА.
Когда они жили в Америке, Вера получила лицензию на право ношения оружия и приобрела браунинг тридцать восьмого калибра, который хранила в коричневой картонной коробке. Она была осторожна и скрытна. Рассудительна и утонченна. И она была очень эффектна: блистающая ранняя седина и лишенные всяких признаков возраста черты лица.
Любезный В. Н. посвятил Вере большинство своих произведений. «Благодаря таинственной игре отраженного света ее портрет часто появлялся во внутренних зеркалах моих книг», – признавался он. Но все же она не была его натурщицей. В 1958 году Вера сопровождала Набокова в рекламной поездке, и в одной газете появился заголовок: «Мадам Набокова на 38 лет старше нимфетки Лолиты». (Вере случайно удалось спасти черновик «Лолиты», когда Набоков швырнул рукопись в стоявшую у них в саду печь для сжигания мусора. «Это надо сохранить!» – заявила она.)
Но, несмотря на это, она продолжала оставаться объектом диких домыслов – то скрытых, то открыто непристойных, то смешанных. «Я устал оттого, что лица, которых я никогда не встречал, посягают на мою частную жизнь со своими лживыми и пошлыми домыслами – как делает, например, мистер Апдайк, выдвигающий в своей статье (впрочем, в остальных отношениях неглупой) абсурдное предположение, будто вымышленный персонаж, стервозная и распутная Ада, является – цитирую: „одно– или двухмерной проекцией набоковской жены“». Отвечая Мэтью Хогарту, автору рецензии в «Нью-Йорк таймс», В. Н. вопрошает: «Какого черта, сэр, вы лезете в мою семейную жизнь, что вы можете о ней знать?»
Для четы Набоковых брак был святилищем, подвешенным над пропастью вечности и закрытым для всех. Фалангой из двух человек. Внезапно появляющимся невидимым дефисом, который соединяет все написанные слова. Самым неожиданным образом прикрытое полупрозрачной маской лицо Веры возникает на изгибе строки, в скрытом «ты», к которому обращается рассказчик книги «Память, говори» в последней, пятнадцатой главе:
В 1961 году Набоковы переехали в швейцарский отель «Монтрё-палас». Нам ничего не известно о их личной жизни, разве только то, что они спали в соседних комнатах. Возможно, он входил к ней на цыпочках. А потом поздней ночью лежал, обнаженный, на спине, смотрел на нее, потом поднимал свои серо-голубые глаза к потолку и, встав, беззвучно исчезал в полутьме своей комнаты.
Зато мы знаем их сны. Подобно сновидцам из «Улисса» Джойса, Набоковы иногда видели похожие сны. «Доктора полагали, что мы иногда сливаем во сне наши сознания», – писал он в одном из рассказов. И он действительно верил, как сформулирует через несколько лет Ван Вин, в «провидческий привкус» снов. (Там, среди разнообразных теней, мы можем почувствовать будущее, «различить испод времени».) В течение нескольких месяцев В. Н. записывал и классифицировал свои сны, словно прикалывал булавками запутавшихся бабочек, – сны о России, о катаклизмах, эротические, литературные, вещие. Сны Веры дробили немые страхи. Ей виделись запретные границы и побеги босиком (с сыном, прижатым к груди). Или же она скользила по деревянному паркету, слабея с каждым шагом.
Однажды холодной ноябрьской ночью 1964 года им обоим приснилось восстание в Советском Союзе.
В том же году Набоков писал Вере: «Знаешь, мы ужасно с тобой похожи. Например, в письмах: мы оба любим (1) ненавязчиво вставлять иностранные слова, (2) приводить цитаты из любимых книг, (3) переводить свои ощущения из одного органа чувств (например, зрения) в ощущения другого (например, вкус), (4) просить прощения в конце за какую-то надуманную чепуху, и еще во многом другом».
Безумная любовь без взаимности
Я вспоминаю средиземноморское побережье. Это было лет десять назад. Длинная тень кипариса тянулась вверх по забору, окружавшему наш краснокирпичный дом, соперничая до полудня с колючими стеблями каперсов. Лужицы, образовавшиеся на газоне после краткого ночного ливня, напоминали овраги. Рябь на воде походила на скользкие чешуйки. Раскинувшись в белом плетеном кресле, я впервые прилежно одолевала «Лолиту». На мне был выцветший красный купальник. Кузен моей матери (во многих отношениях – сущий двойник В. Н.), с палитрой в руках, прищурившись, набрасывал акварелью пейзаж этого утра. Картинка через несколько лет исчезла, но кое-что от того дня сохранилось: пятна лосьона для загара на страницах моего экземпляра «Лолиты» и целый лабиринт кружков, выдающих число незнакомых мне тогда английских слов. Они, конечно, сильно раздражали, незнакомые слова, но в то же время светились на странице, словно ключи к разгадке фокусов, оставленные коварным иллюзионистом, который бормотал мне на ушко, что он приподнимет свой волшебный ковер, как только я подберу словарь, праздно валяющийся на траве.
Солнце поднималось все выше, и, когда оно достигло зенита, я задремала от жары.
Давным-давно жила-была розовато-рыжая девочка-подросток, «внося с собой из страны нимфеток аромат плодовых садов». В зацветающем парке, во мшистом саду жила она среди отроковиц. И были у нее, среди других достоинств, покрытая пушком шея, тонкий голосок и примитивный лексикончик: «„отвратно“, „превкусно“, „первый сорт“, „типчик“, „дрипчик“».
Однажды «статный мужественный красавец, герой экрана» въехал на постой в дом ее матери, и девочку охватило страшное любопытство, и она даже слегка влюбилась в него. Эта апатичная Ева протягивала ноги через его колени и лучезарно улыбалась, вонзая зубы в алое яблоко.
И – о боже! – как полюбил старый Гумберт Гумберт свою Ло, свою Лолу, свою любимую Долорес Гейз, полюбил с того самого утра, когда увидел ее лежащей на травяном ковре, омываемой морем солнечного света. Он вновь обрел свою детскую любовь, вытеснившую из его сердца все остальные. Вечную любовь он обрел в этой сияющей оболочке, свернувшейся калачиком на утренней траве, от вида которой кровь закипала в его венах.
Очень скоро она уже не будет маленькой девочкой. Ее груди и ягодицы увеличатся, нежные черты лица станут резче. (Таинственное превращение!) И она окажется просто Долорес Гейз – теперь не только на пунктире бланков. Сыплется песок в часах, она обречена. «1 января ей стукнет тринадцать лет. Года через два она перестанет быть нимфеткой и превратится в „молодую девушку“, а там в „колледж-герл“ – т. е. „студентку“ – гаже чего трудно что-нибудь придумать».
Был ли он всего лишь злодеем-извращенцем? «Мы не половые изверги! <…> Подчеркиваю – мы ни в каком смысле не человекоубийцы. Поэты не убивают», – кричит в оправдание Гумберт, но в его голосе мне чудится сардоническая ухмылка, недолговечная, как улыбка Чеширского Кота. Гумберт не без гордости выстраивает в ряд благородных мужей Старого Света, которым тоже довелось «безумно влюбиться». Тут и Данте со своей Беатриче (девятилетней!), «такой искрящейся, крашеной, прелестной, в пунцовом платье с дорогими каменьями, а было это в 1274 году во Флоренции, на частном пиру, в веселом мае месяце». Здесь и Петрарка со своей Лаурой (то есть Лорой – сестрой-близняшкой Лолиты из четырнадцатого века), «белокурой нимфеткой двенадцати лет, бежавшей на ветру, сквозь пыль и цветень, сама как летящий цветок, среди прекрасной равнины, видимой с Воклюзских холмов».
В общем, Гумберт Гумберт женился на матери Лолиты из чисто прагматических соображений, а затем, одним дождливым вечером, его жену задавил автомобиль. После этого Гумберту оставалось только извлечь Лолиту из летнего лагеря. И вот что интересно – оцените закрученность сюжета, – не он ее соблазнил. Это сделала она: в четверть седьмого утра в гостинице «Привал зачарованных охотников». Она кое-чему научилась там, в летнем лагере. Он и вообразить не мог такого (ну, по крайней мере, так быстро), как вдруг – о чудо! – она сама прошептала нужные слова в его покрасневшее ухо. И в мгновение ока «стала в прямом смысле» его любовницей.
Они путешествовали, пересекая всю страну, от одного мотеля к другому. (Чемпион, Колорадо! Феникс, Аризона! Бёрнс, Орегон!) Он строил планы и мечтал. Он любил ее неистово. А она, лукавое дитя, была «жестокой и коварной» с «окаянным, умирающим Гумбертом», столь склонным «предаваться отчаянию и страшным размышлениям». Она была капризна и все время старалась его чем-нибудь уколоть. Однажды она ударила его сапожной колодкой. Всякий раз, прежде чем пустить его в ослепительный рай, она безбожно торговалась. Он покупал ей бинокли, безделушки, бутылки кока-колы, а однажды приобрел даже прозрачный пластиковый макинтош. Он хотел увезти ее в свою «лиловую и черную Гумбрию», но «чудесному миру, предлагаемому ей… дурочка предпочитала пошлейший фильм, приторнейший сироп». Хуже того, «выбирая между сосиской и Гумбертом – она неизменно и беспощадно брала в рот первое». «Никто не может быть так страшно жесток, как возлюбленный ребенок».
Они начали выяснять отношения, и при этом она кричала, ругалась и плакала. Случалось, холодными ночами – «назовем их айсбергами в раю» – его охватывала буря чувств: «раскаяние, пронзительная услада искупительных рыданий, пресмыкание любви, безнадежность чувственного примирения», и тогда он целовал ее платоническим дядюшкиным поцелуем, ласкал ее желтоватые ступни, собирал языком слезы с ее соленых ресниц, убаюкивал перед сном. «Я любил тебя. Я был пятиногим чудовищем, но я любил тебя. Я был жесток, низок, все что угодно, mais je t’aimais, je t’aimais! [4] И бывали минуты, когда я знал, что именно ты чувствуешь, и неимоверно страдал от этого, детеныш мой, Лолиточка моя, храбрая Долли Скиллер…»
Однако Лолита вела двойную игру. Существовал и другой герой-любовник, следовавший за ними по пятам, как призрак на ненадежном пути. Хитроумный двойник, он оставлял «пометные штуки» – ключи к разгадке в отельных списках гостей: «Боб Браунинг, Долорес, Колорадо», «Гарольд Гейз, Мавзолей, Мексика», «Дональд Отто Ких из городка Сьерра в штате Невада». Так продолжалось до того рокового дня, когда Гумбертов соперник, совершив внезапный налет, утащил его Кармен.
Прошло три года. Гумберт агонизировал. Но вот однажды утром он получил письмо от некой Долли Скиллер – той самой Лолиты, но теперь замужней, беременной и просящей хоть о какой-нибудь денежной помощи. Он немедленно примчался к ней, в ее хижину в Коулмонте. Она медленно отворила дверь… «И вот она была передо мной, уже потрепанная, с уже не детскими вспухшими жилами на узких руках, с гусиными пупырышками на бледной коже предплечьев, с неёмкими „обезьяньими“ ушами, с небритыми подмышками, вот она полулежала передо мной (моя Лолита!), безнадежно увядшая в семнадцать лет…
Вот она, восхитительная, окаянная, до мозга костей пробирающая музыка непреходящей (и невзаимной) страсти.
История заканчивается образцовым примером поэтического правосудия: Гумберт осуществляет акт мести по отношению к своему сопернику Протею, после чего следуют несколько полных неприкрытой нежности бессвязных строк, написанных преступником уже в камере: «Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя». Предисловие, сочиненное неким Джоном Реем, доктором философии, должным образом приуготовляет нас к дальнейшему чтению. Жена Ричарда Скиллера умерла от родов. Все браки – поддельные, все жены задушены, остается только нимфетка. Одна только Лолита. О которой мы узнаём из признаний сумасшедшего.
Летально безумная любовь
«„Лолита“ вовсе не буксир, тащащий за собой барку морали», – недвусмысленно заявлял В. Н. Он твердо верил, что в выпуклом зеркале романа никакую мораль разглядеть просто невозможно. Из него нельзя усвоить какие-либо уроки. Художественное произведение – это шедевр маньяка, пробирающее до дрожи искусство, обретенный рай, где больше не живет Бог и потому разрешена первозданная любовь. Набоков писал, что для него самого рассказ или роман «существует, только поскольку он доставляет мне то, что попросту назову эстетическим наслаждением, а это, в свой черед, я понимаю как особое состояние, при котором чувствуешь себя – как-то, где-то, чем-то – связанным с другими формами бытия, где искусство (т. е. любознательность, нежность, доброта, стройность, восторг) есть норма». Имеет значение только блаженная возможность чувствовать и видеть: босую ступню, приминающую мокрую траву; зеленую змею, обвившуюся вокруг умывальной раковины; губы любовницы, склоняющейся, чтобы исполнить желание любовника.
Читая второй для меня роман В. Н. – «Аду» (это чтение не сопровождалось никакими событиями: я просто лежала в кровати), я постоянно откладывала книгу в сторону и пыталась вообразить ее персонажей, сотканных из света и тени.
И вот что я увидела и услышала.
Ван и Ада. Ваниада. Нирвана. Русское «да», произнесенное впервые тем летом среди садов Ардис-парка. Благословенное «да», запрятанное в имени «Ада», которое следует произносить «по-русски – с двумя густыми, темными „а“». Счастье двух подростков – Вана и Ады, занимающихся любовью в освещенной свечами гостиной, в ночь Неопалимого Овина, когда вся семья поспешила на пожар, оставив их одних. Ван и Ада, четырнадцати и двенадцати лет соответственно. Двоюродные, которые скоро превратятся в родных, дети Демона и Марины, проживающие на двойной планете Антитерра (ИНЦЕСТ! – в это слово по воле судьбы сложились буквы при игре во «Флавиту»).
Начало жизни, проведенное рядом с не по годам развитой Адой. Ван чувствовал, что между ними «пролегала пустыня света и колыхалась завеса теней, преодолеть и прорвать которые не могла никакая сила». Чувство это создавалось восторгом «перед белизной и недосягаемостью ее искусительной кожи, перед ее волосами, ногами, угловатостью движений, перед источаемым ею ароматом травы и газели, перед внезапным темным взглядом широко посаженных глаз, перед укрытой лишь тоненьким платьем деревенской наготой» – всем ее образом, столь совершенно чуждым и столь знакомым и близким. Отражения тонких пальцев, волшебная симметрия родинок… Как страстно он желал ее! Как мечтал дотронуться до своего волнистого зеркала, до ее родственной чужести.
Разумеется, он соблазнил свою Аду. Грехопадения на чердаках и в садах, где брат познавал сестру. В рощах и в альковах, на коврах и пледах насыщал он жажду-страсть к своей демонической половине. Время вибрировало с частотою дрожи, и обыденная «реальность» теряла власть. «Довольно ли будет сказать, что, предаваясь с Адой любви, он открывал для себя язвящие наслаждения, огонь, агонию высшей „реальности“? Реальности, скажем точнее, лишившейся кавычек, бывших ей вместо когтей… Пока длились одно или два содрогания, он пребывал в безопасности. Новая нагая реальность не нуждалась ни в щупальцах, ни в якорях; она существовала лишь миг, но допускала воспроизведение, частое настолько, насколько он и она сохраняли телесную способность к соитию». Над ними больше не были властны ползущие будни с разговорами и рутиной, они вышли на высший уровень реальности, который соответствовал внеземной сущности Ады.
Но в волшебных кущах, где блаженствовали Ван и Ада, «среди орхидей и садов Ардиса», среди зеленых райских яблонь, где «блеск и слава инцеста» влекли к себе даже «эксцентричных офицеров полиции», вдруг стала различима какая-то тень. Рыжеволосая девушка, капризное дитя, постоянно хнычущая сводная сестра, тремя годами моложе Ады.
Сестры Вин были слегка похожи: «У обеих… передние зубы были самую малость великоваты, а нижняя губа самую малость полновата для умирающей в мраморе идеальной красы; а поскольку носы оставались у обеих вечно заложенными, девочки (особенно позже, в пятнадцать и в двенадцать) выглядели в профиль не то заспанными, не то одурманенными». В отличие от «темно-кудрявого шелковистого пушка» под мышками у Ады, у Люсетты «виднелась щетинка рыжего мха, припухлый холмик запорошила медная пыль».
Что бы ни пробовала пылкая Ада, того же жаждала вслед за ней и Люсетта. И надо ли удивляться тому, что бедная Люсетточка, этот «винегрет из проницательности, тупости, наивности и коварства», безумно влюбилась в Вана, «неотразимого повесу» и, между прочим, ее сводного брата. С самых первых летних дней Вана и Ады в Ардис-холле она подкрадывалась, вынюхивала, шпионила. Хлопотала поблизости, шла по следу, барабанила в закрытые двери. Однажды они при помощи скакалки привязали ее к дереву и спрятались в кустах. Они запирали ее в ванной, чтобы улучить минутку для быстрой встречи в кладовке. Уговаривали ее выучить наизусть стихотворение, а сами на цыпочках пробирались в детскую. «За нами следит Люсетта, которую я когда-нибудь придушу», – предупреждала Вана Ада. Вскоре Люсетта превратилась в дрожащую тень, в зеленую радужку, присутствующую при каждом их свидании.
Иногда они допускали ее к своим играм, но всегда не до конца: Люсетта с Адой всего лишь целовали Вана под деревом. Но случалось, что «попку» баловали: Ада занималась любовью со своей Люсиль, когда Ван где-то странствовал. (Заметим, что сложная биологическая дилемма «инцеста» была решена: Ван, «при всем его молодечестве, должен был считаться абсолютно бесплодным» и Ада спокойно пила из источника «радостной чистоты и аркадской невинности».)
Прошло несколько лет, дети выросли.
Люсетта, теперь уже
Как-то раз душным вечером на Манхэттене они, скажем так, занялись любовью все вместе. Главным образом, Ада и Ван ласкали свою рыжую сестричку. «Пыланье Люсеттиного янтаря пронизывает мглу ароматов и радостей Ады, замирая на пороге Ванова лавандового любодея. Десять вкрадчивых, губительных, любящих, длинных пальцев, принадлежащих двум молодым разнополым демонам, ласкают их беспомощную постельную зверушку». Люсетта изнемогала и задыхалась, но ее так и не пустили в Эдем. Она была больной птицей, обреченной всегда только подглядывать за тем, что происходит в саду. Одинокое зеленоглазое создание, отвергнутое счастливыми любовниками.
Однажды хрустально-синей ночью на борту трансатлантического лайнера Люсетта объявила Вану, что любит его. Она сказала, что ей не нравится голландская и фламандская живопись, не нравятся цветы, еда, Шекспир, шопинг, а все, что у нее есть, – это «тоненький-тоненький слой», под которым в пустоте мерцает образ Вана. В ту же ночь, после последней попытки соблазнить своего сводного брата, она покончила с собой, выпрыгнув из океанского парохода. «При каждом всплеске холодной и бурной соленой стихии в ней поднималась анисовая тошнота, руки и шею окатывало, ладно, пусть будет охватывало, все возраставшее оцепенение. Постепенно теряя собственный след, она подумала, что стоит, пожалуй, осведомить череду удаляющихся Люсетт – объяснить им, проплывающим мимо вереницей образов в волшебном кристалле, – что смерть сводится, в сущности, лишь к более полному ассортименту бесконечных долей одиночества».
Аду и Вана поглотила тьма. Ада говорила, что она не могла понять, как такое несчастье могло прижиться в Ардисе. К тому времени Демон, отец Вана и Ады Вин, распутал клубок инцеста. Она призналась, и он признался. («В общем и целом она, я думаю, принадлежала мне примерно тысячу раз. В ней вся моя жизнь».) Ада вышла замуж за аризонского скотовода. Ван переспал со всеми проститутками, посетив чуть ли не каждый
Много лет спустя, осенним утром, овдовевшая Ада воскликнет, обращаясь к своенравному 77-летнему, скрученному болезнями Вану: «Ах Ван, Ван, мы ее слишком мало любили. Вот на ком тебе нужно было жениться, на той, что, поджав коленки, сидит в черном балетном платье на каменной балюстраде, и все было бы хорошо, я бы подолгу гостила у вас в Ардисе, – а мы вместо этого счастья, которое само шло к нам в руки, мы задразнили ее до смерти!» Краткую вспышку райского счастья сменяет полная сожалений тьма, таящаяся под решетчатой галереей Ардиса, которую они в детстве так и не исследовали до конца. Но теперь – в «сверкающем „сейчас“» – счастье возвышает их над самым горьким часом жизни. И с зеленой тенью на картине, с жестокостью, наверное присущей всем безумно и счастливо влюбленным, Ада и Ван возвращаются к своей необыкновенной любви, длящейся почти столетие, «в завершенную книгу, в Эдем или в Ад, в прозу самой книги или в поэзию рекламной аннотации на ее задней обложке».
Блеклым вечером в Монтрё Дмитрий сидел на террасе своего дома, глядя на мерцающую гладь Женевского озера. Выражение лица у него было непривычно строгое. Казалось, даже глаза его потускнели и стали темно-синими. Как обычно, упоминая отца, он называл его «Набоков» (произнося это слово на русский манер с глубоким ударным «о»). «Как вы думаете, каковы были три самые большие потери в жизни НабОкова?» – спросил он своим громоподобным голосом. Солнце почти коснулось поверхности озера. Были слышны глуховатые крики лысух, еще летавших где-то далеко у горизонта. Я тихо сидела рядом с Дмитрием, стараясь запомнить подробности заката, но это было непросто: глядя на величественный пейзаж или роскошную картину, я всегда теряюсь. Мною овладевает чувство совершенной беспомощности, словно мне дали задание в точности описать некую непередаваемую суть красоты. Мне хочется ухватить ее всю сразу, присвоить ее цвета вместе с ее текстурой. Поэтому я смотрю, смотрю – и чувствую полное бессилие до тех пор, пока… Пока вдруг – неожиданно и благословенно – все детали не приходят к согласию. Эта чрезмерная красота подобна счастливому острову, «всегда присутствующему на ясном севере моего естества».
