…Разрушенный по диагонали собор лежал в развалинах. Не смолкая бил колокол. Люди бежали на площадь, сознавая, что случилось непоправимое. От страшной картины сжалось сердце каждого горожанина. Причудливое творение владимирских зодчих, казалось, было потеряно безвозвратно…

Георгиевский собор в Юрьеве-Польском был каменной загадкой на протяжении многих веков. Лишь сейчас, вооружившись научным знанием, ученые увидели в его каменных рельефах модель мирового устройства, симфонию мирового оркестра.

…Между XV веком, когда восстанавливали собор, и XIII веком, когда его строили, – пропасть. Мучительное чужеземное иго, опустошительные набеги, княжеские раздоры. Из пепла вставали города, из пепла возрождалась культура. К тому времени почти не осталось мастеров, традиции храмоздательства были практически утрачены. Ермолин, по поручению великого князя, отправляется поднимать храм Георгия. Действовать пришлось быстро, смело и в одиночку – подсказать было некому.

Георгиевский собор в Юрьеве-Польском

Георгий Победоносец.

Фрагмент скульптуры. 1464 г. Мастер В. Д. Ермолин

Ему предстояло всего за один строительный сезон «поставить его, как и прежде». И он смог. Вот уже более пятисот лет стоит собранный по крупицам собор.

Так случилось и с кремлевским храмом Вознесения, сгоревшим в пламени очередного московского пожара. Безутешной княгине Марии, матери Ивана III, Ермолин пообещал поправить дело. Но вместо того чтобы, как тогда было принято, разрушить старое здание до основания и строить новое, Ермолин отважился на сложный и не застрахованный от неудач путь: восстанавливать. Неординарное решение проблемы не преминули отметить летописцы: «Домыслив о сем, Василий Дмитриев Ермолин с мастерами каменщиками церковь не разобрал всю; но горелый камень весь обломал и своды двигающиеся разобрал и одел ее всю новым камнем да кирпичем обожженным и своды свел, и всю свершил, так что дивились все необычному делу сему…»

Первый скульптор

В 1464 году великий князь Иван III повелел Ермолину украсить главные ворота Кремля. «Того же лета, месяца июля 15, поставлен святой великий мученик Георгий на воротах на Фроловских, резан на камени, а нарядом Васильевым, Дмитреева сына Ермолина».

За лаконичными строками летописи – борьба за рождение нового. Древняя Русь не знала скульптуры, объемные деревянные изображения – и те были большой редкостью: запрещали церковные догматы. А Ермолин ставит каменный барельеф всадника не где-нибудь, а на воротах святая святых – Московского Кремля.

Факты говорят сами за себя

В биографии этого замечательного человека больше «белых пятен», чем достоверных данных. Однако следы его деятельности говорят о нем больше, чем любые слова.

Судите сами: из 26 известных каменных сооружений, созданных на Руси с 1450 по 1475 гг., 11 связаны с именем Василия Ермолина.

Шесть из этих 11 Ермолин строил с нуля, каждый раз становясь первопроходцем. Так было, например, с трапезной Троице-Сергиева монастыря.

Ермолин впервые в России сделал и поставил каменные скульптуры. До него известны единичные скульптурные работы из дерева.

Купец, зодчий, скульптор, Ермолин был еще и знатоком книжного дела, одним из самых просвещенных людей XV века.

Через два года он помещает на другой, внутренней, стороне ворот вторую скульптуру – Дмитрия Солунского. Спиной к спине два святых воина охраняли ворота твердыни.

Выбор покровителя не был случаен. К середине XV века Георгий-змеееборец стал символом Москвы. Уже с конца XIV века его изображали на печатях, а позже и на монетах. Героической силой Георгия дышало то время. Купец-путешественник Ермолин видел его на воротах и башнях генуэзской крепости в Суроже, на воротах Галаты – квартала генуэзцев в Константинополе. Есть свидетельства, что в XV веке над воротами столицы Возрождения – Флоренции – также нес свою службу каменный Георгий.

За три десятка лет каменные хранители Москвы стали настолько почитаемы, что превратились в православные святыни. При перестройке итальянскими мастерами стен и башен Кремля в начале XVI века для скульптур были построены приделы к одному из кремлевских храмов.

Время и люди не пощадили московскую святыню. Скульптура Дмитрия Солунского утеряна безвозвратно. А разобранный на кусочки каменный змееборец лежит в запасниках музея Московского Кремля. Вопрос финансирования не позволяет приступить к восстановительным работам. Пока нет возможности сделать даже копию ермолинского Георгия.

Зодчий-новатор

В мае 1474 года до Москвы докатились отголоски «великого труса». Редкое в столице явление, землетрясение поразило самое сердце Кремля – новый, возведенный до сводов собор рухнул. К счастью, никто не пострадал.

Кто знает, как пошла бы история, если бы Успенский собор дозволили строить Ермолину. Двумя годами раньше московский митрополит Филипп и великий князь Иван III поручили строительство главного храма государства двум приближенным – Василию Ермолину и Ивану Голове, сыну и брату великих казначеев.

Все лето в Москву возили белый камень. 30 апреля собор был торжественно заложен. Но вскоре между подрядчиками вышла «пря». Ермолин указывал на недостатки в технологии, заранее предсказав возможную трагедию, но не был услышан. Достраивать храм поручили не ему. Позже, уже после трагедии, его «диагноз» подтвердил итальянец Аристотель Фиораванти, выписанный из Милана для завершения строительства. Именно ему принадлежит нынешний собор.

Ермолин не уставал экспериментировать. Трапезная и поварня, построенные им в любимом Троице-Сергиевом монастыре, поразили знаменитого путешественника XVII века архидьякона Павла Алеппского. Он восторженно отзывается о первой: «Эта трапеза как бы висячая, выстроена из камня и кирпича с затейливыми украшениями, посредине ее один столб, вокруг которого расставлены на полках в виде лесенки всевозможные серебряно-вызолоченные кубки». Двухэтажное здание с башней было увенчано флюгером, к одной из стен прикреплена резанная Ермолиным икона Богоматери Одигитрии. За гармоничный силуэт искусствовед А. И. Некрасов назвал ее «Ермолинской мадонной».

Именно в трапезной Троице-Сергиева монастыря впервые появился тип торжественной одностолпной палаты. Как полагают, трапезная Ермолина предвосхитила будущую архитектуру и могла послужить образцом для Грановитой палаты в Кремле. Увы, сейчас мы можем увидеть ее только на сохранившихся иконах.

Знаток книжного дела

В то время далеко не каждый купец умел читать и писать. Однако Ермолин, как предполагают многие, владел целой мастерской по переписке книг. В рукописном сборнике Московской Духовной академии, хранившемся ранее в библиотеке Троице-Сергиева монастыря, академиком А. А. Шахматовым была найдена летопись. Она содержит уникальные сведения о строительной деятельности В. Д. Ермолина в период 1462–1472 гг. Это позволило академику назвать летопись Ермолинской, так как, скорее всего, именно Василий Дмитриевич или его семья были ее заказчиком. Заказчик скромен: обо всех работах Ермолина в летописи говорится лаконично, приводятся лишь сухие сведения. Все восторженные отзывы содержат другие документы.

В хранилищах Сергиевой лавры сохранилось, подшитое к «Хождению за три моря» Афанасия Никитина, письмо Ермолина секретарю польско-литовского короля Казимира IV Якобу, известное как «Послание от друга другу». В письме Ермолин обещает выполнить просьбу о пересылке богослужебных книг. Для этого ему пришлось организовать процесс их переписывания и переплета: «А я многим доброписцам велю таковы книги сделать по твоему приказу с добрых списков, по твоему обычаю, как любит воля твоя. А я твоей милости добре хочю ласкове подружить, да и послужить».

Кем же был Василий Ермолин?

Ермолин – потомственный купец. Его предок, Василий Капица, упоминается в «Сказании о Мамаевом побоище» в числе десяти купцов-сурожан, отправившихся с Дмитрием Донским на великую Куликовскую битву.

Прадед Василия, купец Ермола (в иночестве – Ефрем), по предположениям, был заказчиком Спасского собора московского Андроникова монастыря. На склоне лет он стал его игуменом. На одной из житийных миниатюр можно увидеть монаха Ефрема, наблюдающего за тем, как Андрей Рублев расписывает собор.

Отец Василия, Дмитрий Ермолин, также к концу жизни отойдя от торговых дел, стал иноком Троице-Сергиева монастыря. Василий пошел по стопам отца и стал купцомсурожанином. Сурожанами называли русских купцов, торговавших в далеком Суроже, ныне Судаке. Этот крымский город с генуэзской крепостью был некогда одним из центров торговли средиземноморского бассейна и для России – своего рода окном в Европу. Особенно активно русские купцы работали с итальянцами. Вольный воздух Возрождения не мог не вдохнуть купец-путешественник.

В летописи Ермолина называют «предстателем». Предстатель – покровитель, старшина, заботник. На языке строителей – организатор работ, глава артели.

То есть купец был одновременно и заказчиком, и организатором, и зодчим. И в этом Ермолин не одинок. В XIV–XV веках в Западной Европе, и прежде всего в Италии и Англии, зажиточные коммерсанты возводят соборы, строят дворцы, заказывают картины. Так, например, в городе Прато позднеготический дворец Датини, украшенный внутри и снаружи фресками, связан с именем знаменитого предпринимателя Франческо ди Марко Датини. На средства коммерсантов и банкиров были построены дворец семейства Даванцати и палаццо Питти во Флоренции. По заказу флорентийского цеха купцов знаменитый художник Сандро Боттичелли написал композицию «Аллегория Силы». «Мона Лиза» Леонардо да Винчи – портрет жены флорентийского купца.

Василий Ермолин вполне заслуженно встает в один ряд с этими выдающимися деятелями, которые жили не одними только торговыми заботами, но и вносили свой вклад в развитие и возрождение культуры. И все же наш Ермолин уникален. Во всяком случае, трудно найти подобную – столь многогранную – фигуру.

Встреча с такими людьми, как Ермолин, – не только предмет удивления, но и еще один повод поразмышлять о настоящей роли личности в истории. Таких людей – не самых знаменитых, но оставивших СЛЕД, в истории много.

Энтузиазм и неординарность Ермолина сродни духу приключения тверского купца Афанасия Никитина. Близкие по мироощущению, быть может, они не один раз встречались: Ермолин и книжник Кирилло-Белозерского монастыря Ефросин, философ Нил Сорский, великокняжеские дьяки-вольнодумцы Василий Мамырев и Федор Курицын. Все эти люди отличались смелостью мысли, широтой кругозора.

И еще один вопрос, возникающий при знакомстве с личностью Ермолина: откуда это желание сохранить следы старины? Почему он выбирал трудоемкое восстановление вместо новой постройки? Возможно, здесь говорила не просто любовь и уважение к своим корням, но и влияние Европы, которая открыла для себя античность и на ее основе создавала новую культуру. Для Ермолина такой античностью представлялась домонгольская Русь. Можно ставить ему в вину (как делают сегодня многие) то, как была восстановлена резьба на стенах Георгиевского собора в Юрьеве-Польском, – хаотично, нелепо, без системы. Но если бы не Ермолин, одной загадкой и одной древней былью стало бы меньше.

Младший подвижник Петра I, Василий Никитич Татищев в чем-то повторил судьбу своего государя: небывалая энергия, размах в мечтах и планах, жизнь, отданная служению России, – и непонимание окружающих, помешавшее осуществлению многих замыслов…

В апреле 1719 года 33-летний Василий Татищев был приглашен к Петру I в Летний дворец. Само время встречи – знак особого доверия и важности дела: ранним утром любил Петр принимать важные решения.

К тому времени Василий Никитич, офицер для особых поручений при Якове Брюсе, успел проявить себя как человек деятельный, самоотверженный, ответственный, ищущий и доводящий до конца любое начинание, готовый браться за самые трудные дела.

…Петр заговорил о том, что России нужны карты, нужна география, собранные и проверенные сведения о природных богатствах, реках и землях. И в знак особого доверия показал Татищеву собственноручно начертанную карту мира, где Россия была нарисована как часть света, пока еще без южной и восточной границ, и предложил новое дело.

Неизвестный автор. Портрет Василия Татищева. XVIII в.

Специальным объявлением в сенате Петр I определил его к «землемерию всего государства Российского и сочинению обстоятельной российской географии с ландкартами»: «Зело нужно то, чтобы познать истинные нужды российские… Надеюсь на великое твое в том прилежание, и в сем ты гораздо постарайся…» – так напутствовал царь Татищева.

Наконец-то большое, самостоятельное, интересное дело! Работа оказалась гораздо сложнее, чем думал Василий Никитич, ну и пусть, его это не пугает! Чтобы создать географию, сначала нужно восстановить историю, выяснить, как разные земли вошли в состав Российского государства, каковы истоки живущих на них народов. Этому занятию и собирается Татищев посвятить многие годы жизни. Но в начале следующего 1720 года его неожиданно посылают на Урал – в окружении Петра не нашлось другого человека, которому можно было бы доверить важное дело…

На Урал его послали «для осмотру рудных мест и строения заводов» и чтобы увеличить выплавку меди и добычи серебра, если таковое найдется. И всё! Но ограничиться простым исполнением инструкции было не в характере Василия Никитича: он подошел к своей задаче с государственным размахом и великими мечтами.

Он сразу распоряжается выдавать денежную премию каждому искателю, нашедшему руду.

С первых дней на Урале в должности горного начальника Татищев испытывает неудобства от несовершенства почтовой связи с Петербургом, Тобольском и другими городами: на согласование самых простых вопросов уходят месяцы. Что ж, он разрабатывает проект нового типа почт в России и начинает его осуществлять.

Старые дороги плохи и неудобны? Татищев строит новые.

Он занимается ярмарками, горными законами, новыми ремеслами, богадельнями. Круг его административных забот необычайно широк: он сам взвалил на себя обязанности и воеводы, и губернатора, и судьи.

Он обеспокоен варварским отношением к лесу, ведь если рубить все подряд, через 50 лет деревьев на Урале не останется! И разрабатывая проект обязанностей горного начальства, вписывает в него пункт «О хранении лесов», а также издает грозный указ, запрещающий под страхом смертной казни вырубать леса в окрестностях Екатеринбурга.

Не забывая о необходимости географического описания Сибири, Татищев снимает копии с первых русских карт Урала и Сибири, рассылает во все концы геодезистов – составлять новые карты. Организует систематический поиск полезных ископаемых, требуя, чтобы рудознатцы не только приносили образцы руд, но и составляли чертеж и «обстоятельное описание» самого месторождения. Он разрабатывает специальную анкету и рассылает ее по всем городам и острогам Сибири, собирая сведения по сибирской географии, истории, археологии, этнографии, лингвистике. Во всем мире так еще никто не собирал научный материал!

Даже свои деловые разъезды по Уралу Татищев превращает в научные экспедиции – изучает природу, быт, обычаи, языки местных народов, собирает коллекции минералов и растений, тщательно осматривает Кунгурскую пещеру, интересуется минеральными источниками.

Чтобы представить себе будущее, не надо быть предсказателем, достаточно посмотреть на сегодняшних детей, чему они учатся, о чем мечтают. И Татищев это чувствует. Мало мечтать о будущем России, создавать проекты. Нужно, чтобы эти проекты мог кто-то осуществлять. Чтобы искать руду, строить новые заводы, плавить металл, делать пушки, создавать карты, нужны специалисты, а для начала просто грамотные люди. И Василий Никитич открывает школы. В 1721 году школа для детей разночинцев для обучения их «цифири, геометрии и горным делам» появляется в Кунгуре, а потом и на других уральских заводах. Но ученики этих школ уже должны знать грамоту, и Татищев предписывает земским исправникам выделить в слободах особые избы для школ, чтобы священники и другие церковнослужители обучали в них чтению и письму хотя бы по десять крестьян.

Позднее в Екатеринбурге Василий Никитич создал горнозаводскую школу, сочетавшую теоретические занятия с работой на рудниках и заводах. Это было ново не только для России, но и для Европы.

Даже с Петром он спорил об образовании – считал, что сначала надо создать первые ступени, а потом уже академию, чтобы профессорам, приехавшим из Швеции и Германии, было кого учить. Иначе в академии будут заниматься только науками, а образовывать некого будет. (К сожалению, потом так и получилось.)

…Непростые отношения сложились у Татищева с Петром. Мыслил Василий Никитич всегда оригинально, с размахом, и Петр с интересом к нему прислушивался. Но уж слишком свободны были суждения Татищева, с самим царем не боялся спорить, и не всегда Петру это нравилось. Да еще и недоброжелатели норовили при любом удобном случае очернить Татищева в глазах царя, ведь Василий Никитич всегда в отъезде, при деле, лично оправдаться не мог…

В проекте об устроении училищ и распространении наук, представленном в 1734 году уже императрице Анне, Татищев предлагал учредить три типа училищ: начальные, средние и высшие, – и тем самым увеличить количество учащихся и снизить затраты на образование. Но его не послушали… К такой системе образования Россия пришла только в конце XVIII века.

Многим Татищев был неудобен своей принципиальностью, идеализмом и размахом. Того, о чем он осмеливается мечтать, не существовало и не могло тогда существовать. Но он не отступал. Поэтому-то всю жизнь его преследовали обвинения и судебные разбирательства, хотя он был чище и честнее тех, кто его судил и обвинял. И хотя в большинстве случаев Татищева оправдывали (чист!), как же все это мешало хорошо выполнять дела, отнимая время и силы! Ведь по заведенному порядку на время разбирательств Василия Никитича отстраняли от дел, не платили жалования. Да и хвост сплетен ничего хорошего не сулил…

После смерти Петра Татищев, выполнявший в Швеции его поручения, остался без поддержки и без денег, чтобы хотя бы вернуться домой. Но даже и тогда он не остановился на полпути: составил примечания ко всем статьям о России в «Лексиконе…» историка Гибнера (в словаре не осталось ни одной статьи, в которую Татищев не внес бы свои исправления), продолжил научные занятия, написал и опубликовал на латинском языке статью о костях мамонта, обнаруженных им в Кунгурской пещере, общался со шведскими академиками, изучал шведскую экономику (что можно приспособить в России?), познакомился с известной шведской поэтессой Софьей Бреннер, уговорил ее написать поэму о Петре I и составил для нее «Краткое изъятие из великих дел Петра Великого».

Но возвращение из Швеции не изменило к лучшему положение Василия Никитича. Его переводили с места на место, каждый раз отправляя как можно дальше: сначала Московская монетная контора (служа там, Татищев предложил реформу российской монетной системы и частично осуществил ее), управление Уральским краем, руководство Оренбургской экспедицией, помощь казахским племенам, просившим российского подданства и защиты, успокоение башкирского мятежа, Калмыцкая комиссия (тогда Татищев добился улучшения отношений с калмыками) и напоследок губернаторство в Астрахани.

За это время он пишет и привозит в Петербург свой главный труд – «Историю Российскую», которую писал почти 20 лет, по ночам, в часы уединения, – и продолжает собирать материал по российской географии.

Но бурная деятельность Татищева снова кому-то мешает. Новая клевета, разбирательство, и в августе 1745 года Сенат предлагает императрице освободить Татищева от занимаемых должностей. «Изустным указом» императрицы ему предписано жить в своих деревнях до указу, а в Петербург не ездить. Даже и удаленного от дел Татищева боялись за его веротерпимость, свободомыслие, принципиальность и радение за Россию.

Будучи в ссылке, находясь под домашним арестом, уже больной, Татищев превращает свое подмосковное имение Болдино в настоящий филиал Академии наук. Он подает в академию свое «мнение» о затмениях солнца и луны, проект «о учинении вольных типографий», предложения об исправлении русского алфавита и о «напечатании азбуки с фигурами и прописями», составляет почтовую книгу России, готовит к изданию и комментирует Судебник Ивана Грозного, размышляет о веротерпимости. Изучая Уложение законов царя Алексея Михайловича, он сопоставляет их с действующими и разрабатывает проекты новых законов, беспокоясь о том, что «люди более о своей, чем об общей пользе думают, а об общей пользе думать даже времени не имеют». Он передает проект экономических реформ России, посылает в академию рассуждения о русской азбуке, заранее соглашаясь с закрытием своего имени.

Казалось бы, много в жизни Татищева было такого, что должно было убедить его в утопичности его мечтаний и представлений. А выходило каждый раз наоборот: это словно раззадоривало его, давало пищу для размышлений… Даже к концу жизни он не «поумнел» и о себе думать не научился. Не сделал карьеры, семейная жизнь не сложилась, работал за двоих, а жалования не видел, при дворе его недолюбливали, да и врагов давно было гораздо больше, чем друзей. Но Татищев не успокаивался, боролся за свои мечты Василий Никитич, словно знал, что сажал семена дел-дубов, которые вырастут через много лет, пусть он сам их не увидит…

И всего через несколько десятилетий люди начали жить в реальности Татищева: стоит на берегу реки Исеть город Екатеринбург, на строительство которого Василию Никитичу долго не давали разрешения, меняется система образования, выпускники созданных им школ развивают горное дело, процветают народные промыслы, шумят сохраненные леса, карты выверены и с географией все понятно.

А может, всему свое время, и не надо было Татищеву себе во вред наперед обо всем этом мечтать и за каждый проект бороться, тем более что многие сразу отвергнуты были? Может, не стоило отходить от напутствия отца – ни во что самому не ввязываться? Кто знает?

Литература

И. Шакинко. Василий Татищев. А. Г. Кузьмин. Татищев. М., 1981 (Жизнь замечательных людей).

В общественную жизнь XVIII столетия Николай Иванович Новиков вошел внезапно и стремительно. Даже не вошел – ворвался. Никто не ожидал от молодого 25-летнего гвардейского офицера такой неуемной энергии и решительности. Было от чего прийти в замешательство высшему обществу. Неслыханная для дворянина вольность – подать в отставку, чтобы заняться частной издательской деятельностью, служить Отечеству вне «табеля о рангах». Более того, этот «дерзкий писака», не окончивший даже гимназии при Московском университете, осмелился, ни много ни мало, вступить в литературную полемику с самой Императрицей. Россия той поры знала множество настоящих смельчаков, но чтобы открыто выступить против взглядов Екатерины Великой – для этого требовалось что-то большее, чем просто смелость.

Екатерина II, известная своей приверженностью идеям французских философов-энциклопедистов, в мечтах уже видела всех своих подданных воспитанными в духе Вольтера и Руссо. Со страниц «Всякой всячины» она призывала к терпимости по отношению к человеческим слабостям и недостаткам, полагая, что «похвальнее снисходить порокам, нежели исправлять оные». И когда казалось, что вот-вот воцарится общественная идиллия, в картину всеобщего благополучия вторгся Новиков со своими сатирическими журналами.

Д. Г. Левицкий. Портрет Н. И. Новикова. 1797 г.

Со страниц новиковских изданий («Трутень», «Пустомеля», «Живописец») смотрели на читателя малосимпатичные лица всевозможных российских «скудодумов», «безрассудов», «чужесмыслов». Начинающий автор острым словом живописал «наисокровеннейшие пороки» российских «митрофанушек», «чтобы они все, устыдившись своего невежества, старались быть таковыми, какими им быть повелевают честь, совесть и законы». При этом он не забывал кольнуть и саму Екатерину, всеми силами стремившуюся сохранить перед Европой образ правительницы просвещенной Империи: «Что, де, подумают иностранные об нас, когда увидят, что у нас есть дураки и плуты»?

Не показное бунтарство и не тщеславие двигало Новиковым. Еще в 1767 году, исполняя скромную должность письмоводителя в Комиссии, создавшей по указу Императрицы проект нового Уложения (свода законодательных актов русского государства), он вплотную столкнулся с реалиями российской жизни. Невежество, праздность, нравственная косность не испугали Новикова, не ввергли в уныние. Напротив, все это заставило взяться за перо, чтобы явить обществу «ко исправлению нравов служащие сочинения». Видя в материализме и бездуховности своих главных врагов, он – пока в одиночку – объявляет войну вольтерьянству.

«Материализм есть любимая и главнейшая наука вольнодумцев – в нем находят они убежище всем своим удовольствиям. Ибо ежели душа материальна и гиблюща, то по смерти нет и ответа. Чем более учение сие льстит их желаниям, чтобы не быть вечными, тем более украсили они оное вероятнейшими основаниями».