И вот я начинаю клевать носом. Исчезает вид на озерный берег, исчезает плавящийся шар солнца, остается только череда мыслей (Надо бы прочитать сборник «Подробности заката»… Интересно, какой это был закат – русский? Швейцарские закаты и три лебедя появляются в конце «Ады»… Выглядело ли это озеро иначе полвека назад? Интересно, В. Н. когда-нибудь перебирался на другой берег? А может быть, это не берег, а остров посреди озера? Остров, на котором полно каких-нибудь совершенно особенных бабочек и крошечных деревьев… Как бы мне хотелось знать все их названия, разбираться во всех этих гусеницах, соках растений…») – и тут у моего левого уха вдруг раздается бас Дмитрия, и я, вздрогнув, возвращаюсь в настоящее.
Детство!
В апреле 1919 года, за несколько дней до своего двадцатилетия, Владимир покинул Россию на борту перевозившего сушеные фрукты парохода, называвшегося «Надежда». Пока судно боязливо уходило в холодное синее море, отец с сыном играли на палубе в шахматы, демонстративно не обращая внимания на обстрел, который вели с берега большевики. Набоковым не разрешили сойти на берег в Константинополе, и им пришлось высадиться в Афинах. Россию Владимир больше никогда не увидит. («Тамара, Россия, глухой лес, постепенно переходящий в старинные парки… вид моей матери, опускающейся на колени, чтобы поцеловать землю, при каждом своем возвращении в деревню из города в начале лета, et la montagne et le grand chene [9] ». Детство, однажды утром вышвырнутое в море.) После Афин будут Лондон, Берлин и университет в Кембридже, где он переведет одну из самых любимых своих английских книг – «Алису в Стране Чудес», переименовав Алису в Аню. Потом опять Берлин, который он так и не полюбит, где он проживет, словно в ссылке, четырнадцать с половиной лет, так и не выучив как следует немецкий. Все эти годы он будет жить, словно привороженный северной Россией, продолжая мысленно бродить в краю серебряных берез, туманных болот и бореальных бабочек.
Отец!
Через три года после побега из России отец Набокова был убит во время неумело исполненного террористического акта, предпринятого крайне правыми монархистами. На политическом собрании либерального крыла эмиграции Владимир Дмитриевич героически встал на пути убийц, не дав им поразить свою цель, и был застрелен в начавшейся стычке. Это положило конец юности В. Н. В тот вечер в берлинской квартире Владимир читал матери вслух стихи Блока – те, в которых Флоренция уподобляется «дымчатому ирису», – и вдруг зазвонил телефон. Автомобиль мчался, разрывая темноту. Владимир и его мать смотрели, как мелькает, исчезая, за его окнами город. Они вошли в зал. Мать тихо вскрикнула: «Боже мой! Так как же это так?» За несколько часов до того ехавший в утреннем поезде Владимир вывел пальцем на запотевшем вагонном стекле: «СЧАСТЬЕ» – и смотрел, как оплывают, стекая, буквы. Отца похоронили в Берлине. «Папы больше нет», – записал он в дневнике.
Русский язык!
В 1938 году Набоков, уже перебравшийся в Париж, написал свой первый роман на английском – «Истинная жизнь Себастьяна Найта». Переход на английский язык отнюдь не был безболезненным. В. Н. потом скажет, что ему пришлось отказаться от своего «ничем не стесненного, богатого, бесконечно послушного… русского слога ради второстепенного сорта английского языка». Он называл это своей «личной трагедией». Набоков попросил знакомую американку, Люси Леон Ноэль, близкую подругу Джойса, поправить его рукопись, обратив особое внимание на синтаксис и идиомы. Они работали за тем самым столом, за которым муж Люси, Поль Леон, склонялся вместе с Джойсом над «Поминками по Финнегану». «Большинство предложений звучали на удивление гладко», – вспоминала впоследствии Люси. Но Набоков держал в голове планы еще двух русских сочинений. Он твердо верил, что когда-нибудь вернется к родному языку, отточенному до совершенства как раз к тому времени, когда решил его оставить. Через несколько лет он напишет о потере русского языка английское стихотворение:
…текучие глаголы на -ала или -или,
Аонийские гроты, алтайские ночи,
черные пруды звуков, где «л» – водные лилии.
Пустой стакан, до которого я дотронулся, еще звенит.
Но вот его накрыла рука – он умирает.
А в одном сравнении он уподобил переход на другой язык «переезду из одного затемненного дома в другой беззвездной ночью».
Я часто думаю об этой болезненной смене языка. Думаю об одиночестве, которое В. Н., должно быть, чувствовал остро, до биения пульса в пишущей руке, и которое передавалось его легчайшим юношеским строчкам. Дмитрий иногда говорит об этом. Застенчиво отступающие детали мира, угадывающиеся в пробелах между словами. Нестройная мелодия немецких лет. Серые зимы, столь непохожие на те, что были в детстве. Неизвестность будущего, ибо жизнь сделалась непредсказуемой. Но у него оставался благодатный дар: смотреть, видеть, чувствовать себя счастливым, пристально вглядываясь в мир.
Несколько берлинских образов В. Н. проходят в моем воображении как странный несмонтированный фильм времен немого кинематографа. Он пытался стать банковским служащим, но выдержал только три часа в конторе. Он учил французскому, английскому и русскому и никогда не продолжал урок ни на минуту дольше условленного. Он писал учебник русского языка, который начинался таким упражнением: «Мадам, я доктор, вот банан». Он давал уроки бокса и тенниса. Он был красив и строен. Он снимался в немецком фильме – в массовке, без указания имени в титрах. Он был «Сириным» в газетных и журнальных публикациях. Он был «Володей» в коротких штанах. Он правил рукопись «Приглашения на казнь» фиолетовыми чернилами. Когда писал, никогда не читал газет, только книги. Книг же никогда не покупал, а прочитывал их, стоя перед стеллажом в книжной лавке. Он видел Кафку в трамвае (или, по крайней мере, решил так много лет спустя, когда узнал на фотографии «эти совершенно необыкновенные глаза»). Он был беден, очень беден. Он просил литературного знакомого дать ему такую рекомендацию:
Такой-то автор (разукрасьте).
…талантлив!!! Гордость эмиграции!!!
Новаторский стиль!!!..
Единовременное пособие или стипендию.
Вот еще кадры из того же периода. В. Н. в поношенных брюках. В. Н. просит найти ему работу, соглашаясь ехать куда угодно – в Канаду, в Индию, в Южную Африку! В. Н., получающий двадцать долларов от Русского литературного фонда в США. В. Н., с радостью занимающийся сельскохозяйственным трудом на юге Франции. В. Н., обедающий с русскими моряками в Марсельском порту. В. Н., ужинающий с Джойсом в Париже (у Джойса осталось впечатление от встречи с очень скучным человеком). В. Н., пишущий «Истинную жизнь…» на чемодане, положенном поверх биде в запущенной ванной комнате парижской квартиры. «Эти совершенно необыкновенные глаза» – и Кафки, и его собственные. Я не могу избавиться от навязчивого желания вообразить, как Набоков поглядел в глаза Кафке. Что промелькнуло в этих двух парах глаз (крапчатый янтарь и черная смола), когда они случайно пересеклись тем (скорее всего, никогда не бывшим) вечером?
Мои бабушка и дедушка по материнской линии до войны жили в Европе, в то самое время, примерно в 1923–1939 годах, но только в обратной последовательности: сначала в Париже, а потом в Берлине. Когда я пытаюсь представить лицо Набокова в немецкие годы, то начинаю фантазировать – так же, как он сам выдумал встречу с Кафкой в трамвае, – что примерно в 1935 году моя крайне любопытная бабушка, обожавшая гулять по городу, могла мельком увидеть молодого Набокова. Я с удовольствием воображаю ее идущей по черно-белому предвоенному Берлину, вечно накрытому свинцовой крышкой низких облаков. Она гуляет одна, но при этом совершенно не боится (или, по крайней мере, убеждает саму себя, что не боится). Темным зимним днем она движется мимо застывших в поклоне домов, видит плотно зашторенные окна, за которыми только изредка можно увидеть мерцание человеческого присутствия. Она смотрит на небо за миг до того, как зажгутся фонари: облака рассеялись и на пепельном фоне медленно распускается перламутровая полоска. Темнеет, она начинает двигаться быстрее, ускоряет шаги, она почти шаркает по асфальту – и тут различает в доме возле перекрестка маленькую дверь и витрину: ателье ремесленника или пришедший в упадок магазин. Худощавый молодой человек стоит, почти упираясь лбом в витрину. Его янтарные глаза глядят сквозь стекло на какие-то вещи, которые она не может различить. Ее внимание привлекает странное выражение этих глаз: мрачное и чудно-рассеянное. Он как будто смотрит на собственное отражение, игнорируя весь окружающий мир. И в сгустившихся серых сумерках блестят янтарные огоньки. Через несколько недель после того, как я не без боли в сердце написала эти строчки, я наткнулась на такой параграф в почти забытом эссе «Николай Гоголь»:
Однако вернемся в Германию, где разворачивается действие нашего фильма. В Берлине В. Н. влюбился в Веру и в 1925 году женился на ней. Им приходилось жить в большой тесноте, особенно после того, как в 1934 году родился Дмитрий. В. Н. заботился о насущном хлебе. А политическая ситуация становилась все более зловещей. Вера была еврейкой, и после победы нацистов на парламентских выборах 1932 года получить эмигрантские паспорта для них было совсем трудно. Набоков пришел в смятение, узнав весной 1936 года, что ненавидимый всеми генерал Бискупский назначен на пост главы гитлеровского департамента по делам русских эмигрантов. Своим заместителем он сделал Сергея Таборицкого – человека, осужденного за убийство отца Набокова.
В. Н. поскорее перебрался во Францию и принялся искать там работу. Вера и Дмитрий присоединились к нему летом 1937 года. Когда в мае 1940 года с востока стала надвигаться война, семья Набоковых при содействии помогавшей беженцам еврейской благотворительной организации была вынуждена отправиться дальше. Всего за несколько дней до вступления немецких танков во французскую столицу, в спешке, Набокову пришлось бросить на произвол судьбы две рукописи и чудесную коллекцию бабочек. Они остались в подвале дома, разграбленного немцами вскоре после отъезда хозяев. Исписанные Набоковым страницы валялись на тротуаре, и их подобрала одна еврейка – племянница близкого друга семьи Набоковых, которому было суждено погибнуть в нацистском концентрационном лагере. Через три недели этот дом был стерт с лица земли.
В самый последний момент Набоков получил уведомление, что он принят на работу в Стэнфорд, и семья смогла отплыть в Соединенные Штаты на борту парохода «Шамплен». Сперва Набоковы собирались на более поздний рейс, но по счастливой случайности им удалось обменять билеты, и они уехали раньше. Во время следующего рейса пароход торпедировала немецкая подводная лодка, и он затонул. Так В. Н., благодаря стечению обстоятельств, избежал смерти сначала от рук большевиков, а через двадцать лет от рук нацистов. Его мать умерла в Праге в 1939 году, и он не смог тогда быть с ней рядом: к тому времени, когда Набокову удалось бежать, спасая жену и сына, от захлестывающей Европу коричневой волны, Чехословакия уже давно была захвачена фашистами. В. Н. лишился и младшего брата Сергея, гомосексуалиста, – он погиб в немецком лагере от голода и изнеможения.
Крым – Берлин – Париж, потом побег на запад, в Америку. Это была эпоха, когда жизнь преследовала человека, когда поток истории настигал его повсюду, стремясь лишить свободы выбора. Со временем, однако, изгнание уже казалось В. Н. неким «обморочным упоением», которое он не желал променять «ни на что на свете». Прошлое уходило все дальше, вещи исчезали, и лишь детство сохранялось, как снегопад в стеклянном шаре… Думая о своем северном городе, он обнаруживал, что его все гуще населяют тени людей, встреченных в юности. «Тоска по родине стала для меня делом чувственным и частным». Эта тоска вплетет радужную нить в его прозу: туго сплетенный клубок податливых нитей, каждая из которых скрывает иную, намотанную раньше – ближе к мечте.
О том, что такое тоска по дому, он узнал давно, в тот год, когда его семья переселилась из Петербурга в Гаспру на Южном берегу Крыма, где все было не похоже на Россию. Голубой минарет деревенской мечети, «каракуль таврической сосны», «решительно напоминавшие Багдад» ослики, ревущие в унисон с утренним призывом муэдзина, – все это вызвало у Владимира первые приступы ностальгии. В детстве он испытал похожие ощущения в месяцы, проведенные вдали от Выры, в Биаррице или Берлине. Но это чувство неимоверно выросло в Крыму, где образ Люси Шульгиной, ее письма,
Прошло время, и память о России стала живее, чем сама Россия. Так же как давно забытые люди снова появляются в наших снах, исчезнувшие подробности теперь таинственно манили сквозь завесу времени. В немецкие годы, вспоминая Выру, он каждый раз вздрагивал от радости. Запах цветущего жасмина, обреченная красота осеннего дня будут неизменно напоминать ему о детстве. «Я безмерно счастлив и так взволнован и печален сегодня…» – писал он матери в 1921 году.
Но иногда по утрам ему казалось, что в изгнании время тоже незаметно взимает с человека пошлину. То же чувство приходило, когда он навещал мать: «Всякий раз, что удавалось посетить Прагу, я испытывал в первую секунду ту боль, которую чувствуешь перед тем, как время, застигнутое врасплох, снова натягивает его привычную маску». Даже она старела и слабела. Много лет назад Елена Ивановна, словно предвидя неизбежные утраты, научила его одному секрету: наблюдать, обостряя до предела зрение, и запоминать увиденное. И эти воспоминания позволили им обоим окружить Выру сияющим ореолом, куда более ощутимым, чем если бы они попытались незаконно пересечь границу – например, в ночном поезде, летящем в Санкт-Петербург. «Так что я по-своему унаследовал восхитительные подобия, все красоты неотторжимых богатств, призрачное имущество – и это оказалось прекрасным закалом от предназначенных потерь».
Пути назад не было. Пережить революцию, войну и муку долгой советской ночи означало остаться с одними только воспоминаниями, которые новая российская действительность могла только стереть. «Каково было бы в самом деле увидать опять прежние мои места, мне трудно представить себе».
Вообразим, что В. Н. стоит у розового гранитного крыльца своего дома на Большой Морской. Выражение лица угрюмое, одна бровь страдальчески приподнята, озорной огонек в глазах совсем угас. Взгляд очень серьезный, желтоватые губы плотно сжаты. (Ленинград, старательно восстановленный после войны, кажется ему зловещей театральной декорацией.) И где-то на ржавом железном зубе перил, выступающем из-под новой розовой окраски, под сенью посаженных лет десять назад деревьев, красуется объявление: «Продается. Комитет по культуре».
Нет, пути назад не было. В. Н. так и не вернулся домой, как никогда не вернется мой отец. «Теперь это другая страна», – говорит он мне. Но я знаю, что по ночам ему по-прежнему снятся продуваемые всеми ветрами равнины, дикая малина и скачки на неоседланных конях.
Оглядываясь на прошлое через прозрачную бездну наших жизней, мы пытаемся разглядеть другие берега прошлого. Не все ясно различимо, и потому мы придумываем для себя новые мачты над водой и раздуваемые ветром паруса. Память затмила своим блеском прошлое и сияет теперь одна.
Я снова сижу за своим письменным столом и вдруг замечаю, что меня как будто качает, и, видимо, уже давно, а я этого до сих пор не чувствовала. Начинается что-то вроде заболевания: легкое головокружение, но при этом нельзя сказать, что совсем неприятное.
Мне чудится, что terra медленно уходит у меня из-под ног. Потеряв доверие к показаниям моего капризного компаса, я начинаю думать о границах территорий – моей и его. Дюйм за дюймом – или это только кажется? – я углубляюсь в чужие воды, в такие места, в каких и не думала оказаться, когда начинала эту книгу. Я кладу перо. Закрываю глаза. Куда же меня занесло?
Утрата. Жестокость времени. Непристойность боли. Зияющая тайна смерти. Всем этим мы оплачиваем свою способность воспринимать. «Она думала… о разлитой в мире несметной нежности; об участи этой нежности, которую либо сминают, либо изводят впустую, либо обращают в безумие».
Но все же. Можно ведь незаметно прокрасться мимо этого безумия и прийти к
«…Первые существа, почуявшие течение времени, были также и первыми, умевшими улыбаться», – писал В. Н. И открытость его улыбки, похожей на «солнечного зайчика» (не просто существующего, а явленного нам), – в ней и заключена, я думаю, суть его мира. И в особенности мира «Ады». Именно там концентрированно изложены взгляды В. Н. на текстуру времени и природу счастья.
«Мы можем узнать время, узнать, сколько сейчас времени. Но Времени нам никогда не узнать, – заявляет Ада. – Наши чувства просто не годятся для его восприятия. Это все равно как…» история, которую нам собираются рассказать.
В. Н. верил, что время не течет: «Мы ощущаем его как движение, потому что оно есть среда, где происходят развитие и изменение или же где вещи статичны, как станции». Но тем не менее время абсолютно неподвижно. «Восемьдесят лет промелькнули быстро – будто стеклышко заменили в волшебном фонаре». Время промелькнуло, время мелькает. Скорость, как и последовательность событий, есть иллюзия.
Однако вполне возможно, что время не есть длительность. Есть, конечно, искушение поверить в это. Сидя рядом с Ваном на постели из мха среди молодых деревьев Ардис-парка и чувствуя, как ее начинает охватывать страсть, Ада восклицает: «Да, но
Память держит время в сложенных ковшиком ладонях.
Настоящее порождено.
(Но «нам никогда не удастся вкусить от истинного Настоящего, которое представляет собой миг нулевой длительности».)
Настоящее есть память в процессе создания.
(Что еще есть настоящее?)
Любовь. Только любовь. «Цветение Настоящего», «тишина чистой памяти». Капсула сознания.
Или так, если придерживаться научной точности:
«Гамак и мед: и восемьдесят лет спустя он с юношеской пронзительностью исконного счастья вспоминал о поре своей влюбленности в Аду». Восемьдесят лет спустя Ван по-прежнему черпает счастье из воспоминаний о том первом лете – не с черной меланхолией, но со светлым чувством длящегося настоящего. «Гамак его отроческих рассветов – вот середина пути, в которой память сходится с воображением. В свои девяносто четыре он радостно углублялся в то первое любовное лето, не как в недавнее сновидение, но как в краткую репризу сознания, позволявшую ему перемогать ранние, серенькие часы между слепым сном и первой пилюлей нового дня».
Только влюбившись в Аду, Ван вдруг понял, как можно жить, не подпуская близко длящееся время.
Время сворачивается, и только настоящее остается.
Ван пишет письмо своему отцу Демону; это письмо никогда не будет отправлено: «В 1884 году, в первое мое лето в Ардисе, я совратил твою дочь, которой было в ту пору двенадцать лет. Наша опаляющая любовь продлилась до моего возвращения в Риверлэйн; в прошлый июнь, четыре года спустя, она расцвела сызнова. Это счастье было величайшим событием моей жизни, я ни о чем не жалею». В юные годы будущее казалось ему только продолжением мечтаний.
Будущего не существует, а прошлое присутствует всегда.
(«Признаюсь, я не верю во время», – шепчет нам В. Н.)
Все сущее есть «сверкающее „сейчас“» – единственная реальность времени, которое шумит у нас в ушах и проходит сквозь нас.
Когда Ван потерял свою Аду и блуждал по закоулкам старушки Европы, он научился ценить ту «сладкую дрожь, какую испытываешь, углубляясь в глухие улочки чужих городов и хорошо сознавая, что ничего ты на них не найдешь, кроме грязи, скуки, брошенных мятых жестянок и звероватых завоев завозного джаза, несущихся из сифилитичных кафе. Нередко ему мерещилось, что прославленные города, музеи, древние пыточные застенки и висячие сады – это всего лишь метки на карте его безумия». Его соперники комически погибли, Ада вышла замуж за нелепого скототорговца из Аризоны, Люсетта утопилась в темно-синей ночи, а Ван, вечный изгнанник, все еще чувствует пульсацию счастья, поскольку память об Ардисе по-прежнему следует за ним, как дрожащий солнечный зайчик.
Живущий целое столетие одним летом.
(А что касается читателя, то он живет одним головокружительным утром, полным влажной сирени, в комнате, расположенной в зазеркалье.)
Мир снова вращается в настоящем. Он движется сквозь мои пальцы. И я спокойно забрасываю и тут же вытаскиваю сеть.
«Чистое Время, Перцептуальное Время, Осязаемое Время, Время, свободное от содержания, контекста и комментария».
Ничто не утрачено в сверкающем Настоящем.
И светляки освещают тьму.
И рука остается лежать на обнаженном плече.
И единое слово преодолевает силу тяжести.
Вот как ужасно все начиналось.
В пятнадцать лет Владимир впервые почувствовал поэтическое вдохновение. Это было в заколдованных лесах Выры: он увидел, как дождевая капля сползает по сердцевидному древесному листу. «Лист, душист, благоухает, роняет – мгновение, за которое все это случилось, кажется мне не столько отрезком, сколько разрывом времени, недостающим ударом». Стихи, которые он принялся писать вслед за этим, шли от самого сердца, но оставались не более чем жалким лепетом. Тем не менее юный Сирин напечатал первый сборник, вскоре попавший в руки его темпераментному школьному учителю, некоему Владимиру Гиппиусу, рыжеволосому поэту, и тот под радостный гогот класса с наслаждением «обрушил безжалостные сарказмы» на витиеватые набоковские строфы. Кузина учителя, известная поэтесса Зинаида Гиппиус, чуть позже попросит Володиного отца передать сыну, что тот «никогда, никогда писателем не будет».
Оторванный от родины, лишенный своего детства, он не сдался. Пропустив мимо ушей предсказание госпожи Гиппиус, в двадцать два года он отправил матери по почте стихотворение сомнительных литературных достоинств:
И, еженочно умирая,
я рад воскреснуть в должный час,
и новый день – росинка рая,
а прошлый день – алмаз.
В сопровождающем стихотворение письме Владимир прибавляет важный нюанс, который не смогут потом стереть годы: «Этот стишок докажет тебе, что настроенье у меня всегда радостное. Если я доживу до ста лет, то и тогда душа моя будет разгуливать в коротких штанах». Свой первый, оставшийся неоконченным роман он собирался назвать «Счастье». В двадцать пять лет в рассказе «Письмо в Россию» он представит писателя-эмигранта, который обращается к своей потерянной возлюбленной и говорит при этом не об их прошлом, а об ее присутствии в его сегодняшней жизни. Тон В. Н. оказывается еще более оптимистичным, чем раньше: «Прокатят века, – школьники будут скучать над историей наших потрясений, – все пройдет, все пройдет, но счастье мое, милый друг, счастье мое останется, – в мокром отражении фонаря, в осторожном повороте каменных ступеней, спускающихся в черные воды канала, в улыбке танцующей четы, во всем, чем Бог окружает так щедро человеческое одиночество». Десять лет спустя в лучшем набоковском русском романе «Дар» главный герой Федор подумывает над созданием «практического руководства: „Как быть Счастливым“». Так вплетается светлая нить.
Стиль стал для него «каверзным зеркалом» иллюзиониста. Он с презрением отвергал саму мысль о том, что искусству сочинительства можно научить. В Стэнфорде – университете, где он получил свою первую американскую зарплату, – В. Н. осмотрительно советовал студентам: когда принимаетесь писать, столкните «с крыльца зловещего монстра здравого смысла, который топает по ступеням, готовясь скулить, что книгу не поймет широкая публика, что книгу ни за что не удастся – и как раз перед тем, как он выдохнет слово П, Р, О, Д, А, Т, Мягкий Знак, нужно выстрелить здравому смыслу в самое сердце». Набоков искренне ненавидел «журналистическую дребедень» (всеядное чудовище), Литературу Больших Идей (ее фарисейское воплощение) и морализаторскую писанину (их лживую кузину). Он с подозрением относился к власти общих идей над широкой публикой, по той простой причине, что «все „общие идеи“ (которые так легко приобретаются и так выгодно перепродаются) неизбежно останутся всего лишь истертыми паспортами, позволяющими их владельцам беспрепятственно путешествовать из одной области невежества в другую». Великая литература, считал он, есть мастерство владения языком, а не рупор идей. Более того, он не верил и в «большую литературу», а только в отдельных совершенно оригинальных художников (таких как Шекспир, Пушкин, Пруст, Кафка, Джойс и он сам). И в конечном счете подлинная биография писателя оказывается не более чем историей его стиля.
Так он неустанно просеивал слова. «Художник видит именно разницу» между вещами. Литература в набоковской мерцающей потусторонности начинается с видений. Прежде чем взяться за только что отточенный карандаш и облечь плотью конечности или торс изображаемой фигуры, художник мыслит образами – «не словами, но тенями слов». Тени и оттенки постепенно перетекают в метафоры. «То не была улыбка лукавого демона, сопровождающая воспоминание о страстных восторгах или обещание их, но более чем человеческое свечение беспомощности и блаженства». Такие метафоры он считал дополнительными «бамбуковыми мостиками», по которым весело спешат друг к другу в гости поэзия и проза. Поэтическое мышление и было главной приметой его стиля. По авторитетному мнению Вивиана Блоодмарка, ученый «видит все, что происходит в одной точке пространства», в то время как поэт «ощущает все, происходящее в одной точке времени». И вот мечтания поэта: «Автомобиль (с нью-йоркским номером) пролетает дорогой, ребенок стучится в сетчатую дверь соседской веранды, старик в Туркестане зевает посреди мглистого сада, венерианский ветер катит крупицу пепельного песка, доктор Жак Хирш в Гренобле надевает очки для чтения, и происходят еще триллионы подобных же пустяков, – создающих, все вместе, мгновенный, просвечивающий организм событий, сердцевиной которого служит поэт (сидящий в садовом кресле в Итаке, штат Нью-Йорк)».
Он всегда был погружен в поэтические мечтания. И тут есть еще один скрытый в цилиндре фокусника трюк. Событие, сообщает В. Н. внимательному слушателю, не существует само по себе. Оно должно быть рассказано. Нет фактов как таковых. Они возникают, когда мы обрисовываем их контуры. Они реальны «лишь в том смысле, что они реальные создания» нашей фантазии. Прошлое можно только реконструировать. Биограф-педант, который стремится отыскать вневременную истину, представляет нам перевернутый мир. Композиция произведения и есть его идея. «Великолепная неискренность». Литературное околдовывает буквальное. В снах и мечтаниях Мнемозины вещи превращаются в давно свершившиеся события. Фигуры времени создаются языком. Неужели у Набокова действительно был татарский предок, живший в XIV веке, – этот более чем литературный Набок-мурза? Неужели В. Н. действительно встретился с Кафкой в трамвае? Неужели Вера, в черной сатиновой маске, действительно подошла к нему на берлинском мосту? (Мы ничего этого не знаем, да и какая разница?)
Рассказывать бесконечные истории было для него и пыткой, и забавой. Пыткой – потому что приходилось пролагать пути в «зоологическом саду слов», где обитают своенравные существительные, крапчатые прилагательные, мычащие обстоятельства, трубящие глаголы, где слышится стук копыт знаков, хруст деталей, мелькают «когти и крылья» романов. Забавой – поскольку ничто (кроме, пожалуй, счастья ловли бабочек на альпийских склонах) не может соперничать с ясной радостью изобретения новых миров. Писатели, считал В. Н., могут быть Учителями, Рассказчиками или Волшебниками. Истинный писатель-волшебник – это тот, кто «заставляет планеты вертеться». Это он говорит первозданному хаосу: «„Пуск!“ – и мир начинает вспыхивать и плавиться». Волшебник перетасовывает атомы, чертит карту собственного мира и дает имена мириадам его вещей и явлений. «Вот ягоды, они съедобны. Вон там, впереди, кто-то пятнистый метнулся прочь – надо его приручить. А вот то озеро за деревьями я назову „Жемчужным“ или – еще изысканнее – „Сточным“. Этот туман будет горой – и ее надо покорить». Только Волшебник может выразить такие понятия, как «пространство» и «время», цвет неба или запах времени года, подергивание носа при обнюхивании, муки любви – только Он может представить их как «ряд уникальных открытий» и вплести в канву своего стиля. (Как всегда, трактуя общие вопросы эстетики, Набоков говорил о самом себе.)
Желание выдумывать его не покидало. «Фантазия бесценна лишь тогда, когда она бесцельна», – считал он. Творение без причины есть отвага вымысла. На Антитерре – планете, где обитают Ван и Ада, – дуют прозрачные ветры набоковского стиля. Его стиль позволяет видеть невидимое, схватывать свет, переводить восторг. Другими словами, как заметил Апдайк, «Набоков пишет прозу именно так, как ее только и стоит писать, – восторженно».
Если соединить случайные ноты… Ткань его стиля. Сияющий, ощутимый для зрения мир. «Зеленый и дождливый день», «синий снег… листка из блокнота», «перламутровое колено», «темница хрустального сна». Удивительный парад невиданных существ, составляющих живописное полотно. Вот отец Вана, стареющий денди, презирающий условности повеса, вдруг превращается в темную бабочку: «Старый Демон, сложив горою радужные крылья, полупривстал и сразу осел». Судебные запреты поэтов и безумцев: «Присяжные! Если бы мой восторг мог звучать, он бы наполнил эту буржуазную гостиницу оглушительным ревом». Их пылкие планы насилия и насильничества. Дрожь родственных созвучий: «увядание и упадок» лета, проведенного вместе Адой и Ваном; «пора его фуге угомониться, – последнее прибежище природы, счастливые аллитерации (в которых бабочки и цветы передразнивают друг друга); близилась первая пауза позднего августа, первое затишье раннего сентября». Антифонные тени: «острое расстройство желудка», вызванное неумеренным употреблением зеленых яблок, или кучер, уволенный «после того, как он позволил себе испустить ветры», когда отвозил домой Марину и мадемуазель Ларивьер. Все это и многое, многое другое, наполненное «непрестанным напевом блаженства», есть чистое свидетельство подлинной жизни.
Но, увы, не все
Но к счастью, другие находили его английский просто превосходным. Когда в 1951 году вышел первый вариант книги «Память, говори», называвшийся «Убедительное доказательство», критик Моррис Бишоп написал своему другу В. Н.: «Некоторые твои фразы настолько хороши, что у меня почти что возникает эрекция – а в моем возрасте это, знаешь ли, немало».
Он умер, и через много лет после его смерти я пришла посмотреть на комнаты, в которых он жил.
На шестом этаже гостиницы «Монтрё-палас» женщина в ливрее отворила передо мной двери шестьдесят пятого номера. Смехотворно крошечная комнатка «с видом на озеро» под самой крышей. На балконе два железных стула и длинноногий столик, по-видимому поставленные, чтобы напомнить о знаменитой фотографии супругов Набоковых, играющих в шахматы. Все вещи совершенно новые. Позднее тем же утром Дмитрий объяснит мне, что спальня его матери была в шестьдесят третьем номере, а отца – в шестьдесят четвертом, а шестьдесят пятый номер служил кухней. Он показал мне текст, написанный через несколько недель после смерти отца: «Та чудесная конторка, за которой он начинал работать по утрам, исчезла. Однако осталась прислоненная к задним перильцам письменного стола репродукция
Желтый, зеленый, цвет индиго, фиолетовый, красный «был люб мне, взоры грея, всякий цвет», даже серый. Теперь я вижу его. Он сидит за письменным столом, вперив взор в картину Фра Анджелико, и в его уме возникают крылья Демона Вина – «длинные, черные в синих глазках крылья». И в глазах его словно застыла та «постоянная широкая улыбка». По правую руку лежат сложенные стопкой полдюжины каталожных карточек и два карандаша. Третьим он медленно и как бы растерянно выводит слова. Переходит от одного воображаемого кадра к другому, мысленно просматривает получающийся фильм, выписывает последовательность слов. Он работает по утрам за конторкой, потом делает перерыв на ланч, затем снова пишет до сумерек, сидя за столом или расположившись в стоящем рядом кожаном кресле. По вечерам он обычно не пишет, а вместе с Верой наблюдает закаты. Или же они играют в шахматы. В девять вечера он берется за чтение.
Летом он сочиняет рассказы. В это время на примыкающих к Монтрё холмах начинается охота, и его воображение воспаряет, подобно желтым крыльям белянки, называемой также солнечной бабочкой. Зимой он гуляет у матового зеркала Женевского озера и обдумывает то необыкновенное счастье, которым наделит пока никому не известных мечтателей в своих произведениях. Например, вот такое, изображенное им в письме к редактору «Бледного пламени»: «Я надеюсь, что Вы нырнете в книгу, как в голубоватую прорубь, задохнетесь, нырнете обратно и затем (примерно на с. 126) всплывете и покатитесь на санках домой, метафорически, ощущая, как по пути Вас достигают трепет и восхитительное тепло моих стратегически размещенных костров».
Подробность
И вот он пересек прозрачный океан изгнания, простился со своим детством, своим родным языком, своим отцом и увлеченно продолжал писать, обретая в этом счастье. Сочинительство превратилось для него в «отчет о… романе» со словом. Или в волшебный ковер-самолет, на котором можно носиться по небу или сидеть развалившись на белоснежных облаках и вожделенно рассматривать во всех подробностях все новые пейзажи.
Какими бы запутанными ни были истории, какими бы нелепыми ни казались сюжеты, в конечном счете мы видим, что все они работают на один и тот же эффект и все так или иначе связаны с авторским мировоззрением.
Среди вращающихся планет, на которых нет ничего невозможного, где живут бессмертные влюбленные, детали и подробности звучат заклинаниями. «Ласкайте детали!.. Божественные детали!»
Примеры деталей 1 («Лолита»)
«…На американскую глушь – лирическую, эпическую, трагическую, но никогда не похожую на Аркадию. Она прекрасна, душераздирающе прекрасна, эта глушь, и ей свойственна какая-то большеглазая, никем не воспетая, невинная покорность , которой уже нет у лаковых, крашеных, игрушечных швейцарских деревень и вдоволь прославленных Альп. Бесчисленные любовники лежали в обнимку, целуясь, на ровном газоне горных склонов Старого Света, на пружинистом, как дорогой матрац, мху, около удобного для пользования, гигиенического ручейка, на грубых скамьях под украшенными вензелями дубами и в столь многих лачугах под сенью столь многих буковых лесов. Но в американской глуши любитель вольного воздуха не найдет таких удобных возможностей предаться самому древнему из преступлений и забав. Ядовитые растения ожгут ягодицы его возлюбленной, безыменные насекомые в зад ужалят его; острые частицы лесного ковра уколют его в коленища, насекомые ужалят ее в коленки; и всюду кругом будет стоять непрерывный шорох потенциальных змей – что говорю, полувымерших драконов! – между тем как похожие на крохотных крабов семена хищных цветов прилепляются, в виде мерзкой изумрудной корки , равно и к черному носку на подвязке, и к белому неподтянутому носочку.
Немножко преувеличиваю. Как-то в летний полдень, чуть ниже границы распространения леса, где небесного оттенка соцветия (я бы их назвал шпорником) толпились вдоль журчащего горного потока,
Рисунок 1. Полюбуйтесь, вот что увидел читатель
Примеры деталей 2 («Ада, или Радости страсти. Семейная хроника»)
«Как-то под вечер они взбирались на глянцевито-ветвистое шаттэльское древо, росшее в дальнем углу парка. Мадемуазель Ларивьер с малышкой Люсеттой, скрытые прихотью поросли, но отчетливо слышимые, играли в серсо. Время от времени над или за листвой промелькивал обруч, посланный с одной невидимой палочки на другую. Первая цикада этого лета старательно настраивала свой инструмент. Похожая на серебристого соболя белка-летяга сидела на спинке скамьи, смакуя еловую шишку.
Ван, добравшись в своем синем трико до развилки, расположенной прямо под его проворной подружкой (разумеется, лучше его знакомой с заковыристой географией дерева), но лица ее так и не увидев, послал немое известие, сжав ей двумя пальцами (указательным и большим) щиколку , как сжала бы она сложившую крылья бабочку. Босая ступня ее соскользнула , и двое запыхавшихся подростков постыдно сплелись средь ветвей, стискивая друг дружку под легким дождиком плодов и листьев, и в следующий миг, едва они восстановили подобие равновесия, его лишенное выражения лицо и стриженая голова очутились промеж ее ног , и упало, глухо стукнув, последнее яблоко – точкой, сорвавшейся С ПЕРЕВЕРНУТОГО ВОСКЛИЦАТЕЛЬНОГО ЗНАКА. На ней были его часы и ситцевое платье.
(– Помнишь?
– Конечно помню: ты поцеловал меня здесь, снутри …
– А ты начала душить меня своими дурацкими коленками …
– Я пыталась найти хоть какую опору)».
Рисунок 2. Разрез ароматного яблока
Я взяла интервью у В. Н. примерно через десять месяцев после того, как он закончил «Аду». Мы встретились после прошедшего утром зеленого дождя на берегу озера Комо, где Набоковы проводили то лето. Быстро пройдя мимо щедро благоухающих сосен, мы направились к белому коттеджу, стоящему на самом берегу. За месяц до этого я направила В. Н. написанное от руки письмо с просьбой рассказать, как он был счастлив в Америке. («В романе „Ада“, – неуклюже писала я, – так много вдохновлено счастьем, которое Вы вновь обрели в Америке. Правильно ли я понимаю, что эти чувства Вы смешали со своими самыми нежными воспоминаниями о России? Помогла ли Америка – эта счастливая, как мечта, земля – Вам синтезировать их, чтобы придумать Терру?»)
Я очень удивилась, увидев, что В. Н. (расположившийся в плетеном кресле) держит в руках недавно изданный перевод «Божественной комедии» Данте.
– Этот перевод примечателен своим буквализмом, – заметил он с загадочной улыбкой и добавил: – Такими и должны быть все переводы.
Затем он показал мне тот фрагмент первой песни, где автор встречает Вергилия в сумрачном и дремучем лесу. «Я был поэт и вверил песнопенью, / Как сын Ахилла отплыл на закат…» – шепчет Вергилий.
Мне казалось, что время остановилось, я боялась даже поднять голову, но все же исподтишка взглянула и поймала взгляд его глаз с расширенными зрачками. Затем, переведя дыхание и искусственно кашлянув, я открыла свой красный блокнот, нервно покрутила в пальцах фломастер, подняла наконец глаза и задала первый вопрос.
Он сидел передо мной на фоне мерцающего под дождем озера и мягко раскатывал переднеязычный звук «р» в слове «Россия» и с легким придыханием произносил «р» в словах «Америка», «апрель» и «Аризона».
Всегда неохотно говорящий без подготовки, В. Н. бросает быстрый взгляд на каталожную карточку, ловко запрятанную в том Данте, а потом мечтательно поднимает глаза:
– Это взрыв солнечного света как-то раз утром в Аризоне. Это все благоуханные вечера в Калифорнии. Покрытые снегом дороги в Неваде. Осеннее небо в Алабаме, оно было цвета океана.
Он тихо откладывает книгу:
– В старом парке в Выре было одно недосягаемое болото, зачарованно-туманного цвета, которое еще моя мать в детстве называла Америкой. Позднее нам с двоюродными братьями нравилось ходить в Петербурге на ярмарку и глазеть на разных гаеров и циркачей, которых называли «американскими жителями». Русские дети, широко открыв глаза, глядели на турецкие чудеса, французских страшилищ и тому подобные иноземные штучки.
– Лучше спросите во множественном числе: какие штаты? Аризона, Невада, Нью-Мексико, Калифорния… Как видите, я солнцепоклонник. В Вайоминге я сочинил «Балладу о долине Лонгвуда», и этот штат остается до сего дня одним из моих любимых штатов, а баллада – одной из любимых баллад.
Я заглядываю в свой блокнот и начинаю говорить гораздо быстрее:
Он бросает на меня беглый взгляд, и на мгновение его глаза – зелень с янтарем – сужаются до размера миндальных орехов.
Он слегка морщится:
– Больше всего мне докучала неспособность американцев произносить незнакомые имена и фамилии. Я старался, насколько мог, обуздывать американское произношение: объяснял, что «Vladimir» произносится как «redeemer», разжевывал слова «Na-BOAK-off» и «Lo-LEE-ta». Что касается моего нового романа, то мне пришлось добавить к его названию фонетически сходный подзаголовок, в котором явственно звучит «А»: «Ada, or Ar-dor», что совсем не похоже на произношение с «эй» – «Ada, or Ey-ra», как по-английски называют рыжую хищную кошку ягуарунди.
– Действие моего рассказа «Превратности времен», написанного в 1944 году, происходит в Америке в фантастическом будущем. Это 2024 год – аэропланы уже запрещены и оказываются поэтически привлекательны. Мои герои вглядываются в подробности нашей эпохи, как в зеркало заднего вида, и обнаруживают, что эти детали залиты каким-то нежным светом, который вихрь настоящего скрыл от их рассеянного внимания.
– 12 июля 1946 года мы с Верой стали американскими гражданами и при этом получили настоящее удовольствие от самого процесса. Я был поражен ошеломляющим контрастом между российской любовью к формальностям и американской гибкостью.
Поселившись в 1961 году в отеле «Монтрё-палас», В. Н. с наслаждением взялся за изучение фауны и флоры Швейцарской Ривьеры. Он проводил много часов на склонах Вербьера, Кранса и Саас-Фе, занимаясь охотой на редких насекомых, совершавших метаморфозы на клубничных кустах или ветвях хвойных деревьев. И это – вот так просто – составляло его счастье.
Прошло почти полвека, и вот я пришла в сознание и принялась подражать ему. Совершив собственную метаморфозу, я превратилась в ученицу энтомолога (и в свою очередь призываю читателей пойти по моим стопам).
Кратчайшая история охотника на бабочек
«Когда я был моложе, – рассказывал В. Н. корреспонденту „Спортс иллюстрейтед“ в Швейцарии, – я съел в Вермонте несколько бабочек, чтобы выяснить, ядовиты ли они. Я не усмотрел никакого различия между бабочкой-монархом и вице-королем. Вкус у обеих был отвратительный, но отравиться я не отравился. Они напоминали миндаль с примесью зеленого сыра. Я ел их сырыми. Одну я держал в одной горячей ладошке, а другую – в другой. Будете завтра есть их со мной на завтрак?» Набоков, скорее всего, никогда не ел бабочек на завтрак, но он был, несомненно, до безумия влюблен в эти эфемерные создания. Уже в раннем детстве Володя испытал настоящее счастье, когда получил от отца в подарок коллекцию бабочек. Отец ввел его в мир элегантной и загадочной хореографии их повадок. Бабочки-чернушки вида Erebia melas, которые совершают метаморфозу и выставляют напоказ свои прекрасные крылья только по четным годам. Бабочки-ванессы, плотно укутанные в золотые куколки. Гусеницы голубянок, поедающие личинок муравьев. Бабочки-морфиды, необъяснимым образом взлетающие волнами, все разом, образуя целые облака синей пыли.