Успех пришел быстро. Журналы охотно покупали, над публикациями смеялись, автору прочили большое будущее. Но первоначальную эйфорию скоро сменило разочарование. Не о таком успехе мечтал начинающий писатель. Главная цель – «нравственное совершенствование» людей – так и оставалась несбыточной мечтой.

От осознания тщетности усилий могли опуститься руки у кого угодно… Но только не у Новикова. Уже будучи зрелым человеком, он напишет: «Я думаю, что тот только может называться прямо идущим, который, хотя и ошибаясь, однако искал истину, и наконец воистину найдет истину».

Но это потом, а пока – долгий путь осознания своего предназначения: разрыв с Петербургом, переезд в Москву, вступление в масонскую ложу…

Участие Новикова в масонстве не было данью моде (в те времена чуть ли не треть образованных дворян были масонами). Именно здесь он, наконец, нашел то, к чему стремился всей душой, то, что искал долгие годы: и ответы на мучившие его вопросы, и братскую дружбу, и, самое главное, возможность действовать.

«Кто сидит или лежит, тот нейдет; а мы на то родились, чтобы шли; и так ходить скоро станем учиться у младенцев», – так, с присущей ему иронией, выразил однажды Новиков свое жизненное кредо. И затем каждым своим шагом подтверждал верность этому правилу.

С течением времени под влиянием событий характер издаваемых журналов изменился. «Утренний свет» и «Вечерняя заря» ставили перед своими читателями уже иные вопросы. Что есть Бог? Что есть натура? Один ли существует видимый или чувственный мир, или есть другие миры? Что есть философия и откуда она?

«Познай себя» – эти слова, написанные золотыми буквами на дверях Дельфийского храма, стали ключевой темой всех публикуемых материалов. При этом Новиков не уставал напоминать читателям, что «познание себя начинать следует от познания и исправления своих нравственных действий». Ведь «сие аполлоново правило не с тем предписано было, чтобы познавать свои члены, свой стан и свой вид, но значило: учись хорошо познать свою душу».

Свойственный всем масонским организациям покров таинственности и мистицизма поначалу смущал Новикова. Самого себя он не считал мистиком и разговоры о высоких материях оставлял на долю, как ему казалось, более подготовленных. Но разве не мистика тот переворот, который он совершил в издательском деле России?

Судите сами. Взяв в аренду в 1779 году университетскую типографию, он за три года напечатал в ней больше книг, чем было издано за все предшествующие 24 года ее существования. Занимаясь книготорговлей в мало читающей России, вложив в это дело 20 000 рублей, вырученных от продажи отцовского имения, он имел все шансы разориться. Однако он не только не понес убытков, а сумел в корне поменять отношение россиян к книге. Современники справедливо назвали его «основателем новой эры цивилизации России, начавшим истинный ход литературы». Ранее пустовавшие книжные лавки заполнились читающими людьми, принося издателю огромные доходы. Книжная торговля Новикова соперничала по популярности с французскими модными магазинами на Кузнецком мосту. Вместе с тем, предпринимательская жилка Новикова и огромные барыши не мешали ему помнить о том, что «просвещение без нравственного идеала несет в себе отраву». Из массы различной по своим достоинствам литературы он тщательно выбирал только то, что могло служить целям нравственного совершенствования людей. Произведения античных авторов, сочинения средневековых алхимиков, труды лучших богословов перемежались памятниками древнерусской литературы, комедиями Мольера, изданиями для детей.

Часто он отдавал покупателю книги бесплатно, только чтобы пробудить у человека интерес к серьезному чтению. Заказывая переводы книг нескольким авторам, он выбирал лучший вариант, но оплачивал труд каждого, поддерживая у переводчиков интерес к работе. Доходы от книготорговли тут же направлялись им на дела благотворительности. В Новикове чудесным образом соединились практичная натура предпринимателя и чистая душа философа-идеалиста.

Его взгляды тяжело уложить в традиционные рамки. Философия Новикова – это, прежде всего, философия действия. В письме к Карамзину он однажды признался: «Философия холодная мне не нравится: истинная философия кажется мне огненна, ибо она небесного происхождения». Каждая строка, выходившая из-под его пера, казалось, дышала жаждой деятельности: «Путь чист, преграда отъята, может быть, дойдем… лишь бы стопы наши были тверды, лишь бы не прельщали нас по обе стороны находящиеся призраки; лишь бы леность не удерживала нас на мягкой мураве, которая не для роскоши нашей, но для облегчения ног наших на пути сем находится; лишь бы малодушие не устрашало нас трудностями…»

Идти рядом с ним было одновременно и легко, и трудно. Трудно, потому что от себя и от каждого шедшего рядом он требовал максимальной самоотдачи: «Что мы легко оставляем, то и весом легко и не есть добродетель; но то, что мы делаем с превеликим усилием воли своей, то воистину добро».

Легко же было от того, что рядом с ним самые фантастические дела казались возможными и реальными. За какие-то 10 лет (с 1779 по 1789 год) благодаря усилиям Новикова и его друзей дело просвещения в России сделало гигантский шаг. Открыты новые типографии, основано Дружеское научное общество, созданы Переводческая и Педагогическая семинарии; Московский Университет стал настоящим центром русской науки и культуры. Не забывал Новиков и о благотворительности. Выплаты стипендий студентам, раздача хлеба в голодные годы, содержание приютов, больниц, аптек – на все у него хватало времени и душевных сил.

Деятельное проявление частной инициативы очень скоро навлекло на Новикова «высочайший гнев». В 1792 году на все созданные им предприятия был наложен запрет, а участники «новиковского кружка» оказались под следствием.

Новикову была уготована самая тяжелая участь. После короткого тайного расследования он был заключен в Шлиссельбургскую крепость, а более 18 000 изданных им книг оказались на костре. Подписывая указ, Екатерина и не предполагала, что подводит черту под многолетним спором. Вынося своему давнему оппоненту столь суровый приговор, она тем самым признала в нем достойного противника. Императрица проиграла. Кроме силы, у Екатерины Великой не нашлось аргументов против человека, деяния которого на поприще «истинного министра народного просвещения» надолго пережили свой век.

В 1796 году, освобожденный из тюрьмы Павлом I, Новиков, «дряхл и согбен», уже не смог вернуться к своей прежней деятельности. Но даже в последние годы, живя в подмосковном Авдотьине, потеряв все: здоровье, друзей, состояние, – он ни на минуту не позволял себе оставаться в бездействии: растил сад, писал книгу, заботился о благополучии крепостных. Иначе и быть не могло. Через всю жизнь Новиков пронес святую веру в то, что «неподвижных звезд быть не может, ибо неоспорима истина: что не имеет движения, то мертво, понеже жизнь есть движение».

И жизнь, и слезы, и любовь…

Дворец на Английской набережной, принадлежавший графу Лавалю, собственнику уральских заводов, славился своей роскошью. По мраморным полам, привезенным из дворца Нерона в Риме, скользили в танце патриции нового времени – весь высший свет Петербурга съезжался сюда на балы. Сокровищем этого дома была княгиня Екатерина, дочь Лаваля и жена князя Трубецкого, – обаятельная, нежная, утонченная молодая дама, с которой любил танцевать сам император, ведя непринужденный, шутливый разговор по-французски. Будущее рисовалось светлым и безоблачным – удачное замужество, рождение ребенка…

Все разрушилось в один миг: ее муж, Сергей Трубецкой, был лишен всех чинов, заслуг, званий и приговорен к каторжным работам на рудниках и пожизненной ссылке. На второй день после того, как Сергея в кандалах отправили по этапу, Екатерина поехала за ним в далекую Сибирь. Граф Лаваль страшно беспокоился за дочь и умолил ее хотя бы взять провожатого, однако тот вернулся, заболев, с полдороги, а молодая женщина продолжила путь одна.

П. Ф. Соколов. Портрет М. Н. Волконской с сыном Николенькой. 1826 г.

П. Ф. Соколов. Портрет А. Г. Муравьевой

Н. А. Бестужев. Е. И. Трубецкая. 1828 г.

Н. А. Бестужев. Е. П. Нарышкина. 1832 г.

В Нерчинске, небольшом поселке рядом с рудниками, где работали каторжники, она встретилась с Марией Волконской – дочерью генерала Раевского, прославленного героя Отечественной войны 1812 года. Некогда Пушкин посвящал ей стихи… Все это осталось в прошлом. Она отправилась в дорогу из Петербурга 21 декабря 1826 года, в канун Нового года, полубольная, перенеся тяжелые роды. В ночь перед отъездом ее невестка Зинаида, зная страсть Марии к музыке, пригласила в дом лучших итальянских певцов, и Мария все никак не могла их отпустить. «Еще, еще, подумайте, ведь я больше никогда не услышу музыки», – просила она. Ей только-только исполнилось 20 лет.

В Иркутске губернатор долго не пускал ее, как и Трубецкую, дальше – у него имелись соответствующие указания императора. «Подумайте, какие условия вы должны будете подписать», – убеждал он. «Я подпишу не читая», – отвечала Мария.

6000 верст дороги – снега, леденящий холод, бескрайние, пустынные земли, нескончаемые леса, грязные почтовые станции. «Я переехала Байкал ночью, при жесточайшем морозе: слеза замерзала в глазу, дыхание, казалось, леденело… Мысль ехать на перекладных меня забавляла, но моя радость прошла, когда я почувствовала, что меня трясет до боли в груди; я приказывала останавливаться, чтобы передохнуть свободно; при всем этом я голодала: меня не предупредили, что я ничего не найду на станциях», – через 30 лет будет вспоминать Мария Николаевна. «Это самая удивительная из женщин, которую я когда-либо знал», – скажет о своей дочери генерал Раевский. Он так и не смог до конца понять ее поступок.

Когда через год декабристов перевели из Нерчинска в Читу, Трубецкая и Волконская встретились там с Муравьевой, Фонвизиной, Нарышкиной, Ентальцевой, Анненковой. У каждой была своя дорога в Сибирь.

Француженка Полина Гебль еще в Петербурге, когда шел судебный процесс, перебралась ночью на плоту через бушующую, в огромных льдинах, Неву в Петропавловскую крепость, чтобы поддержать Ивана Анненкова. В камере они обменялись кольцами и дали друг другу обет «соединиться или погибнуть». А потом она одна, по бездорожью, не зная русского языка, поехала в Сибирь. Свадьба состоялась в Чите, в присутствии охраны и друзей-декабристов, жених был в кандалах. В качестве особой милости им разрешили побыть вместе после свадьбы – два часа в присутствии офицера.

Каждая из этих дам до конца жизни носила кольцо, сделанное из кандалов своего мужа, – в знак верности и уважения к его страданиям.

Декабристы и другие каторжники называли их «нашими ангелами-спасителями», «нашими феями» и до конца жизни преклонялись перед ними.

Рудники

Вскоре дамы испытали все невзгоды и лишения, которые постоянно терпели каторжники. Деньги, привезенные с собой, почти закончились, а на содержание отпускали мизерные суммы. «У Каташи (Трубецкой. – А. К.) не оставалось больше ничего. Мы ограничили свою пищу… ужин отменили. Каташа, привыкшая к изысканной кухне отца, ела кусок черного хлеба и запивала его квасом… Мы имели обыкновение посылать обед нашим. Как сейчас вижу перед собой Каташу с поваренной книгой в руках, готовящую для них кушанья и подливы», – писала Мария Волконская. После того как один из сторожей тюрьмы рассказал обо всем Трубецкому, он и его друзья отказались от этих обедов.

Согласно правилам, жены могли видеться со своими мужьями два раза в неделю в присутствии офицера, однако начальник рудников, человек жестокий, почти не давал им этой возможности. И они изобретали другие способы общения. Идя на работы, окруженные солдатами, мужья делали букетики из цветов и оставляли их на земле, а жены подходили «поднять букет только тогда, когда солдаты не могли этого видеть». Постепенно, за годы, дамы добились права сначала общаться с мужьями через забор, потом – поселиться к ним в камеры и, наконец, жить в домах за пределами тюрьмы.

«Они были нашими ангелами-хранителями… для всех нуждающихся открыты были их кошельки, для больных просили они устроить больницу», – вспоминал декабрист Андрей Розен. Каторжникам не разрешалось писать родным, и они не имели известий о них, а равно и всякой денежной помощи. Тогда писать стали дамы, и с той поры в Сибирь начали приходить письма и посылки. За кого-то они писали 11 лет… Постепенно жены декабристов завоевали уважение местных жителей, а узники их просто обожали. «Вы не имеете права раздавать рубашки для людей, находящихся на иждивении правительства», – кричал на Марию начальник. «Тогда, милостивый государь, прикажите сами их одеть, так как я не привыкла видеть полуголых людей на улице». И рубашки выдавались.

«Я ездила в телеге… но прилично одетая и в соломенной шляпе с вуалью. Мы… всегда одевались опрятно, так как не следует никогда ни падать духом, ни распускаться» (из «Записок» М. Н. Волконской). Благодаря Полине Анненковой они научились разводить огороды и выращивать овощи, «но когда дело доходило до того, что надо было взять в руки сырую говядину или вычистить курицу, то не могли преодолеть отвращения к такой работе, несмотря на все усилия, какие делали над собой», – писала в дневнике Полина. Она вспоминала, как иногда по ночам дамы приходили к ней в домик, и они вместе бежали в огород или в погреб искать какую-нибудь еду «и хохотали досыта». Со временем их отношения переросли в крепкую дружбу, и она сохранилась на всю жизнь.

Удивительно, в их дневниках почти нет рассказов о невзгодах, но все-таки многое можно прочитать между строк. Сорокаградусные морозы («сколько они унесли у нас здоровья!»), жестокое подавление бунтов, грубость офицеров, болезни. Переживания за друзей, умирающих в тюрьме, сходящих с ума в одиночках. Страх за детей, родившихся на каторге, где не было нормальной врачебной помощи. И постоянная, непроходившая тоска по оставленным в далеком Петербурге детям. «Еще год, и Лизанька станет забавной, но, увы, не для меня. Даже на ножках мне бог не дал ее увидеть… Мне бы очень хотелось… чтобы вы не позволяли ей учиться петь до 15–16 лет, так как я слышала, что это очень плохо для груди», – писала Александра Муравьева своей сестре Софи.

После неожиданной смерти Александрины, ушедшей в 28 лет, каждая спрашивала себя: «Что станет с моими детьми после меня?» Александрина умерла зимой, и вырыть могилу плац-адъютант приказал каторжникам уголовного отделения, пообещав немалые деньги. «Ничего не нужно, – ответили те. – Без нее мы осиротели, сделаем все как надо». Перед смертью она, чтобы не будить свою маленькую дочку, попросила принести ее куклу и крепко поцеловала на прощание.

Во всех невзгодах они оставались самими собой – встречая с достоинством неотвратимое и борясь до конца за то, что зависело от них…

Сибирь – Петербург —…

«Надо сознаться, что много было поэзии в нашей жизни, – вспоминала Полина Анненкова. – Если много было лишений, труда и всякого горя, зато много было и отрадного… Всех связывала тесная дружба, а дружба помогала переносить неприятности и заставляла забывать многое».

В тесной камере, задыхаясь от недостатка воздуха и света, Бестужев мечтал создать корабельный хронометр нового образца. Загорецкий собирал из кастрюли и картона стенные часы в подарок Александрине. Когда со временем режим содержания стал мягче, они выписали инструменты и осваивали ремесла – столярное, ювелирное, кузнечное. Читали друг другу лекции по астрономии, физике, химии, анатомии, философии. В тайных посылках получали литературу по всем отраслям знаний, журналы, газеты, сами переводили книги – от Купера до «Истории Римской империи».

«Достаточно было упоминания в печати о какой-то достойной книге, – писал Николай Лорер, – как наши феи почти тут же ее нам передавали». Трубецкая, переписываясь с родными, помимо семейных вопросов, обсуждала книжные новинки и укоряла свою сестру, жившую в Петербурге в обществе писателей, за незнание литературы.

Влюбившись в Сибирь, они начали изучать ее природу, обычаи сибиряков. Разрабатывали обширный план развития сельского хозяйства Сибири, проекты училищ, строительства дорог. Писали учебники, бесплатно обучали детей. Распространение ремесел в Забайкалье – во многом их заслуга. Особым событием стало открытие мужских и женских школ для детей всех сословий и национальностей.

Многие русские женщины стремились в Сибирь, к своим мужьям, но многим было отказано. Николай I запретил 18-летней Анастасии Якушкиной поехать с детьми к своему супругу – она больше никогда его не увидела. Анастасия воспитывала двух мальчиков в любви и уважении к отцу. Когда сыновья подросли, Иван Якушкин писал им издалека письма-напутствия. Через 17 лет Анастасия умерла, и долго никто не решался сказать ему об этом.

После амнистии кто-то из декабристов остался навсегда в Сибири, другие разъехались по российским губерниям (и о каждом сохранились на новых местах самые благодарные воспоминания), кто-то вернулся в Петербург, в Москву.

Наталья Фонвизина, уезжая, остановила свою карету у каменного столба на границе Азии и Европы. Встала лицом к Сибири и низко поклонилась ей, благодаря за хлеб-соль и гостеприимство людей. «Поклонилась и родной земле, которая неохотно, словно мачеха, встретила меня». В Москве ее приняли холодно, шушуканьем и равнодушием.

«Довелось мне видеть возвращенных из Сибири декабристов, – писал Лев Толстой, – и знал я их товарищей и сверстников, которые изменили им… и пользовались всяческими почестями и богатством. Декабристы, прожившие на каторге и в изгнании духовной жизнью, вернулись после 30 лет бодрые, умные, радостные, а… проведшие жизнь в службе, обедах, картах были жалкие развалины, ни на что никому не нужные, которым нечем хорошим было и помянуть свою жизнь».

Перед смертью Николай Фонвизин попросил свою Наталью написать в Тобольск: «Передайте, пожалуйста, всем моим друзьям и товарищам, назвав каждого по имени, последний привет мой на земле. Другу же моему, Ивану Якушкину, передайте еще, что я сдержал данное ему слово при получении от него в дар, еще в Тобольске, этого одеяла, обещая не расставаться с ним до смерти».

За два дня до своего ухода из жизни декабрист Александр Поджио приехал на могилу дорогих своих друзей – Марии и Сергея Волконских – и долго сидел, глядя на плывшие по небу облака.

Ее называли СФИНК СОМ XIX века. Люди либо любили ее, либо ненавидели, либо восхищались ею, либо поливали грязью. Ее труды либо вызывали бурю споров и обвинений, в большинстве своем несправедливых, либо давали толчок интереснейшим духовным поискам, научным открытиям, благодаря им рождались новые философские мировоззрения и произведения искусства. «Пожалуй, никому в XIX веке не удалось столь изрядно пощипать перья религиозных предрассудков, спиритического шарлатанства и интеллектуального снобизма, как ей. Стоит ли удивляться, что клеветники обвиняли ее именно в том, против чего она сражалась почти в одиночку с силой, меткостью и дерзким юмором Гаргантюа», – писал доктор П. Вайнцвайг.

Кто Вы, госпожа Блаватская?

В богатой событиями биографии Е.П.Б. было почти все и «на любой вкус». Знакомство с ее жизнью и удивительными приключениями, уникальными способностями и талантами во многих людях рождает недоуменный вопрос: неужели все это правда и нет в этом ни малейшей выдумки? Ведь нужно учесть, что шел XIX век, что женщинам той эпохи была закрыта возможность получить образование и большинство из них ждала одна участь – выйти замуж, вести домашнее хозяйство и, если повезет, изучать этикет, языки и музыку.

Елена Петровна Блаватская

В эпоху, когда транспортные коммуникации не были развиты так, как сейчас, Елена Петровна объезжает чуть ли не весь мир, терпит два серьезных кораблекрушения, участвует в сражениях за освобождение Италии и получает тяжелые ранения, несколько раз заболевает странными, неизвестными болезнями, грозившими ей смертью, да и вообще нередко оказывается между жизнью и смертью и всегда чудом спасается. Ей удается проникнуть в Тибет, прожить там несколько лет, получить удивительные познания и стать ученицей Великих Учителей – Махатм Мудрости, чтобы потом вернуться в «западный мир», передать ему давно забытые учения и вновь рассказать о существовании Братства Мудрецов, хранителей этих учений, с давних времен известных и почитаемых на Востоке. Она основывает знаменитое Теософское общество, отделения которого очень быстро возникают во многих странах. Она обладала такими сверхъестественными парапсихологическими способностями, что, если составить перечень совершенных ею «чудес», он будет очень длинным. И эти чудеса были столь невероятны, что люди с трудом верили в них… Общественность предпочитала считать их фокусами и обвинять автора в мошенничестве…

Говорят, что поистине выдающимся можно назвать человека, которого уважают даже его враги. Что бы о ней ни говорили и кто бы о ней ни говорил – почитатель или ярый противник, Елену Петровну Блаватскую всегда считали гениальной. Ее даже называли «мошенницей века» – виной тому несправедливый «вердикт», вынесенный лондонским «Обществом психических исследований» и опубликованный в 1885 году в нашумевшем отчете: «Г-жа Блаватская заслуживает того, чтобы навсегда войти в историю в качестве одной из самых искусных, изобретательных и интересных мошенниц». Целый век этот вердикт кочевал по книгам, энциклопедиям и средствам массовой информации, повсюду, где только заходила речь о ее жизни и деятельности. Даже теперь есть люди, которые, не прочитав ни одной ее строчки, остаются твердо убеждены, что Е.П.Б. была обманщицей и чудачкой.

Да уж, Елену Петровну Блаватскую действительно знал весь мир…

Понадобилось целых сто лет, чтобы осудившее ее «Общество психических исследований» ее же и реабилитировало в своем отчете 1986 года, который начинается словами: «Согласно новейшим исследованиям, госпожа Блаватская, соосновательница Теософского общества, была осуждена несправедливо».

Уже в наше время социолог Теодор Роззак, оценивая значение Е.П.Б. и ее трудов для современности, говорит о ней как об одной из «величайших незакрепощенных женщин своего времени», добавляя: «…даже с учетом всей критики, направленной против нее, Е.П.Б. предстает как один из оригинальнейших талантов нашего времени… И, прежде всего, она принадлежит к числу современных психологов-новаторов визионерского типа».

Так или иначе, Е. П. Блаватская оставалась величайшей загадкой даже для близких друзей и соратников. Как же одиноко, должно быть, было ей! «Когда сталкиваешься с воспоминаниями и суждениями тех, кто лично знал Е.П.Б., будь то ее друзья или недруги, поражает многообразие существующих о ней мнений, словно речь и идет не об одном, а о многих совершенно различных людях, носящих одно имя… Вплоть до того, что, кажется, нет ни одной отличительной черты человеческого характера, которой не обладала бы эта удивительная женщина.

В действительности же никто не знает ее полностью, со всеми ее качествами и особенностями, так что даже самые близкие и любимые, общаясь с нею, нередко чувствовали себя растерянными и смущенными. Трагедия ее одиночества очевидна», – писала Анни Безант.

«Ей придется много страдать»

Чрезвычайно трудно охватить в журнальном очерке всю жизнь Е. П. Блаватской, наполненную бескорыстным трудом, удивительными приключениями и необычными событиями. Ее биографию можно назвать самым настоящим «практическим пособием», иллюстрацией к учению философов о судьбе и предназначении.

Сначала ты живешь «как все», но другие потребности, другие стремления живут в твоей душе, живут своей – сокровенной – жизнью. Они настолько сильны, что, вопреки логике, вопреки здравому смыслу, страху и непониманию окружающих, ты принимаешь мужественные решения, по зову сердца совершаешь рискованные поступки, забываешь о себе, отправляешься в путь и ищешь… впереди одни неизвестные, ты очень боишься, все «висит на волоске»… и тут вмешивается сама Судьба. Вопреки тебе самому и несмотря на твои страхи, слабости, проблемы, своей невидимой рукой она ведет тебя по жизни, приводит к нужным людям и нужным знаниям, к новым открытиям и важным деяниям, к твоему предназначению… Но при условии, что ты раньше времени не сдался, что не перестаешь верить, стараться, искать, сражаться, чтобы ни происходило… Вся жизнь Е.П.Б. – тому подтверждение. Читаешь ее биографию и лишний раз убеждаешься, что самые важные и самые яркие грани предназначения открываются, когда ты идешь по пути и сражаешься, никак не раньше… Причем то, что тебе открывается, и то, что сбывается, значительно превосходит твои самые смелые ожидания.