«Летние сумерки („сумерки“ – какое это чудесное русское слово!). Время действия: тающая точка посреди первого десятилетия нашего века. Место: пятьдесят девятый градус северной широты, считая от вашего экватора, и сотый восточной долготы, считая от кончика моего пера». В детстве Набоков мечтал стать всемирно известным ученым-энтомологом или, на худой конец, увлеченным своим делом куратором отдела Lepidoptera в огромном, полном чудес музее. И хотя, повзрослев, он занимался по преимуществу писанием романов, его научные исследования привели к обнаружению – за которым последовало наименование и триумфальное включение в каталоги – четырех новых видов и семи подвидов. Самая знаменитая из этих бабочек – Lycaeides melissa samuelis Nabokov, или голубянка Karner, с паутинно-прозрачными крыльями и меняющейся расцветкой – часто, но не всегда небесно-голубой. Набоков уверял, что через несколько поколений бабочки открытого им вида превысят по количеству мириады изданий его романов. (И добавлял: похвала коллеги-ученого значит для него больше, чем все, что способен сказать литературный критик.) В качестве признания его заслуг в наше время более двенадцати подвидов голубянок были названы «набоковианскими» именами: среди них есть лолиты, сирины и гумберты (при этом лолиты и гумберты обитают в 1500 миль друг от друга).
Чтобы лучше представить себе радость от занятий энтомологией, нужно вообразить В. Н. обходящим поля в самых разных костюмах: «стройным мальчиком в гольфных шароварах и матросской шапочке, тощим космополитом-изгнанником в фланелевых штанах и берете, пожилым толстяком без шляпы и в трусиках». На середине восьмого десятка он все еще был способен бродить по горам пять часов кряду, иногда задерживаясь где-нибудь часа на три, чтобы подкараулить бабочку в привычном для нее месте обитания. Озадаченные его сачком прохожие и туристы обычно провожали В. Н. взглядами, принимая (по крайней мере, так он напишет позже) за рассыльного «Вестерн юнион» или за эксцентричного праздношатающегося. В этом отношении происходившее с героем «Дара» рифмуется с собственным опытом автора: «Сколько насмешек, сколько предположений и вопросов мне доводилось слышать, когда, превозмогая неловкость, я шел через деревню со своей сеткой! „Ну это что, – говорил отец, – видел бы ты физиономии китайцев, когда я однажды коллекционировал на какой-то священной горе, или как на меня посмотрела передовая учительница в городе Верном, когда я объяснил ей, чем занят в овраге“». Однажды в Америке здоровенный полицейский крался несколько миль за Набоковым, заподозрив, что этот странно-восторженный пожилой человек бродит по вверенной ему сельской местности не без злого умысла. В другой раз В. Н. так увлекся своей охотой, что случайно наступил на медведя; на его счастье, зверь крепко спал и не проснулся. И хотя, на наш взгляд, в ловле бабочек нет ничего мистического, именно там, на полянах, где с ним происходили охотничьи приключения, он обрел самое большое счастье. Вот одно из наиболее впечатляющих выражений этого счастья: «И высшее для меня наслаждение вневременности – это наудачу выбранный пейзаж, где я могу быть в обществе редких бабочек и кормовых их растений. Вот это – блаженство, и за блаженством этим есть нечто, не совсем поддающееся определению. Это вроде какой-то мгновенной физической пустоты, куда устремляется все, что я люблю в мире. Чувство единения с солнцем и скалами. Трепет благодарности, обращенной to whom it may concern [11] – гениальному ли контрапункту человеческой судьбы или благосклонным духам, балующим земного счастливца».
Особое счастье охотника на бабочек
Счастливый ловец бабочек чувствует природу как бы внутри себя. В. Н. разглядел «расплывчатое, ускользающее нечто в синем оттенке радужной оболочки глаза» своего новорожденного сына Дмитрия, «удержавшей как будто тени, впитанные в древних баснословных лесах, где было больше птиц, чем тигров, больше плодов, чем шипов, и где, в пестрой глубине, зародился человеческий разум». Как полагал Набоков, создавая человеческий разум с его ослепительной способностью к рефлексии, природа хотела, чтобы он мог взглянуть на нее саму как на чудо. И он был непоколебимо уверен в том, что внимательному наблюдателю природа всегда дарует моменты счастья, когда ему удается заметить нечто удивительное, прихотливое, ошеломляющее и едва уловимое. «Вот, погляди, – шептал он, указывая на коричневую изнанку блестящей голубянки, – взгляни, какое неожиданное сочетание – павлиньи пятна на крыльях, крошечные зубчики и выступы гениталий…»
Какова набоковская натурфилософия?
Во-первых –
Во-вторых –
Надо сказать, в набоковской вселенной радость чистого познания не служит никакой прагматической цели. Другими словами, она служит высочайшей из всех доступных человеку целей: «Я нашел в природе те „бесполезные“ упоения, которых искал в искусстве. И та и другое суть формы магии, и та и другое – игры, полные замысловатого волхвования и лукавства». Природа и искусство в равной степени обладают способностью приносить блаженство. Оно основано на подсознательной уверенности в том, что удивительные узоры искусства и природы – только отблеск иных, далеких и непостижимых гармоний. «Когда понимаешь, что при всех ошибках и промахах внутреннее устройство жизни тоже определяется вдохновением и точностью».
ВЗМАХ! Искусство в природе! В. Н. был заворожен мимикрией – загадочным художественным оборотничеством живых организмов, иногда выходящим далеко за рамки необходимости, диктуемой «естественным отбором». Хитроумные уловки, к которым прибегает насекомое, имитируя другое насекомое, чтобы не стать добычей хищника, оказываются избыточными: они превышают перцептивные способности хищника. Бесчисленны маски живых «арлекинов». Громадная ночница, «в состоянии покоя принимающая образ глядящей на вас змеи… тропическая пяденица, окрашенная в точное подобие определенного вида денницы, бесконечно от нее отдаленной в системе природы». Мне ужасно нравится зарисовка, показанная В. Н. корреспонденту «Спортс иллюстрейтед» – тому самому, которому он впоследствии предложил завтрак из бабочек: «Прилетает птица и целую секунду недоумевает. Что это, два жука? Где голова? Где верх, где низ? За эту долю секунды бабочка улетела. Эта секунда спасает и особь, и весь вид». Или вот такая форма: «Какая у нее удивительная буква „С“ на крапе. Будто щель в сухом листе, сквозь которую льется свет. Разве это не чудесно? Разве это не смешно?»
ВЗМАХ! И все наоборот, как в зеркале, – природа в искусстве! Я помню в раннем рассказе «Рождество» сверхъестественный, захватывающий образ «порыва нежного, восхитительного, почти человеческого счастья», исходящий от только что родившейся бабочки. В другом рассказе коллекционер-немец совершает далекие путешествия: «Он, вероятно, посетил и Гранаду, и Мурцию, и Апьбарацин – вероятно, увидел, как вокруг высоких ослепительно-белых фонарей на севильском бульваре кружатся бледные ночные бабочки; вероятно, он попал и в Конго, и в Суринам и увидел всех тех бабочек, которых мечтал». Его воображение столь же неистово, столь же надрывно реально, как и «действительность». Гораздо труднее ему было вообразить тропики: «попытка туда проникнуть мечтой вызывала сердцебиение и чувство, почти нестерпимое, сладкое, обморочное. Он ловил сафирных амазонских бабочек, таких сияющих, что от их просторных крыльев ложился на руку или на бумагу голубой отсвет. В Конго на жирной, черной земле плотно сидели, сложив крылья, желтые и оранжевые бабочки, будто воткнутые в грязь, – и взлетали яркой тучей, когда он приближался, и опускались опять на то же место».
ВЗМАХ волшебной палочки! Страсти и радости! Искусство и природа как творящие братья-волшебники. И сам В. Н., который в облике языческого бога создает бóльшую часть бабочек в «Аде» – да, пожалуй что, и всех, за двумя-тремя исключениями. «Песенка тосканского королька или ситхийской славки в кроне кладбищенского кипариса; мятное дуновение садового чабера или микромерии на береговом косогоре; танцующий вспорх падубовой хвостатки или голубянки-эхо». Он объявил также о созданном им дереве, рассчитывая на то, что его читатель – никудышный натуралист и не заподозрит подвоха. Но вот что важнее всего: на сотнях пульсирующих страниц «все было хорошо, как не выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда они соединятся вместе».
Портрет набоковистки как начинающей охотницы на бабочек
Вдохновленная тем счастьем, выпадающим на долю натуралиста, я решила попытаться испытать его сама.
Открою вам правду: я выросла в большом городе и ни я, ни мои близкие в деревне почти не бывали. В детстве самая короткая дистанция между мной и пасущейся коровой возникала, когда я проносилась мимо нее по шоссе в машине на скорости около ста шестидесяти километров в час. Поэтому это животное представлялось мне в виде большой бутылки с молоком, покрытой черными и белыми пятнами и застенчиво скрывающей какую-то розовую сумку. Вид здоровенного мрачного создания, которое я повстречала лет в семнадцать на ферме возле сельской гостиницы, привел меня в оцепенение.
Надо ли говорить, что у меня не возникло особого интереса к животным и совсем никакого – к насекомым. Я была капризной недотрогой и находила сумеречных мотыльков и гусениц по меньшей мере несимпатичными, а перепончатокрылых (с которыми мы еще встретимся) – просто отвратительными.
Но, решив испытать набоковское счастье натуралиста, я стала наблюдать и вскоре научилась различать не только мотыльков и бабочек, но и ошеломляющее разнообразие цветов и деревьев. Стоя как-то раз дождливым вечером на вершине холма, я заметила (признаюсь, не без посторонней помощи) острую щетину дикой спаржи, похожий на вены узор ветвей явора, беспокойный запах лип после дождя и т. д. и т. п. Повинуясь непреодолимому зову, я вскоре накупила целые горы учебников и погрузилась в чтение: «Большая книга цветовода», «Руководство по выращиванию красивых однолетних растений», «Многолетние растения», «Луковицы и розы», «Деревья Северной Америки», «Метод полевой идентификации (исправленное и дополненное издание)», а также первый том «Бабочек Северной Америки (Введение)». Признаюсь, я также украдкой приобрела «Книгу стикеров с изображениями бабочек». Я листала эти книги, внимательно читала отдельные фрагменты, делала наброски, старалась запомнить множество названий, пока не поняла, что – увы, – я делаю все задом наперед.
И настал день, когда, не выдержав ожидания, я решила наконец выйти, так сказать, на непосредственный контакт с природой и отправилась покупать экипировку ловца бабочек. Первым делом я приобрела подобающий начинающему энтомологу сачок. Затем купила бежевые туфли на каучуковой подошве и шорты цвета хаки. Экипировку дополнила белая хлопковая рубашка и соломенная шляпа. В парусиновый ранец я затолкала карманный справочник и коробочку из-под пластырей «бэнд-эйд», чтобы хранить добычу.
И вот я вбежала, с сачком в руке, в роскошный национальный парк. Парк?
Охваченная восторгом, горя желанием слиться с щедрой природой, я бросила ранец, скинула туфли, носки
По правде говоря, я немного привираю.
Единственные бабочки-красотки, к которым я когда-либо подбиралась с сачком, были сотканы из слов – они водятся в «Аде» и особенно в «Даре». В них природа и искусство соединили свои усилия и создали понятный мне язык, который один только и может точно выразить мои восторженные чувства и воспоминания. В «Даре» Федор вспоминает уроки отца, знаменитого путешественника и энтомолога: «Он рассказывал о запахах бабочек – мускусных, ванильных; о голосах бабочек: о пронзительном звуке, издаваемом чудовищной гусеницей малайского сумеречника… о хитрой бабочке в бразильском лесу, подражающей свиресту одной тамошней птички. Он рассказывал о невероятном художественном остроумии мимикрии…» Отец продолжил свой рассказ описанием того, «как движется по синеве длинное облако, состоящее из миллионов белянок… к ночи садясь на деревья, которые до утра стоят как осыпанные снегом, – и снова снимаясь, чтобы продолжить путь, – куда? зачем? природой еще не досказано – или уже забыто. <…> Странным, ни на что не похожим полетом, бледная, едва узнаваемая, обезумелая бабочка, избрав сухую прогалину, „колесит“ между лешинских елок, а к концу лета, на чертополохе, на астрах, уже наслаждается жизнью ее прелестное, розоватое потомство. „Самое трогательное, – добавлял отец, – это то, что в первые холодные дни наблюдается обратное явление, отлив: бабочка стремится на юг, на зимовку, но, разумеется, гибнет, не долетев до тепла“».
Вот что я воображала, тоскуя по неоконченным рассказам и далеким лесам, мечтая увидеть их сквозь прозрачное стекло собственных странных полетов фантазии.
Подайте мне читателя с творческим воображением – эта повесть для него.
Итак, вы собираетесь приступить к двенадцатой главе книги «Волшебник». Вы с удовольствием подкладываете сразу две подушки себе под голову, набрасываете на себя одеяло и выключаете телевизор. Вы устраиваетесь поудобнее и прилаживаете лампу: конус света должен падать точно на страницу. Вы отодвигаете «Оксфордский словарь английского языка» на дальний край прикроватного столика, решив, что он вам больше не понадобится. Вы протираете глаза, зеваете во весь рот – ведь вас никто сейчас не видит – и внезапно обнаруживаете, что скользите в ночной темноте по спиральному спуску внутри чего-то похожего на раковину огромной улитки. Вы присматриваетесь и различаете впереди какое-то отверстие, из которого исходит золотое сияние. Однако с каждым крутым поворотом спирали оно не приближается, а только отдаляется. Желая добраться до этого сияния, вы увеличиваете скорость и вдруг чувствуете, как шея ваша становится необычайно тонкой, плечи невероятно узкими, а ноги такими длинными, что вы не можете различить собственные ступни, – и вот вы уже со свистом проваливаетесь в дыру.
После страшно долгого падения вы плюхаетесь, раскинув руки и ноги, на траву в хвойном лесу. В изумлении вы медленно поднимаетесь, отряхиваете свою пижаму и озираетесь. Метрах в двух слева от вас видите красную шахматную доску и три деревянных указателя, на которых белым мелком обозначены направления: логово додо, жилище одуванчика, демония. Рядом с третьим указателем протекает ручеек, и, хотя это выглядит до странности не ко времени в ветреный весенний день, вы замечаете бабочку-голубянку, окунающую в воду свой тонкий хоботок. Но как только вы подходите поближе, она исчезает, и вместо трепещущего насекомого какую-то долю секунды прямо вам в глаза смотрит ваше собственное отражение. Вы делаете шаг назад, испугавшись выражения этого лица.
Из древних манускриптов известно, что некоторые заколдованные путники, направлявшиеся в Демонию, не возвращались назад. Кроме того, с давних времен множество «императоров, диктаторов, священников, пуритан, обывателей, политических моралистов, полицейских, почтовых служащих и резонеров» предупреждали, что Демония – опасная местность, где неопытных путешественников поджидают разнообразные искушения и обольщения. «Демония, – шепотом предупреждали они, – лежит за высокими горами, в продуваемой всеми ветрами пустыне, где водятся хищные белые птицы и пятнистые насекомые…» Некоторое время вы пребываете в нерешительности, но потом говорите себе, что, как заметил однажды великий Вивиан Даркблоом, «любопытство… и есть неповиновение в наичистейшем виде», и – пусть и не без дрожи – выбираете третью дорогу.
Вскоре вы достигаете края хвойного леса и легкой походкой минуете мертвенно-бледное озеро и песчаную равнину, на которой растут несколько сосен. Немного погодя перед вами открывается узкая тропа между двумя горами. Раскрасневшись, задыхаясь, вы взбираетесь вверх, оглашая при этом утренний воздух детской песенкой:
Если мир подлунный сам
Лишь во сне явился нам,
Люди, как не верить снам?
Несколько часов спустя вы натыкаетесь на новенький указатель, направленный вверх: перевал неведомых сновидцев. Однако на этот раз это только указатель, и вы спокойно продолжаете путь. Вы забрались уже гораздо выше, чем казалось возможным, и только собрались присесть на большой камень, как вдруг видите: кто-то оставил на нем книгу. Вздрогнув, вы понимаете, что путник, который ее читал, вероятно, не сумел вернуться назад, а книга – «Ада, или Радости страсти: Семейная хроника» Владимира Набокова – так и лежит здесь, никем не тронутая. Вы открываете ее ближе к концу – это дурная привычка, и она вас втайне несколько беспокоит – и читаете на одной из последних страниц:
Вы знаете, что этого делать нельзя, но все же бросаете быстрый взгляд на последний параграф:
Вы несколько озадачены. Снова открываете книгу, теперь уже на первой странице, и изучаете генеалогическое древо, с которого начинается семейная хроника. Давшая имя роману Ада выходит замуж за некоего Андрея Виноземцева, скотовода. Вы чешете в затылке и снова обращаетесь к финалу. «Прекрасная, как сон», – вам нравится это выражение; вы даже решаете использовать его где-нибудь, незаметно подсунув в текст как самостоятельно придуманное. На самом деле вам нравится все предложение – какой-то маслянистостью слитых воедино слов. Вам кажется, они проходят сквозь вас, как каравеллы проходят по ультрамариновой воде. Но, задумавшись о том, что значат эти слова, вы перестаете что-либо понимать: «ибо не схожи ли воспоминания нашего детства с каравеллами виноземцев, над которыми праздно кружат белые птицы?» Вы злитесь на себя и на этот текст, но любопытство только растет. «Схожи» – от слова «сходный» (сходить, сходиться, – шепчет вам в ухо ореада, нимфа гор). «Каравелла» сразу вызывает в памяти, при посредстве учебника истории для начальной школы, рисунок, изображающий красивый кораблик – паруса да мачты, – на котором Колумб добрался до Нового Света. А что касается «виноземцев» – видимо, жителей некой страны Виноземии, – то вы подозреваете, что они живут в краях, где много вина. Ах, если бы сейчас оказался под рукой оксфордский словарь, как бы он пригодился… Вы оглядывается вокруг, лелея смутную надежду обнаружить его где-то поблизости в сорной траве. Ну пусть не словарь, пусть хотя бы какое-нибудь руководство по толкованию непонятных предложений. Но тут вам на какую-то долю секунды кажется – да нет, вы готовы поклясться, что так оно и есть! – будто на вас смотрит крошечное демоническое существо, прячущееся за колючим кустом: некто зеленоглазый, с рыжей, как у лисы, шерстью. Прежде чем вы успеваете перевести дыхание, существо, хихикнув, исчезает в воздухе, как русалка в воде, и вы успеваете заметить только промельк невесомой юбки. А через мгновение вы обнаруживаете новенький «Оксфордский словарь английского языка», аккуратно положенный возле куста (его точно не было там раньше!). На обложке массивного тома лежит бумажка с аккуратно выписанными заглавными буквами: «ПРОЧИТАЙ МЕНЯ». Вы несколько ошеломлены, но все же осторожно протягиваете руку, листаете словарь – и находите статью «Виноземия, она же Винландия (см.) – земля, особо пригодная для выращивания винограда». А что же тогда такое «каравеллы виноземцев»? Каравеллы, перевозящие виноград? Или каравеллы, сделанные из виноградных лоз? Вы нерешительно открываете слово «каравелла» – «
Теперь перед вашим внутренним взором проходят морские картины, вы прохаживаетесь туда-сюда и вдруг снова различаете крошечный силуэт, юркнувший в лесную чащу. Тут вас осеняет. Может быть, «каравеллы виноземцев» и следуют в эту самую Виноземию, она же Винландия? Но какие же детские воспоминания движутся по направлению к Винландии, подобно окруженным птицами каравеллам? Вы снова заглядываете в словарь и останавливаетесь на пометке (см.). Затем быстро отыскиваете «Винландию» («см. Виноземия»), а рядом с ней замечаете еще одну словарную статью: «Винланд (с прописной буквы) – город на юге штата Нью-Джерси». А может, наша испанская каравелла старательно курсирует между Испанией и штатом Нью-Джерси? Слава богу, в объемистый словарь вложена карта дорог США (в другой, обычный день это бы вас озадачило, но только не сегодня). Вы разворачиваете ее и принимаетесь пристально изучать, благо еще не стемнело и солнечные лучи освещают желтые и красные дорожные изгибы. Ага, вот он. Город Винланд находится на расстоянии примерно тридцати или пятидесяти миль от побережья Нью-Джерси. Некоторое время вы безнадежно, но старательно размышляете, не был ли Винланд знаменит своими пакгаузами, в которых хранились каравеллы, но затем оставляете эту мысль, убедившись (не без злости), что зашли в тупик. Предприняв последнее усилие, вы вытаскиваете из кармана пижамы потрепанный «Путеводитель для организации экскурсий по Северной Америке» и начинаете просматривать указатель названий. Вверх… вниз… вверх… вниз… Виноградники Калифорнии, Виста-палас, Винланд (КАНАДА!). Вы пролистываете страницы назад и радостно выдыхаете: «АГА!» – эхо этого возгласа зловеще отдается в зазубринах скал. «Легенда гласит, что тысячу лет назад древний викинг Лейф Счастливый открыл приятную, теплую и плодородную землю к западу от Гренландии. Он назвал ее Винландией. Сохраняя дух приключений и открытий, присущий землям викингов, современная Винландия готова приветствовать вас спокойствием величественной природы и приморским гостеприимством». Винланд, Винландия, Виноземия, виноземцы… А также скотовод Виноземцев, «
Собравшись с духом, вы направляетесь к пурпурной вершине, которая ясно видна впереди в свете заката. Солнце клонится к подножиям холмов и набрасывает темно-красную вуаль на отдаленные долины. Вы останавливаетесь, чтобы перевести дыхание. Но не успеваете вы отдышаться и мирно освоиться с новым окружением, как книга, которую вы подняли с большого камня, выскальзывает у вас из рук и открывается на той же самой «прекрасной, как сон», странице, что и раньше (видимо, в первый раз, открывая книгу, вы ее перегнули). Вы приближаете книгу к глазам и при гаснущем свете читаете: «Не успеваем мы отдышаться и мирно освоиться с новым окружением, в которое нас, так сказать, забрасывает волшебный ковер автора…» Вы не удивлены. Вы ждали, что нечто подобное случится. Или, по крайней мере, надеялись, что случится. Оказывается, эта дерзкая книга просто видела вас во сне. И вы открываете ее на самой первой странице.
Есть слова, которые ослепляют и радуют, искрятся и сверкают, как звезды на ясном небе – сияющие источники свечения, соблазняющие зрение попытаться разглядеть остававшиеся до сих пор незримыми пламенные сферы. Вот несколько отблесков, которые светят мне, подобно золотой пыли на старинных, богато украшенных миниатюрами манускриптах. Для кого-то эти образы по-прежнему погружены в сон – просто буквы, которые ленятся даже посмотреть друг на друга. Но возможно, когда вы засыпаете, и они протягивают друг другу руки и вспыхивают над тьмой ваших сомкнутых век. И возможно, сочетания иных букв, которых мне не удалось постичь, будут кувыркаться у вас перед глазами и дразнить вас своими мелодиями. Вот что возбуждает мое любопытство. Хруст сладкой литературной радости.
Лазоревая полоса
«Вспоминаю некоторые такие минуты – назовем их айсбергами в раю, – когда, насытившись ею, ослабев от баснословных, безумных трудов, безвольно лежа под лазоревой полосой, идущей поперек тела, я, бывало, заключал ее в свои объятья с приглушенным стоном человеческой (наконец!) нежности…» («Лолита»).
Гаерские ленты голубой дымки, парящие над мозжечком.
Радость
«Я понял, что мир вовсе не борьба, не череда хищных случайностей, а мерцающая радость, благостное волнение, подарок, не оцененный нами» («Благость»).
Ряд светлых образов, скользящих над свистящими и шипящими звуками. А еще – трепет, охватывающий того, кто видит темные туманности, медленно превращающиеся в ослепительные сферы.
Раковина улитки
«Несколько времени он пролежал на черном диване, но страстное наваждение едва ли не стало от этого лишь неотвязней. Он надумал вернуться на верхний этаж по улиточной лестнице…» («Ада»).
Сказочная лестница, внезапно обрывающаяся прямо в двенадцатую главу этой книги.
Одноокрашенный
«Я впервые увидел Тамару – выбираю ей псевдоним, окрашенный в цветочные тона ее настоящего имени [14] , – когда ей было пятнадцать, а мне на год больше. Мы повстречались в сильно пересеченной, но милой местности (черные ели, белые березы, болота, покосы, пустоши), лежащей к югу от Петербурга» («Память, говори»).
Одноокрашенное бинациональное латинское прилагательное.
Фата-Моргана
«Город был недавно отстроен, или перестроен, посреди плоской долины на высоте семи тысяч футов над уровнем моря; мне хотелось, чтобы он скоро надоел Лолите; тогда мы покатили бы в Южную Калифорнию, направляясь к мексиканской границе, к баснословным заливам, к сагуаровым пустыням и фата-морганам» («Лолита»).
Смешение миражей с неземными колдуньями. В полдень можно услышать, как феи Морганы поют о том, что любовь – истинная любовь од и сонетов, эротических признаний и легендарных страстей – рождается благословенными утрами, когда безумные рыцари рысью поспешают туда, где ждут их окруженные рвами с водой зубчатые башни и со скрипом поднимающиеся ворота. И в один прекрасный день слышат они флейте подобный девичий голос… (О различных вариантах окончания этой истории см. в пятой главе этой книги).
Перламутровка
«…И вкус травинки, которую я жевал, смешивался с кукованием и со взлетом бабочки [16] …» («Память, говори»).
Светло-коричневая бабочка из очаровательного рода нимфалид, с черными пятнышками на передних крыльях и с серебряными полосками на исподе задних. Может вызывать любопытные вспышки синестезии в отношении фрикативных удовольствий дрожащих фритилларий, или же полеты фантазии, смешивающиеся с подмороженными
Сумерки
«Большая керосиновая лампа на белом лепном пьедестале плывет по сумеркам. Она приближается – и вот, опустилась. Рука памяти, теперь в нитяной перчатке лакея, ставит ее посредине круглого стола…» («Память, говори»).
Слово или создание нежно проплывает мимо вас в сумерках. За секунду до того, как солнце окончательно сядет, вы видите темнеющие крылья павлиноглазки вида «сатурния луна», которая собирается устроиться на ветвях орешника.
Лазурью полузатопленный
«Легчайшее облако как бы раскрывало объятия, постепенно близясь к более основательной туче, принадлежавшей к другой, косной, лазурью полузатопленной системе» («Лолита»).
Цвет лазурного пятна, окруженного, словно кружевным воротником, пронизанными солнечным светом облаками. Другое значение – счастье, которое человек чувствует после отмеченных лазоревой полосой ночей (см. выше).
Перепончатокрылообразные [18]
«Взглянем на трюки акробатической гусеницы (буковой ночницы), которая в младенческой стадии походит на птичий помет, а во взрослой, после линьки, обзаводится членистыми, словно у перепончатокрылого, придатками и другими затейливыми особенностями, позволяющими удивительному созданию играть двойную роль…» («Память, говори»).
Хитроумно звучащие, но при этом неприятные создания, претерпевающие метаморфозу (бабочки в этот отряд не входят). Склонны жалить и кусаться. Надолго запомнятся, даже если
Гиперборейский
«К тому же зима эта выдалась на редкость суровой, снегу навалило много, как раз столько, сколько Mademoiselle и думала, верно, найти в гиперборейском мраке далекой Московии» («Память, говори»).
Тусклая и студеная зима в холодной России, романтизированная французской гувернанткой, которая приезжает на поезде в Санкт-Петербург. Гиперборейцев можно наблюдать, когда они, подобно призракам, катятся, гонимые северным ветром, по гладкому голубому льду в мифической земле-матушке Московии.
KZSPYGV
«Слово, обозначающее в моем словаре радугу – исконную, но явно мутноватую радугу, едва ли произносимо: kzspygv» («Память, говори»).
Преисполненный солнечного света иероглиф. На одном дыхании: «черничное k», «грозовая туча z», «смесь лазури и жемчуга s», «незрелое яблоко p», «ярко-золотистое y», «густой каучуковый тон g», «розовый кварц v» – kzspygv.
Сверкливый
«…У меня не имелось… ничего, кроме одной символической лампочки в теоретически ослепительной люстре мадемуазелиной спальни, дверь в которую, по решению нашего домашнего врача (привет вам, доктор Соколов!), оставалась слегка приоткрытой. Без этой сверкливой вертикали (которую детские слезы умели преображать в ослепительные лучи сострадания) мне было бы не к чему прикрепиться в потемках, где плыла голова, а рассудок изнемогал в травестийной агонии» («Память, говори»).
Светлые линии в форме латинской «L» – скоро мы обнаружим их под темной дверью.
Суглинок
«Вглядываясь в имевшую очертания человечьей почки клумбу (и замечая розовый лепесток, одиноко лежащий на суглинке, и крохотного муравья, исследующего его обмахрившийся краешек) или разглядывая смуглую талию березового ствола с ободранной каким-то бездельником бумажной пестрядью бересты, я действительно верил…» («Память, говори»).
Поэтический компост. Восходит к строкам талантливого поэта: «В сумерках ведет меня тропинка / Через пену бурую суглинка».
Страна нимфеток
«…Моей Лолиты, когда та, бывало, ко мне заглядывала, в своих милых, грязных, синих штанах, внося с собой из страны нимфеток аромат плодовых садов; угловатая и сказочная, и смутно порочная, с незастегнутыми нижними пуговками на мальчишеской рубашке» («Лолита»).
Выглядит наиболее привлекательно, если посмотреть на нее сквозь полевой бинокль, забравшись на вершину яблони в Гумберландии.
Пальпебральный
«…Красочное пятно, образ-рана, остающаяся от удара, который только что потушенная лампа наносит пальпебральной ночи» («Память, говори»).
Роскошный синоним для темной преисподней, которая образуется под смеженными веками. Черный экран, который не спеша разворачивается, когда вы, с книгой в руке, погружаетесь в сон.
Пери
«…Что на чувствах Демона сказалось странноватое „инцестуальное“ (что бы сие ни значило) наслаждение… когда он впивал и нежил, и ласково размежал, и растлевал недопустимыми к упоминанию, но обольстительными приемами плоть (une chair), принадлежавшую сразу и жене и любовнице: сплетенные и просветленные прелести единоутробных пери, Аквамарины единой и двойственной: мираж в эмирате, самородный смарагд, оргия эпителиальных аллитераций» («Ада»).
Заманчивая фея в персидской мифологии. Красавица, отпавшая от рая, или же отразившаяся в зеркале с бирюзовой рамой демоница. Ключ ко второй главе этой книги.
Журчать
«…Когда эта жемчужная речь журчала и переливалась…» («Память, говори»).
Трепетать и шелестеть, подобно ручейку французской речи.
Розовый кварц
«…Я все-таки нашел ныне совершенное соответствие v – „розовый кварц“ в „Словаре красок“ Мерца и Поля» («Память, говори»).
Цвет поместья Вольдрим, владения Вольдемара Волшебного (также упоминавшегося как «Вольдемар из Корнелла» в восьмой главе). В своем аттике из розового кварца Вольдемар хранил огромный словарь, содержавший выражения столь богатые и странные, что пользоваться ими мог только он сам. Однажды палящим августовским днем Вольдемар все-таки призвал своего любопытного ученика и указал ему на хрустальную приставную лестницу, ведущую куда-то под самую крышу. Ученика не надо было просить дважды – он мигом вскарабкался по лестнице, стукнувшись при этом своим яйцевидным черепом о потолок из розового кварца, и с усердием склонился над Вольдемаровой Книгой книг.
Где-то очень далеко Вольдемар кричал что-то про толпы или столбы. Ученик, не обращая внимания на этот крик, который казался ему теперь не громче шепота, яростно листал страницы книги. Но как раз в тот момент, когда он расшифровал первое определение, он вдруг увидел самого себя – словно на киноэкране – быстро бегущим по каменистой долине в некоем давно прошедшем столетии навстречу татарской коннице, вооруженной каким-то шипастым и страшным оружием…
Ятаган
«…Колоссальный письменный стол, на обитой черной кожей пустынной глади которого одиноко лежал огромный кривой нож для разрезания бумаги, подлинный ятаган желтоватой кости, выточенный из бивня мамонта» («Память, говори»).
Можно предположить, что этот стилистический ятаган – любимое оружие Набок-мурзы. Мамонтово лезвие, которое Набок держал под рукой на случай, если понадобится всадить его в брюхо мчащемуся навстречу татарам конному тевтонцу. (Вы можете пролистать книгу назад и поискать камео в восьмой главе.)
Интрига [20]
«Интерес, который проявляли к нему совершенно незнакомые люди, мнился ему результатом темных интриг, несказанно опасных (красивое слово – интрига… сокровище в пещере)…» («Николай Гоголь»).
Вызывает в памяти сокровища, умело спрятанные в других пещерах: «панда» – пан, говорящий «да»; «желатин» – латинское желание; «зоохор» – счастливый хор поющих животных.
SUB ROSA [21]
«У него были прекрасные манеры, мягкий нрав, незабываемый почерк – сплошные шипы и колючки (подобный ему я видел только в письмах одного сумасшедшего, которые, увы, получаю, начиная с благословенного 1958 года) – и неограниченный запас похабных историй (которыми он потчевал меня sub rosa, говоря мечтательным, бархатистым голосом и ни разу не прибегнув к грубому выражению)…» («Память, говори»).
Секретная роза, выбранная из знаменитого средневекового стиха (обычно акцент в нем делается на
Зонтичное
«…Махаон июня 1906-го еще оставался личинкой, прилепившейся к какому-то зонтичному, росшему у дороги…» («Память, говори»).
Сочное растеньице, родственное петрушке. Или же его эхо в пещере: зонтичные птицы, зонтичные моли, зонтичные муравьи, зонтичные зонтики, зонтиколистные зонтички.
Прелестный отросток
«Я знал, что у истеричных нимфочек температура поднимается до фантастических градусов, – даже выше той точки, при которой обыкновенные люди умирают; и я бы ограничился тем, что дал бы ей глоток горяченького глинтвейна да две аспиринки да губами впитал бы жарок без остатка, ежели бы по тщательном осмотре прелестный отросток в глубине мягкого нёба, один из главных кораллов ее тела, не оказался совершенно огненной» («Лолита»).
Нёбный язычок, V-образный рубин, повторяющий форму своего А-образного собрата по чувственной симметрии.
Вообще же он был пессимист и, как всякий пессимист, человек до смешного ненаблюдательный…
Писатель собирается огласить секретнейший секрет, «самую суть вещей», и потому становится за кафедрой на цыпочки. Рот его медленно открывается, нёбный язычок дрожит в своей алой пещере. «Я знаю больше, чем могу выразить в словах, и то малое, что я могу выразить, не было бы выражено, не знай я больше», – говорит В. Н.
Тайна состоит в том, чтобы попасть в плен (с сачком в руке, бесшумно подобравшись на цыпочках) к собственным словам, оказаться в подземелье своей прозы. Вот как достигается счастье.
Все начинается с наблюдения. Все закончится, скорее всего, творческим безумием. И я подозреваю, что наш писатель гиперболизирует свои качества, когда рассказывает, «как одному сумасшедшему постоянно казалось, будто все детали ландшафта и движения неодушевленных предметов – это сложный код, комментарий по его поводу и вся вселенная разговаривает о нем при помощи тайных знаков». Вся жизнь есть лабиринт знаков, слабых вспышек света, в которых чудится нечто до сих пор неизведанное.
Рассказы В. Н. содержат множество рядов одинаковых фигур, двойных снов, повторяющихся происшествий. Они могут являться под видом заколдованных номеров квартир, бесконечных галерей глядящих друг в друга зеркал, придуманных бабочек (этот список можно увеличивать до бесконечно изгибающегося предложения). В этом мире действует «логический закон, устанавливающий для всякой заданной области число совпадений, по превышении коего они уже не могут числиться совпадениями, но образуют живой организм новой истины». Так размышляет Ван, словно отвечая из отдаленного уголка времени Гумберту, охотно фиксирующему в собственной истории те «ослепительные совпадения, которых логик не терпит, а поэт обожает».
Ибо такова заповедь поэтов: «
Не в тексте, но в текстуре, – в ней нависла
Среди бессмыслиц – паутина смысла.
Да! Будет и того, что жизнь дарит
Язя и вяза связь, как некий вид
Соотнесенных странностей игры.
И только от нас зависит, откроем ли мы, что сплетения стиха и есть сама ткань наших жизней.
Смотреть, непрерывно смотреть, удерживая все увиденное в сознании. И пытаться постоянно фиксировать и воссоединять элементы увиденного. В сущности, в этом, и только в этом заключается суть набоковского романа: он – призыв ко всем, «кого это касается», ловить текущую жизнь, фотон за фотоном.
Много лет увлеченно воссоединяя элементы увиденного, я получила столько радости, что хочу повторить за В. Н., однажды написавшим Эдмунду Уилсону о ловле бабочек с помощью рома и сахара: «Попробуй, Банни, это самый благородный спорт в мире».
В игре припоминания и соединения готовых элементов сочетаются порой с собственным творчеством читателя. Готовые блоки можно переставлять, создавая новые композиции. Иногда я, взяв кусочки набоковских воспоминаний, придумывала иные истории, иные начала. И когда появлялась некая полупридуманная (и оттого еще более значимая) новая форма, это вызывало радость, чувство гармонии, «чувство единения с солнцем и скалами». Не буду утомлять вас деталями моей обсессии. Достаточно сказать, что и сейчас, как обычно, я, подобно Гумберту, прощающемуся в конце «Лолиты» со своим «грёзовосиним» автомобилем («Прощай, Икар, спасибо за все, старина!»), тихо салютую В. Н. Его бабочки заполонили поле моего зрения – оранжевые, коричневые, синие, они мерещатся мне на самых разных вещах: тутовых деревьях, бутылках с водой, бикини. Число «двадцать три» (23 апреля – день рождения В. Н. и Шекспира) преследует меня повсеместно: на чеках, в датах, часах, минутах, номерах рейсов (2304 – рейс Париж – Женева, а в зале прилета встречающий держит плакатик, на котором нарисована синяя бабочка), – все это цифры, случайно вспыхивающие на циферблате жизни. Я никак не могла подобрать дерево для одиннадцатой главы этой книги и вдруг обнаружила его в тот самый вечер, когда закончила эту главу, открыв наугад «Аду» (искомый беглец оказался «силихэмским кедром»). Я решила назвать последнюю главу «О тысяче оттенков света», а потом вышла погулять и, взглянув на витрину магазина, увидела потрепанную книгу под названием «Тысяча видов света». А когда я прочитала о репродукции картины Фра Анджелико, упомянутой в восьмой главе, то вспомнила, что на моем рабочем столе в Нью-Йорке стоят три разные версии этого же коленопреклоненного ангела. Как-то я включила свой американский телевизор – впервые за несколько месяцев, – и уже второе прозвучавшее слово было «Набоков» (а передавали новости по кабельному каналу). А через пару дней после того, как я прочитала о шестидюймовой гусенице «с поросшими лисьим мехом сегментами» (которые я тут же мысленно связала с зелеными и медными оттенками Люсетты), обнаружила отвратительного маленького червяка, покрытого шерстью цвета ржавчины и с зелеными волосяными выростами, неторопливо ползущего по краю моей ванны… Пусть это смешно, но мне кажется – да, всего лишь кажется, не больше, – что и моя жизнь отмечена печатью тех «повторений», «тех голосов, которыми, по всем правилам гармонии, судьба обогащает жизнь приметливого человека».
Затем была первая встреча с Дмитрием, зимой 2003 года. Сидя в его доме в Монтрё во время одного из следующих приездов, я слушала потрескивающую запись его исполнения партии баса в «Борисе Годунове». Он рассказывал историю своей бурной жизни: восхождения на горы в Вайоминге и Британской Колумбии, оперные ангажементы в Медельине и Милане, гонки на спортивных автомобилях и яхтах. Он был счастлив, если ему удавалось заполнить хотя бы крошечный пробел в биографии В. Н., а последние десятилетия жизни он посвятил истовому труду по переводу книг отца с русского на английский и итальянский языки. Он рассказывал о собственных непростых отношениях с «Лолитой». О том, как некий журналист саркастически заметил, что сам Дмитрий не более чем «Лолито», всего лишь сын создателя «Лолиты». Или о том, как одна распутница распускала идиотские слухи о его отце. Я часами листала книги в его библиотеке, рассматривала странные обложки, каких нигде и никогда не встречала: переводы набоковских книг на венгерский, турецкий и арабский, целые полки архивных документов, фотографии предков. Я вглядывалась в глянцевые коричневые снимки В. Н. и Веры, сделанные в 1960-е годы, и замечала, что в глазах у них играет солнечный свет. Особенно мне запомнился один зимний вечер, когда я простояла несколько часов перед полками, пролистывая тома, принадлежавшие В. Н.: «Макбет», книгу по истории западной живописи, антологию французской романтической поэзии. Я читала пометки на полях:
Через несколько месяцев, весной того же года, я забежала под навес мрачной витрины магазина, чтобы спрятаться от обрушившегося на Нью-Йорк почти тропического ливня, и вдруг услышала справа от себя русскую речь: оживленно болтали мужчина и женщина. Поскольку у меня за плечами были годы тяжкого и почти бесплодного труда – интенсивных курсов русского языка («Текучие глаголы на -ала и -или»), мне захотелось хоть что-то понять. Я придвинулась поближе, стараясь рассмотреть их лица, и тут мне в глаза бросилась расположившаяся в витрине гигантская инкрустированная рубинами и бриллиантами бабочка. («Такие бабочки, должно быть, многих раздражают», – подумала я.) Затем, обернувшись к улице, я подняла глаза и сквозь потоки воды увидела знак: на зеленом фоне белыми буквами, как принято в Нью-Йорке, было написано: «Путь к Димитриосу». Тихо улыбнувшись, я исчезла среди дождя.
Бывают дни, когда мы тщетно просим знаки откликнуться, ответить нам хотя бы слабым намеком, выразить то, что мы хотели бы услышать. Нам хотелось бы попросить прощения у умерших, которых мы недостаточно любили, и, подобно Вану, увидеть в ответ «неоспоримый, все разрешающий знак, свидетельство существования, длящегося за завесою времени, за пределами плоти пространства». Но, разумеется, ничего не приходит в ответ – ничего, ни малейшей безделицы.
Однако бывает и так, что мы ждем ответа и знаки послушно подают нам сигналы. И тогда мы сразу понимаем их причудливые смыслы, ухватываем их суть, едва заметив издали.
Они говорят шепотом, на пределе слышимости, используя загадочный темный язык, состоящий словно из черновиков фраз. «…Мы никуда не идем, мы сидим дома, – настаивает В. Н. – Загробное окружает нас всегда, а вовсе не лежит в конце какого-то путешествия. В земном доме вместо окна – зеркало; дверь до поры до времени затворена; но воздух входит сквозь щели». Мы слышим легкий шелест, приглушенные интонации, песню – совсем забытую, но кажущуюся странным образом знакомой. И прямо тут, в «этой стеклянной тьме – странность жизни, странность ее волшебства, будто на миг она завернулась», показав свою «необыкновенную подкладку». Или же нас охватывает то чувство, которое испытывал герой «Дара»: «…Он чувствовал, что весь этот переплет случайных мыслей, как и все прочее, швы и просветы весеннего дня, неровности воздуха, грубые, так и сяк скрещивающиеся нити неразборчивых звуков – не что иное, как изнанка великолепной ткани».