Елена Павловна Фадеева (1789–1860), бабушка Е.П.Б.

Елена Андреевна Ган (Фадеева) (1814–1842)

Например, философия говорит о чрезвычайной важности таких периодов жизни, как детство и юность. Именно в это время могут проявиться богатства нашей души и внутреннего мира, спящие в нас загадочные потенциалы, стремления и таланты, вокруг которых будут строиться наше предназначение и весь наш жизненный путь, – но только если рядом будут чуткие родители, воспитатели или близкие, которые смогут все это увидеть и оценить. Елене Петровне повезло, но оттого ей не было легче… Она родилась в ночь на 12 августа (по старому стилю 31 июля) 1831 года в Екатеринославе – городе, основанном графом Потемкиным на Днепре, в землях Новороссии, – где служил ее отец. Она происходила из русской аристократической семьи, но никогда не любила говорить о своей весьма примечательной родословной.

По материнской линии Елена Петровна принадлежала к одному из самых древних родов, восходивших к Рюрику, основателю династии русских князей. Бабушка Е.П.Б., Елена Павловна Долгорукова (по мужу Фадеева), была удивительной, выдающейся личностью. Прекрасно образованная, весьма одаренная художница и музыкант, серьезный ученый, она к тому же свободно говорила на пяти языках и состояла в ученой переписке со знаменитыми европейскими натуралистами. В своем поместье она создала библиотеку и музей и наполнила их редкими коллекциями, которые сама собирала. Она также занималась широкой благотворительностью, основала и содержала сиротский приют и спасла от голода немало бедных семьей. Доброта сердца, эрудиция и воспитание, данное бабушкой, оказали огромное влияние на маленькую Елену, рано оставшуюся без матери. Мама Е.П.Б., Елена Андреевна Фадеева, была известной писательницей. Ее сочинения признавали необыкновенным явлением в русской литературе. Елену Андреевну даже называли «Лермонтовым среди писательниц» и «русской Жорж Санд». Она рано скончалась, оставив двух маленьких дочерей. Елене, старшей из них, было тогда 11 лет. Младшая сестра Е.П.Б. Вера вспоминала, что до самой смерти их мать очень переживала о том, как сложится судьба старшей дочери, «одаренной сызмала незаурядными свойствами». Последние слова матери, произнесенные на смертном ложе, были в чем-то пророческими: «Ну что ж! Может, оно и к лучшему, что я умираю: по крайней мере, не придется мучиться, видя горькую участь Елены! Я совершенно уверена, что доля ее будет не женской, что ей придется много страдать».

По отцу, полковнику Петру Алексеевичу фон Гану, Е.П.Б. принадлежала к роду немецких графов фон Ган, они были очень известны в Германии, а позже – в России, куда эмигрировали задолго до рождения отца Е.П.Б.

Это от немецкой бабушки Елена унаследовала «курчавые белые волосы и живой, добродушный, веселый нрав».

Девочка подрастала и быстро развивалась, и близких часто поражал ее непростой характер и способности, несвойственные детям ее возраста. Трудно сказать, что больше изумляло родных и какая сторона ее натуры преподносила им больше «сюрпризов» – в ней даже в детстве словно уживались две личности. Одна – своенравная, независимая, упрямая и порой неуправляемая, настоящее «стихийное бедствие» для нянек, воспитательниц и домашних слуг. Другая – добрая, щедрая, тонко чувствующая, с необыкновенно развитыми интуицией, воображением и даже ясновидением.

В своих воспоминаниях о детстве и юности Вера, сестра Е.П.Б., рассказывает, что люди боялись не столько шалостей и оригинальных выходок Елены, сколько ее искренности: она всегда говорила правду в открытую, без всяких «вокруг да около». Она ненавидела лицемерие. Особо беспокоила родных ее манера говорить людям в лицо то, что она о них думает: в приличном обществе это считалось признаком дурного тона. Но в то же время, пишет Вера, «она была так добра и так смела, что готова была все отдать неимущему, все сделать для друга и на все решиться в защиту обиженного» и при этом «никогда не помнила зла и обид… Она умела подмечать слабости человеческие и странности и дурные свойства, но никогда не смеялась над несчастием, над уродством физическим. Она, напротив, обиженным всегда бывала готова помочь, а своих обид никогда не помнила.

Невозможно было быть менее злопамятной, чем она, и прощать искренне всех своих недругов. Эта прекрасная черта всю жизнь ее отличала».

Непосредственность, искренность и правдолюбие ребенка, отсутствие всякой дипломатичности и в то же время – всякой злобы и злопамятства благодаря чересчур даже доброму сердцу… Острый язык Елены Петровны принес ей множество неприятностей, прославил ее как среди поклонников, так и среди врагов. Жаль, что мало кто по достоинству оценил по-детски чистую доброту ее души, которая всегда проявлялась даже по отношению к злейшим врагам и предателям. Много лет спустя один из учеников Е.П.Б. вспоминал: «Одно было в ней особенно примечательно. Она никогда, никогда не питала злобы, не терпела тайного злословия, никому не давала понять, что в ее душе остался хоть след раздражения или неодобрения, хоть какая-то тень былого… Все прошедшее просто стиралось начисто и полностью забывалось».

Так же как в детстве она предпочитала играть с детьми прислуги и дружить с людьми низших сословий, в зрелые годы Е.П.Б. безудержно тянулась к тем, чье положение в обществе было ниже ее собственного, проявляя подчеркнутое безразличие к «благородным», к которым она принадлежала по рождению.

Еще более изумляли окружающих неординарные способности девочки. По словам сестры, в те бесхитростные времена никто не знал такого понятия, как «ясновидение», и сверхъестественные способности Елены объясняли ее богатой фантазией и сильной чувствительностью. А Елена утверждала, что все имеет «живую, сокровенную душу», которую глазами не увидишь, но с которой можно общаться «от сердца к сердцу», что природа живет своей таинственной жизнью и полна невидимых обитателей. Ссылаясь на воспоминания Веры, А. П. Синнетт, один из биографов и соратников Е.П.Б., передает: «Она слышала голос каждой формы, каждого тела, органического и неорганического; и уверяла, что сознание и жизнь присущи не только определенным таинственным силам, видимым и слышимым ей одной там, где другие не находили ничего, кроме пустоты, а даже зримым, но неодушевленным предметам, таким как галька, плесень и фосфоресцирующие гнилушки». Она утверждала, что все самые удивительные приключения героев сказок происходили с ними на самом деле, и близко к сердцу принимала их испытания. Ей нравилось собирать детей на песчаной отмели рядом с поместьем, где они находили огромное множество окаменевших останков морских существ, или в полутемной большой музейной комнате бабушки, рядом с чучелом какого-нибудь экзотического животного, и рассказывать чудесные, захватывающие дух истории. Она пересказывала свои видения, говорила о былой, полной приключений жизни этих существ, о жизни, которая текла в прошлом на пространствах давно исчезнувших или давно покинутых своими обитателями, заставляя слушателей видеть все это чуть ли не наяву. Рассказывала она так ярко и живо, уверяя, что видит и слышит все это, что взрослые тоже невольно увлекались ее повествованиями.

Елену неудержимо тянуло к странному старику – столетнему пасечнику, которого она навещала при каждом удобном случае. Звали его Бараний Буряк, жил он неподалеку от Саратова, а в деревне его считали колдуном. Он знал очень многие свойства трав и растений и мог предсказывать будущее. Вера воспоминала: «Приходя к нему, она задавала кучу вопросов, а потом с жадным вниманием слушала, как научиться понимать язык пчел, птиц и зверей… Он нередко говорил нам: „Эта маленькая барышня совсем не такая, как вы. Ее ждет большое будущее. Жаль, что я не доживу до той поры, когда исполнятся мои предсказания; но исполнятся они непременно!“»

Девочка также обладала совершенным слухом и была очень способна к музыке, живописи и языкам.

Несмотря на то что маленькая Елена охотно рассказывала о своих видениях и делилась всем, чем жила, ее сердце, как зеницу ока, хранило одну тайну, которую Елена Петровна открыла лишь много лет спустя: у девочки был «друг», «невидимый Покровитель», о существовании которого не ведал никто, кроме нее. Судя по самым ранним детским воспоминаниям Елены, этот Покровитель всегда появлялся в ее грезах наяву, в ее сновидениях и в те минуты, когда ей грозила смертельная опасность. Его облик никогда не менялся: светлый, светящийся лик, длинные черные борода и волосы, белые одежды и белый тюрбан на голове… Он общался с ней и учил ее во сне и не однажды спасал ей жизнь, а изумленные родственники все пытались понять, какое чудо опять уберегло ребенка… Е.П.Б. говорила, что образ «невидимого Покровителя» ее сердце сохранило как самое сокровенное воспоминание детства и юности: «У меня всегда была вторая жизнь, таинственная, непостижимая даже для меня самой, пока я не встретилась во второй раз со своим еще более таинственным индийцем».

Львиное сердце Е.П.Б.

Самой большой шалостью и самой оригинальной выходкой юной барышни стало ее замужество. В 1848 году 17-летняя девушка сообщила родным, что выходит замуж. Ее выбор всех ошеломил. Через год она стала женой Никифора Васильевича Блаватского, государственного чиновника 40 лет, годившегося ей в отцы, и перебралась в Грузию, в имение под Тифлисом, где Блаватский служил губернатором. Решение Елены о замужестве было самой настоящей глупостью, более того – она приняла его в пылу спора, проявив детское, инфантильное упрямство, о котором, очнувшись, горько пожалела… Все попытки сначала расстроить свадьбу и потом – уговорить мужа «отпустить ее с миром» оказались тщетными.

И вновь уроки судьбы на ее примере: любую глупость всегда можно исправить, даже если для этого требуются все мужество, вся решимость, безумные поступки и такое львиное, непокорное, горячее сердце, какое билось в груди Е.П.Б. После многих отчаянных, но неудачных попыток развестись она сбегает от мужа. В один из сентябрьских дней, ускользнув от охранявших ее слуг, Елена одна, верхом на лошади умчалась из Тифлиса. В то тревожное время это было весьма рискованное предприятие. После невероятных и опасных приключений она пересекла русско-турецкую границу и «зайцем» на корабле добралась до Константинополя, навсегда покинув Россию, своих родных и близких. Так началась новая, свободная жизнь Е.П.Б., череда длинных путешествий, увлекательных приключений и загадочных событий.

Невероятными усилиями, рискуя всем на свете, Е.П.Б. сама, собственными руками резко изменила свою судьбу. Не сделай она этого, не прими одного-единственного важного решения – и мир не знал бы Госпожи Блаватской. Страшно представить, что ее душа могла бы медленно «умереть», не будь у Елены такого изначального мужества и решимости, закрой она перед собой те удивительные пути, которые готовила ей судьба и о которых в то время сама юная и неопытная русская барышня знать не могла. Невольно задаешься вопросом: на какой могущественный, загадочный зов откликнулось сердце девушки, если она смогла вот так все бросить и всем рискнуть? Очевидно, что страх замужней жизни не мог дать такой мощный толчок – ее вело нечто более сильное, высокое, выходившее за пределы ее личной судьбы.

Что ее призывало?.. кто ее призывал?!

Согласно философским учениям о судьбе, не бывает напрасных усилий и напрасных страданий, когда речь идет о настоящем благом деле. В самой тяжелой ситуации и в самом отчаянном предприятии на твоем пути всегда появятся те, кто помогут, спасут, окажут покровительство, – появятся «случайно», по «стечению обстоятельств», именно тогда, когда ты меньше всего этого ждешь и когда это менее всего вероятно.

Юная Блаватская с матерью. Автор картины, предположительно, сама Елена Петровна. Оригинал хранится в Доме-музее Блаватской, Днепропетровск

Рисунок Е. П. Блаватской из записной книжки

Жизнь и странствия Елены Петровны – удивительное подтверждение этой истины. Куда бы ни приезжала и где бы ни останавливалась, она всегда была без гроша в кармане и зарабатывала на жизнь как могла и знала. Чем только ни занималась Е.П.Б. – начиная с изготовления чернил, галстуков и других вещей и кончая уроками музыки, концертами, которые она давала как пианистка, написанием статьей и книг. У нее никогда ничего не было, но ее щедрая русская душа всегда трогательно откликалась на беду тех, кто нуждался и страдал еще больше, чем она, и часто это были люди, которых она видела первый раз в жизни, случайно встречала на улице, на дороге, на пароходе. Она отдавала все, чтобы помочь друзьям, знакомым или первому встречному, – все силы, здоровье, последние вещи и последние деньги.

Но Платон недаром говорил, что чем больше отдаешь, тем больше получаешь. Неудивительно и даже понятно, почему, где бы ни была Е.П.Б., всегда находились те, кто помогал ей в беде, оказывал поддержку и покровительство и даже обучал всему необходимому. Помощь каждый раз приходила в нужный момент, назло многочисленным недоброжелателям, которые называли Елену Петровну легкомысленной и беззаботной, удивляясь, с каким юмором она относилась к постоянным и непростым бытовым трудностям.

В Константинополе Е.П.Б. посчастливилось встретиться с одной своей знакомой – русской дамой, графиней Киселевой. Вместе с ней она отправилась путешествовать по Турции, Греции, Египту, Восточной Европе, Франции и Англии. Ее тетушка Надежда Андреевна Фадеева писала об этих временах: «В первые восемь лет она не давала о себе знать родственникам по материнской линии, боясь, что ее выследит законный „господин и хозяин“». Только отец Елены знал, где она находилась.

Он понял, что никогда не убедит ее вернуться к мужу, смирился с ее отсутствием и посылал деньги туда, где ей было проще всего их получить.

Мечты становятся явью

И вновь уроки судьбы: любое предназначение, связанное с осуществлением настоящего благого дела, выходящего за пределы личной судьбы человека, открывается благодаря одной-единственной знаменательной встрече, о которой душа мечтает долгие годы и которая вновь переворачивает всю жизнь…

Идет 1851 год. Е.П.Б. находится в Лондоне, где в то время проходит всемирная выставка «плодов трудов всех наций», в том числе последних достижений науки и техники.

Елена прогуливалась по улице и смотрела на делегатов из разных стран; взгляд ее остановился на индийской делегации, как раз проходившей перед ней… Вдруг она увидела высокого индуса с длинными черными волосами и бородой в белых одеждах и в белом тюрбане… Ее изумлению не было предела… Она мгновенно узнала его! Оказывается, загадочный Покровитель из ее детства, которого она считала плодом своего воображения, – живой, реальный человек! Елена встретила и узнала своего Учителя, родной и любимый образ своих грез, того, кто всегда незримо сопровождал ее… Вот оно, счастье!

В этот день ей как раз исполнилось 20 лет. Ближайший друг и соратник Е.П.Б. графиня Констанс Вахтмейстер в своих воспоминаниях описывает эту незабываемую встречу так, как слышала о ней от самой Е.П.Б.: «Она тут же узнала его… Ей хотелось кинуться к нему и заговорить, но он знаком велел ей оставаться на месте, и она стояла как зачарованная, пока он не прошел мимо. На следующий день она отправилась в Гайд-Парк, чтобы побыть одной и обдумать это необычайное происшествие. Подняв голову, она увидела тот же самый облик; приблизившийся к ней Учитель сказал, что он прибыл в Лондон с индийскими принцами по важному делу, что он непременно должен переговорить с ней наедине, потому что ему требуется ее участие в работе, которую он собирается предпринять. Он… также сказал, что ей придется провести три года в Тибете, чтобы подготовиться к выполнению этой важной задачи».

В день своего 20-летия Е.П.Б. находит первый ответ на вопрос, кто ее тогда призывал и что ее тогда призывало… И узнает, что помимо всех бесчисленных путей в жизни существует еще один – загадочный, но очень реальный Путь Ученичества, со своими этапами и испытаниями, обучением, передачей знаний, со своей благородной миссией, в осуществлении которой она, Елена, может принять участие. Она испытывает особое, неведомое до сих пор счастливое состояние души и сознания – состояние Ученика, у которого отныне и впредь будет настоящий, живой, родной и любимый Учитель…

И вновь уроки судьбы. Ученический путь долог и тернист, идущего по нему ждут непростые, порой тяжелейшие испытания… И в этих испытаниях всегда спасают именно доверие и любовь к учителю, даже если ты его долго не видишь, не общаешься с ним часто и особенно если очень долго, годами его не встречаешь…

Е.П.Б. прекрасно понимала, как тяжела задача, которую поставил перед ней Учитель, – проникнуть в Тибет, чтобы вновь встретить его и подготовиться к более важной миссии. Удивительно, но задание Учителя она выполняет! Только для этого ей понадобилось целых 17 лет странствий по всему свету, которые продолжались с 1851 по 1868 год.

За это время она предпринимает две неудачные попытки проникнуть в Тибет (в 1854 и 1856 годах) и совершает почти два кругосветных путешествия. Список стран, где побывала Е.П.Б., огромен, в нем представлены все материки: Канада, Северная, Центральная и Южная Америки, Индия (неоднократно), Китай, Япония, Бирма, Цейлон, Ява, Сингапур… Она объехала почти всю Европу, включая Балканы, вновь побывала даже в России (в течение года), а также посетила Египет, Сирию, Ливан, Персию… Везде она знакомится с удивительными, загадочными, порой экзотическими культурами и людьми, приобретает глубокие познания и, как всегда, попадает в невероятные передряги, сталкивается лицом к лицу со смертельными опасностями, и каждый раз ей кто-то помогает, кто-то ее спасает, защищает и что важнее всего – учит. Два самых знаменательных своих путешествия в Индию она описала в интереснейшей книге «Из пещер и дебрей Индостана». Этот сборник путевых очерков предназначался для русского читателя и был впервые опубликован под псевдонимом Радда Бай в журнале «Московские ведомости».

Чего только с ней ни случилось за эти долгие годы! Как раз в конце этого периода она героически сражалась под знаменами великого Гарибальди за освобождение Италии. В знаменитой битве близ Ментаны в 1867 году она получила пять тяжелых ранений. Ее нашли на поле боя среди убитых и раненых и поначалу решили, что она мертва… За эти же 17 лет она умудрилась пережить два серьезных кораблекрушения и оказаться в числе немногих выживших, несколько раз смертельно заболеть и без посторонней помощи, оставаясь в полном одиночестве, чудесным образом исцелиться. После каждой такой болезни ее удивительные сверхъестественные способности только росли, и наконец она научилась подчинять их собственной воле.

Все эти долгие 17 лет Е.П.Б. ни разу не видела своего Учителя, получала от него только письма. Трогательно то, что она продолжает полностью доверять ему, а он все это время незримо опекает ее, о чем она узнает от других людей и гораздо позже, когда многие трудности и испытания остались уже позади.

Стучите, и отворят вам

Идет 1868 год… Бог, очевидно, любит троицу: третья попытка попасть в Тибет венчается успехом, и Елена Петровна остается там на три года. Позже она говорила, что это была не ее заслуга и что, скорее всего, сами Великие Махатмы позволили ей проникнуть в Тибет и найти их. В письме одного из Учителей английскому теософу А. П. Синнетту есть такие строки: «Те, кому мы пожелаем открыться, встретят нас на самой границе. Остальные не найдут нас, даже если бы они двинулись на Лхасу с целой армией».

Три года, проведенные в Тибете, были самым счастливым и самым таинственным периодом в жизни Е.П.Б. Сама она рассказывала о нем весьма неохотно по причине, которую объяснила в письме одному своему хорошему знакомому: «Есть несколько „страниц из истории моей жизни“… я скорее умру, чем открою их, но не оттого, что мне за них стыдно, а потому, что они слишком сокровенны».

Но уже то немногое, что мы знаем о ее пребывании в Тибете по отрывочным рассказам учеников и с ее слов, потрясает воображение. Известно, что некоторое время она жила в районе Каракорума, недалеко от монастыря Ташилунпо – резиденции Таши-Ламы (близ Шигадзе). Она стала принятым учеником двух великих Учителей, Махатм Мудрости («Махатма» переводится с санскрита как «Великая Душа»). Ее Учителя, Махатма М., которого она первый раз увидела в Лондоне, и Махатма К. Х., по происхождению были индусами благородных кровей и оба являлись членами трансгимлайского отделения знаменитого «Братства Мудрецов» – «Хранителей Божественной Мудрости». Великие Учителя крайне редко появляются среди людей, а их обители располагаются по всему миру, в чистых, недоступных человеческому взору уголках планеты. Е.П.Б. писала: «За Гималаями находится ядро Адептов, разных национальностей, и Таши-Лама знает их. Они действуют сообща, некоторые находятся при нем, и все же их истинная сущность остается неведомой даже для рядовых лам, которые в большинстве своем невежды… Там мой Учитель, и К. Х., и некоторые другие, которых я знаю лично, – они то приходят, то уходят, и все они общаются с Адептами в Египте и Сирии и даже в Европе и Америке». Есть все основания считать, что именно там Е.П.Б. не только обучалась, но и проходила свои Посвящения. Об этом она всегда хранила молчание, следуя древнейшему обету и вечно актуальной необходимости – хранить Сокровенные Учения от употребления во зло, использования в корыстных и эгоистических целях, – которого свято придерживались все ученики.

Завершается 1871 год. Подготовка к миссии закончена. Е.П.Б. покидает Тибет. Ее сопровождают благословение и покровительство Учителей, которые поставили перед ней новую важную задачу – основать философское общество, которое могло бы сделать более близкими для людей сокровенные учения о Вселенной, Природе и человеке и помочь им тем самым найти смысл своего существования, свой путь, свое место в жизни и предназначение. Новое философское общество должно внести мощный вклад в развитие современной цивилизации, не только научно-технический, а прежде всего духовный и гуманистический. И самое важное – оно должно способствовать объединению людей вокруг вечных духовных и человеческих ценностей, противостоять набирающим силу эгоизму, материализму, разобщенности, жестокости и ненависти. Люди должны становиться лучше, и потому им необходимо помочь меняться внутренне, раскрывать достоинства, потенциалы и таланты не только ума, но в первую очередь души и сердца.

Так Е.П.Б. начинает любимое дело всей своей жизни. Она получает окончательный ответ на вопрос, что ее призвало в те уже давние времена бросить все и отправиться в путь, для чего и ради кого нужно было проявить такое отчаянное мужество, столько страдать и преодолеть столько трудностей. Закончился важный этап ее жизни, она была уже далеко не молода, ее здоровье было уже сильно подорвано… Но, как это всегда бывает, самое главное, самое прекрасное и одновременно самое страшное и мучительное только еще ждало ее…

«Дитя родилось! Осанна!»

И вновь уроки судьбы. Дело жизни – это не только великое вдохновение, это и любимый крест и терновый венец, без которого никак нельзя. Не рассчитывай ни на благодарность, ни на понимание тех, ради кого трудишься: всегда найдется тот, кто укусит палец, показывающий ему небо, кто скажет, что ты навредил ему, пытаясь помочь. Люди привыкли к хлебу и зрелищам, ищут сенсаций и не всегда готовы принять глубокие истины, а еще меньше – услышать правду о себе. Не расстраивайся… Вспомни напутствие Конфуция, и все это станет менее страшным и гораздо менее важным: «Добродетельный человек не остается одиноким, у него обязательно появятся близкие ему по духу».

В 1873 году Е.П.Б., следуя инструкциям Учителей, отправилась в Америку, в Нью-Йорк. Перед этим, покинув Тибет, она два года вновь путешествовала по разным странам, а в Египте даже пыталась создать новое общество, но эта затея закончилась весьма плачевно (нашлись те, кто вновь злоупотребил ее чрезвычайной добротой), а ее последствия преследовали Елену Петровну всю жизнь. Америка – «земля обетованная»: там люди другие, там почва плодотворная, – на ней сосредоточила все надежды Е.П.Б.

И вновь уроки судьбы. Когда дело благое, чтобы его начать, Судьба посылает соратников, родственные души, тех немногих, вместе с кем будешь смотреть в одном направлении, разделять радости и горе. Первая встреча всегда «случайна», но по воле Судьбы наши пути сходятся в одной точке в нужный момент и в нужное время, не раньше и не позже. Первая встреча – это узнавание в человеке очень близкого друга, которого будто всегда знал.

В 1874 году в Америке Е.П.Б. встречает своего ближайшего соратника, ученика и друга, с которым будет работать в одной связке до конца жизни и который запомнился всему миру как второй основатель Теософского общества. Полковник Генри Стил Олкотт, знаменитый адвокат из Нью-Йорка, славился своей эрудицией, интеллигентностью и порядочностью и в то время страстно увлекался парапсихологическими феноменами. Они встретились случайно, на ферме братьев Эдди в Читтендене, где оба изучали спиритические явления. В своем дневнике полковник Олкотт оставил трогательное описание этой первой встречи: «Мое зрение с самого начала было обмануто красной гарибальдийской хламидой, которую Е.П.Б. носила вместо рубашки. Она резко контрастировала с темнотой всего, что ее окружало… Волосы у нее были рыжие, мягкие, словно шелк, и вьющиеся, как шерсть у котсволдских ягнят. Эти волосы и рубашка привлекли мое внимание раньше, чем ее лицо с калмыцкими чертами, немного тяжеловатое, дышавшее силой, величием и культурой по контрасту с обычными лицами окружавших ее людей…

Войдя, я остановился, чтобы сказать своему другу Каппесу: „Посмотрите только на это удивительное существо“, – и быстро сел прямо напротив нее, чтобы предаться моему любимому занятию – изучению характеров…

Одним словом, передо мной сидела женщина, чье некрасивое лицо, медвежий облик и мужская одежда, казалось, были предназначены для того, чтобы приводить в ужас изящных, затянутых в корсет барышень…

Е.П.Б. и Генри Стил Олкотт

Е.П.Б. свернула себе сигарету. Я обратился к ней со словами: „Позвольте, сударыня“, поднеся огонь к ее папиросе. Так из огонька папиросы родилось наше знакомство, превратившееся затем в пламя, которое не погасло по сей день».

11 ноября 1875 года в Нью-Йорке, в комнатах Е.П.Б. на Ирвинг-Плейс, 46, в присутствии 16 человек, было основано Теософское общество. В тот же день были прочитаны его устав и три цели. Помещая в альбом только что опубликованные преамбулу и устав Теософского общества, Е.П.Б. ликующе приписала: «Дитя родилось! Осанна!»

Так началось великое движение, которое всего за несколько лет быстро распространилось по всему миру, совершив настоящий переворот в сознании людей. Оно значительно повлияло на «западную» культуру Европы и Америки, в которой до этого господствовало строго «научное», прагматическое и материалистическое мировоззрение. В Азии, особенно в Индии и на Цейлоне, Теософское общество способствовало возрождению в этих странах буддизма, индуизма и древнейших национальных традиций. Оно также оказало большое влияние на движение за независимость Индии, поскольку Махатма Ганди разделял идеи теософии. Во всем мире членами общества стали многие выдающиеся люди, работавшие в разных областях и принадлежавшие разным сословиям: религиозные деятели, философы, ученые, художники, поэты и писатели, политики и представители делового мира, аристократы и простые люди. Кроме Олкотта, его первого президента, своими трудами и деятельностью стали известны такие выдающиеся теософы, ближайшие ученики Е.П.Б., как Анни Безант (второй президент общества, им она стала после смерти основателей), Уильям Джадж (руководитель американской секции), Алфред П. Синнет, Чарлз Ледбитер, доктор Франц Хартман, графиня Констанс Вахтмейстер, Дамодар Малаванкар, Субба Роу, Мохини Чаттерджи и многие другие.

Основатели остаются в Америке до 1878 года. Годом раньше была опубликована первая крупная работа Е.П.Б. «Разоблаченная Изида», имевшая ошеломляющий успех.

С 1878 по 1884 годы Е.П.Б. и Олкотт живут и активно работают в Индии. Благодаря их мощному импульсу отделения Теософского общества появляются как «грибы после дождя» не только в Индии, но и в других странах Востока. В Индии они начинают издавать первый журнал «Теософ» и основывают знаменитую на весь мир штабквартиру в Адьяре, которая до сих пор остается центром международного Теософского общества.

Но именно в Индии началась ужасная, несправедливая травля Е.П.Б., имевшая невиданные последствия, от которых она так никогда и не оправилась. Клеветническую травлю начали христианские миссионеры, работавшие в этой стране, став зачинщиками самого страшного скандала, который получил резонанс во всем мире и на целое столетие оставил на его несчастной жертве – Е.П.Б. клеймо «мошенницы века». В 1884 году, уже смертельно больная, она навсегда покинула Индию и поселилась в Европе. Е.П.Б. останавливается во многих городах и странах: в Германии, Бельгии, Франции и, наконец, в Англии. Она на исходе сил и спешит многое сделать, многое еще успеть.

В 1887 году она поселяется в Лондоне, где учреждает новый журнал «Люцифер» и знаменитую «Ложу Блаватской», чтобы вытащить английских теософов из глубочайшего кризиса и спасти их от «тихого, бездействующего вымирания». В 1888 году из последних сил и одной только могучей волей она завершает и издает два тома своего эпохального труда «Тайная Доктрина» и до конца жизни пишет продолжение, пытается закончить третий том, но не успевает – смерть не дает.

В том же году она основывает знаменитую «Эзотерическую секцию», собрав вокруг себя лучших, самых щедрых и чистых учеников. На занятиях она не только передает им все свои самые сокровенные познания – «для будущих поколений, которые будут лучше, чем мы с вами», но отчаянно пытается восстановить и сохранить незапятнанными этику ученического пути, его обеты любви, сострадания и служения на благо людей. Это был ее последний ответ «корыстному и жадному западному менталитету, требующему сенсаций, экзотических познаний, чудес и сверхъестественных явлений, высасывающему все соки, постоянно берущему и ничего не отдающему взамен». В 1889 году выходят ее последние книги, настоящие жемчужины мудрости, – «Голос Безмолвия» и «Ключ к Теософии».

Храните единство

И вновь уроки судьбы. Иногда стоит задаваться вопросом, где и когда окончится твоя жизнь и когда ты сможешь спокойно сказать себе: «А теперь да, уже можно умереть». Известная истина, что конец жизни начинается с рождения, слабо утешает, потому что мало к чему обязывает – особенно если ты приближаешься к закату и прекрасно понимаешь, что и так уже многое упустил.

Но есть другое сокровенное учение, отнюдь не теоретическое: человек начинает умирать тогда, когда позволяет себе начать умирать. Человек умрет тогда, когда позволит себе умереть. Если для благого дела тебе еще нужно время, то сама Судьба перенесет назначенные для тебя сроки, отложит до тех пор, пока в состоянии будут сражаться и выдерживать твоя воля и твое сердце.

Человек может позволить себе умереть, если он успел попрощаться со всем, что ему дорого, и со всеми, кто ему дорог, но дело не в том, чтобы успеть сказать все, что должен, – все грустные, сентиментальные слова. И даже не в том, чтобы успеть сделать все, что нужно… Тебе нужно успеть всех и всё защитить, укрепить, и для этого отдать, передать, вытащить из себя все лучшее, все, что еще можешь (и больше, чем можешь), – чтобы в людях осталась частица твоей души и твоего сердца, чтобы тебе там, наверху, было спокойно…

Как легко можно все запятнать, все исказить и осквернить, всем злоупотребить, все разрушить, всех заставить сомневаться, заклеймить, ненавидеть, предать то дело, идею, людей, которых совсем недавно любил! Чем больше света, тем больше тьмы и чем ближе конец, тем больше на тебя обрушивается зависти, злобы, корысти, жестокости и глупости человеческой… И кажется, что у тебя остается мало времени и сил, что не успеешь всех защитить и укрепить, но делаешь все, что можешь, до последнего вздоха…

А когда тебя уже не будет в этом мире, люди вспомнят тебя с благодарностью в сердце…

В последние семь лет на Е.П.Б. обрушился настоящий ураган клеветы, травли, интриг, абсурдных обвинений во всех возможных грехах, мошенничестве и пороках. Ее предавали и переходили в лагерь злейших врагов самые близкие, те, кому она верила и кого любила всей душой. Теософы покидали общество толпами. Она страдала, переживала, но делала свое дело: ей надо было успеть защитить, укрепить, отдать все, что она могла, до последнего… и люди это помнили… «Я видела ее в присутствии злейшего ее врага, пришедшего к ней в минуту нужды, и видела, каким неземным светом сострадания осветилось лицо ее… Ее обвиняли в том, что ее сила идет от нечистого источника; в таком случае нечистый должен был сильно обеднеть, потому что служение ее плохо оплачивалось… Мне всегда казалось забавным, когда говорили о ее способности ошибаться в людях и доверять тем, кто впоследствии обманывал ее… Они не понимали, что она считала долгом давать каждому человеку возможность к исправлению и нисколько не интересовалась тем, что в случае неудачи она может оказаться в неудобном положении», – вспоминала Анни Безант.

Она чрезвычайно глубоко страдала, считая, что запятнала доброе имя своих Учителей, их учения, что навредила делу и самой теософской идее. А все из-за этих злосчастных парапсихологических феноменов и чудес, которые она столь щедро повсюду совершала, обладая неординарными способностями, но относясь к ним с пренебрежением и называя их «психологическими ловушками». Она искренне надеялась, что, увидев настоящие чудеса, люди начнут верить в глубокие учения, которые за ними стоят, и в Великих Учителей, которые эти учения передают. А когда желание стать учениками Учителей превратилось в массовую лихорадку и погоню за посвящениями, за приобретением оккультных способностей и мало кто помнил, что ученический путь – это служение, добродетели, обеты и кодекс чести, ее страданиям не было предела. Она искренне считала, что загубила дело по собственной глупости. А Учителя в то же время писали о ней: «Она всегда была верна нашему делу, ей пришлось много страдать, и ни я, ни мои Братья никогда ее не покинем и не оставим. Я уже говорил, что неблагодарность не относится к числу наших пороков» (Учитель К. Х., из «Писем Махатм»).

В последние годы тяжелобольная Е.П.Б. писала безостановочно; ее непреклонная воля заставляла тело служить ей. Она спешила закончить «Тайную Доктрину», труд, который, как говорили сами Учителя, содержит «суть Оккультной Истины. Еще долгие годы эта книга будет источником знания и информации для будущих учеников». За два года до завершения «Тайной Доктрины» Е.П.Б. впала в кому, и те, кто был рядом, не сомневались, что жить ей оставалось считанные часы. Каково же было изумление врачей и близких, когда рано утром она встретила их в своей комнате одетая и сидя в кресле. На удивленные вопросы она рассказала: «Да, Учитель был здесь. Он предложил мне на выбор или умереть и освободиться, если я того хочу, или жить еще и завершить Тайную Доктрину. Он сказал мне, как тяжелы будут мои страдания и какое трудное время предстоит мне в Англии (поскольку я должна буду туда поехать). Но когда я подумала о тех людях, которых я смогу еще кое-чему научить, и о Теософском обществе, которому я уже отдала кровь своего сердца, я решилась на эту жертву». Окончила она свою речь веселой просьбой о завтраке.

Успела Е.П.Б. проститься и с Россией-матушкой, по которой тихо и сильно тосковала в изгнании. Ее сестра Вера, гостившая у нее в Лондоне с дочерьми, описала последнюю встречу с Еленой Петровной незадолго до ее смерти: «То и дело обращалась она то к одной, то к другой из дочерей моих с заискивающею просьбой в голосе: – Ну, попой что-нибудь, душа!.. Ну хоть Ноченьку!.. Или Травушку… Что-нибудь наше родное спойте… Последний вечер перед отъездом нашим до полуночи дочери мои, как умели, тешили ее; пели ей Среди долины ровныя и Вниз по матушке по Волге, и русский гимн наш, и русские великопостные молитвы.

Она слушала с таким умилением, с такою радостью, будто знала, что больше русских песен не услышит».

Е.П.Б., «наша добрая, милая Старая Леди», как ее называли ученики, позволила себе скончаться тихим утром, 8 мая 1891 года… Она сидела в своем рабочем кресле, закрыла глаза, а тем, кто был рядом, казалось, что она просто уснула. Ей было 60 лет…

Кто Вы, госпожа Блаватская? В моем кабинете висит фотография Е.П.Б., и на меня устремлен ее пристальный, загадочный, пронизывающий взгляд. Я вдруг вспомнила слова ее русского племянника: «Она обладала такими красивыми, такими громаднейшими голубыми глазами, каких я никогда в жизни ни у кого не видел» – и, кажется, кое-что поняла. Ведь правда же – глаза зеркало Души… А у Елены Петровны Блаватской глаза живые, говорящие…

Тенишеву я открыла для себя уже давно. Но в книгах о Серебряном веке встречаются лишь упоминания ее имени, не более того. И об Абрамцево знают все, а о Талашкино – лишь знатоки. И это вызывает недоумение: неужели мы настолько беспамятны, что «сбрасываем с корабля современности» столь значительные явления нашей культуры? Как бы то ни было, жизнь таких людей оставляет нам в наследство нечто, что сильнее времени и пространства, сильнее всех хитросплетений судьбы и самой смерти.

Поэтому наш рассказ – о судьбе Марии Клавдиевны Тенишевой и ее мечте.

Труднее всего определить одним словом, кем она была. Художник? Музыкант? Или ученый, археолог, историк? Меценат? Не годится ни одно из определений, сужающих масштаб личности.

Княгине М. К. Тенишевой выпало жить в сложный и во многом трагический период русской истории. Как будто рожденная не в свое время, она задумывала и осуществляла то, что часто превосходило понимание окружающих ее людей. Никогда не шла на поводу у моды, мнений, престижа, касалось ли это личной жизни, искусства или общественной деятельности.

Княгиня М. К. Тенишева

Хорошо чувствуя людей, не раз теряла друзей, терпела клевету и унижения. Была предприимчивой и энергичной женщиной, но люди часто пользовались ее расположением и относились как к «барыне» и «кошельку». Жизнь дала ей имя и состояние, но она никогда не умела копить и преумножать, легко расставаясь с деньгами ради любого ценного на ее взгляд предприятия, касалось ли это помощи людям искусства, образованию, рабочим на заводе мужа или крестьянам в имении Талашкино.

«Всю жизнь она не знала мертвенного покоя. Она хотела знать и творить и идти вперед». Преданность избранным в жизни идеалам, закону служения, жертвенность и созидание – вот главный урок, который она оставила.

О детстве ее известно мало. До сих пор даже не ясен год рождения – везде пишут просто «20 мая 1862– 64 гг.». Сама Мария Клавдиевна не любила вспоминать ни детства, ни юности, переполненных смятением, одиночеством, поиском опоры и смысла жизни. Маша была внебрачным ребенком, отца своего не знала, а от матери получала мало тепла и внимания. «Я была одинока, заброшена. Моя детская голова одна работала над всем, ища все разрешить, все осознать». Самые светлые минуты детства – сказки няни. А еще – общение с картинами, которые заполняли стены гостиной. «Когда в доме все затихало, я неслышно, на цыпочках пробиралась в гостиную, оставив туфли за дверью. Там мои друзья-картины… Этих хороших, умных людей называют художниками. Они, должно быть, лучше, добрее других людей, у них, наверное, сердце чище, душа благороднее?.. Насмотревшись, я убегала в свою комнату, лихорадочно хваталась за краски, – но мне никак не удавалось сделать так же хорошо, как этим „чудным“ людям художникам». Чуть позже – книги. Первая настольная книга – сочинение Фомы Кемпийского «О подражании Христу»: «Все нравственные уроки я нашла в этой книге.

Она внесла мне в душу примирение, утешила меня, поддержала…» В 1869 г. девочку отдали в гимназию. Училась неровно, русская история и естественные науки были любимыми предметами. Учительница пения предсказала девочке хороший голос.

Когда Марии исполнилось 16 лет, молодой юрист Р. Николаев сделал ей предложение.

Мысль о том, что замужество даст свободу, принесет перемены в жизни, подтолкнула ее на то, чтобы дать согласие. Ранний брак, рождение дочери… Разочарование наступило очень скоро. Николаев оказался человеком слабым, бесхарактерным, к тому же игроком. Наступила очередная полоса отчаяния и смятения. Но не в ее характере было смириться с долей несчастной супруги, разделив судьбу большинства женщин своего времени. Решение принято. Тайком прослушавшись у солиста Мариинского театра И. П. Прянишникова и получив рекомендацию ехать учиться в Париж в оперную студию Маркези, Мария в тот же день заявляет родственникам, что уезжает за границу. Никакие угрозы уже не могли ее остановить.

«Трудно описать, что я пережила, почувствовав себя свободной. Да, свободной… Задыхаясь от наплыва неудержимых чувств, я влюбилась во вселенную, влюбилась в жизнь, ухватилась за нее…» Музыка, уроки пения, театр, первые запоминающиеся знакомства: А. Г. Рубинштейн, М. Г. Савина, И. С. Тургенев… Сама Мария Клавдиевна обладала редкими вокальными данными, и Маркези особенно ею заинтересовалась. Годы спустя П. И. Чайковский будет восхищаться ее голосом, в музыкальный салон Тенишевых в Петербурге будут съезжаться известные люди, чтобы послушать пение Марии Клавдиевны, газеты будут писать о ее редких, но ярких выступлениях. Но еще в самом начале пути она определяет, что театр, сцена – это не ее судьба. «Пение? Это – забава, увлекательное занятие… Не этого хочет душа моя». Отклоняются предложения выступать в Барселоне, Мадриде, в итальянской опере. Но через всю жизнь пронесет Мария Клавдиевна трепетную любовь к музыке, чувствуя ее глубокое предназначение менять и воспитывать душу человека.

Однако не только музыкой живет Мария в Париже. Она начинает брать уроки изобразительного искусства у известного графика Ж. Г. Виктора, позже в Петербурге посещает классы барона Штиглица, проявляя яркие способности и на этом поприще. Начинает глубоко изучать историю искусств, часы проводит за книгами и в музеях.

Еще одна страсть, ярко проявившаяся в юности и сыгравшая важную роль в ее дальнейшей судьбе, – любовь к старине, тяга ко всему древнему, ко всему, что несет в себе чистые истоки проявления человеческого гения. «Современные выставки оставляли меня равнодушной, тянуло к старине. Я могла часами выстаивать у витрин античных предметов».

С жадностью и страстью она впитывает все, что волнует ум и сердце, тысяча возможностей открывается перед ее взором, но чаще всего она задается вопросом: для чего дана жизнь? в чем мое истинное предназначение? «Что надо?.. Я еще не знаю… Я считаю, что ничего еще в жизни не сделала». «Меня влечет куда-то… До боли хочется в чем-то проявить себя, посвятить себя всю какому-нибудь благородному человеческому делу». Кажется, с ранней юности «человечество» волнует ее больше, чем собственные проблемы, возможности и таланты. Эту сокровенную мысль «посвятить себя всю благородному делу» пронесет она через всю жизнь.

А пока – возвращение в Россию, безденежье, двусмысленное положение в обществе, давление бывшего мужа.

В критический момент жизни Марию Клавдиевну разыскивает ее лучшая подруга детства Екатерина Константиновна Святополк-Четвертинская. Четвертинская сыграет очень большую роль в жизни М. К. Тенишевой. Она останется с ней рядом до конца, сначала помогая выжить в тяжелый период жизни, потом разделив судьбу и дело. Тенишева напишет: «Дружба – это чувство положительнее всех остальных. Люди не прощают нам недостатки, дружба – всегда: она терпелива и снисходительна. Это редкое качество избранных натур. В минуту, когда я погибала в разладе с собой, теряя почву под ногами, встреча расположенного ко мне человека примирила с жизнью, была для меня равносильна возрождению»

Так Тенишева впервые попадает в Талашкино, тогда имение Святополк-Четвертинской в 18 км от Смоленска, еще не предполагая, какую роль сыграет это место в ее жизни. Очарованность русской природой, бескрайними просторами полей, пение по вечерам, разговоры о задушевном, грезы и мечты. Талашкино полюбилось всем сердцем, вернуло к жизни, принесло силы и обновление.

В 1887 г. Тенишева и Четвертинская решают открыть в Талашкино школу для крестьянских детишек. «Ходили по избам, уговаривали мужиков отдать детей в учение, объясняя, что учить их будут не только грамоте, но и сельскому хозяйству». Первая талашкинская школа просуществовала недолго. Подобное предприятие требовало много вложений, а главное, много душевных сил. Но Мария Клавдиевна начинает серьезно интересоваться вопросами педагогики. Наблюдая за тем, как в России поставлено образование, она с сожалением констатирует формальные и во многом губительные для ребенка устои современной школы. Про институт для девочек, куда ей пришлось отдать свою дочь, Тенишева напишет: «Образование они выносят оттуда весьма сомнительное, их тянут из класса в класс, доводят до выпуска, но познания их равны нулю, и это за малым исключением. В этом огромном стаде живых существ все нивелируется, и хорошее и дурное. Индивидуальность забита формой, походкой, манерой до такой степени, что у них даже одинаковые почерки, а что живет под этой корой – все равно».

Еще хуже обстояло дело в сельской школе. Здесь обычно помещики злоупотребляли трудом учеников и требовали непосильной работы от малых детей. К тому же сельских школ было мало, и крестьянский ребенок, как правило, был обречен на невежество и безграмотность.

Проблемы российской действительности все сильнее волнуют сердце Марии Клавдиевны. Неграмотность крестьян – вершина айсберга. Крестьяне – большая часть населения России – живут в темноте и убожестве. Само устройство русской деревни, способ ведения сельского хозяйства требовали коренных преобразований. «Их скот, лошади, обработка земли – одно отчаяние… Все вместе было что-то безнадежное. Соседство культурного имения мало влияло на них. На благоустроенное имение они смотрели как на господскую затею, к ним неприемлемую…» Так постепенно формируются основные направления будущей работы и усилий.

В это время жизнь сводит Марию Клавдиевну с князем Вячеславом Николаевичем Тенишевым, человеком неординарным, немало сделавшим для российской промышленности и науки. Князь занимается строительством российских железных дорог, в Петербурге вкладывает средства в строительство первого в России завода автомобилей, владеет многими предприятиями, имеет репутацию превосходного знатока коммерческого дела, за что прозван «Русским американцем». В 1900 г. министр финансов С. Ю. Витте назначает его комиссаром со стороны России на Всемирной выставке в Париже, в организации которой М. К. Тенишева примет активное участие. Помимо прочего, князь прекрасно разбирался в музыке, играл на виолончели, все свободное время посвящал науке и образованию.

Брак Марии Клавдиевны и Вячеслава Николаевича не был простым и безоблачным. Две сильные независимые натуры, во многом похожие и в то же время очень разные, с уже сложившимися принципами и взглядами на жизнь. Ей недостаточно было, чтобы ее любили только как женщину, она всегда хотела, чтобы в ней видели личность, считались с ее мнением и принципами.

Новое положение, возможность распоряжаться определенными средствами лишь усилили в Марии Клавдиевне жажду деятельности, желание послужить России, дух неутомимого искателя правды.

Поистине первым «полем брани», «боевым крещением» стал для нее Бежицк. Тенишев руководил здесь рельсопрокатным заводом, и на долгих четыре года семья перебралась в этот небольшой городок под Брянском.

Тенишева вспоминала: «Понемногу передо мной развернулась целая картина истинного положения рабочих на заводе. Я открыла, что кроме заевшихся матрон и упитанных равнодушных деятелей в нем жили еще люди маленькие, пришибленные, опаленные огнем литейных печей, оглушенные нескончаемыми ударами молота, по праву может быть озлобленные, огрубелые, но все же трогательные, заслуживающие хоть немного внимания и заботы об их нуждах. Ведь это тоже были люди. Кто же, как не они, дали этим деятелям, да и мне с мужем, благополучие?..»

М. К. Тенишева становится попечителем единственной в Бежицке школы, затем основывает еще несколько школ в городе и окрестных селах. Новой вдохновляющей идеей стало ремесленное училище для подростков. Сразу набралось много желающих. Тенишева наблюдала за чудесными процессами, происходившими с детьми, еще недавно слонявшимися по подворотням. «Передо мной стояли будущие люди, сознательно относящиеся к работе, с рвением, усердно взявшиеся за серьезное дело».

Все школы создавались и содержались на капиталы Тенишевых. Когда училище перестало вмещать всех желающих, в парке, прилегавшем к дому Тенишевых, было отстроено новое двухэтажное каменное здание; машины и станки выписывались из-за границы; электричество, водопровод – все по последнему слову техники.