Литература – не более чем блистающая текстура. «…„Локотоп“ или „покотол“. Я думаю, что когда-нибудь со всей жизнью так будет», – пишет Федор в «Даре». Демонический артистизм слов, возможно, скрывает божественный «мир светил», в котором смерть окажется всего лишь завернувшимся уголком вечного настоящего.
Уже совсем светло. Пора просыпаться. Сна больше нет: «…Конечно, не там и не тогда, не в этих снах, дается смертному случай заглянуть за свои пределы – с мачты, из минувшего, с его замковой башни, – а дается этот случай нам наяву, когда мы в полном блеске сознания, в минуты радости, силы и удачи. И хоть мало различаешь во мгле, все же блаженно верится, что смотришь туда, куда нужно». А теперь вообразите полоску света.
Свет
Ночью в начале марта я ясно увидела во сне
Небо вдруг стало стремительно темнеть, и на его фоне,
Вокруг
Я подошла к нему. Он писал что-то на белой карточке. Я заметила
– А, это вы. Я вас ждал. Мне казалось, что вы можете не прийти.
Его
– Ну что ж, дитя, раз уж вы пришли, то можете и присесть.
Взглядом художника он оглядел мои босые ноги:
– Вы совсем малы. Чего же вы хотите?
Глаза мои округлились, едва не превратившись в два хрустальных шара, и я произнесла:
– Мою книгу…
– Да, я знаю.
– Я бы хотела спросить… – начала я, чувствуя, как невидимые пузырьки образуют беззвучные формы на моих губах.
–
И мне показалось, что я расслышала последнее его слово: «Именуемая!»
Озадаченная, я отступила – меня как будто тянула назад
Почти все сведения о жизни Набокова почерпнуты из двухтомной биографии, написанной Брайаном Бойдом «Владимир Набоков: русские годы». Наиболее часто используется набоковская автобиография «Память, говори», сборник «Стихотворения и задачи» („Poems and Problems“), эссе «Николай Гоголь» и дневники. В ряде случаев использован также сборник интервью („Strong Opinions“), избранные письма („Selected Letters“), переписка Набокова и Э. Уилсона, эссе Дмитрия Набокова «Посещение отцовской комнаты» („On Revisiting Father\'s Room“) и книга Стейси Шифф «Вера (Миссис Владимир Набоков)».
ССРП –
ССАП –
Бойд 1 –
Бойд 2 –
Шифф –
ЛЗЛ –
ЛРЛ –
«…Сейчас я верю восхитительным обещаниям еще не застывшего, еще вращающегося стиха, лицо мокро от слез, душа разрывается от счастья, и я знаю, что это счастье – лучшее, что есть на земле». – Тяжелый дым [ССРП. Т. 4. С. 557].
«Если бы я прочитал все, что прочитали другие, я был бы таким же невеждой, как эти другие». –
«Долли, единственное их дитя, родилась в Бра, а в 1840 году, в нежной и своевольной пятнадцатилетней поре, вышла за генерала Ивана Дурманова, коменданта Юконской фортеции, мирного сельского барина, владетеля угодий в провинции Сѣверныя Территорiи (иначе Severn Tories), в этом мозаичном протекторате (и поныне любовно именуемом „русской“ Эстотией), гранобластически и органически сопряженном с „русской“ же Канадией, „французская“ Эстотия тож, где под сенью наших звезд и полос утешаются умеренным климатом не одни лишь французские, но также баварские и македонские поселяне». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 13].
«Мы слишком вежливы с книгами. Чтобы отыскать несколько золотых изречений, мы будем без конца переворачивать страницы и прочтем том в четыреста или пятьсот страниц». –
…«благородных переливчатых созданий со сквозистыми когтями и мощно бьющими крыльями». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 30].
…«соучаствующим и созидающим читателем»… – [ЛЗЛ. С. 25].
…«в известном смысле… низвергаемся к смерти – с чердака рождения и до плиток погоста – и вместе с бессмертной Алисой в Стране Чудес дивимся узорам на проносящейся мимо стене. Эта способность удивляться мелочам – несмотря на грозящую гибель – эти закоулки души, эти примечания в фолианте жизни – высшие формы сознания». – [ЛЗЛ. С. 468].
…«вставая на сторону иррационального, нелогичного, необъяснимого»… – [Там же. С. 472].
…«кавычек, бывших ей вместо когтей». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 212].
…«совершенное счастье». – Под знаком незаконнорожденных [ССАП. Т. 1. С. 250].
…«как бы за пределом счастья»… – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 206].
«Я, Владимир Набоков, приветствую тебя, жизнь!» [I, Vladimir Nabokov, salute you, life!] – Ада [Ср. в переводе С. Ильина: «…приветствую вас: жизнь, Ада Вин…» – ССАП. Т. 4. С. 542].
«И всегда луч луны навевает мне сны…» –
«В час ночи был разбужен от краткого сна ужасной тревогой типа „это оно“. Осторожно закричал, надеясь разбудить Веру в соседней комнате, но не сумел (потому что чувствовал себя вполне нормально)». – Дневник. 24 апреля 1976 г. [Бойд 2. С. 786].
…«подобно Овидиевой лире»… –
…«ужасное потрясение»… – [Шифф. С. 521].
«Вдохновение. Сияющая бессонница. Аромат и снега возлюбленных альпийских склонов. Роман
…«маленькой грезовой аудитории в обнесенном стеной саду. Моя аудитория состояла из павлинов, голубей, моих давно умерших родителей, двух кипарисов, нескольких юных сиделок, сгрудившихся вокруг, и семейного врача, такого старого, что он стал почти что невидим». –
…«только потому, что тебя там нет. Я бы ничего не имел против больничного пребывания, если б мог взять тебя, посадить в нагрудный карман и забрать с собой». – Дневник. 21 сентября 1976 г. [Бойд 2. С. 788].
«Мой творческий распорядок более замысловат, но два часа размышлений, между двумя и четырьмя часами ночи, когда действие первой снотворной таблетки иссякает, а второй – еще не начинается, и короткий период работы в середине дня – вот все, что нужно моему новому роману». – Интервью Хью Маллигана с Владимиром Набоковым //
«Я собираюсь еще половить бабочек… в Перу или Иране, прежде чем окончательно окуклиться»… – Интервью Дитера Циммера с Владимиром Набоковым. Октябрь 1966 г. [Бойд 2. С. 672].
«Все начинается заново…» – Дневник. 19 марта 1977 г. [Бойд 2. С. 790].
«Легкий бред, темп. 37,5. Возможно ли, что все начинается заново?» – Дневник. 18 мая 1977 г. [Бойд 2. С. 790].
…«отец все еще был жив». –
«Временами можно было заметить, как тяжело он страдал от мысли, что оказался внезапно оторван от жизни, каждая подробность которой его радовала, и от творческого процесса, который был в самом разгаре». – Там же. С. 136.
…«некоторые бабочки уже порхают»… – Там же.
«Давай наймем самолет и разобьемся!» – [Шифф. С. 527].
«Существует еще одна, особая, коробка, содержащая значительную часть захватывающе оригинальной „Лауры и ее оригинала“, которая могла стать лучшим произведением отца, самым чистым и концентрированным выражением его дара». –
«Они были прямо-таки цитатой из Шекспира». – Интервью Лайлы Азам Зангане с Дмитрием Набоковым. Сентябрь 2006 г.
«Не знаю, отмечал ли уже кто-либо, что главная характеристика жизни – это отъединенность?» – Пнин [ССАП. Т. 3. С. 22].
«Не облекай нас тонкая пленка плоти, мы бы погибли. Человек существует, лишь пока он отделен от своего окружения». – [Там же].
«Череп – это шлем космического скитальца. Сиди внутри, иначе погибнешь». – [Там же].
«Смерть – разоблачение, смерть – причащение». – [Там же].
«Слиться с ландшафтом – дело, может быть, и приятное, однако тут-то и конец нежному эго». – [Там же].
«Когда я замечаю что-то необычное, то первым рефлексивным желанием становится отнести это отцу для одобрения, как я приносил ему отшлифованные морем камешки в детстве на пляже Ривьеры. И лишь долю секунды спустя я чувствую укол боли и осознаю, что его больше нет. Понравились бы ему мои маленькие приношения?» –
Маргана, «Зубной транспорт». – Там же.
«Колыбель качается над бездной, и здравый смысл говорит нам, что жизнь – только щель слабого света между двумя вечностями тьмы…» – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 325].
«Я вдруг ощутил себя погруженным в сияющую и подвижную среду, а именно в чистую стихию времени. Стихию эту делишь – как делят яркую морскую воду радостные купальщики – с существами, отличными от тебя, но соединенными с тобою общим током времени…» – [Там же. С. 327].
«И вправду, глядя туда с моей теперешней далекой, уединенной, почти необитаемой гряды времени, я вижу свое крохотное „я“ празднующим в этот августовский день 1903 года зарождение чувственной жизни». – [Там же].
…«в ночи небытия». – Интервью Джорджа Фейфера с Владимиром Набоковым //
«Step (ступенька), step, step…» – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 382].
«…„Step, step, no step“, и я спотыкался, и ты смеялась…» – Письмо Набокова Е. И. Набоковой. 16 октября 1920 г. [Бойд 1. С. 211].
«Пусть это покажется странным, – писал он, – но книгу вообще нельзя
«Игра!» – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 344].
…«маленький яркий прогал в пяти сотнях ярдов отсюда – или в пятидесяти годах от того места, где я сейчас нахожусь»… – [Там же. С. 344].
«Безграничное, на первый взгляд, время есть на самом деле тюрьма»… – [Там же. С. 326].
«…Тюрьма времени шарообразна и выходных дверей не имеет». – [Там же].
«Любить всей душой, а в остальном доверяться судьбе – таково было ее простое правило». – [Там же. С. 343].
«„Вот запомни“, – говорила она заговорщицким голосом, предлагая моему вниманию заветную подробность Выры – жаворонка, поднимающегося в простоквашное небо бессолнечного весеннего дня, вспышки ночных зарниц, снимающих в разных положеньях далекую рощу, краски кленовых листьев на палитре бурого песка, клинопись птичьей прогулки на свежем снегу». – [Там же].
…«прелестная, загорелая, капризная». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 442].
…«первой, имевшей колдовскую способность прожигать мой сон насквозь (а достигала она этого просто тем, что не давала погаснуть улыбке) и вытряхивать меня в липко-влажное бодрствование всякий раз, что снилась мне». – [Там же. С. 496–497].
…«разъял ткань вымысла и выяснил вкус реальности». – [Там же. С. 515].
«В тот притихший июльский день, когда я увидел ее, стоящей совершенно неподвижно (двигались только зрачки) в березовой роще, она как бы зародилась здесь, среди настороженных деревьев, с беззвучным совершенством мифологического воплощения». – [Там же. 512–513].
…«навсегда запомнил их такими, какими увидел впервые, – туго заплетенными в толстую косу, свернутую на затылке кольцом и стянутую широкой, черного шелка лентой». – [Там же. С. 513].
«Проследить на протяжении своей жизни такие тематические узоры и есть, думается мне, главное назначение автобиографии»… – [Там же. С. 332].
«Первое и последнее, что мы видим, представляется нам чем-то ребячливым»… – [Там же. С. 327].
…«скипетр страсти»… – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 24].
«Зловещая трещина имелась… в сборничке – банальная гулкая нота, бойкая мысль о том, что наша любовь обречена, потому что ей никогда не вернуть чуда ее первых мгновений, шороха тех лип и шуршанья дождя, сочувственного соучастия сельской глуши». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 520].
…«упоительность ее личности». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 213].
«Больше скажу: и Лолиты бы не оказалось никакой, если бы я не полюбил в одно далекое лето одну изначальную девочку. В некотором княжестве у моря (почти как у По)». – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 17].
«…И затем, без малейшего предупреждения, голубая морская волна вздулась у меня под сердцем, и с камышового коврика на веранде, из круга солнца, полуголая, на коленях, поворачиваясь на коленях ко мне, моя ривьерская любовь внимательно на меня глянула поверх темных очков». – [Там же. С. 52].
…«черноволосая девочка лет одиннадцати-двенадцати»… – Ада [ССАП. Т. 4. С. 45].
«Она была в белом платьице и черном жакете, с белым бантом в длинных волосах. Больше он этого наряда не видел, а всякий раз, как, рисуя картины прошлого, упоминал о нем, она неизменно заявляла, что все это ему, должно быть, примерещилось, поскольку у нее отродясь ничего похожего не было, да и не стала бы она напяливать темный жакет в такой жаркий день; однако Ван это свое изначальное впечатление от нее сохранил до конца». – [Там же. С. 45].
…«единственная реальность мира и величайшее его таинство». – Под знаком незаконнорожденных [ССАП. Т. 1. С. 354].
«Как все-таки мал космос (кенгуровой сумки хватит, чтобы вместить его), как ничтожен и тщедушен он в сравнении с сознанием человека, с единственным личным воспоминанием, с его выражением в словах…» – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 329].
«Сознание – записочка, каракули во тьме» [
«Неожиданно и широко распахнутое окно, открывающее взгляду солнечный пейзаж…» – Интервью Джорджа Фейфера с Владимиром Набоковым //
«Длани сознания тянутся, ощупывают, и чем они длиннее, тем лучше». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 502].
…«судорожная фаза чувств и чувственности»… «целую сотню молодых людей, все они гонятся за переменчивой девой в череде одновременных или наслаивающихся любовных связей… приносивших весьма посредственные художественные плоды». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 522].
…«лучистой правдивости»… – Письмо Набокова Елене Сикорской [Шифф. С. 136].
…«в степени
«В вопросе о переводчиках я откровенный гомосексуалист». – Письмо Набокова Джеймсу Лафлину [Бойд 2. С. 57].
«Самая лютая зависть возникает между двумя женщинами и еще между двумя литераторами. Но зависть женщины к мужчине-литератору уже сродни H2SO4 (серной кислоте)». – Письмо Набокова семье [Шифф. С. 72–73].
«Благодаря таинственной игре отраженного света ее портрет часто появлялся во внутренних зеркалах моих книг»… –
«Мадам Набокова на 38 лет старше нимфетки Лолиты». –
«Это надо сохранить!» – Интервью Дика Кигэна с Владимиром Набоковым. 14 ноября 1997 г. [Шифф. С. 249].
«Я устал оттого, что лица, которых я никогда не встречал, посягают на мою частную жизнь со своими лживыми и пошлыми домыслами – как делает, например, мистер Апдайк, выдвигающий в своей статье (впрочем, в остальных отношениях неглупой) абсурдное предположение, будто вымышленный персонаж, стервозная и распутная Ада, является – цитирую: „одно– или двухмерной проекцией набоковской жены“». – Интервью Джеймса Моссмана с Владимиром Набоковым // BBC2
«Какого черта, сэр, вы лезете в мою семейную жизнь, что вы можете о ней знать?» – Письмо Набокова Дж. Хогарту. 12 мая 1969 г. //
«„О, как гаснут – по степи, по степи, удаляясь, годы!“ – если прибегнуть к душераздирающей горациевой интонации. Годы гаснут, мой друг, и скоро никто уж не будет знать, что знаем ты да я». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 571].
«Доктора полагали, что мы иногда сливаем во сне наши сознания»… – Сцены из жизни двойного чудища [ССАП. Т. 3. С. 255].
…«провидческий привкус»… – Ада [ССАП. Т. 4. С. 347].
…«различить испод времени». – [Там же. С. 218].
«Знаешь, мы ужасно с тобой похожи. Например, в письмах: мы оба любим (1) ненавязчиво вставлять иностранные слова, (2) приводить цитаты из любимых книг, (3) переводить свои ощущения из одного органа чувств (например, зрения) в ощущения другого (например, вкус), (4) просить прощения в конце за какую-то надуманную чепуху, и еще во многом другом». – Письмо Набокова В. Е. Набоковой. 8 января 1924 г. Архив Владимира Набокова [Шифф. С. 64].
…«внося с собой из страны нимфеток аромат плодовых садов». – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 116].
…«„отвратно“, „превкусно“, „первый сорт“, „типчик“, „дрипчик“». – [Там же. С. 84].
…«статный мужественный красавец, герой экрана»… – [Там же. С. 53].
«1 января ей стукнет тринадцать лет. Года через два она перестанет быть нимфеткой и превратится в „молодую девушку“, а там в „колледж-герл“ – т. е. „студентку“ – гаже чего трудно что-нибудь придумать». – [Там же. С. 84].
«Мы не половые изверги! <…> Подчеркиваю – мы ни в каком смысле не человекоубийцы. Поэты не убивают»… – [Там же. С. 111–112].
…«безумно влюбиться». – [Там же. С. 29].
…«такой искрящейся, крашеной, прелестной, в пунцовом платье с дорогими каменьями, а было это в 1274 году во Флоренции, на частном пиру, в веселом мае месяце». – [Там же].
…«белокурой нимфеткой двенадцати лет, бежавшей на ветру, сквозь пыль и цветень, сама как летящий цветок, среди прекрасной равнины, видимой с Воклюзских холмов». – [Там же].
…«стала в прямом смысле»… – [Там же. С. 164].
…«жестокой и коварной»… – [Там же. С. 286].
…«окаянным, умирающим Гумбертом»… – [Там же. С. 83].
…«предаваться отчаянию и страшным размышлениям». – [Там же. С. 106].
…«лиловую и черную Гумбрию»… – [Там же. С. 205].
…«чудесному миру, предлагаемому ей… дурочка предпочитала пошлейший фильм, приторнейший сироп». – [Там же. С. 205–206].
…«выбирая между сосиской и Гумбертом – она неизменно и беспощадно брала в рот первое». – [Там же. С. 206].
«Никто не может быть так страшно жесток, как возлюбленный ребенок». – Лолита [не переведено автором: There is nothing more atrociously cruel than an adored child].
…«назовем их айсбергами в раю»… – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 348].
…«раскаяние, пронзительная услада искупительных рыданий, пресмыкание любви, безнадежность чувственного примирения»… – [Там же. С. 279].
«Я любил тебя. Я был пятиногим чудовищем, но я любил тебя. Я был жесток, низок, все что угодно, mais je t’aimais, je t’aimais! И бывали минуты, когда я знал, что именно ты чувствуешь, и неимоверно страдал от этого, детеныш мой, Лолиточка моя, храбрая Долли Скиллер…» – [Там же. С. 348].
…«пометные штуки»… «Боб Браунинг, Долорес, Колорадо», «Гарольд Гейз, Мавзолей, Мексика», «Дональд Отто Ких из городка Сьерра в штате Невада». – [Там же. С. 308].
«И вот она была передо мной, уже потрепанная, с уже не детскими вспухшими жилами на узких руках, с гусиными пупырышками на бледной коже предплечьев, с неёмкими „обезьяньими“ ушами, с небритыми подмышками, вот она полулежала передо мной (моя Лолита!), безнадежно увядшая в семнадцать лет… и я глядел, и не мог наглядеться, и знал – столь же твердо, как то, что умру, – что я люблю ее больше всего, что когда-либо видел или мог вообразить на этом свете или мечтал увидеть на том». – [Там же. С. 340].
«Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя». – [Там же. С. 17].
«„Лолита“ вовсе не буксир, тащащий за собой барку морали»… – О книге, озаглавленной «Лолита» [ССАП. Т. 2. С. 382].
…«существует, только поскольку он доставляет мне то, что попросту назову эстетическим наслаждением, а это, в свой черед, я понимаю как особое состояние, при котором чувствуешь себя – как-то, где-то, чем-то – связанным с другими формами бытия, где искусство (т. е. любознательность, нежность, доброта, стройность, восторг) есть норма». – [Там же. С. 382].
…«по-русски – с двумя густыми, темными „а“». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 47].
…«пролегала пустыня света и колыхалась завеса теней, преодолеть и прорвать которые не могла никакая сила». – [Там же. С. 65].
…«перед белизной и недосягаемостью ее искусительной кожи, перед ее волосами, ногами, угловатостью движений, перед источаемым ею ароматом травы и газели, перед внезапным темным взглядом широко посаженных глаз, перед укрытой лишь тоненьким платьем деревенской наготой»… – [Там же. С. 64–65].
«Довольно ли будет сказать, что, предаваясь с Адой любви, он открывал для себя язвящие наслаждения, огонь, агонию высшей „реальности“? Реальности, скажем точнее, лишившейся кавычек, бывших ей вместо когтей… Пока длились одно или два содрогания, он пребывал в безопасности. Новая нагая реальность не нуждалась ни в щупальцах, ни в якорях; она существовала лишь миг, но допускала воспроизведение, частое настолько, насколько он и она сохраняли телесную способность к соитию». – [Там же. С. 212].
…«среди орхидей и садов Ардиса»… – [Там же. С. 396].
…«блеск и слава инцеста»… – [Там же].
…«эксцентричных офицеров полиции»… – [Там же].
«У обеих… передние зубы были самую малость великоваты, а нижняя губа самую малость полновата для умирающей в мраморе идеальной красы; а поскольку носы оставались у обеих вечно заложенными, девочки (особенно позже, в пятнадцать и в двенадцать) выглядели в профиль не то заспанными, не то одурманенными». – [Там же. С. 103].
…«темно-кудрявого шелковистого пушка»… – [Там же. С. 65].
…«виднелась щетинка рыжего мха, припухлый холмик запорошила медная пыль». – [Там же. С. 141].