Еще одно детище Тенишевой в Бежицке – ремесленная школа для девочек, где они обучались рукоделию, кройке и шитью. Большая часть детского населения города была охвачена обучением и полезными занятиями. Тенишева начинает борьбу за запрещение использования на заводе детского труда. Вскоре на работу перестали принимать мальчиков младше 17 лет. Учреждается благотворительное общество для оказания помощи сиротам и вдовам.

Мария Клавдиевна идет дальше: организовывает народную столовую с качественными обедами и за умеренную плату. Первые рабочие, вошедшие в светлое, просторное помещение, остолбенели в изумлении – на раздаче стояла сама княгиня, уговаривая не стесняться и подходить за своим обедом. Вступив в борьбу с местными дельцами, она добивается, чтобы рабочим продавали качественные и недорогие продукты питания. Тенишева также сделала возможным, чтобы семьям рабочих выдали во временное пользование пустующие земли – началось расселение из тесных и душных бараков, рассадников грязи и болезней. Рабочие семьи стали жить в своих домиках, с огородом, палисадником, вести свое хозяйство. Но и это не все. Еще одна немаловажная проблема – досуг рабочих, который мог бы стать альтернативой пьянству и праздности. Тенишева организовывает в Бежицке театр, где будут выступать приезжие артисты, проводиться вечера и концерты. И везде она становится живым центром, вокруг нее кипит и преображается жизнь. Рабочие горячо любили княгиню, знали, у кого искать защиту и покровительство. Резко сократилась «текучка» на заводе, повысилась производительность труда, за бежицким заводом надолго закрепилась репутация самого благополучного предприятия в округе.

Когда В. Н. Тенишев выходит из правления брянскими заводами, семья уезжает в Санкт-Петербург. В музыкальном салоне Тенишевых бывали Чайковский, Скрябин, Арсеньев и многие другие известные композиторы и исполнители. Мария Клавдиевна создает себе мастерскую для серьезных занятий живописью, но тут же вдохновляется идеей И. Е. Репина организовать студию для подготовки будущих студентов к поступлению в Академию художеств и отдает под студию свою мастерскую. Преподавать берется сам Репин. Вскоре это место стало пользоваться огромной популярностью у молодежи. От желающих не было отбою, мастерская набивалась до отказа, «работали по пяти часов в день, не обращая внимания на тесноту и духоту». Тенишева старалась помогать студентам: обучение в студии было бесплатным, покупалось все необходимое для занятий, устраивались бесплатные чаи, приобретались студенческие работы. Ученик студии В. Н. Левицкий писал: «Наши знаменитые „пятницы“, вечеринки славились среди учащихся… Веселились вовсю, раз дело дошло до того, что под нами у самой Тенишевой в ее дворце упала люстра с потолка… Было у нас все, мы были богаче миллиардеров – музыка, живопись, пение, танцы, литература и все свое. Какие-то настоящие Крезы молодости!» Среди учеников тенишевской студии – И. Я. Билибин, М. В. Добужинский, З. Е. Серебрякова, Е. В. Честняков и многие другие прославившиеся в будущем художники.

Параллельно Тенишева открывает рисовальную школу в Смоленске.

В это время в русском искусстве происходят интересные процессы. Тенишева чутко чувствует дарования в молодых художниках. Она поддерживает непризнанного Врубеля, молодых Бенуа, Бакста, Малютина, Поленова, Сомова.

Мария Клавдиевна становится одной из основательниц журнала «Мир искусства», сыгравшего большую роль в обновлении русского искусства. В 1897 г. она устраивает выставку своей коллекции, где соседствуют работы известных мастеров и молодых начинающих художников. Выставка сразу привлекла большое внимание, вызвала споры, критику и бурные аплодисменты. Сам П. М. Третьяков посетил ее несколько раз. Тенишева станет организатором еще многих выставок, каждая из которых вносила дух перемен в изобразительное искусство, становясь вызовом мертвому академизму, слепому следованию моде и конъюнктуре.

В 1897 г. Тенишева передает свою коллекцию акварелей отечественных художников Русскому музею; на передаче коллекции присутствовал Император с семьей.

Еще одна давняя страсть Марии Клавдиевны – русская старина. Ею будет собрана самая крупная коллекция древнерусского прикладного искусства, насчитывавшая более 10 000 уникальных предметов. Она сотрудничает с известными профессорами В. И. Сизовым, А. В. Праховым, И. Ф. Барщевским. Организовываются экспедиции в разные уголки России. В 1905 г. Мария Клавдиевна передаст коллекцию филиалу Московского археологического общества в Смоленске, построив для музея большое здание.

Тенишева напишет: «С годами все чаще, все более и более русские древности останавливали мое внимание и все шире и шире открывался передо мной целый, до сих пор неведомый мне мир, и этот мир все сильнее приковывал меня к себе. Я вдруг почувствовала, что все это близкое, свое, родное. Любя страстно русскую природу, я в душе всегда была чисто русским человеком. Все, что касалось моей страны, меня глубоко трогало и волновало».

Талашкино станет ярким подтверждением этих слов.

Тенишевы приобретают имение Талашкино в 1893 г. К этому времени Мария Клавдиевна уже известна в столичных кругах как талантливая певица, большая поклонница искусства, покровительница молодых художников. Как и в Петербурге, она очень быстро создает в талашкинском доме гостеприимную, творческую атмосферу, которая собирает здесь многих известных художников, музыкантов, ученых. Здесь часто бывают И. Е. Репин, М. А. Врубель, А. Н. Бакст, Я. Ф. Ционглинский, скульптор П. П. Трубецкой и многие другие. К слову сказать, в окружении Марии Клавдиевны всегда было много людей искусства, но почему-то никогда не возникало атмосферы праздности и богемности.

Но это дом – здесь все понятно, привычно, приятно. А что же само имение? Конечно, оно требует много сил и внимания. Но зато за несколько лет эти глинистые земли рождают образцовое хозяйство не только для Смоленской губернии, но и в масштабах России. Здесь редко используется тяжелый поденный труд. Из-за границы выписываются самые совершенные машины, широко применяются удобрения и передовые технологии. Более 230 человек находят здесь хорошо оплачиваемую работу. Талашкинский конезавод, скотный двор, молочный завод становятся постоянными участниками всероссийских и международных выставок и не раз удостаиваются высших императорских наград.

Но для Марии Клавдиевны этого недостаточно: «Както совестно было жить в нашем культурном Талашкине в убранстве и довольстве и равнодушно терпеть вокруг себя грязь и невежество и непроглядную темноту. Меня постоянно мучило нравственное убожество наших крестьян и грубость их нравов. Я чувствовала нравственный долг сделать что-нибудь для них, и совсем уж было противно в разговоре со многими из богатых помещиков нашего края слушать, как люди, часто без милосердия притеснявшие мужиков, называли их „серыми“, презирали, гнушались ими… Слепые, под неприглядной корой они проглядели то, что вылилось когда-то в былины и сказки, и тихую, жалостно-горестную песнь о несбыточном счастье… Разыскать эту душу, отмыть то, что приросло от недостатка культуры, и на этой заглохшей, но хорошей почве можно взрастить какое угодно семя…»

Не дожидаясь шагов на государственном уровне, Тенишева ставит перед собой поистине грандиозную задачу: изменить сам образ жизни крестьянина, научить его поновому относиться к земле. Задолго до столыпинской реформы 1906 г. она начинает воплощать в Талашкино передовые идеи по преобразованию крестьянского хозяйства. Сельская школа с обычным курсом грамоты ее уже не удовлетворяет.

В 1894 г. Тенишева покупает хутор Фленово близ Талашкино, где решает создать сельскохозяйственную школу нового типа с образцовым учебным хозяйством. Для начала она приглашает из Петербурга знаменитого профессора ботаники Р. Э. Регеля: помимо практической работы он должен был готовить преподавателей. По указаниям Регеля разбили фруктовый сад, заготовили семена и рассаду; профессор читал лекции, соединяя теоретические знания с практикой. Открылись бесплатные курсы для всех желающих получить научную и техническую подготовку в разных отраслях сельского хозяйства. Тенишева обеспечивает все необходимое для занятий, приобретает орудия и инструменты, оплачивает поездки и работу профессора.

Приехав на следующий год, Регель обнаружил, что фленовский городок совершенно преобразился. Посетил он и еще 16 школ и убедился, что идея курсов работает: при всех школах уже были разбиты сады и огороды.

Во Фленово создается образцовая пасека, куда съезжаются поучиться со всей Смоленщины, и музей пчеловодства. Чуть позже заработала метеорологическая станция. Экскурсии в образцовые хозяйства, «стажировки», распродажа качественных семян и рассады по низким ценам, учреждение премий за написание учебников и пособий по сельскому хозяйству – чего только ни придумывает Мария Клавдиевна, чтобы дать крестьянам и помещикам новые ориентиры.

Но самым дорогим ее детищем стала школа для деревенских детей. В сентябре 1895 г. новое школьное здание со светлыми классами, общежитием, столовой, кухней распахнуло свои двери. Желающих оказалось очень много. Преимущество при поступлении в школу имели сироты, которых Тенишева брала на полное обеспечение. Огромное внимание уделяется подбору учителей. По ее представлениям, сельский учитель должен не только хорошо знать предмет, но и быть наставником и другом для ребенка, примером в жизни.

Рядом со школьным зданием по эскизу Малютина отстроили сказочный домик, украшенный резьбой и росписью; здесь разместились библиотека и учительская. Из столицы и зарубежных поездок привозятся сюда лучшие книги, учебники, альбомы по искусству, журналы.

Приезжавшие во фленовскую школу дивились чистоте и уюту, в которых здесь жили и учились дети. Но все же главное – это целостная, во многом уникальная программа воспитания. Ребенок не просто получал знания. Все было направлено на облагораживание души ребенка, развитие в нем скрытых дарований и талантов. Слабых учеников из школы не отчисляли, а старались научить какому-нибудь полезному делу. Талантливых Тенишева на свои средства отправляла учиться дальше. Иногда Мария Клавдиевна задавала сочинение на тему «Кем бы я хотел стать» и узнавала о мечтах своих учеников. Многие из них прославились позже в разных профессиях.

Самую тяжелую работу в школьном хозяйстве выполняли взрослые, все остальное делали сами ребята, обучаясь разным премудростям. Занятия в ремесленных мастерских были обязательными для всех классов. По будням жизнь кипела в хлопотах и учебе, в праздники царили шум, смех, запах пирогов, подарки и сладости.

«Наша жизнь в Петербурге, временами за границей, не мешали мне заботиться о моей школе, следить за ней и постоянно вносить в нее разные улучшения. Я никогда не упускала ее из виду и, где бы я ни была, продолжала работать для нее. Ничто не могло меня отвлечь, оторвать от этого дела, которое я считала важным, даже святым».

Один из журналистов с удивлением напишет: «Великосветская женщина, выезд которой считался первым в Булонском лесу и у которой в Париже садились за стол до двухсот человек… идет по первому зову в школу к мальчику, у которого разбились губы или пошла носом кровь…»

Беспокоясь о своих ребятишках, которые, уезжая на каникулы домой, часто попадали в пагубную среду, Тенишева начинает сокращать время каникул, придумывая увлекательный и полезный досуг для детей. Больше всего любила она время, когда заканчивалась учебная пора и можно было вместе с детишками с головой погрузиться в очередную театральную постановку. «Мы временно составляли как бы одну семью, сливались в одно целое, стараясь сыграть пьесу как можно лучше». Играли Гоголя, Чехова, Островского, две пьесы для талашкинской сцены сочинила сама Тенишева. Она же была и режиссером, и актером, и – вместе с ребятами – портным и гримером…

Летом 1904 г. была поставлена опера «Сказка о мертвой царевне и семи богатырях». В грандиозной постановке участвовало 60 человек, хором приехал руководить хормейстер московской императорской оперы Бер. Очевидцы вспоминали: «Постановка действительно художественная и исполнение очень недурное, хотя все исполняют ведь простые мужики, только роли солистов исполняют сама Тенишева и другие интеллигенты». На премьеру съехалось много публики, в первом ряду сидел сам губернатор. Вырученные средства пошли на благотворительные нужды.

Еще одной жемчужиной фленовской школы стал детский балалаечный оркестр, прославившийся на всю Смоленщину. Известный музыкант В. А. Лидин, вдохновившись начинаниями княгини, покинул столичный оркестр и переехал жить и работать в Талашкино.

Сколько талантов было раскрыто, сколько чистого, светлого пробудилось в детских душах! «В русском мужике всего найдешь, только покопайся. Приходит в школу бессознательным дикарем – ступить не умеет, а там, смотришь, понемногу обтесывается, слезает грубая кора – человеком делается. В массе много способных и даже талантливых. Я любила разгадывать эти натуры, работать над ними, направлять их… Да, я люблю свой народ и верю, что в нем вся будущность России, нужно только честно направлять его силы и способности».

Была у Марии Клавдиевны еще одна задушевная мечта – художественные мастерские в Талашкино.

Давно наблюдая за развитием искусства в Европе и России, активно участвуя в художественной жизни столицы, снискав славу мецената и покровителя всего нового, смелого, талантливого, сама Мария Клавдиевна все чаще и чаще обращается к судьбе русского национального искусства.

И вот для нее настает время осуществить свой давнишний замысел – возродить русский стиль, не подражая древности, а лишь вдохновляясь былинным, сказочным прошлым, воплотившимся в древнерусском искусстве: «…Каждая эпоха, каждое поколение может внести что-то новое, сказать свое слово, но не копируя старины, а вдохновившись ею».

Талашкино. Храм Духа

Врубель советует Тенишевой пригласить себе в помощь С. В. Малютина, «художника с большой фантазией», который также в своих работах обращался к русской традиции. Малютин и возглавил художественные мастерские в Талашкино.

Начали с простых изделий, взяв за образец произведения древнерусского искусства из богатейшей коллекции Марии Клавдиевны. Первый музей «Русская старина» был создан именно в Талашкино в учебных целях. Открылись керамическая, вышивальная, красильная мастерские, мастерская мебели, художественной ковки и резьбы по дереву. Дело закипело. «Талашкино совсем преобразилось. Бывало, куда ни пойдешь, везде жизнь кипит. В мастерской строгают, режут по дереву, украшают резную мебель камнями, тканями, металлами. В углу стоят муфеля, и здесь, втихомолку, я давно уже приводила в исполнение свою заветную мечту, о которой даже говорить боялась вслух: делаю опыты, ищу, тружусь над эмалью. В другой мастерской девушки сидят за пяльцами и громко распевают песни. Мимо мастерской проходят бабы с котомками за пазухой: принесли работу или получили новую. Идешь – и сердце радуется».

Дух нового, дух творческого поиска в Талашкино вдохновил многих известных художников. Здесь в поисках нового языка в русском изобразительном искусстве работали Н. К. Рерих, М. А. Врубель, К. А. Коровин, Д. С. Стеллецкий, А. П. Зиновьев, В. Д. Бекетов и многие другие. Ученики выполняли изделия по эскизам художников, многие вещи были разработаны самой Марией Клавдиевной.

Изделия мастерских быстро снискали себе популярность, в Москве открылся и стал широко известен магазин «Родник». А когда Тенишева устроит выставку русского прикладного искусства за границей, о талашкинских изделиях заговорит вся Европа. Сама она скажет: «Мои талашкинские мастерские есть проба искусства русского. Если бы искусство это достигло совершенства, оно стало бы общемировым…»

В 1903 году в Талашкино впервые приехал Н. К. Рерих. Все, что удалось здесь создать княгине Тенишевой, произвело на него сильное впечатление. Многое, о чем думал Николай Константинович, он увидел здесь уже воплощенным в жизнь. Дружба с Рерихом стала важной страницей в жизни Марии Клавдиевны: «Наши отношения – это братство, сродство душ, которое я так ценю и в которое так верю. Если бы люди чаще подходили друг к другу так, как мы с ним, то много в жизни можно было бы сделать хорошего, прекрасного и честного». Рерих стал часто бывать в Талашкино, активно включился в работу мастерских. С ним разделила М. К. Тенишева свою сокровенную мечту о Храме, который стал последним ее деянием в Талашкино. В памятной статье, посвященной княгине Тенишевой, Н. К. Рерих напишет: «Природа Марии Клавдиевны устремляла ее действие в новые сферы. В последнее время ее жизни в Талашкине внутренняя жизнь увлекала ее к созданию храма. Мы решили назвать этот храм – Храмом Духа».

Марие Клавдиевне так и не суждено было закончить свой Храм: «Пролетела буря, нежданная, страшная, стихийная… Затрещало, распалось созданное, жестокая, слепая сила уничтожила всю любовную деятельность… Школьных птенцов разнесла, мастеров разогнала…» Уже позже, пережив боль и разочарование, Тенишева опишет события, происходившие на ее глазах. Она даст жесткую оценку правительству, так называемому «высшему обществу», всем, кто претендовал на право называть себя «водителем» народа. Оплакивая Россию, она признает, что в ней нет сил, которые могли бы противостоять надвигающейся трагедии.

Последние десять лет свой жизни Тенишева проводит в эмиграции, в небольшом имении Вокрессон, которое друзья назвали «Малое Талашкино». Здесь, уже тяжело болея, в маленькой мастерской на авеню Дюкен Тенишева продолжает работать над эмалями, зарабатывая на жизнь собственным трудом. «Работоспособность ее была изумительная: до своего последнего вздоха она не бросала кистей, пера и шпателей, эмальировала она превосходно и любила эту работу больше всего». Произведения Тенишевой были высоко оценены в Европе и разошлись по многим музеям и частным коллекциям.

Пережив горечь разочарований и утрат, Тенишева напишет: «Я сказала себе, что храмы, музеи, памятники строятся не для современников, которые большей частью их не понимают. Они строятся для будущих поколений, для их развития и пользы. Нужно отбросить личную вражду, обиды, вообще всякую личную точку зрения, все это сметется со смертью моих врагов и моей. Останется созданное на пользу и служению юношеству, следующим поколениям и родине. Я ведь всегда любила ее, любила детей и работала для них как умела…» До последнего дня ее энергия и мысли были обращены в будущее, к тем невидимым далям, где, вопреки всем испытаниям, мечты становятся реальностью. «Жар-птица заповедной страны будущего увлекала ее поверх жизненных будней. Оттуда та несокрушимая бодрость духа и преданность познания…»

…Спустя столетие кто-то скажет, что замыслы Тенишевой были слишком идеалистичны. Кто-то, наоборот, будет утверждать, что Тенишева ответила на самые острые вопросы своего времени. Кто-то с сожалением добавит: «Если бы не революция, во что могли бы вылиться начинания в Талашкино!» А для кого-то и сегодня замыслы княгини Тенишевой – источник живого опыта и вдохновения.

«Звонили колокола по скончавшемуся императору Александру III, и в это же время отходила одна московская старушка. И, слушая колокола, сказала: „Хочу, чтоб оставшееся после меня состояние пошло на богоугодное заведение памяти почившего государя“… С этих-то старушкиных тысяч и начался музей», – так, по воспоминаниям Марины Цветаевой, начинал ее отец, Иван Владимирович Цветаев, рассказ о Музее изящных искусств. Мечта о нем родилась намного раньше, возможно, в ту минуту, когда в 1875 году Иван Владимирович Цветаев, недавний выпускник Петербургского университета, 27-летний магистр римской словесности и доцент Варшавского университета, впервые ступил на землю Италии, «той благословенной страны, видеть которую для человека, занимающегося изучением античного мира, всегда составляет венец желаний».

Но еще раньше, в 20-е годы XIX столетия, мысль о таком музее увлекла княгиню Зинаиду Волконскую. Проведшая большую часть жизни в Италии, воспитанная в духе энциклопедистов XVIII века, широко и разносторонне образованная, она мечтала создать в Москве эстетический музей – в те времена он мог бы стать одним из первых в мире музеев такого рода. Вместе с Шевыревым и Погодиным княгиня Волконская даже представила докладную записку в Совет Московского университета, но ей отказали, и «прекрасная греза» княгини тихо угасла…

Иван Владимирович Цветаев

«Думала ли красавица, меценатка, европейски известная умница, воспетая поэтами и прославленная художниками, княгиня Зинаида Волконская, что ее мечту о русском музее скульптуры суждено будет унаследовать сыну бедного сельского священника, который до 12 лет и сапогов-то не видал…» – скажет Иван Владимирович 31 мая 1912 года на открытии Музея изящных искусств имени Александра III.

Но до этого счастливого дня еще долгие, долгие годы. А пока молодой филолог занимается научной работой, защищает докторскую диссертацию, преподает. В 1890 году занимает кафедру теории и истории изящных искусств Московского университета. Авторитет профессора Цветаева в научном мире высок – он действительный член Московского археологического общества и почетный член Петербургского университета, Российская Академия наук наградила его медалью «За усердный труд на пользу и славу Отечеству».

К этому времени все помыслы Ивана Владимировича уже сосредоточены только на одном – на создании при университете Музея античного искусства, который представил бы «в историческом порядке судьбы скульптуры, зодчества и живописи у древних и новых народов» и через это дал бы «учащемуся юношеству и публике необходимые средства к изучению искусств, к облагораживанию их вкусов и развитию в них эстетических понятий».

И. В. Цветаев говорит о музее и его задачах с кафедры, в дружеских беседах, на страницах различных изданий, выпускает брошюры. Ища благотворителей, он скажет на открытии Первого съезда российских художников: «Может ли Москва – духовный центр России, центр ее колоссальной торговли и промышленности, Москва – родина и местожительство старых и славных аристократических фамилий… Москва, покрывшая себя славой широких христианских и просветительных благотворений, – может ли такой город, в котором бьется пульс благородного русского сердца, допустить, чтобы в его всегда гостеприимных стенах остались без подобающего крова вековечные создания гениального искусства, собранные сюда со всего цивилизованного света, и притом такие создания, которые в очень большом числе впервые вступают в Россию и двойников которым нет в нашем отечестве нигде? Может ли Москва это потерпеть?» Москва этого потерпеть не могла, и молодой профессор принимается за дело.

Для строительства музея Городская дума предоставляет участок на Воробьевых горах. Но это далеко от университета, и Цветаев обращается к самому Великому князю Сергею Николаевичу. При его содействии музей получает землю бывшего Колымажного двора на Волхонке. (Великий князь был избран председателем Комитета по устройству музея и до своей трагической гибели всемерно поддерживал начинания Цветаева.) По предложению Ивана Владимировича Императорская академия художеств проводит конкурс на лучший проект фасадов здания музея. Были отмечены семь проектов, среди них – проект Романа Ивановича Клейна, который и стал главным архитектором.

Но самое трудное и необходимое – найти средства. Казна выделила всего 200 тысяч рублей. Остальное надо было искать у частных лиц, и эту труднейшую задачу взял на себя Иван Владимирович. Он просит, доказывает, убеждает и своей несокрушимой верой приобретает все новых и новых сторонников. «В таком деле, как наше, без веры в лучшие стороны людей обойтись нельзя. Со скептицизмом ничего нового, ничего большого не сделаешь.

Это чувство разрушает, а не созидает. Скептицизм удобное свойство для осторожного чиновника, а в нашем созидательном деле главный рычаг – вера, которая, по Писанию, горами ворочает… И я буду держаться этой веры, при всяких обстоятельствах дела. Обманут ее ныне, она восторжествует завтра. Побьет ее сегодня какой-нибудь Иван, зато приголубит и укрепит ее своей симпатией и щедростию завтра какой-нибудь Петр».

Главным жертвователем музея становится владелец заводов в Гусь-Хрустальном Юрий Степанович НечаевМальцев. Благородное дело, за которое взялся Цветаев, стало близким и ему. Постепенно деловые отношения переросли в искреннюю дружбу, их даже так и называли «Цветаев-Мальцев».

31 декабря 1898 года Иван Владимирович записывает в дневнике: «Доходят последние часы 1898 года, этой великой эпохи в истории создания нашего музея. Этот год принес мне такие радости и музею такие благодеяния, о которых не было и грез. Завершение грандиозного плана здания, открытие действий Комитета, лучезарный день 17 августа, превративший никому не известный факт закладки во всероссийское событие, получение земли от города – все это пришлось на этот незабвенный год… Такое возвышение действительности над возможностью самых необузданных грез, конечно, уже не повторится в истории создания моего милого музея».