…«винегрет из проницательности, тупости, наивности и коварства»… – [Там же. С. 150].
…«неотразимого повесу»… – [Там же. С. 561].
«За нами следит Люсетта, которую я когда-нибудь придушу»… – [Там же. С. 145].
…«при всем его молодечестве, должен был считаться абсолютно бесплодным»… – [Там же. С. 380].
…«радостной чистоты и аркадской невинности»… – [Там же. С. 561].
…«полу-poule, полу-puella»… – [Там же. С. 358].
«…Я обожаю, обожаю, обожаю, обожаю тебя больше жизни, тебя, тебя, я тоскую по тебе невыносимо». – [Там же. С. 397].
…«подернутое абрикосовым пушком предплечье»… – [Там же].
…«райской птицей». – [Там же. С. 374].
«– Мне нужен Ван, – воскликнула она, – а не расплывчатое обожание… – Расплывчатое? Гусынюшка! Можешь измерить его, можешь один раз коснуться, но только совсем легко, костяшками защищенной перчаткой руки. Я сказал „костяшками“. И я сказал „один раз“. Вот так. Я не могу поцеловать тебя. Ни даже твое жаркое лицо. До свидания, попка». – [Там же. С. 374].
«Пыланье Люсеттиного янтаря пронизывает мглу ароматов и радостей Ады, замирая на пороге Ванова лавандового любодея. Десять вкрадчивых, губительных, любящих, длинных пальцев, принадлежащих двум молодым разнополым демонам, ласкают их беспомощную постельную зверушку». – [Там же. С. 407].
…«тоненький-тоненький слой»… – [Там же. С. 447].
«При каждом всплеске холодной и бурной соленой стихии в ней поднималась анисовая тошнота, руки и шею окатывало, ладно, пусть будет охватывало, все возраставшее оцепенение. Постепенно теряя собственный след, она подумала, что стоит, пожалуй, осведомить череду удаляющихся Люсетт – объяснить им, проплывающим мимо вереницей образов в волшебном кристалле, – что смерть сводится, в сущности, лишь к более полному ассортименту бесконечных долей одиночества». – [Там же. С. 476].
«В общем и целом она, я думаю, принадлежала мне примерно тысячу раз. В ней вся моя жизнь». – [Там же. С. 426].
«Эта встреча и девять последующих образовали высочайший из кряжей их двадцатиоднолетней любви, сложное, опасное, непостижимое сияние которого объяснялось их возрастом». – [Там же. С. 499].
«Ах Ван, Ван, мы ее слишком мало любили. Вот на ком тебе нужно было жениться, на той, что, поджав коленки, сидит в черном балетном платье на каменной балюстраде, и все было бы хорошо, я бы подолгу гостила у вас в Ардисе, – а мы вместо этого счастья, которое само шло к нам в руки, мы задразнили ее до смерти!» – [Там же. С. 559].
…«сверкающем „сейчас“»… – [Там же. С. 533].
…«в завершенную книгу, в Эдем или в Ад, в прозу самой книги или в поэзию рекламной аннотации на ее задней обложке». – [Там же. С. 560].
…«всегда присутствующему на ясном севере моего естества». – Весна в Фиальте [ССРП. Т. 4. С. 563].
«Тамара, Россия, глухой лес, постепенно переходящий в старинные парки… вид моей матери, опускающейся на колени, чтобы поцеловать землю, при каждом своем возвращении в деревню из города в начале лета, et la montagne et le grand chene». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 531].
…«дымчатому ирису»… – Дневник Набокова в списке Е. И. Набоковой. Архив Владимира Набокова [Бойд 1. С. 227].
«Боже мой! Так как же это так?» – [Там же. С. 229].
«Папы больше нет»… – [Там же. С. 228].
…«ничем не стесненного, богатого, бесконечно послушного… русского слога ради второстепенного сорта английского языка». – О книге, озаглавленной «Лолита» [ССАП. Т. 2. С. 385].
…«личной трагедией». – [Там же].
«Большинство предложений звучали на удивление гладко»… –
«…текучие глаголы на -ала или -или, / Аонийские гроты, алтайские ночи, / черные пруды звуков, где „л“ – водные лилии. / Пустой стакан, до которого я дотронулся, еще звенит. / Но вот его накрыла рука – он умирает». – [Бойд 2. С. 99].
…«переезду из одного затемненного дома в другой беззвездной ночью». – Неопубликованная запись. Архив Владимира Набокова [Бойд 2. С. 45].
«Мадам, я доктор, вот банан». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 561].
…«эти совершенно необыкновенные глаза»… – Письмо Набокова Альфреду Аппелю. 20 октября 1970 г. [Бойд 1. С. 239].
«Такой-то автор (разукрасьте)…талантлив!!! Гордость эмиграции!!! Новаторский стиль!!!.. Единовременное пособие или стипендию». – Письмо Набокова Глебу Струве. 17 марта 1939 г. [Бойд 1. С. 585].
«Эти совершенно необыкновенные глаза»… – [Бойд 1. С. 239].
«Нам часто снятся ничего не значащие люди – случайный спутник или какая-нибудь личность, встреченная много лет назад. Можно вообразить, как ушедший на покой бостонский делец рассказывает в 1875 г. жене, что ему ночью снилось, будто он с молодым русским или поляком, которого в давние годы встретил в Германии, покупает в антикварной лавке часы и весы». – Николай Гоголь [ССАП. Т. 1. С. 422].
…«обморочным упоением»… «ни на что на свете». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 531].
«Тоска по родине стала для меня делом чувственным и частным». – [Там же].
…«каракуль таврической сосны», «решительно напоминавшие Багдад»… – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 526].
«Я безмерно счастлив и так взволнован и печален сегодня…» – Письмо Набокова Е. И. Набоковой. 26 апреля 1920 г. Архив Владимира Набокова [Бойд 1. С. 209].
«Всякий раз, что удавалось посетить Прагу, я испытывал в первую секунду ту боль, которую чувствуешь перед тем, как время, застигнутое врасплох, снова натягивает его привычную маску». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 351].
«Так что я по-своему унаследовал восхитительные подобия, все красоты неотторжимых богатств, призрачное имущество – и это оказалось прекрасным закалом от предназначенных потерь». – [Там же. С. 343].
«Каково было бы в самом деле увидать опять прежние мои места, мне трудно представить себе». – [Там же. С. 531].
«Зеркало насыщено яркостью, шмель, влетевший в комнату, бьется о потолок. Все так, как должно быть, ничто никогда не изменится, никто никогда не умрет». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 377].
«Она думала… о разлитой в мире несметной нежности; об участи этой нежности, которую либо сминают, либо изводят впустую, либо обращают в безумие». – Знаки и символы [ССАП. Т. 3. С. 237].
«…Первые существа, почуявшие течение времени, были также и первыми, умевшими улыбаться»… – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 328].
…«солнечного зайчика»… – Ада [ССАП. Т. 4. С. 278].
«Мы можем узнать время, узнать, сколько сейчас времени. Но Времени нам никогда не узнать. Наши чувства просто не годятся для его восприятия. Это все равно как…» – [Там же. С. 541].
«Мы ощущаем его как движение, потому что оно есть среда, где происходят развитие и изменение или же где вещи статичны, как станции». – Ежегодник, 1951. Архив Владимира Набокова [Бойд 2. С. 456].
«Восемьдесят лет промелькнули быстро – будто стеклышко заменили в волшебном фонаре». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 558].
«Да, но
…«нам никогда не удастся вкусить от истинного Настоящего, которое представляет собой миг нулевой длительности». – [Там же. С. 528].
«Цветение Настоящего»… – [Там же. С. 526].
…«тишина чистой памяти». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 584].
«Гамак и мед: и восемьдесят лет спустя он с юношеской пронзительностью исконного счастья вспоминал о поре своей влюбленности в Аду». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 73].
«Гамак его отроческих рассветов – вот середина пути, в которой память сходится с воображением. В свои девяносто четыре он радостно углублялся в то первое любовное лето, не как в недавнее сновидение, но как в краткую репризу сознания, позволявшую ему перемогать ранние, серенькие часы между слепым сном и первой пилюлей нового дня». – [Там же].
«В 1884 году, в первое мое лето в Ардисе, я совратил твою дочь, которой было в ту пору двенадцать лет. Наша опаляющая любовь продлилась до моего возвращения в Риверлэйн; в прошлый июнь, четыре года спустя, она расцвела сызнова. Это счастье было величайшим событием моей жизни, я ни о чем не жалею». – [Там же. С. 299].
«Признаюсь, я не верю во время»… – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 434].
…«сверкающее „сейчас“»… – Ада [ССАП. Т. 4. С. 533].
…«сладкую дрожь, какую испытываешь, углубляясь в глухие улочки чужих городов и хорошо сознавая, что ничего ты на них не найдешь, кроме грязи, скуки, брошенных мятых жестянок и звероватых завоев завозного джаза, несущихся из сифилитичных кафе. Нередко ему мерещилось, что прославленные города, музеи, древние пыточные застенки и висячие сады – это всего лишь метки на карте его безумия». – [Там же. С. 433].
«Чистое Время, Перцептуальное Время, Осязаемое Время, Время, свободное от содержания, контекста и комментария». – [Там же. С. 515].
«Лист, душист, благоухает, роняет – мгновение, за которое все это случилось, кажется мне не столько отрезком, сколько разрывом времени, недостающим ударом». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 501].
…«обрушил безжалостные сарказмы»… – [Там же. С. 520].
…«никогда, никогда писателем не будет». – [Там же].
«И, еженочно умирая, / я рад воскреснуть в должный час, / и новый день – росинка рая, / а прошлый день – алмаз». – Письмо Набокова Е. И. Набоковой. 26 ноября 1921 г. [Бойд 1. С. 223].
«Этот стишок докажет тебе, что настроенье у меня всегда радостное. Если я доживу до ста лет, то и тогда душа моя будет разгуливать в коротких штанах». – [Там же].
«Прокатят века, – школьники будут скучать над историей наших потрясений, – все пройдет, все пройдет, но счастье мое, милый друг, счастье мое останется, – в мокром отражении фонаря, в осторожном повороте каменных ступеней, спускающихся в черные воды канала, в улыбке танцующей четы, во всем, чем Бог окружает так щедро человеческое одиночество». – Письмо в Россию [ССРП. Т. 1. С. 162].
…«практического руководства: „Как быть Счастливым“». – Дар [ССРП. Т. 4. С. 503].
…«каверзным зеркалом»… – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 385].
…«с крыльца зловещего монстра здравого смысла, который топает по ступеням, готовясь скулить, что книгу не поймет широкая публика, что книгу ни за что не удастся – и как раз перед тем, как он выдохнет слово П, Р, О, Д, А, Т, Мягкий Знак, нужно выстрелить здравому смыслу в самое сердце». – [ЛЗЛ. С. 476].
…«журналистическую дребедень»… – О книге, озаглавленной «Лолита» [ССАП. Т. 2. С. 382].
…«все „общие идеи“ (которые так легко приобретаются и так выгодно перепродаются) неизбежно останутся всего лишь истертыми паспортами, позволяющими их владельцам беспрепятственно путешествовать из одной области невежества в другую». –
«Художник видит именно разницу»… – Отчаяние [ССРП. Т. 3. С. 421].
…«не словами, но тенями слов». –
«То не была улыбка лукавого демона, сопровождающая воспоминание о страстных восторгах или обещание их, но более чем человеческое свечение беспомощности и блаженства». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 278].
…«бамбуковыми мостиками»… –
…«видит все, что происходит в одной точке пространства»… – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 502].
…«ощущает все, происходящее в одной точке времени». – [Там же].
«Автомобиль (с нью-йоркским номером) пролетает дорогой, ребенок стучится в сетчатую дверь соседской веранды, старик в Туркестане зевает посреди мглистого сада, венерианский ветер катит крупицу пепельного песка, доктор Жак Хирш в Гренобле надевает очки для чтения, и происходят еще триллионы подобных же пустяков, – создающих, все вместе, мгновенный, просвечивающий организм событий, сердцевиной которого служит поэт (сидящий в садовом кресле в Итаке, штат Нью-Йорк)». – [Там же. С. 502–503].
…«лишь в том смысле, что они реальные создания»… – Николай Гоголь [ССАП. Т. 1. С. 434].
«Великолепная неискренность». –
…«зоологическом саду слов»… – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 516].
…«когти и крылья»… – О книге, озаглавленной «Лолита» [ССАП. Т. 2. С. 378].
…«заставляет планеты вертеться». – [ЛЗЛ. С. 24].
«„Пуск!“ – и мир начинает вспыхивать и плавиться». – [Там же].
«Вот ягоды, они съедобны. Вон там, впереди, кто-то пятнистый метнулся прочь – надо его приручить. А вот то озеро за деревьями я назову „Жемчужным“ или – еще изысканнее – „Сточным“. Этот туман будет горой – и ее надо покорить». – [ЛЗЛ. С. 24–25].
…«ряд уникальных открытий»… – [Там же. С. 24].
«Фантазия бесценна лишь тогда, когда она бесцельна»… – Николай Гоголь [ССАП. Т. 1. С. 458].
…«Набоков пишет прозу именно так, как ее только и стоит писать, – восторженно». –
«Зеленый и дождливый день»… – Ада [ССАП. Т. 4. С. 35].
…«синий снег… листка из блокнота»… – [Там же. С. 319].
…«перламутровое колено»… – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 21].
…«темница хрустального сна». – [Там же. С. 154].
«Старый Демон, сложив горою радужные крылья, полупривстал и сразу осел». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 236].
«Присяжные! Если бы мой восторг мог звучать, он бы наполнил эту буржуазную гостиницу оглушительным ревом». – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 154].
…«увядание и упадок»… «пора его фуге угомониться, – последнее прибежище природы, счастливые аллитерации (в которых бабочки и цветы передразнивают друг друга); близилась первая пауза позднего августа, первое затишье раннего сентября». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 137].
…«острое расстройство желудка»… – [Там же. С. 342].
…«после того, как он позволил себе испустить ветры»… – [Там же. С. 137–138].
…«непрестанным напевом блаженства»… – [Там же. С. 547].
«Все это могло бы превосходно прозвучать на другом языке». –
…«извилистость… которая только на первый взгляд может показаться неуклюжей или неясной. Почему бы читателю не перечитать иногда предложение? Это ничем ему не повредит». –
«Девушки по имени „Жанна из Арка“ никогда не существовало. Я предпочитаю ее настоящее имя Жоанета Дарк. Будет довольно глупо, если в номере „Нью-Йоркера“ за 2500 год меня упомянут как „Вольдемара из Корнелла“ или „Набо из Ленинграда“. Словом, я хотел бы оставить „fatidic“ и „Жоанету Дарк“, если возможно». – Письмо Набокова Кэтрин Уайт. 4 марта 1949 г. Архив Владимира Набокова. [Бойд 2. С. 164].
«Больше всего мне понравился ваш ломаный английский». – Письмо Набокова В. Е. Набоковой. 7 октября 1942 г. [Бойд 2. С. 63].
«Некоторые твои фразы настолько хороши, что у меня почти что возникает эрекция – а в моем возрасте это, знаешь ли, немало». –
«Та чудесная конторка, за которой он начинал работать по утрам, исчезла. Однако осталась прислоненная к задним перильцам письменного стола репродукция
«…был люб мне, взоры грея, всякий цвет»… – Бледное пламя [ССАП. Т. 3. С. 312].
…«длинные, черные в синих глазках крылья». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 176].
…«постоянная широкая улыбка». –
«Я надеюсь, что Вы нырнете в книгу, как в голубоватую прорубь, задохнетесь, нырнете обратно и затем (примерно на с. 126) всплывете и покатитесь на санках домой, метафорически, ощущая, как по пути Вас достигают трепет и восхитительное тепло моих стратегически размещенных костров». – Письмо Набокова Уолтеру Минтону. 6 декабря 1961 г. Архив Владимира Набокова [Бойд 2. С. 504].
…«отчет о… романе»… – О книге, озаглавленной «Лолита» [ССАП. Т. 2. С. 385].
«Ласкайте детали!.. Божественные детали!» – [ЛЗЛ. С. 17].
«…На американскую глушь – лирическую, эпическую, трагическую, но никогда не похожую на Аркадию. Она прекрасна, душераздирающе прекрасна, эта глушь, и ей свойственна какая-то большеглазая, никем не воспетая, невинная покорность, которой уже нет у лаковых, крашеных, игрушечных швейцарских деревень и вдоволь прославленных Альп. Бесчисленные любовники лежали в обнимку, целуясь, на ровном газоне горных склонов Старого Света, на пружинистом, как дорогой матрац, мху, около удобного для пользования, гигиенического ручейка, на грубых скамьях под украшенными вензелями дубами и в столь многих лачугах под сенью столь многих буковых лесов. Но в американской глуши любитель вольного воздуха не найдет таких удобных возможностей предаться самому древнему из преступлений и забав. Ядовитые растения ожгут ягодицы его возлюбленной, безыменные насекомые в зад ужалят его; острые частицы лесного ковра уколют его в коленища, насекомые ужалят ее в коленки; и всюду кругом будет стоять непрерывный шорох потенциальных змей – что говорю, полувымерших драконов! – между тем как похожие на крохотных крабов семена хищных цветов прилепляются, в виде мерзкой изумрудной корки, равно и к черному носку на подвязке, и к белому неподтянутому носочку.
Немножко преувеличиваю. Как-то в летний полдень, чуть ниже границы распространения леса, где небесного оттенка соцветия (я бы их назвал шпорником) толпились вдоль журчащего горного потока, мы наконец нашли, Лолита и я, уединенное романтическое место, приблизительно в ста футах над перевалом, где мы оставили автомобиль. Склон казался неисхоженным. Последняя запыхавшаяся сосна остановилась для заслуженной передышки на скале, до которой долезла. Сурок свистнул, увидя нас, и исчез. Я разложил плед для Лолиты. Под ним тихо потрескивала травяная сушь. Киприда пришла и ушла». – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 208].
«Как-то под вечер они взбирались на глянцевито-ветвистое шаттэльское древо, росшее в дальнем углу парка. Мадемуазель Ларивьер с малышкой Люсеттой, скрытые прихотью поросли, но отчетливо слышимые, играли в серсо. Время от времени над или за листвой промелькивал обруч, посланный с одной невидимой палочки на другую. Первая цикада этого лета старательно настраивала свой инструмент. Похожая на серебристого соболя белка-летяга сидела на спинке скамьи, смакуя еловую шишку.
Ван, добравшись в своем синем трико до развилки, расположенной прямо под его проворной подружкой (разумеется, лучше его знакомой с заковыристой географией дерева), но лица ее так и не увидев, послал немое известие, сжав ей двумя пальцами (указательным и большим) щиколку, как сжала бы она сложившую крылья бабочку. Босая ступня ее соскользнула, и двое запыхавшихся подростков постыдно сплелись средь ветвей, стискивая друг дружку под легким дождиком плодов и листьев, и в следующий миг, едва они восстановили подобие равновесия, его лишенное выражения лицо и стриженая голова очутились промеж ее ног, и упало, глухо стукнув, последнее яблоко – точкой, сорвавшейся С ПЕРЕВЕРНУТОГО ВОСКЛИЦАТЕЛЬНОГО ЗНАКА. На ней были его часы и ситцевое платье.
(– „Помнишь?“
– „Конечно помню: ты поцеловал меня здесь, снутри…“
– „А ты начала душить меня своими дурацкими коленками…“
– „Я пыталась найти хоть какую опору“)». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 94–95].
…«промеж ног»… – [Там же. С. 95].
…«гусеничную шелковинку». – [Там же].
«Я был поэт и вверил песнопенью, / Как сын Ахилла отплыл на закат…» –
…«американскими жителями». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 521].
…«столь же американский, как апрель в Аризоне». –
…«бесконечно послушного… русского слога»… – О книге, озаглавленной «Лолита» [ССАП. Т. 5. С. 385].
«Бар в бревенчатом техасском отеле»… – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 488].
«Когда я был моложе, я съел в Вермонте несколько бабочек, чтобы выяснить, ядовиты ли они. Я не усмотрел никакого различия между бабочкой-монархом и вице-королем. Вкус у обеих был отвратительный, но отравиться я не отравился. Они напоминали миндаль с примесью зеленого сыра. Я ел их сырыми. Одну я держал в одной горячей ладошке, а другую – в другой. Будете завтра есть их со мной на завтрак?» – Роберт Бойл для
«Летние сумерки („сумерки“ – какое это чудесное русское слово!). Время действия: тающая точка посреди первого десятилетия нашего века. Место: пятьдесят девятый градус северной широты, считая от вашего экватора, и сотый восточной долготы, считая от кончика моего пера». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 380].
…«стройным мальчиком в гольфных шароварах и матросской шапочке, тощим космополитом-изгнанником в фланелевых штанах и берете, пожилым толстяком без шляпы и в трусиках». – [Там же. С. 421].
«Сколько насмешек, сколько предположений и вопросов мне доводилось слышать, когда, превозмогая неловкость, я шел через деревню со своей сеткой! „Ну это что, – говорил отец, – видел бы ты физиономии китайцев, когда я однажды коллекционировал на какой-то священной горе, или как на меня посмотрела передовая учительница в городе Верном, когда я объяснил ей, чем занят в овраге“». – Дар [ССРП. Т. 4. С. 292].
«И высшее для меня наслаждение вневременности – это наудачу выбранный пейзаж, где я могу быть в обществе редких бабочек и кормовых их растений. Вот это – блаженство, и за блаженством этим есть нечто, не совсем поддающееся определению. Это вроде какой-то мгновенной физической пустоты, куда устремляется все, что я люблю в мире. Чувство единения с солнцем и скалами. Трепет благодарности, обращенной to whom it may concern – гениальному ли контрапункту человеческой судьбы или благосклонным духам, балующим земного счастливца». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 434].