Строительство началось и, несмотря на огромность сделанного, главное было впереди. Надо было думать не только о постройке здания, но и о наполнении его экспонатами. Иван Владимирович ведет обширнейшую переписку со многими музеями мира, заказывает копии, покупает подлинники античных скульптур. Привлекает к работе известных российских художников – Поленова, Васнецова, Верещагина, Айвазовского, Серова… Сам выезжает в экспедицию на Урал для отбора отделочного камня. Едет в Италию, Германию, Египет…

Музей изящных искусств перед открытием 31 мая 1912 года. Фотография К. А. Фишера

Один из залов музея сегодня

Из письма к Нечаеву-Мальцеву, 1907 год: «Вы сетуете на меня за сделанные приобретения памятников искусств для музея. В свое оправдание могу сказать, что разыскивание их по всей Европе стоило мне больших самопожертвований и больших трудов, принесенных мною благу музея. Бог знает кто и когда проделал бы этот многолетний путь безвозмездно для нашего учреждения. Я вынес много лишений и всяческих неудобств ради этой высокой цели и нашел для музея много такого, что долго-долго туда не поступило бы. Без любви, без увлечения, без стремления к этому специальному знанию в нынешнем мире коллекции не собрать бы. Как-нибудь выкарабкаемся из долгов. А приобретенное навсегда будет украшать музей».

Нечаев-Мальцев дает на музей сотни тысяч, но иногда упирается из-за какой-нибудь мелочи: «Что Вы, голубчик, вконец разорить хотите? Да это же какая-то прорва, наконец! Пусть государь дает, его же родителя – имени…» Да и нельзя же все расходы переложить на Нечаева-Мальцева, и Цветаев ищет новых благотворителей. Снова просьбы, уговоры, увещевания… И при этом ни одной жалобы, раздражения или обиды на непонимание и холодность к его детищу. «Надо быть готовым ко всему, считаться со всем. Не заставишь думать всех, как ты хочешь, думаешь, веришь сам. Необходимы терпение и уважение права чужой собственности, равно как и права других на свои убеждения… Нельзя каждый отказ твоей мечте, твоему излюбленному делу объяснять исключительно грубостью вкусов, недостатком умственного и сердечного развития и одним скряжничеством. Недавний скряга на Музей искусств завтра или перед своим смертным часом, в духовном завещании, явится устроителем целого филантропического учреждения… Надо быть терпеливым», – записывает он.

Своей тактичностью, уважительным отношением к людям, пониманием их слабостей Иван Владимирович располагал к себе многих. «Это прирожденный министр финансов, потому что так искусно добывать деньги из совершенно неожиданных источников, как это Иван Владимирович умел, да еще настраивать дающих деньги к благодарности, – они его благодарили за то, что он деньги от них получал, это никакому графу Витте никогда не удастся», – говорил профессор Московского университета историк Любавский.

Все свои свободные деньги Иван Владимирович также отдает на музей – и приводит в ужас сына Андрея просьбой дать адрес портного, который мог бы перелицевать костюм. «Да проще новый купить!» – «Это вам проще…»

Судьба не была так уж благосклонна к Цветаеву…

В 1904 году в музее вспыхнул пожар. Пострадало здание и часть коллекции. Иван Владимирович тяжело переживал это несчастье, но не отчаялся сам и старался подбодрить Клейна: «Оправляйтесь духом и нервами и Вы, дорогой Роман Иванович. Работы еще много и без ниспосланного нам горя… Будем стараться быть молодцами и философами… Нуждаясь в укреплении сам, говорю Вам: мужайтесь!»

Волнения 1905 года поставили под угрозу продолжение строительства: обсуждался вопрос о консервации здания. В это трудное для всех время Цветаев пишет Клейну: «Что ждет в ближайшие два года наше с Вами дело? Я не считаю его погибшим ни в коем случае. Слишком много сделано…» И в другом письме: «Неокончание так широко веденного предприятия равносильно нашему бесславию в глазах современников, равносильно их праву упрекать нас в легкомыслии расчетов, в неуменье соразмерить средства с целью и в неисполнении обязательств, принятых относительно университета… Но независимо от этих соображений наше общее дело должно двигаться потому, что оно привлекло всю нашу с вами любовь, все увлечение, перед которым все иные дела померкли в их значении. Успехи музея стали равносильны нашей жизни последних лет.

И мы не можем не напрячь всех сил, чтобы он додвигался до благополучного конца…» В июле 1906 года умерла от чахотки Мария Александровна Цветаева (в девичестве Мейн), жена Ивана Владимировича, его незаменимый помощник во всех делах. «Она вела всю его обширную… переписку, – вспоминала Марина Цветаева, – и, часто, заочным красноречием своим, какой-то особой грацией шутки или лести (с французом), строкой из поэта (с англичанином), каким-нибудь вопросом о детях и саде (с немцем) – той человеческой нотой в деловом письме, личной – в официальном, иногда же просто удачным словесным оборотом, сразу добивалась того, чего бы только с трудом и совсем иначе добился мой отец. Главной же тайной ее успеха были, конечно, не словесные обороты, которые есть только слуги, а тот сердечный жар, без которого словесный дар – ничто. И, говоря о ее помощи отцу, я прежде всего говорю о неослабности ее духовного участия, чуде женской причастности вхождения во все и выхождения из всего – победителем. Помогать музею было прежде всего духовно помогать отцу: верить в него, а когда нужно, и за него».

Смерть жены подорвала здоровье Ивана Владимировича – он тяжело заболел. Врачи запретили ему читать и писать, но быть оторванным от музея он не мог и, ведя переписку через помощника, оставался в курсе происходящего.

Чуть только Цветаев почувствовал себя лучше, он с головой ушел в работу, в музейные дела. Он снова обсуждает с Клейном отделку залов и парадной лестницы, хлопочет об отоплении здания, ищет специалистов-мозаичников, благотворителей, заказывает новые экспонаты, договаривается о покупке голицынской коллекции, снова уговаривает Нечаева-Мальцева оплатить очередные расходы, следит за доставкой экспонатов и даже сам распаковывает коробки. А проблемы все появляются и появляются, и решить их может только Цветаев. При этом он занимается делами Румянцевского музея, директором которого был, продолжает научную работу, преподает в университете.

Занятость и усталость не сделали его раздражительным. Он был добродушен и ласков с детьми – Валерией и Андреем от первого брака, Мариной и Асей от второго. «Помню его седеющим, слегка сутулым, в узеньких золотых очках, – напишет потом Ася, Анастасия Цветаева. – Простое русское лицо с крупными чертами; небольшая редкая бородка, кустившаяся вокруг подбородка. Глаза – большие, добрые, карие, близорукие, казавшиеся меньше через стекла очков. Его трогательная в быту рассеянность создавала о нем легенды. Нас это не удивляло, папа всегда думает о своем музее. Как-то сами, без объяснений взрослых, мы это понимали». Дети выросли вместе с музеем и называли его «наш младший брат». Через много лет, в эмиграции, Марина Цветаева напишет: «Музей Александра III есть четырнадцатилетний бессеребреный труд моего отца и три мальцевских, таких же бессеребреных миллиона».

Наконец наступил долгожданный день открытия музея – 31 мая 1912 года. «Белое видение музея на щедрой синеве неба». На открытии – сам государь и все высшие сановники Москвы и Петербурга. Профессор Цветаев сопровождает царскую семью по залам музея. «И было тихое торжество радости: не папе дарят что-то сейчас сильные мира сего, а он дарит всем, кто сейчас здесь, всей России – созданный им музей!» (А. Цветаева).

«Чуть склонив набок свою небольшую седую круглую голову – как всегда, когда читал или слушал (в эту минуту читал он прошлое, а слушал будущее), явно не видя всех на него глядящих, стоял он у главного входа, один среди белых колонн, под самым фронтоном музея, в зените своей жизни, на вершине своего дела», – писала Марина.

Год спустя, незадолго до смерти, он скажет одному из своих учеников: «Я сделал все, что мог…»

Литература:

И. В. Цветаев создает музей. М., 1995.

Кто он?

Пусть этот вопрос не покажется нелепым, ведь большинству из нас о Николае Константиновиче известно очень немного. Обычно имя Рериха связывают с его художественным наследием, и мало кто знает, что он был не только художником. Гораздо хуже мы знаем Рериха-писателя, философа, путешественника, общественного деятеля. И еще меньше мы знаем его как Ученика, удостоившегося в XX веке чести напрямую контактировать с Великими Учителями и старавшегося в каждое свое произведение вложить частицу Мудрости, полученной от Них. Пакт Рериха, справедливо называемый Красным Крестом Культуры, знаменитая Трансгималайская экспедиция, институт «Урусвати» с задачей синтезировать науку и религию – все это тоже непосредственно связано с именем Н. К. Рериха.

Николай Константинович Рерих

Попробуем вместить в короткую статью основные вехи жизненного пути человека, о котором на Востоке говорят: он почтил Землю своим присутствием.

Детство и юность

Николай Рерих родился 9 октября (27 сентября по старому стилю) 1874 года в Санкт-Петербурге в семье преуспевающего нотариуса Константина Федоровича Рериха. Фамилия Рерих имеет скандинавское происхождение и означает «богатый славой».

Еще в детстве проявилась многогранность увлечений Рериха и его тяга к Востоку. В Изваре, загородном поместье недалеко от столицы, едва научившись складывать буквы в слова, он перечитал все книги по истории России, и особенно ее героический эпос. Чуть позже он увлекся археологией и даже получил разрешение на проведение раскопок в окрестностях Извары. «Мои первые находки из могильников соотносились не только с любимыми уроками истории, но и с географией, а также с причудливым историческим вымыслом Гоголя», – писал впоследствии Николай Константинович, чья способность синтезировать различные виды творчества в поиске единых духовных основ стала жизненным кредо.

В своих музыкальных и художественных вкусах он с детства тяготел к Востоку. В немалой степени этому способствовали рассказы ученых-востоковедов, приходивших в гости к Рерихам, но, очевидно, причины подобного устремления лежали гораздо глубже. Примечательно, что детское воображение мальчика было поражено величественностью горы, запечатленной на находившейся в Изваре картине. Потом Рерих узнал, что это была Канченджанга – одна из самых красивых и таинственных вершин Гималаев.

Константин Федорович, отец Николая, не чинил препятствий разнообразным увлечениям сына, ставя единственным условием для него юридическую карьеру. Сам же Николай уже в гимназии проявил незаурядные художественные способности и мечтал поступить в Академию художеств. В итоге в 1893 году он получил разрешение посещать ее, став студентом юридического факультета императорского Университета.

Начало творческой деятельности

В становлении Рериха как художника огромную роль сыграло его обучение в мастерской Архипа Ивановича Куинджи, русского художника-передвижника. «В живописи должна присутствовать духовность, – учил Куинджи. – Ей должны подчиняться композиция и техника». «Стал Архип Иванович учителем не только живописи, но и всей жизни», – подвел итог этому периоду сам Рерих. В дипломной работе – картине «Гонец. Восстал род на род» – он обобщил свое понимание русской истории и первые философские размышления о судьбе России, это полотно стало первым в целой серии работ, посвященных русской истории и мифологии. «Гонца» высоко оценил сам Л. Н. Толстой.

Будучи уверенным в том, что своими корнями русское искусство уходит глубоко в историю дохристианской Руси, Рерих смело использовал в своем творчестве народные мотивы, чем заслужил как резкую критику, так и восторженное признание со стороны современников. В 1900 году он поехал в Париж, где продолжил обучение в студии Фернанда Кормона, ценившего, как и Рерих, легендарное прошлое.

Убеждение Рериха в том, что путь к будущему лежит через понимание прошлого, разделяла Мария Клавдиевна Тенишева, с которой он познакомился в 1903 году. Молодой художник с энтузиазмом включился в реконструкцию усадьбы Талашкино, где, по замыслу Тенишевой, должна была появиться община художников. Кисти Рериха принадлежит уникальная фреска в Храме Духа в Талашкино, изображающая Царицу Небесную, Мать Мира, – позже Рерих неоднократно возвращался к этой теме.

Лада

В 1900 году, будучи проездом в Бологом, в имении князя Путятина Николай Константинович познакомился с Еленой Ивановной Шапошниковой, ставшей 28 октября 1901 года Еленой Рерих. Кто мог предвидеть тогда удивительное будущее этого союза? Ладой называл Николай Рерих свою «другиню и вдохновительницу» и посвятил ей несколько картин. Одна из них, «Ведущая», в аллегорической форме передает тонкие и глубокие взаимоотношения, на всю жизнь связавшие Рерихов. «Правда, справедливость, постоянный поиск истины и любовь к творящему труду преображают всю жизнь вокруг молодого, сильного духа. И весь дом и вся семья – все строится по тем же благодатным началам», – писал Николай Константинович о супруге.

Многие картины, творческие и общественные начинания Рериха стали результатом работы двоих. Большое влияние на молодых Рерихов оказали труды Рамакришны и его ученика Вивекананды. Особенно близкой им была идея о том, что служение Богу должно сопровождаться сознательной работой на общее благо, служением другим людям.

Н. Рерих. Матерь Мира. 1937 г. Музей Николая Рериха, Нью-Йорк, США

В начале XX века Рерихи познакомились с теософией, с работами Елены Петровны Блаватской. Позже именно Елена Рерих перевела на русский язык «Тайную Доктрину». В творчестве Николая Константиновича нашли свое воплощение идеи и образы Живой Этики, Агни-Йоги, записанной через посредничество Елены Ивановны.

Без России

В 1916 году в связи с осложнениями после перенесенного годом ранее воспаления легких и по настоянию врачей Рерих вместе с семьей переехал в Финляндию, где они встретили революцию и оказались отрезанными от России. У Николая Константиновича не было однозначного отношения к событиям 1917 года, но имелось очень четкое убеждение в необходимости сохранять культурные ценности от разрушения. Пока в 1918 году не была окончательно закрыта граница между Россией и Финляндией, он продолжал приезжать в Петроград и работать в Комиссии по охране памятников культуры и искусства. В 1919 году Рерихи переехали в Лондон, а в 20-м – по приглашению Чикагского института искусств – в Америку.

В октябре 1921 года в Нью-Йорке Николай Константинович основал Школу объединенных искусств, воплотив тем самым свою давнишнюю мечту – объединить под одной крышей разнообразные виды искусства. Основной идеей Рериха было открыть людям искусство как один из путей высшего познания: «Искусство объединит человечество. Искусство – неделимо. Искусство имеет много граней, но, тем не менее, едино. Искусство – явление грядущего синтеза. Искусство – для всех. Врата „священного источника“ должны быть широко открыты для каждого, и свет искусства зажжет множество сердец новой любовью. Сначала это будет бессознательное чувство, но постепенно оно очистит сознание людей. Как много юных сердец ищут нечто реальное и прекрасное! Так дадим им это. Несите искусство людям – оно принадлежит им. Тогда у нас не только музеи, театры, университеты, публичные библиотеки, железнодорожные станции и больницы, но и тюрьмы будут прекрасными. Тогда и тюрьмы не будут нужны».

Параллельно в Америке с невиданным успехом проходили выставки картин Рериха, а в 1924 году даже был открыт первый в мире музей, посвященный его творчеству. С момента своего создания Музей Рериха приобрел практически все полотна художника и до сих пор является обладателем самого крупного их собрания.

Трансгималайская экспедиция

В 1925–1928 годах состоялась грандиозная Трансгималайская экспедиция, прошедшая по маршруту Кашмир – Ладак – Китайский Туркестан – Алтай – Монголия – пустыня Гоби – Тибет – Гималаи – Индия. Официально экспедиция имела научные цели и собрала богатейший этнографический материал; были привезены коллекции минералов, сделаны редчайшие фотографии древних изображений. На своем пути экспедиция Рериха столкнулась с невиданными физическими и политическими трудностями. Достаточно сказать, что в Гималаях экспедиционному каравану приходилось преодолевать перевалы на высоте около 5000 метров, долгое время быть на высоте более 3000 метров – и при этом продолжать работу. Пять месяцев, зимой, в летних палатках при арктических температурах, экспедиция находилась под арестом в Тибете, так как местные власти подозревали в Рерихе шпиона и препятствовали его въезду в Тибет.

Трансгималайская экспедиция имела не только научные, но и иные цели, далеко выходящие за пределы «научного» понимания. Достаточно сказать, что своим маршрутом она повторила путь сокровенных странствий Будды и что, пока она продолжалась, Рерихи находились в тесном контакте с Махатмами – Великими Учителями человечества – и работали под Их руководством. Известно, что еще задолго до экспедиции, в Париже, Рерихи получили по почте необычную посылку – шкатулку с Камнем Чинтамани, легендарным сокровищем Востока, и этот Камень сопровождал их в путешествии по Гималаям. Впрочем, Рерихи никогда не стремились афишировать истинные цели экспедиции, прекрасно понимая, что они не могут быть поняты большинством и скорее всего будут извращены. Но, проявив невиданное упорство, а порою и рискуя жизнью, они не отступили от цели и завершили экспедицию.

Мир через культуру

В 1928 году, после возвращения из экспедиции, Николай Константинович вплотную приступил к осуществлению задачи, ради которой долго трудился до этого. Речь идет о знаменитом Пакте Рериха, призвавшем на международном уровне к защите культурных ценностей от разрушения во время военных действий. В тексте Пакта, в частности, говорится, что «образовательные, художественные и научные заведения, художественные и научные миссии, их персонал, собственность и имущество… считаются нейтральными и подлежат защите и охране воюющими сторонами. Защита и охрана вышеуказанных организаций и миссий на всей территории принадлежит суверенитету глав договаривающихся сторон (главам государств мира), без какой-либо дискриминации со стороны государства относительно любого специального учреждения или миссии…

Н. Рерих. Знамя Мира

Памятники, организации, коллекции и миссии, зарегистрированные таким образом, могут вывесить отличительный флаг… который оповестит об их специальной защите и охране воюющими сторонами, правительствами и народами всех глав договаривающихся сторон».

В качестве «отличительного флага» Рерих предложил изображение, названное Знаменем Мира: три красные сферы на белом фоне, вписанные в красную окружность. Это изображение не являлось новым, встречалось во многих древних источниках и символизировало, по замыслу Рериха, религию, науку и искусство в круге культуры. Другое прочтение – прошлое, настоящее и будущее в круге вечности. Задачей Знамени Мира было защищать произведения искусства точно так же, как Красный Крест защищает человеческие жизни. 15 апреля 1935 года в Белом Доме в присутствии президента Рузвельта был подписан договор Пакта Мира, к которому присоединилось более 20 стран.

«Урусвати»

После возвращения из Центральноазиатской экспедиции Рерихи поселились в Индии, в долине Кулу. Николай Константинович основал Гималайский институт научных исследований «Урусвати», что в переводе с санскрита означает «Свет утренней звезды». Под руководством Юрия Рериха, сына Николая Константиновича, собирались и переводились древние манускрипты, изучались полузабытые диалекты. В институте велась широкая деятельность по изучению и сбору лекарственных растений; был составлен первый в мире атлас тибетских лекарственных трав. С институтом «Урусвати» сотрудничали многие путешественники и ученые, среди которых, например, были Свен Гедин и Альберт Эйнштейн.

Сам Николай Константинович за время работы в Кулу создал одни из самых глубоких и философских своих полотен. В них он запечатлел образы подвижников, Учителей, в разные времена и в разных странах передававших людям искры вневременной Мудрости и зажигавших в них огонь Духа.

Сегодня вряд ли найдется человек, который ничего не слышал бы о Рерихе. Николая Константиновича помнят как художника, ученого, общественного деятеля, философа, путешественника. Его многогранность поражает, волнует, вдохновляет. Но есть в этой многогранности удивительный стержень, объединяющий столь разные стороны его широкой натуры. Подобно тому как Куинджи учил его видеть в искусстве прежде всего духовность, сам Рерих старался в каждом человеке разбудить его творческий, духовный потенциал. «Зажигайте сердца!» – таким был его девиз.

Для русской земли настали тяжелые времена. В третий день августа 1237 года, отметил летописец, «бысть знамение в солнци… бысть тьма с запада в нем, а с востока светло, и опять с востока тьма бысть». Вслед за «небесным знамением», подтверждая страшные предсказания, три бедствия разом обрушились на нашу землю…

Поздней осенью, лишь только встали реки, двинулось на Русь многотысячное Батыево войско. Смертельной лавиной пронеслись потомки Чингисхана по русским просторам. «От множества воинов земля стонала; от громады войска обезумели дикие звери и ночные птицы». Один за другим пали города Рязань, Суздаль, Москва, Владимир. Пепелищами и людским горем был отмечен путь Батыевых орд. «Казалось, что огненная река промчалась от восточных пределов до западных, что язва, землетрясение и все ужасы вместе опустошили их». В 1240 году взят Киев. Некогда цветущая столица сильного княжества ушла в небытие – «множество мертвых лежали, и город разорен, земля пуста».

А с запада подступала другая беда. В мае того же года папа римский Григорий IX благословил объединение ливонского и тевтонского орденов. Разгром крестоносцами Византии, предрешил судьбу России – последнего препятствия на пути к господству Рима в христианском мире.

П. Д. Корин. Александр Невский

После бесплодных попыток уговорами склонить русских князей под власть папского престола, Григорий IX в своих буллах дает недвусмысленные указания по поводу всех инакомыслящих: «Если они не образумятся и не вернутся покорными, то необходимы самые суровые меры, ибо там, где лечение не помогает, необходимо действовать мечом и огнем». Не только тевтоны, но и многие европейские феодалы восприняли призыв папы как повод послужить Римской церкви, а заодно и возможность пограбить богатые северные русские земли, пока еще не тронутые Батыем.

И еще одна, самая страшная беда раздирала Русь… Мужественно сражались русские люди. Ни один город не сдался на милость захватчиков, ни одна дружина не отступила без боя. Но, увы, не было единства в их рядах – каждый бился сам за себя. Каждый князь «хоте сам сотворити брань» и погибал в одиночестве, неспособный малой дружиной противостоять врагу. Даже перед лицом общей опасности не смогли князья позабыть прежних раздоров и обид. Даже угроза погибели всей Русской земли не смогла заставить их взглянуть дальше своих личных интересов.

А тем временем гибла Русь… Кругом «только дым, и земля, и пепел»!

Его назвали Александр. Много было излюбленных имен в княжих семьях: Константин, Юрий, Глеб. Наши предки полагали, что имя может повлиять на судьбу человека, развить те или иные черты его характера. Вот и появлялись владеющие миром Владимиры, яростные Ярославы, божьи судьи Даниилы. Среди них Александр, что по-гречески значит «защитник людей», оказался впервые.

Рождение наследника – всегда радостное событие. Но даже посреди праздничного веселья почувствовало, наверное, отцовское сердце, какая нелегкая судьба уготовлена новорожденному Богом. Потому и дал князь Ярослав Всеволодович такое имя своему сыну.

До грозных событий 1237 года оставалось еще 17 лет…

В то время на Руси взрослели рано. Не исключение и княжеские дети. В четыре года ждал юного Александра средневековый рыцарский обряд – постриги. В стенах переяславского собора мудрый епископ Симон подрезал вьющиеся кудри на голове княжича. А значит – кончилось детство, остались позади беспечные забавы. Для Александра начиналась новая, княжеская жизнь. Ярослав за руку вывел сына из храма, прилюдно впервые посадил на боевого коня, опоясал маленьким мечом. Отныне должен был покинуть маленький князь женскую половину терема – впереди были годы учебы. Под руководством воеводы-боярина и книжников-монахов постигал Александр грамоту: русскую, греческую, латинскую. Учился основам счета, справедливому княжескому суду – «русской правде». Жадно слушал он рассказы о русских богатырях, зачитывался летописными повестями о славных деяниях своих предков, не раз открывал любимую «Александрию» – книгу с рассказами о походах его далекого тезки Александра Македонского. Не забывал и ратную науку. Ездил верхом, бился на мечах, стрелял из лука. К двенадцати годам Александр уже ни в чем не уступал взрослым воинам из отцовской дружины. Со спокойным сердцем отправлял Ярослав своего сына на княжение в Новгород – такой не подведет.

Дальше, казалось бы, все известно – победа на Неве и Ледовое побоище, заслуженные слава и почести. Но…

Среди ученых-историков, особенно западных, часто можно встретить мнение, что не совершил Александр Невский ничего такого, что было бы достойно столь громкого его прославления. Невская битва, по их словам, лишь небольшая пограничная стычка, каких в то время было немало. А одержанная на Чудском озере победа – временный успех, не решивший острых проблем в отношениях с северо-западными соседями.

И правда, даже русские летописи не уделяют этим битвам много внимания – всего несколько строк; не больше, чем другим подобным сражениям, столь частых в то смутное время. Не стало после побед легче жить и новгородцам. Еще не раз самому князю и его сыновьям придется отбиваться от притязаний на русскую землю литовских, шведских, немецких феодалов.

Если это так, тогда в чем же секрет многовековой славы Александра? Почему в памяти народа живет образ именно этого героя и его победы?

Если рассматривать только внешнюю, фактическую сторону жизни Александра Невского, то вслед за западными историками мы вынуждены будем удивляться популярности этого имени и признать надуманность значений его ратных побед. Но ведь не только мечом ведут сражения и одерживают победы. Главные битвы совершаются не на поле брани, а внутри самого человека, в его душе. И победы, одержанные в таких сражениях, зачастую ценятся и современниками, и потомками гораздо выше.

У Александра на выбор было два пути. Узнав о том, что в устье Невы большим войском на ладьях вошли «свеи», он мог, как это делали ранее другие князья, отсидеться со своей дружиной в прекрасно укрепленной Ладоге, дождаться помощи из Владимира от своего отца Ярослава, попытаться договориться со шведами, откупиться наконец. И, наверно, его бы никто за это не осудил: ни княжеская дружина, ни жители Новгорода. Ведь у Александра не было ни опыта (князю было в то время всего 20 лет), ни достаточно сил (шведы имели четырехкратный перевес в людях)… Но, вместе с тем, Александр знал и другое. Избрав такой путь, он ставит под удар Новгород – последний островок родной земли, свободный от власти чужеземцев.

Александр выбрал – он выступил на врага с малой дружиной и победил. Но победил он даже раньше, чем началось само сражение. Победил он в тот момент, когда, отбросив сомнения, решился пойти против превосходящего силой врага. Он победил уже там, на площади, когда перед войском произнес ставшие историческими слова: «Не в силе Бог, а в правде… Они поколебались и пали, мы же восстали и стоим прямо». Решимость князя передалась людям. Вместе с ним победил себя и весь русский народ – на какое-то время, забыв о горестях и потерях, оставив в стороне обиды и раздоры – объединился, встал, как один, на защиту родной земли. Не за эту ли победу и воздана князю людская благодарность?

Потом было еще трудней. Одно дело – с оружием в руках защищать родную землю. Совсем другое – бороться со стихией, которую ни мечом, ни копьем не одолеть. После смерти отца, Ярослава Всеволдовича, именно Александру, старшему сыну, предстояло налаживать отношения с Золотой Ордой и ее коварными властителями.

Каково же было ему, русскому князю, победителю многих битв, униженно склонять голову перед ханом? Каких усилий требовало, смирив свою гордость, не отвечать на все обиды, нанесенные вражескими ордами родной земле? Как ему, сильному и храброму человеку, не броситься и не отомстить за отравленного в ордынской столице отца?.. А честь? А доброе имя? Ведь и сейчас нетнет да и появляются в книгах обвинения в малодушии, лицемерии, осторожности. А тогда…

Родной брат Андрей предпочел «лучше бежать в чужую землю, чем дружиться с татарами». Даниил Галицкий, которому показалась «злее зла честь татарская», принял католичество и отдал свое княжество на многие века под иго Запада.

Знал все это Александр, но помнил и другое. С детства запали ему в сердце слова его дяди Константина: «А яз испытал и уразумел, что у князя тягчайшая жизнь, ему не только о себе едином, но обо всех во всякую годину надо помышлять и пещься…и став в день судный, даст он Богу ответ за себя и за всех своих подданных».

Презрев свои личные страдания и унижения, Александр пожертвовал собственной независимостью, чтобы облегчить участь всего народа. Он с видимой легкостью расстался с прошлой славой храброго воина и великого полководца, взамен сохранив для всех русских людей самое главное – надежду. Рискуя сам в любой момент погибнуть от ханского гнева, он прикрыл собой родную землю от посягательства татар и дал всей Руси шанс выжить.

«Александр имел достаточно силы и самоотречения, чтобы воплощать в своей деятельности идеалы будущего, сообразно с ними устраивать судьбы своего народа». Нельзя не согласиться с бесспорными словами историка, но не стоит забывать, что у этой «невидимой брани» есть и еще один аспект. Это сейчас, столетия спустя, мы можем уверенно сказать, что подвиг Александра Невского не пропал даром. Следующие поколения, ведомые примером князя, нашли силы прекратить вражду, собрать воедино разрозненные русские земли, освободить Русь от зависимости. А тогда Александр не знал и не мог знать всего этого. Он делал шаг в неизвестность… Оказалось – в вечность.

Александр Невский еще при жизни стал легендой. Факты его жизни, обрастая новыми подробностями, приобрели почти былинный характер. Его роль покровителя русской земли становилась ярче и заметнее всякий раз, когда Россия переживала трудные времена: Куликовская битва, рождение империи при Петре, Великая Отечественная война… Память о нем – не просто воспоминания о далеких событиях русской истории. Его образ, в первую очередь, олицетворяет для нас те вечные идеалы самопожертвования и бескорыстного служения, которые одни только и могут стать опорой в трудное для государства время. Урок, преподнесенный нам Александром Невским, можно выразить одной древней мудростью: «Путь к Богу состоит из одного шага – шага от себя».

Июль 2004 года. Территория музея-усадьбы Кончанское-Суворовское, что в Новгородской области. 300-летний дуб. На нем – человек с бензопилой. Под ним – люди с веревками. Спилить высохший сук дуба – не дров наколоть, да еще если сук в обхвате с доброе дерево! А вдруг в тени этого дуба когда-то сидел сам Суворов?..

Воспоминания

Он идет по аллее прохладным утром июля 1798 года, легко взбегает по крутому склону горы Дубиха (в свои-то 68!), а там – любимый летний домик. Ветер колышет верхушки дубов, вдали виднеется озеро Шерегодро с изумрудными островами и домики имения Кончанское. С восходом солнца природа ожила и заиграла летними красками.

Прохор Дубасов, верный спутник Суворова, застает своего барина в кабинете на втором этаже погруженным в думы. «Да… Александр Васильевич – великий человек! – произнес про себя Прохор. – Родился он хиленьким, тощим мальчиком. Болезней – и не сочтешь! Батька не хотел отдавать его на военную службу. Но дух богатырский с малых лет поселился в нем.

Й. Крейцингер. Портрет Александра Васильевича Суворова. 1799 г. Эрмитаж

Читал он о походах заморских Александра Македонского. Цезаря знал да философов всяких – Плутарха и других. В 11 лет их читал! Сказал себе, мол, буду как эти герои. Закалялся, зимой в летней одеже ходил, обливался холодной водой. Батька не одобрял его. Кабы не Ганнибал, арап Петра-батюшки, не видать России славных побед. Узнал он, что мальчик так хочет военным быть, да и уговорил отца устроить его на службу в полк Семеновский».

…«Осторожно! Допиливаю! Тяните!» Веревка натянулась, как струна. Сук слегка покачнулся. «Не идет!» Похоже, время еще есть… Да, уважаемый читатель, прошу прощения, забыл представиться. Автор статьи, ваш покорный слуга, – участник добровольческой экспедиции Культурного центра «Новый Акрополь» в музей-усадьбу Кончанское-Суворовское. Отдавая дань уважения великому полководцу, мы по мере сил обустраиваем территорию его усадьбы, в том числе и валим сухие деревья. Но довольно о себе! Вперед!

«Душа моя, сестрица Суворочка! Помни, что вольность в обхождении рождает пренебрежение; остерегайся сего; привыкай к естественной вежливости…» Военачальник отложил перо. Представил тонкое и нежное лицо дочери Наташи и мужественный не по годам взгляд сына Аркадия. Повидаться бы с ними… Им овладели воспоминания. Он думал о детстве, о том, как мечтал стать военным. О том, как мечта эта претворилась в жизнь.

Непобедимый

Фельдмаршал прекрасно помнил, как был солдатом. Усердие, с каким он изучал военное дело, всю жизнь помогало ему понимать простых солдат и говорить на их языке, будучи прекрасно образованным, хотя и самоучкой.

Перед его взором проносились первые военные кампании, в которых довелось ему участвовать. Ни одной битвы он не проиграл. Почему? Ведь ни в одном из сражений обстоятельства не были на стороне Суворова. Ни одну из битв он не выиграл за счет численного перевеса. Да все очень просто! Не умел он отступать, не было в его словаре слов «не знаю» и «невозможно», и среди офицеров своих не мог он терпеть «немогузнаек».

Его размышления прервал Прохор, аромат чая, наполнивший комнату, и любимое блюдо – хлеб с редькой.

«Нет войны, так я и не нужен России… Напишу я прошение государю, чтобы позволил мне удалиться в Нилову новгородскую пустынь, где я намерен окончить мои краткие дни в службе Богу». – «Да что вы говорите, барин! Вспомнит государь еще о вас, уверяю, вспомнит!»

…«Ребята, поднажми!» Крик вырвал меня из воспоминаний и вернул в ХХI век. Дубовый сук повержен, пора возвращаться в лагерь. Сегодня вечером – семинар, посвященный жизни и походам Суворова…

А здесь и вправду красиво – недаром фельдмаршал желал провести в Кончанском остаток своей жизни. Солнце выглянуло из-за облака, похожего на римскую колесницу, подмигнуло озеру и окрасило золотом верхушки сосен. Сделалось жарко.

Последний поход

Стоял февраль 1799 года. По озеру, теперь покрытому льдом, свободно, с радостными криками бегали ребятишки. Александр Васильевич склонился над книгой в своем кабинете. «Молод еще эрцгерцог Иосиф, – думал полководец, – негоже ему русско-австрийской армией командовать. Ужели не найдется кого богаче опытом в государстве русском?» Стук копыт за окном. В кабинет вбегает Прасковья. «Барин! Батюшка! К вам этот… флигельадъю… тьфу ты! Курьер царский. Толбухин. С письмом от самого…» – «Вели принять! Да самовар поставь!»

Флигель-адъютант Толбухин оглядел скромное убранство кабинета графа Рымникского и с почтением посмотрел на одетого по-домашнему фельдмаршала. Простая рубашка, на одной ноге сапог, на другой, больной, – туфля. Единственным свидетелем заслуг непобедимого полководца был орден Анны на шее.

Суворов жадно впился глазами в царское письмо: «Граф Александр Васильевич! Теперь нам не время рассчитываться. Виноватого Бог простит. Римский император требует вас в начальники своей армии и вручает вам судьбу Австрии и Италии. Мое дело на сие согласиться, а ваше спасти их. Поспешите приездом сюда и не отнимайте у славы вашей времени, а у меня удовольствия вас видеть».

«Что прикажете доложить императору, граф?» – Толбухин вытянулся по струнке. «Доложите, что Суворов придет!»

Полководец не любил долгих сборов. Тут же по деревне был отдан приказ: «Час собираться, другой – отправляться. Поездка с четырьмя товарищами, я в повозке, а они в санях. Лошадей надобно 18, а не 24. Взять на дорогу денег 250 рублей. Егорке бежать к старосте Фомке и сказать, чтоб такую сумму поверил, потому что я еду не на шутку, да я же тут служил за дьячка и пел басом, а теперь буду петь Марсом».

Итак, Суворов, как и обещал, «пел Марсом»: за полтора месяца вся Северная Италия была отбита у французов. Еще через месяц союзники под командованием Суворова разгромили превосходящую по численности армию французского генерала Макдональда. «В воздаяние за славные подвиги» Павел I возвел Суворова в княжеское достоинство с титулом Светлейшего Италийского.

А далее был знаменитый переход через Альпы. Не получив оговоренных с австрийцами обозов с провиантом, выдержав жестокое сражение у Чертова моста и выбив французов, обученных сражаться в горах, с перевала Сен-Готард, армия двинулась дальше. Но как перебраться без проводников? И здесь личность полководца сыграла свою роль.

Одна из исторических версий гласит, что житель тех мест, Антонио Гамба, поговорив с князем Италийским, был поражен его величием настолько, что согласился на безумное предприятие – перевести русских горными тропами в Швейцарию. Историки считают, что после всех тягот русская армия должна была быть уничтожена, но Суворов вновь доказал, что его не зря называли непобедимым. В конце итальянской кампании Павел присвоил ему звание генералиссимуса и повелел, чтобы даже в присутствии государя войска отдавали Суворову «воинские почести, следующие по уставу только особе императора».

Не позабыть бы!

Апрель 1800 года не баловал хорошей погодой – то ветер подует и холодно сделается, то с неба льют потоки воды, то солнце печет. Кибитка неслась по набережной Крюкова канала, рассекая лужи. Северная столица готовилась ко сну. Кучер остановил лошадей напротив Никольского рынка у ворот небольшого дома, принадлежавшего графу Хвостову. Из кибитки, сильно кашляя и прихрамывая на правую ногу, вышел худощавый седой старик. Он постучал в дверь и вошел в дом. «Видать, воевать приходилось», – подумал кучер, заметив на шее у старика орден Анны.

Суворов лежал в постели уже вторую неделю. Резкие перемены в настроении императора, его немилость, кажется, окончательно убили в нем желание бороться за жизнь. Граф Хвостов, состоящий в родстве с генералиссимусом, склонился над ним, видя, что губы князя с неимоверным усилием пытаются что-то произнести. «Передай сыну, Аркадию, и Суворочке, Прохора освободили чтоб от крепостничества».

6 мая 1800 года в Петербурге граф Рымникский, Светлейший князь Италийский, граф Российской и Римской империй, генералиссимус российских сухопутных и морских сил, генерал-фельдмаршал австрийских и сардинских войск, Сардинского королевства гранд и принц королевской крови, кавалер бесчисленных орденов Александр Васильевич Суворов скончался от болезни, мучавшей его последние полгода.

Прохор Дубасов, верный спутник и друг великого полководца, был освобожден от крепостной зависимости. А Суворов? Обрел вечную славу и право стоять в одном ряду с героями, не потерпевшими за свою жизнь ни одного поражения, – Александром Македонским и Александром Невским.

Но стоп! Вечную славу? Уверен, что у нас в стране многие о Македонском знают гораздо больше, чем о Суворове, – я грешил тем же. За более чем сто лет после смерти полководца ему был поставлен всего один памятник. Кстати сказать – Павлом I, который, говорят, Суворова страшно не любил.

Не ждет ли забвение непобедимого героя? Конечно, военные стратеги не забудут его советов. Пусть процветает музей в Санкт-Петербурге, открытый еще Николаем II. Но много ли в него заходит посетителей? Уверен, еще меньше туристов добираются до музея-усадьбы Суворова в маленьком селе Кончанское. Да и местные жители, по словам директора музея-усадьбы, не ценят свое достояние – из-за актов вандализма в летнем домике пришлось оставить лишь вещи, непригодные в домашнем хозяйстве. Неужели такова участь великого полководца, отдавшего всю жизнь свою служению Отечеству? Полвека он защищал нашу страну и отстаивал честь русского оружия. Кто защитит его память сегодня?

Суворов – не только солдат. Он не просто единственный в мире, кто прошел путь от солдата до генералиссимуса. Не позабыть бы Суворова-поэта, любившего писать письма в стихах; Суворова – образованнейшего человека, знавшего около десятка языков. Суворова-писателя, автора нескольких литературных произведений, и Суворовафилософа, сказавшего: «Трудолюбивая душа должна быть занята своим ремеслом, и частые упражнения для нее столь же живительны, как обычные упражнения для тела».

В сердце моем навсегда останется правило, которым полководец руководствовался всю жизнь, считая его главным, – «Торопиться делать добро».

Напоследок

Летом 1749 года Семеновский полк обеспечивал в Петергофе караульную службу. Суворов стоял на посту у Монплезира. Он так ловко отдавал честь, что императрица Елизавета Петровна, проходя мимо, остановилась около него и спросила, как его зовут. Услыхав, что он – сын Василия Ивановича, которого она знала, вынула рубль с намерением отдать его Суворову. Но тот отказался, сказав, что по уставу караульный не имеет права брать денег. Императрица похвалила его за «знание службы», похлопала по щеке, дала поцеловать свою руку и положила рубль на землю, сказав: «Как сменишься, так возьми». Суворов всю жизнь хранил эту монету.

Взятие Туртукая

В 1773 году, в первую турецкую кампанию, Суворов получил назначение в дивизию генерал-поручика графа Салтыкова, который послал его с небольшим отрядом наблюдать за турками в Туртукае. Имея около 500 человек пехоты, 6 мая Суворов произвел разведки на Туртукай, причем опрокинул и обратил в бегство отряды турок (около 900 человек). Не дав неприятелю опомниться, он в эту же ночь назначил атаку, несмотря на то что армия турок насчитывала около 4000 человек и имела четыре сильные батареи. Ночью совершилась переправа через Дунай. Один за другим были взяты три неприятельских лагеря с их батареями, а затем – крепость Туртукай. Донесение Суворова фельдмаршалу Румянцеву состояло из двух строк:

Битва при Рымнике (вторая турецкая кампания)

Неприятельская армия (115 000 человек) более чем в четыре раза превосходила соединенные силы русских и австрийцев. Несмотря на это Суворов решил неожиданно напасть на противника. Союзники начали наступление ночью, переправились вброд через реку Рымну и в полной тишине двинулись двумя колоннами на турецкий лагерь. Битва началась с восходом солнца и продолжалась почти весь день. Турки были разбиты и обратились в дикое бегство. За эту победу Екатерина пожаловала Суворову графский титул с прибавлением «Рымникский», орден Георгия I степени, бриллиантовый эполет и шпагу, осыпанную бриллиантами, с надписью «Победителю Визиря».

В его честь слагали хвалебные оды Пушкин, Лермонтов, Жуковский, Вяземский, Баратынский. Гоголь читал ему своего «Ревизора». Вальтер Скотт, знаменитый автор рыцарских романов, восхищался этим человеком и имел в своем кабинете его портрет… О ком это? Не узнали? Тогда добавим к описанию два слова: поэт-партизан.

«Малый рост препятствовал ему вступить в Кавалергардский полк без затруднений. Наконец, привязали недоросля нашего к огромному палашу, опустили его в огромные ботфорты и покрыли святилище поэтического его гения мукою и треугольной шляпой». Давыдов писал эти строки, когда уже стал блестящим офицером, признанным героем и мог себе позволить иронизировать по поводу своих первых шагов в армии. Лихой наездник, отважный рубака, хитрый стратег, он заслуженно пользовался репутацией прекрасного воина.

Отважные и смелые герои в русской армии были всегда, особенно в те времена. И все же почему-то именно Денису Давыдову мы отдаем свои симпатии, выделяя его фигуру из всех представителей той героической эпохи. В чем секрет обаяния этого человека? Может быть, в том, что имя героя-партизана неразрывно связано с интереснейшим явлением дворянской жизни XIX века, имя которому – гусарство.

Мастерская Д. Доу.

Портрет Дениса Васильевича Давыдова.

Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

Гусары – род войск, вид легкой кавалерии. Но не только. Со временем это понятие приобрело еще один, более глубокий смысл. Оно стало символом особого типа поведения, взгляда на жизнь, образа мыслей.

Думаете, перед вами отрывок из стихотворения? Вовсе нет. Это фрагмент прошения Дениса Давыдова на имя генерала А. А. Башилова, возглавлявшего «Московскую комиссию по строениям» (Москомимущество того времени), с просьбой о продаже своего особняка на Пречистенке. Сухая казенная бумага, написанная поэтическим языком, – в этом весь Давыдов. Представляете себе лица чиновников, прочитавших такое? А какой шок пережили высшие военные начальники, когда Давыдов прислал им описание своих ратных подвигов с приложением списка чинов и наград, кои ему хотелось бы получить! И что самое смешное, он их получил, а сам при этом не переставая ворчал, что «даже каждый знак отличия должен был брать грудью».

Его «Военные записки» – шедевр во всех отношениях. Чего тут только нет: яростные баталии, лихие партизанские набеги, отважные герои… Но чего уж точно нет – так это ложной скромности самого автора. Кутузов, Багратион, Наполеон и Денис Давыдов действуют в «Записках» бок о бок, на одной исторической сцене. «Благо есть что про себя сказать, почему не говорить?» – благодушно отвечал Давыдов на очередной упрек в свой адрес.

«Каков наглец!» – подумаете вы. Осторожно! Не стоит путать образ, созданный литературными трудами поэта, с реальной личностью самого Дениса Давыдова. Не надо забывать, что время, в которое он жил и действовал, не способствовало вольности и проявлению личной свободы. Жесткие требования военных уставов, правила светского этикета, вездесущая российская бюрократия и вечный произвол самодуров-начальников накладывали множество ограничений на человека, загоняя его в узкие рамки дозволенного. Не попасть в болото обыденности, противостоять рутине можно было только одним способом – взрастить в своей душе подлинного гусара.

В мирной жизни гусаров узнавали по озорным проделкам, веселым пирушкам, дуэлям и донжуанским похождениям. В военное время – по отваге и подвигам. Вчерашний ловелас и кутила становился отважным героем.

Подвиг – это всегда шаг за край. Кто никогда не рисковал, не бросался сломя голову в самые отчаянные приключения, кто не смеялся перед лицом опасности, тому трудно понять поведение таких людей, как Денис Давыдов.

Быть гусаром – значит любую жизненную преграду преодолевать лихим штурмом. Гусар – человек, берущий на себя исполнение самых сложных и опасных предприятий. Для гусара умение дерзновенно мечтать – то же самое, что умение дерзновенно любить. И неважно, какого полка на тебе мундир. Гусар – это не тот, кто носит доломан, а тот, кто не мыслит свою жизнь без сражений. Ты можешь быть и гражданским человеком, лишь бы желание спокойной, тихой жизни не убило в тебе азарта борьбы.

«Я всегда был уверен, – пишет Давыдов, – что в ремесле нашем тот только выполняет долг свой, который переступает за черту свою, не ровняется духом, как плечами, в шеренге с товарищами, на всё напрашивается и ни от чего не отказывается».

Свои слова Денис Давыдов подтверждал ежедневно. Не довольствуясь только участием в боевых действиях регулярной армии, он придумывает себе новое испытание. Он мечтает о широкомасштабной партизанской войне, в успех которой поначалу никто не верит. На предложение главнокомандующего самому возглавить первую партию гусар-партизан он отвечает дерзко, по-давыдовски: «Я бы стыдился, князь, предложить опасное предприятие и уступить исполнение этого предприятия другому».

Чего искал молодой офицер, оставляя почетное место адъютанта Багратиона ради невзгод партизанских будней? Славы, почета, наград? Едва ли.

Дальние рейды в глубокий тыл противника, полные неизвестности и подстерегающих на каждом шагу опасностей. Удалые кавалерийские набеги, сеющие панику и ужас в рядах врага. Драматические эпизоды, когда от твоего верного решения зависит жизнь сотен людей… Все это было для Давыдова тем живительным воздухом, без которого он задыхался. Жить иначе он просто не мог.

Уйдя в отставку, он и в мирную жизнь перенес дух сражений. Повесив саблю на стену и взяв в руки перо, он в лихой гусарской атаке штурмом взял литературный Парнас. К моменту выхода первого его стихотворного сборника все места на поэтическом небосклоне, казалось, были уже заняты. Россия зачитывается стихами Жуковского и Вяземского, уже написано «Горе от ума», во всей своей чарующей красе звучит лира Пушкина. Что нового может сказать, а тем более спеть, отставной солдат? А ведь смог.

Его творчество навсегда осталось образцом военной лирики. В поэзию Давыдов привнес все лучшее, чем жил на войне. Его юмор остр, как его сабля. Его сатира бьет наповал, подобно меткому выстрелу из пистолета. Его рифмы напористы и неудержимы, как кавалерийская атака.

Многие пытались запечатлеть на бумаге историю войны 1812 года. Получались подробные, точные, но сухие описания фактов – и только. Давыдов сделал из войны поэму. Он создал новую поэзию – «поэзию подвигов, побед и славы». И именно его взгляд на события понравился и прижился. В его стихотворениях и дневниках – не просто хроника событий, здесь бесценные рецепты побед.