…«расплывчатое, ускользающее нечто в синем оттенке радужной оболочки глаза»… «удержавшей как будто тени, впитанные в древних баснословных лесах, где было больше птиц, чем тигров, больше плодов, чем шипов, и где, в пестрой глубине, зародился человеческий разум». – [Там же. С. 573].
…«без которого полицейские не смогли бы отличить бабочку от ангела, а ангела от летучей мыши». – Телевизионное интервью Бернара Пиво с Набоковым //
…«еще живую цветистую бабочку»… – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 138].
…«отвратительно кишащие какой-то белой молью»… – [Там же. С. 193].
…«насекомое, терпеливо поднимающееся по внутренней стороне окна». – [Там же. С. 260].
…«профессором Набонидусом»… – Ада [ССАП. Т. 4. С. 156].
…«пакостному насекомому»… – [Там же. С. 155].
«Я нашел в природе те „бесполезные“ упоения, которых искал в искусстве. И та и другое суть формы магии, и та и другое – игры, полные замысловатого волхвования и лукавства». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 421].
«Когда понимаешь, что при всех ошибках и промахах внутреннее устройство жизни тоже определяется вдохновением и точностью». – [ЛЗЛ. С. 477].
…«в состоянии покоя принимающая образ глядящей на вас змеи… тропическая пяденица, окрашенная в точное подобие определенного вида денницы, бесконечно от нее отдаленной в системе природы». – Дар [ССРП. Т. 4. С. 294].
«Прилетает птица и целую секунду недоумевает. Что это, два жука? Где голова? Где верх, где низ? За эту долю секунды бабочка улетела. Эта секунда спасает и особь, и весь вид». – Роберт Бойл для
«Какая у нее удивительная буква „С“ на крапе. Будто щель в сухом листе, сквозь которую льется свет. Разве это не чудесно? Разве это не смешно?» – [Там же. С. 461].
…«порыва нежного, восхитительного, почти человеческого счастья»… – Рождество [ССРП. Т. 1. С. 168].
«Он, вероятно, посетил и Гранаду, и Мурцию, и Апьбарацин – вероятно, увидел, как вокруг высоких ослепительно-белых фонарей на севильском бульваре кружатся бледные ночные бабочки; вероятно, он попал и в Конго, и в Суринам и увидел всех тех бабочек, которых мечтал». – Пильграм [ССРП. Т. 3. С. 544].
…«попытка туда проникнуть мечтой вызывала сердцебиение и чувство, почти нестерпимое, сладкое, обморочное. Он ловил сафирных амазонских бабочек, таких сияющих, что от их просторных крыльев ложился на руку или на бумагу голубой отсвет. В Конго на жирной, черной земле плотно сидели, сложив крылья, желтые и оранжевые бабочки, будто воткнутые в грязь, – и взлетали яркой тучей, когда он приближался, и опускались опять на то же место». – [Там же. С. 538].
«Песенка тосканского королька или ситхийской славки в кроне кладбищенского кипариса; мятное дуновение садового чабера или микромерии на береговом косогоре; танцующий вспорх падубовой хвостатки или голубянки-эхо». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 74].
…«все было хорошо, как не выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда они соединятся вместе». – Николай Гоголь [ССАП. Т. 1. С. 467].
«Он рассказывал о запахах бабочек – мускусных, ванильных; о голосах бабочек: о пронзительном звуке, издаваемом чудовищной гусеницей малайского сумеречника… о хитрой бабочке в бразильском лесу, подражающей свиресту одной тамошней птички. Он рассказывал о невероятном художественном остроумии мимикрии…» – Дар [ССРП. Т. 4. С. 294].
…«как движется по синеве длинное облако, состоящее из миллионов белянок… к ночи садясь на деревья, которые до утра стоят как осыпанные снегом, – и снова снимаясь, чтобы продолжить путь, – куда? зачем? природой еще не досказано – или уже забыто. <…> Странным, ни на что не похожим полетом, бледная, едва узнаваемая, обезумелая бабочка, избрав сухую прогалину, „колесит“ между лешинских елок, а к концу лета, на чертополохе, на астрах, уже наслаждается жизнью ее прелестное, розоватое потомство. „Самое трогательное, – добавлял отец, – это то, что в первые холодные дни наблюдается обратное явление, отлив: бабочка стремится на юг, на зимовку, но, разумеется, гибнет, не долетев до тепла“». – Там же. С. 294–295].
«Подайте мне читателя с творческим воображением – эта повесть для него». – Николай Гоголь [ССАП. Т. 1. С. 503].
…«императоров, диктаторов, священников, пуритан, обывателей, политических моралистов, полицейских, почтовых служащих и резонеров»… – [ЛРЛ. С. 18].
…«любопытство… и есть неповиновение в наичистейшем виде»… – Под знаком незаконнорожденных [ССАП. Т. 1. С. 238].
«Если мир подлунный сам / Лишь во сне явился нам, / Люди, как не верить снам?» – Алиса в Зазеркалье [Пер. Н. М. Демуровой].
…«Перевал неведомых сновидцев». – Ада [Ср.: «к неведомым мне сновидцам» – ССАП. Т. 4. С. 120].
«Усадьба Ардис – сады и услады Ардиса – вот лейтмотив, сквозящий в „Аде“, пространной, восхитительной хронике, основное действие которой протекает в прекрасной, как сон, Америке, – ибо не схожи ли воспоминания нашего детства с каравеллами виноземцев, над которыми праздно кружат белые птицы?» – Ада [ССАП. Т. 4. С. 560].
«Последняя часть истории Вана содержит откровенный и красочный рассказ о пронесенной им через всю жизнь любви к Аде. Их любовь прерывается браком Ады с аризонским скотоводом, легендарный предок которого открыл нашу страну. После смерти Адиного мужа влюбленные воссоединяются». – [Там же. С. 561].
«Не успеваем мы отдышаться и мирно освоиться с новым окружением, в которое нас, так сказать, забрасывает волшебный ковер автора…» – [Там же].
«Хруст счастья». –
«Вспоминаю некоторые такие минуты – назовем их айсбергами в раю, – когда, насытившись ею, ослабев от баснословных, безумных трудов, безвольно лежа под лазоревой полосой, идущей поперек тела, я, бывало, заключал ее в свои объятья с приглушенным стоном человеческой (наконец!) нежности…» – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 348].
«Я понял, что мир вовсе не борьба, не череда хищных случайностей, а мерцающая радость, благостное волнение, подарок, не оцененный нами». – Благость [ССРП. Т. 1. С. 114].
«Несколько времени он пролежал на черном диване, но страстное наваждение едва ли не стало от этого лишь неотвязней. Он надумал вернуться на верхний этаж по улиточной лестнице…» – Ада [ССАП. Т. 4. С. 203].
«Я впервые увидел Тамару – выбираю ей псевдоним, окрашенный в цветочные тона ее настоящего имени, – когда ей было пятнадцать, а мне на год больше. Мы повстречались в сильно пересеченной, но милой местности (черные ели, белые березы, болота, покосы, пустоши), лежащей к югу от Петербурга». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 512].
«Город был недавно отстроен, или перестроен, посреди плоской долины на высоте семи тысяч футов над уровнем моря; мне хотелось, чтобы он скоро надоел Лолите; тогда мы покатили бы в Южную Калифорнию, направляясь к мексиканской границе, к баснословным заливам, к сагуаровым пустыням и фата-морганам». – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 293].
«…И вкус травинки, которую я жевал, смешивался с кукованием и со взлетом бабочки…» – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 503].
«Большая керосиновая лампа на белом лепном пьедестале плывет по сумеркам. Она приближается – и вот, опустилась. Рука памяти, теперь в нитяной перчатке лакея, ставит ее посредине круглого стола». – [Там же. С. 397].
«Легчайшее облако как бы раскрывало объятия, постепенно близясь к более основательной туче, принадлежавшей к другой, косной, лазурью полузатопленной системе». – Лолита [ССАП. Т. 5. С. 373–374].
«Взглянем на трюки акробатической гусеницы (буковой ночницы), которая в младенческой стадии походит на птичий помет, а во взрослой, после линьки, обзаводится членистыми, словно у перепончатокрылого, придатками и другими затейливыми особенностями, позволяющими удивительному созданию играть двойную роль…» – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 420].
«К тому же зима эта выдалась на редкость суровой, снегу навалило много, как раз столько, сколько Mademoiselle и думала, верно, найти в гиперборейском мраке далекой Московии». – [Там же. С. 395].
«Слово, обозначающее в моем словаре радугу – исконную, но явно мутноватую радугу, едва ли произносимо: kzspygv». – [Там же. С. 339].
…«черничное k», «грозовая туча z», «смесь лазури и жемчуга s», «незрелое яблоко p», «ярко-золотистое y», «густой каучуковый тон g», «розовый кварц v»… – [Там же].
«…У меня не имелось… ничего, кроме одной символической лампочки в теоретически ослепительной люстре мадемуазелиной спальни, дверь в которую, по решению нашего домашнего врача (привет вам, доктор Соколов!), оставалась слегка приоткрытой. Без этой сверкливой вертикали (которую детские слезы умели преображать в ослепительные лучи сострадания) мне было бы не к чему прикрепиться в потемках, где плыла голова, а рассудок изнемогал в травестийной агонии». – [Там же. С. 405].
«Вглядываясь в имевшую очертания человечьей почки клумбу (и замечая розовый лепесток, одиноко лежащий на суглинке, и крохотного муравья, исследующего его обмахрившийся краешек) или разглядывая смуглую талию березового ствола с ободранной каким-то бездельником бумажной пестрядью бересты, я действительно верил…» – [Там же. С. 505].
«…Моей Лолиты, когда та, бывало, ко мне заглядывала, в своих милых, грязных, синих штанах, внося с собой из страны нимфеток аромат плодовых садов; угловатая и сказочная, и смутно порочная, с незастегнутыми нижними пуговками на мальчишеской рубашке». – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 116].
«…Красочное пятно, образ-рана, остающаяся от удара, который только что потушенная лампа наносит пальпебральной ночи» [the colored spot, the stab of an afterimage, with which the lamp one has just turned off wounds the palpebral night]. – Память, говори [Ср. в переводе С. Б. Ильина: «…красочная рана продленного впечатления, которую наносит, прежде чем пасть, свет только что отсеченной лампы». – ССАП. Т. 5. С. 337–338].
«…Что на чувствах Демона сказалось странноватое „инцестуальное“ (что бы сие ни значило) наслаждение… когда он впивал и нежил, и ласково размежал, и растлевал недопустимыми к упоминанию, но обольстительными приемами плоть (une chair), принадлежавшую сразу и жене и любовнице: сплетенные и просветленные прелести единоутробных пери, Аквамарины единой и двойственной: мираж в эмирате, самородный смарагд, оргия эпителиальных аллитераций». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 28–29].
«…Когда эта жемчужная речь журчала и переливалась…» – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 409].
«…Я все-таки нашел ныне совершенное соответствие v – „розовый кварц“ в „Словаре красок“ Мерца и Поля». – [Там же. С. 339].
«…Колоссальный письменный стол, на обитой черной кожей пустынной глади которого одиноко лежал огромный кривой нож для разрезания бумаги, подлинный ятаган желтоватой кости, выточенный из бивня мамонта». – [Там же. С. 373].
«Интерес, который проявляли к нему совершенно незнакомые люди, мнился ему результатом темных интриг, несказанно опасных (красивое слово – интрига… сокровище в пещере)…» – Николай Гоголь [ССАП. Т. 1. С. 446].
«У него были прекрасные манеры, мягкий нрав, незабываемый почерк – сплошные шипы и колючки (подобный ему я видел только в письмах одного сумасшедшего, которые, увы, получаю, начиная с благословенного 1958 года) – и неограниченный запас похабных историй (которыми он потчевал меня sub rosa, говоря мечтательным, бархатистым голосом и ни разу не прибегнув к грубому выражению)…» – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 460].
«…Махаон июня 1906-го еще оставался личинкой, прилепившейся к какому-то зонтичному, росшему у дороги…» – [Там же. С. 418].
«Я знал, что у истеричных нимфочек температура поднимается до фантастических градусов, – даже выше той точки, при которой обыкновенные люди умирают; и я бы ограничился тем, что дал бы ей глоток горяченького глинтвейна да две аспиринки да губами впитал бы жарок без остатка, ежели бы по тщательном осмотре прелестный отросток в глубине мягкого нёба, один из главных кораллов ее тела, не оказался совершенно огненной». – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 293].
«Вообще же он был пессимист и, как всякий пессимист, человек до смешного ненаблюдательный…» – Подлец [ССРП. Т. 2. С. 522].
…«самую суть вещей»… – Martha Updike,
«Я знаю больше, чем могу выразить в словах, и то малое, что я могу выразить, не было бы выражено, не знай я больше»… –
…«как одному сумасшедшему постоянно казалось, будто все детали ландшафта и движения неодушевленных предметов – это сложный код, комментарий по его поводу и вся вселенная разговаривает о нем при помощи тайных знаков». – Николай Гоголь [ССАП. Т. 1. С. 446].
…«логический закон, устанавливающий для всякой заданной области число совпадений, по превышении коего они уже не могут числиться совпадениями, но образуют живой организм новой истины». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 347].
…«ослепительные совпадения, которых логик не терпит, а поэт обожает». – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 43].
«Не в тексте, но в текстуре, – в ней нависла / Среди бессмыслиц – паутина смысла. / Да! Будет и того, что жизнь дарит / Язя и вяза связь, как некий вид / Соотнесенных странностей игры». – Бледное пламя [ССАП. Т. 3. С. 334].
«Попробуй, Банни, это самый благородный спорт в мире» –
…«чувство единения с солнцем и скалами». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 434].
…«грёзовосиним»… – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 279].
«Прощай, Икар, спасибо за все, старина!» – [Там же. С. 373].
…«силихэмским кедром»… – Ада [ССАП. Т. 4. С. 203].
…«с поросшими лисьим мехом сегментами»… – [Там же. С. 433].
…«повторений», «тех голосов, которыми, по всем правилам гармонии, судьба обогащает жизнь приметливого человека». – Дар [ССРП. Т. 4. С. 379].
…«трепет и очарование»… «юный изгнанник находит в самых обыденных удовольствиях, так же как и в кажущихся бессмысленными приключениях»… – [
«Текучие глаголы на -ала и -или»… – Вечер русской поэзии //
…«неоспоримый, все разрешающий знак, свидетельство существования, длящегося за завесою времени, за пределами плоти пространства». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 436].
«…Мы никуда не идем, мы сидим дома. Загробное окружает нас всегда, а вовсе не лежит в конце какого-то путешествия. В земном доме вместо окна – зеркало; дверь до поры до времени затворена; но воздух входит сквозь щели». – Дар [ССРП. Т. 4. С. 484].
…«этой стеклянной тьме – странность жизни, странность ее волшебства, будто на миг она завернулась»… «необыкновенную подкладку». – [Там же. С. 363].
«…Он чувствовал, что весь этот переплет случайных мыслей, как и все прочее, швы и просветы весеннего дня, неровности воздуха, грубые, так и сяк скрещивающиеся нити неразборчивых звуков – не что иное, как изнанка великолепной ткани». – [Там же. С. 489].
«…„Локотоп“ или „покотол“. Я думаю, что когда-нибудь со всей жизнью так будет»… – [Там же. С. 524].
…«мир светил»… – Бледное пламя [ССАП. Т. 3. С. 339].
«…Конечно, не там и не тогда, не в этих снах, дается смертному случай заглянуть за свои пределы – с мачты, из минувшего, с его замковой башни, – а дается этот случай нам наяву, когда мы в полном блеске сознания, в минуты радости, силы и удачи. И хоть мало различаешь во мгле, все же блаженно верится, что смотришь туда, куда нужно». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 352].
…«искрящуюся на солнце»… – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 334].
…«сеточкой солнца». – [Там же. С. 329].
«Сосульки дивно горели под низким солнцем»… – [Там же. С. 400].
…«ложилось россыпью драгоценных камений». – [Там же. С. 402].
…«моря солнечной зелени»… – [Там же. С. 432].
…«светозарный бирюзовый просвет»… – [Там же. С. 499].
…«светлые завои»… – [Там же. С. 499].
…«блаженное чувство легкости и покоя». – [Там же. С. 341].
…«испятнанную солнцем»… – [Там же. С. 379].
…«алое солнце желания и решимости»… – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 91].
…«глазками живого света». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 57].
…«слепящая завеса»… – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 514].
…«яблочно-зеленый свет»… – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 55].
…«пылающий луч». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 347].
…«среди тишины таинственной, томно-сумеречной»… – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 181].
…«опушенные котиком алые небеса»… – Бледное пламя [ССАП. Т. 3. С. 354].
…«последние солнечные лучи». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 152].
…«горстью баснословных огней». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 330].
…«запорошенной звездами небесной твердью». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 114].
«Сияла ночь»… – Ада [Цитируется стихотворение А. Фета. – Там же. С. 398].
…«напитанная лунным светом»… – [Там же. С. 400].
…«переливчатому персидскому стихотворению» [iridescent Persian poem]. – [Там же. С. 396. Ср. в переводе С. Ильина: «цветистые персидские вирши»].
…«надкрылечного фонаря, под которым, словно снежинки, вились мотыльки»… – [Там же. С. 255].
…«золотистые призраки преходящих прихотей парка». – [Там же. С. 75].
…«арабески освещенных окон». – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 23].
«Арлекинская игра света»… – [Там же. С. 323].
…«магические куски карбида»… – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 515].
…«лунную белизну». – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 358].
…«свет погиб». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 407].
…«внезапный свет одинокой лампы»… – [Там же. С. 396].
…«изумрудный потайной фонарь». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 204].
…«сияющей арены»… – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 429].
…«который бывает у светло-зеленого винограда». – [Там же. С. 415].
…«веселый оскал безумия»… – Ада [ССАП. Т. 4. 152].
…«бледность излучала свет»… «чернота блистала»… – [Там же. С. 63].
…«дробящихся чешуйках света». – [Там же. С. 114].
…«нежный влажный блеск»… – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 514].
«Двойное сияние» [double gleam]… – [Там же. С. 352. Ср. в переводе С. Ильина: «…блеск двух обручальных колец»].
«Прозрачная светящаяся буква»… –
…«призматическая Вавилонская башня»… –
…«ливанская синева неба» [Lebanese blue sky]. – Ада [Ср. в переводе С. Ильина: «синее, ливанское небо». – ССАП. Т. 4. С. 199].
…«сквозь разноцветные слои света»… – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 57].
…«изумрудным потайным фонарем». – Ада [ССАП. Т. 4. С. 204].
…«лиловатые нимбы газовых фонарей». – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 388].
…«светоносный жучок»… – Ада [ССАП. Т. 4. С. 75].
…«прозрачный рассвет»… – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 571].
…«круглых бликов»… – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 55].
…«бледно-лимонным огнем»… – Ада [ССАП. Т. 4. С. 75].
…«гладкие светозарные разводья». – [Там же. С. 532].
…«искрился от края до края». – Совершенство [ССРП. Т. 3. С. 601].
…«блеске полноценного сознания»… – Память, говори [ССАП. Т. 5. С. 328].
…«безмолвно радовавшимся краскам». – Лолита [ССАП. Т. 2. С. 374].
Я хотела бы поблагодарить Дмитрия Набокова за его безмерную доброту и неоценимую помощь. Благодарю моих издателей – Алана Сильерно Мейсона и Алексиса Киршбаума за их невероятно педантичную работу, а также Оливье Коэна, который столь благосклонно вел меня за собой. Я искренне признательна Биджану Саффари, рассказавшему мне, что означала бабочка, которая села ему на плечо в Монтрё; Франсуазе Грелле – за обучение тонкостям английского языка; Джудит Крист – за то, что первой вдохновила меня писать; Андреасу Гесту – за понимание счастья «Ады»; Джакуте Аликавазович, оказавшейся моей набоковианской сестрой. Кроме того, я всегда буду благодарна всем, кто присылал мне свои замечательные ответы и отклики. Это Брайан Бойд, Ларисса Макфаркухар, Томми Каршан, Нина Хрущева, Джим Хэнкс, Джесси Лихтенштейн, Ли Писар, Топаз Пейдж-Грин, Пьер Демарти, Рава Азередо да Сильвейро, Жан-Луи Жанель, Мари-Лор Жофрэ, Жюли Пегини и Жюстина Ландау. Их щедрость превышает все, что я могла себе представить и на что могла надеяться.
Сноски
1
2
«Ступенька, ступенька, ступеньки нет»
3
Несколько раз упоминаемое в «Лолите» имя; персонификация судьбы.
4
Но я тебя любил, я тебя любил!
5
Девушка
6
Полудевственница
7
«Цыпочка», подружка, шлюха
8
Девица
9
И гора, и огромный дуб
10
Благовещение
11
Ко всем, кого это может касаться
12
Что я говорю?
13
И прочее
14
В оригинале: concolorous with her real one – одноокрашенный с ее настоящим
15
«Тамара и Люся девушки одноокрашенные были. Рыси, кугуары, пантеры и пумы кошачьи одноокрашенные суть»
16
В оригинале: fritillary – перламутровка
17
Торты или пирожные «наполеон»
18
В оригинале: hymenopteroid.
19
Хотите хлеба с медом?
20
В оригинале игра слов: stratagem – strata (слои, напластования пород) + gem (драгоценный камень).
21
Тайком
22
В издании сохранен авторский принцип указания ссылок на источники. В русском переводе цитаты из произведений Набокова и других авторов приводятся по авторитетным изданиям (см. условные обозначения), ссылки на которые оформлены в списке источников в квадратных скобках.