Война во все времена – страшное испытание. Холод, голод, бытовая неустроенность, постоянная угроза для жизни… Но если сокрушаться по поводу всех тягот и невзгод походной жизни, то кроме этих тягот ничего и не увидишь. Какие уж тут подвиги! А смерть герою не страшна. Погибнуть на поле боя – честь для офицера. Гораздо хуже сытость и покой – вот где настоящая погибель для гусара.

«Я генерал легкой кавалерии, то есть существо никогда не стареющее», – говорил он. Вечная молодость души – должно быть, именно в ней заключается главный рецепт искусства побеждать, который оставил для нас Денис Давыдов.

В канун роковых событий 1917 года, размышляя о судьбе России, философ и провидец Николай Бердяев пришел к выводу, что самый опасный недостаток русской интеллигенции и, шире, всего русского народа – отсутствие в нем мужественного начала, дающего чувство личного достоинства, чести, то есть «того закала личности, который на Западе вырабатывался рыцарством». Веком раньше, словно предчувствуя надвигающуюся беду и стремясь исправить историческое упущение, один за другим несколько человек пытались основать в России рыцарские ордены. Об одной из таких попыток и пойдет речь.

Благодаря опере «Юнона и Авось» в легендарной постановке Марка Захарова мы хорошо знаем имя государственного деятеля и путешественника Николая Петровича Резанова. Впрочем, история любви русского командора и дочери коменданта крепости Сан-Франциско – прекрасной Кончиты Аргуэльо – волновала сердца поэтов еще задолго до ленкомовского спектакля. И, как часто бывает, в тени ярких романтических событий вовсе незамеченным остался другой визит русских моряков к берегам Америки.

Дмитрий Завалишин

Спустя восемнадцать лет после Резанова на далекую землю Калифорнии ступили участники кругосветной экспедиции адмирала Лазарева. Среди них был молодой мичман Дмитрий Завалишин. Но никто не поспешил воспеть его приключений. Чему удивляться: не ради прекрасных испанок оказался он так далеко от дома. Он пришел затем, чтобы основать рыцарский орден. И 5 февраля 1824 года его заветная мечта осуществилась: в рядах войска великого магистра Дмитрия Завалишина появился первый рыцарь – испанский монах Хосе Альтамира. Новый орден, по замыслу основателя, должен был способствовать восстановлению в человеческом обществе нравственных начал, почему получил название – Орден Восстановления. Но обо всем по порядку…

В то самое время, когда разыгрывались финальные трагические сцены уже упомянутой любовной истории, в Астрахани в семье генерал-майора Иринарха Завалишина подрастал мальчик. С рождения он был чрезвычайно серьезен, не знал обычных детских игр и в три года сам попросил научить его грамоте, а уже в четыре преподнес отцу на именины необычный подарок – пришел в его кабинет и начал читать вслух.

Запомнилось Завалишину и то, как он «подолгу стоял перед географическими картами, развешенными по стенам в кабинете отца», а летом, с балкона, внимательно всматривался в ночное небо, словно стараясь что-то отгадать. Когда мальчик родился, ему предсказали блестящее будущее и особое предназначение, и с тех пор Завалишин «считал каждую мечту свою за определение небес».

В 1811 году, когда ему исполнилось семь лет, на небе появилась звезда. С каждым днем она росла, принимая все более грозный вид, пока не превратилась в комету. Многие тогда предчувствовали в ней вестницу страшных бед. «Начались сравнения, – вспоминал Завалишин, – кто говорил, что хвост кометы – это пучок розог, кто уподоблял метле, чтобы вымести всю неправду из России». Комета исчезла, в прошлом остались несчастья, пришедшие вместе с ней, но мысль «вымести всю неправду из России» навсегда поселилась в беспокойном сердце мальчика.

«Мистических настроений» в его характер добавил и преподававший богословие в Морском кадетском корпусе иеромонах Иов. «Он говорил хорошо и увлекал нас в высшие сферы мышления, что составляло совершенный контраст с преподаванием других наук… Нет никакого сомнения, что мистическое направление глубоко в нас проникло, и если впоследствии и изгладилось, то у немногих». В Морской корпус Завалишин поступил двенадцати лет от роду, в пятнадцать, успешно сдав все экзамены, получил первый офицерский чин мичмана, а уже через год вернулся в корпус преподавателем, стал обучать астрономии и математике своих бывших товарищей, многие из которых были старше него годами.

«Голова его всегда была полна реформ», – чуть позже скажет о нем адмирал Лазарев. Касалось ли дело офицерской службы или шла речь о работе корпусного учителя, всюду Завалишин, остро чувствовавший любую несправедливость, разыскивал недостатки, нарушения, злоупотребления, чтобы затем, поняв их причину, найти способ их исправить. Он стремился внести живую струю всюду, куда забрасывала его переменчивая судьба. «Я постоянно беседовал с воспитанниками, – вспоминал Завалишин, – стараясь всегда вывести их мышление из тесного круга сухих школьных учебников и особенно стараясь показать, до какой степени недостаточно школьное учение».

Но не только дела корпуса волновали его. Судьба России и всего мира – вот о чем он постоянно размышлял. Подобно многим реформаторам той поры, Завалишин жил надеждой на скорые перемены. После войны 1812 года и славной победы русского оружия все ждали рождения новой России, сильной, справедливой, свободной от рабства и бюрократии. Каждый предлагал свои пути к этому. Завалишин не был исключением: «Я всегда верил в силу нравственных начал и был всегда уверен, что лишь бы удалось только отыскать правильную идею, возбудить живую силу, а они совершат свое дело, разовьются сами собой по собственной силе, присущей всякой не формальной, а живой истине».

Особые надежды связывали в то время со Священным союзом, общеевропейской организацией, возникшей по инициативе императора Александра I. Союз видел своей целью возращение в послевоенную европейскую политику христианских ценностей, но очень скоро из общества примирения народов он превратился в орган подавления революционных движений и борьбы со свободолюбием. Разочарованию Завалишина не было предела: «Священный союз, вместо того чтобы заботиться о восстановлении нравственных начал, устремил все свои усилия на то, чтобы восстановить прежние, разрушенные революцией формы, которые и были так легко разрушены, что в них не было уже духа жизни, не было живого нравственного начала». И тогда потребность личными усилиями противостоять несовершенству мира привела юного мичмана к простой мысли – создать Общество Восстановления Правды и Истины. «Учреждение всякого рода обществ не было в то время делом несбыточным, а у меня не было недостатка в решимости на что бы то ни было, в чем я был убежден». Напомню, Завалишину в ту пору было 16 лет!

В свое общество (позже он назовет его Орденом) Завалишин собирался принимать не всех, кто пожелал бы, но лишь людей «способных на постоянную неослабную борьбу со злом, на полное пожертвование собою в безвестных даже случаях». Настоящих рыцарей не может быть много, и для будущего великого магистра было важно не число последователей, а их нравственная надежность, чистота, духовная общность. Без этих внутренних качеств любой реформатор рискует превратиться в бунтовщика или тирана. Завалишин был убежден, «что всякий, стремящийся к преобразованию общества, должен наперед совершить это преобразование в самом себе, хотя бы то требовало совершенного перевоспитания».

Может быть, поэтому, сдержав первый порыв поскорее встретиться с Александром и поведать ему о своих далеко идущих планах преобразования России и мира, мичман принял предложение Лазарева и отправился в морской поход вокруг света. Он рассчитывал, что «знакомство с заграничными странами, большая возмужалость и опытность, самое развитие характера в борьбе с опасностями могут предоставить впоследствии лучшие условия для успеха задуманного дела».

Уже в пути, от берегов Англии, он все же отправил письмо императору с просьбой о встрече: «Ты узнаешь, Александр – и всю жизнь посвящу тебе и отечеству. Не хочу более оставаться в неизвестности – призови, требуй. Да явлюсь перед тобой и не замедлю – время дорого…» Александр, получив это странное, полное намеков письмо, повелел вызвать Завалишина в столицу, но корабль с дерзким офицером на борту был уже у берегов Америки.

В Калифорнии, где на зиму встало судно экспедиции, Завалишин без промедления начал действовать. Пользуясь тем, что Испания уже не могла поддерживать свою бывшую колонию, а Мексика, новая хозяйка калифорнийских земель, и не собиралась этого делать, магистр еще не существовавшего Ордена решился на неслыханный шаг. В этой уникальной исторической ситуации он видел реальную возможность присоединить Калифорнию к России и сделать эти земли штаб-квартирой своего ордена. Казалось бы, безумная идея! Но родилась она не на пустом месте и не была плодом разыгравшейся фантазии молодого офицера. Ко времени, когда Лазареву пришло предписание отправить мичмана Завалишина в Петербург для встречи с императором, дон Деметрио, как называли его местные жители, успел заручиться поддержкой нескольких испанских монахов, членов Тайной Юнты (органа управления штатом), и склонил некоторых из них к вступлению в орден.

Долгое путешествие от Охотска до столицы России Завалишин проделал в новом для себя статусе великого магистра. «С самого вступления на землю русскую, – вспоминал он эту поездку, – я стал действовать как человек, истинно принадлежащий Ордену Восстановления Истины. Я говорил правду, обличал ложь и неправосудие».

В пути Завалишин напряженно работал, доводя до совершенства начатое предприятие: по собственным рисункам изготовил медный рыцарский шлем, разработал знаки и одежды Ордена, а приехав в Петербург, заказал короткий орденский меч.

Еще в Калифорнии он начал писать устав Ордена, «образовывая его по примеру Мальтийского». Под пером молодого магистра рождались пункты «Обязанностей членов Ордена»: «подавать помощь всякому притесненному, защищать всякого обиженного, покровительствовать бедным и сиротам», «говорить всегда правду, не лицемерить, не уклонятся ни перед кем», «быть примером чести и помогать друг другу во всяком случае». Тогда же окончательно сложились и требования к желающим вступить в Орден. Завалишину было важно, «чтобы жизнь новопринимаемого… подходила к правилам рыцарским», «чтобы в нем заметна была решительность и сила характера», «чтобы не был один из тех, кои холоднокровно смотрят на бедствия ближнего». Орден все более приобретал законченные черты – было с чем предстать перед государем.

Увы, с Александром он так и не встретился: помешало знаменитое наводнение 1824 года. Нева, вышедшая из берегов, преградила путь смелым мечтам юного рыцаря, но открыла перед ним совсем иные возможности.

Близкое знакомство с членами Северного тайного общества в корне изменило судьбу великого магистра. Не разделяя многих идей и особенно образа жизни будущих декабристов, он отдавал должное их бескорыстию: «Они жертвовали не только жизнью, которой рискуют иногда из-за пустяков, из тщеславия, не имея притом в виду ответственности в последствиях, но и состоянием, и положением в обществе, и тем, что, наверное, имели бы при том порядке вещей, который искали изменить вопреки выгоде». Тщетными оказались его попытки остановить заговорщиков, отговорить от политических амбиций, вернуть к нравственно-просветительским целям. Внутренне не соглашаясь с планами мятежников, он все же пошел с ними до конца. И хотя 14 декабря 1825 года Завалишин не был на Сенатской площади, двадцать лет каторги и последующее поселение в Чите стали платой за его бескомпромиссность.

На этом можно было бы поставить точку в истории Ордена Восстановления. Итог, казалось бы, печальный: меньше двух лет существования, всего несколько человек последователей, трагический финал самого магистра… Но нет, не поворачивается язык назвать жизнь Завалишина трагедией, да и он сам таковой ее не считал. Напротив, был счастлив и тем возможностям, которые перед ним возникали. И оставался прежним: несговорчивым, острым, неудобным. Он продолжал отстаивать Правду и Истину всюду, где оказывался: в суде, в каземате Петровского завода, на вольном поселении в Чите. Нетерпимый к любым человеческим слабостям и недостаткам, самоуверенный, желчный, он так допек читинского генерал-губернатора своими замечаниями и претензиями, что в русской истории возник уникальный прецедент: Завалишин оказался дважды сосланным, во второй раз уже обратно – из Сибири в европейскую часть России!

Да и Орден Восстановления, хотя официально не существовавший, продолжал действовать, пусть лишь в лице единственного человека – самого основателя. Жизнь распорядилась так, что кодекс чести рыцаря он создал не для кого-то, а для самого себя и был ему верен до конца. Кодекс чести помогал Завалишину оставаться живым и деятельным. А судьба «одинокого волка» ни капли не смущала его, поскольку с самого начала владело им убеждение, что «лишь бы зародилось живое начало в одном человеке, и тогда оно может наполнить собою и целые народы, и целые эпохи».

Как тут не вспомнить слова русского историка Василия Ключевского, сказанные, правда, по другому случаю, но уместные и здесь: «Но ведь и в тесто немного нужно вещества, вызывающего в нем живительное брожение. Нравственное влияние действует не механически, а органически». И то, что жизнь Завалишина не вызвала «живительного брожения», а сам он, в одиночку восстанавливавший в России Правду и Истину, оказался «лишним человеком», – не его вина, а наша общая беда. Кто не согласен с этим, пусть вернется к размышлениям Бердяева, приведенным в начале статьи. Лишенная рыцарского духа Россия в ХХ веке, на мой взгляд, уже достаточно испила из чаши страданий, чтобы иметь неосторожность и дальше не прислушиваться к его пророчеству: «Мир вступает в период длительного неблагополучия и великих потрясений. Но великие ценности должны быть пронесены через все испытания. Для этого дух человеческий должен облечься в латы, должен быть рыцарски вооружен».

Запыленные кареты подъехали ко дворцу. «Рыцари святого Иоанна Иерусалимского просят гостеприимства», – доложил флигель-адъютант. «Пустить их!» Войдя в покои, один из знатных гостей произнес: «Странствуя по Аравийской пустыне и увидя замок, узнали, кто тут живет…»

Это не театральная пьеса и не сцена из рыцарского романа, как мог бы подумать читатель. Это – история. Время и место действия – конец XVIII века, Россия. А персонажи – известные исторические лица: российский император Павел I и полномочный министр и посол в России Мальтийского ордена граф Литта. Мальтийцы знали слабые точки русского императора, но, разыгрывая эту сцену по всем канонам рыцарских легенд, даже не знали, чем все обернется.

«Торжественная церемония принятия Павлом I титула Великого Магистра мальтийских рыцарей состоялась в Большом тронном зале Зимнего дворца (29 ноября 1798 года). Депутация Капитула поднесла Павлу I, бывшему в полном императорском одеянии, Мальтийскую корону, Жезл, Печать Ордена и Рыцарский меч. Обнажив меч, Павел осенил себя крестом, присягая Мальтийскому ордену».

В. Л. Боровиковский. Павел I в короне, далматике и знаках Мальтийского ордена

Роскошный дворец графа Воронцова, построенный Растрелли, по указу императора превращается в «замок мальтийских рыцарей», а рядом знаменитый Джакомо Кваренги возводит церковь во имя святого Иоанна Крестителя Иерусалимского – небесного покровителя Ордена. На Каменном острове в духе средневековых рыцарских традиций строится странноприимный дом: забота о больных – священная обязанность госпитальеров (так называли мальтийских рыцарей в Средние века). Сам Великий Магистр ездит в карете с мальтийскими крестами в окружении собственной гвардии «рыцарей-хранителей» – кавалергардов. В июне 1799 года в канун дня Иоанна Крестителя по древней орденской традиции в Павловске зажигают костры…

Средневековый рыцарский орден в России – факт, потрясший многих. Долгие десятилетия не смолкают споры. Что это? Продолжение детских игр Павла? Но ему уже 44 года! Безумные фантазии «поврежденного» императора? Так считали многие. Тонкий политический расчет? Но в чем он?

Любовь ко всему рыцарскому родилась у Павла еще в детстве. Воспитатель царевича С. А. Порошин, читавший наследнику историю Ордена, отмечал, что в детских играх тот частенько «изволил представлять себя кавалером Мальтийским». Не раз, я думаю, богатое воображение Павла переносило его в далекие времена: в длинном одеянии без пояса (символ свободы) он подходил к алтарю с возожженным светильником в руке, в знак пламенеющей любви к Богу, и жадно ловил слова рыцарского посвящения: «Мы признаем тебя слугой бедных и больных, посвящающим этому делу свою жизнь…»

Детские мечты осуществились – он Великий Магистр. Но на дворе, увы, иные времена. Нет уже на дорогах Европы странствующих рыцарей – там царят богатые торговцы и буржуа; крестовые походы сменились революциями и колонизационными войнами; поэтические турниры трубадуров превратились в полемику на страницах литературных журналов. Да и людей беспокоят совсем иные проблемы. Зачем им рыцарь на троне?

С первых дней правления Павла I все поняли, кто пришел. Он не стал мстить врагам, фаворитам своей матери Екатерины II, – он рыцарь, он великодушен. Вместо этого, всем на удивление, следуют: отмена тяжелейшего для народа рекрутского набора, запрет продавать крепостных крестьян без земли, введение (опять же для крестьян) обязательного отдыха в выходные и праздники, ограничение барщины тремя днями. «Масса простого народа, в несколько месяцев получившая большее облегчение в тягостной своей доле, чем за все царствование Екатерины… с надеждой смотрела на будущее», – пишет историк Шумигорский.

Зачем Павлу столь радикальные крестьянские реформы – ради славы «народного царя»? Нет, таковы его принципы.

В «Правилах Ордена», записанных Раймондом де Пюи еще в XII веке, говорится: «Каждый брат, который приемлется и вписывается в сей Орден… да придерживается всегда справедливости; обиженным да помогает; угнетенных да защищает и освобождает…» Кто же обиженный и угнетенный в России? Кто больше других нуждается в справедливости? Ответ очевиден: бесправные крепостные крестьяне. Так что же удивляться вниманию к ним Павла?

Кроме этого, Орден требовал от своих рыцарей «свято хранить три обета»: нестяжания, послушания, целомудрия. Они и становятся тремя принципами, действуя в соответствии с которыми, Павел заново обустраивает страну. Привыкших к роскоши и праздности екатерининских вельмож он заставляет работать, исполнять их исконный долг – служить государству. Уже в пять утра в богатых домах зажигались огни, и чиновники в спешке разъезжались по министерствам и коллегиям. Павел самолично каждый день объезжал все правительственные учреждения, ленивых и нерадивых он не прощал.

Гвардия, гордость и опора армии, в правление Екатерины была развращена и деморализована. Доходило до того, что гвардейские офицеры являлись в караул в домашних халатах. Павел поставил офицеров перед выбором: либо вспомнить о воинском долге, либо уйти из армии. Десятки и даже сотни, затаив обиду, уходили, но лучшие оставались.

Погрязшие в коррупции, взятках и фаворитизме высшие эшелоны власти Павел подчиняет своей сильной воле и ставит под диктат закона. «Закон один для всех, и все равны перед ним», – говорил он, а современники подтверждали: «Горе сильному, который с высокомерием притеснял убогого! Дорога к императору была открыта каждому; звание его любимца никого перед ним не защищало».

Сам император жил по тем же законам. Ведя спартанский образ жизни, он удивлял всех своей энергией и работоспособностью. Он вникал в мельчайшие подробности государственных дел и принимал деятельное участие в судьбах многих людей. В окне первого этажа дворца Павел велит установить ящик, куда любой человек мог опустить прошение на имя государя. Он лично читает все письма и отвечает на большинство из них. За 6 лет своего правления Павел издает 2179 законодательных актов, то есть в среднем 42 в месяц (для сравнения: в правление Петра I – 8, Екатерины II – 21).

Павел значительно укрепляет финансовые позиции России в Европе. Он при свидетелях обещает есть из оловянной посуды до тех пор, пока рубль не вернет свою платежеспособность на рынке. А когда добивается финансовой стабильности, приказывает отчеканить на новых золотых монетах девиз рыцарей-тамплиеров: «Не нам, не нам, Господи, а имени Твоему», напоминая всем, ради чего должен трудиться каждый честный человек.

И уж совсем по-рыцарски Павел ведет себя в международных делах. Считая безнравственным проливать кровь подданных в многочисленных войнах и конфликтах, он предложил всем европейским правителям собраться в Гамбурге и решить спорные вопросы между странами в личном поединке государей, а в качестве секундантов пригласить на дуэль первых министров. Правители посмеялись над сумасбродством русского императора, посчитав предложение шуткой. Лишь Наполеон Бонапарт, знаток человеческих душ, оценил рыцарский порыв Павла и, как говорят, воскликнул: «Он русский Дон Кихот!» Какая точная характеристика!

Павел благороден и мечтателен, как Дон Кихот, но так же, как Дон Кихот, старомоден и одинок. Его гнева боятся, а потому пресмыкаются перед ним. И Павел, принимая все за чистую монету, не хочет видеть подлости и коварства приближенных.

Над ним смеются, сочиняют небылицы, называют сумасшедшим. Но и над Дон Кихотом тоже смеялись! Когда Павел запрещал круглые шляпы, кружева, бакенбарды, ленты через плечо, ему многие припоминали донкихотовские мельницы. Но, нападая на свои «мельницы», Павел, подобно Дон Кихоту, видел и своих «великанов» – революционный хаос, террор, безнаказанность. Нападая на кружева и ленты, он не пускал в Россию вечных спутников всех революций: цинизм, материализм, беспринципность, и превращал «великанов» всего лишь в модные «мелочи».

Своими реформами Павел наживет много врагов, от их рук и погибнет. Он знает о готовящемся заговоре, но на все попытки жестоко пресечь его ответит: «Я желаю лучше быть ненавидимым за правое дело, чем любимым за дело неправое».

«Самую жизнь свою он ценит настолько, насколько она может служить средством к воплощению идеала и водворению истины, справедливости на земле», – это слова Тургенева о Дон Кихоте. Но и Павлу они подходят не меньше.

Короткое правление императора завершилось трагедией. В 1801 году, когда мир с надеждой вступал в новый век, Россия лишилась своего странствующего рыцаря. Итог царствования печален: все начинания Павла растоптаны и забыты, все мечты погребены… И лишь старомодные понятия чести и справедливости останутся в наследство новой эпохе, чтобы родиться вновь в сердцах героев 1812 года, в делах дворян-декабристов, в стихах русских поэтов. А о чем еще может мечтать настоящий рыцарь?

«Я хочу остаться наедине со своею совестью». Император попросил всех выйти из кабинета. Перед ним на столе лежал документ, который должен был перевернуть всю русскую историю. Закон об освобождении крестьян… Его ждали долгие годы, за него сражались и отдавали жизни лучшие люди государства. Закон не только ликвидировал позор России – крепостное право, но и давал надежду на торжество справедливости и добра. Подобный шаг для монарха – трудное испытание, особенно если готовился к нему всю жизнь, из года в год, с самого детства…

Когда Василий Андреевич Жуковский посвящал это стихотворение рождению царского сына – будущего императора Александра Второго, – он даже не предполагал, что скоро именно от него будет зависеть, сбудутся ли добрые пожелания этих строк. В 1826 году, когда царевичу исполнится восемь лет, судьба крепкой нитью свяжет великого поэта и наследника престола: Жуковский станет воспитателем юного Александра.

Е. Ботман. Портрет Александра II. 1856 г.

Что нужно для воспитания достойного государя? Знания? Наверное. Опыт управления людьми? Желательно. Но это лишь средства. Главное, к чему стремится Жуковский, – чтобы его воспитанник нашел ответы на самые важные вопросы жизни: «Кто я? что я быть должен, и к чему предназначен, как существо бессмертное?» Воспитатель не жалеет сил и времени, чтобы вести будущего императора к понятиям добра, чести, человечности. Они вместе заходят в дома к беднякам, посещают больницы и приюты. Впервые за всю историю династии наследник престола посещает Сибирь, где воочию убеждается в тяжелом положении ссыльнокаторжных. В поездках по России его глаза учатся видеть несправедливость, его сердце учится сострадать.

Когда Александру пришло время взойти на престол, мудрого и доброго наставника рядом уже не было – Жуковский не дожил несколько лет до этого события. Но осталась память о его уроках, остались и незыблемые принципы, ставшие стержнем характера Александра, которые теперь предстояло осуществлять. Жуковский сформулировал несколько правил для будущего монарха, и Александр Второй счел своим долгом до конца следовать им.

«Уважай закон, люби свободу и правосудие, будь верен слову», – советовал Жуковский. И Александр проводит судебную реформу, отменяет телесные наказания, реабилитирует декабристов и возвращает их из ссылки. Вслед за отменой крепостничества государь заменяет бесчеловечную пожизненную рекрутчину всеобщей воинской обязанностью с трехлетним сроком службы.

«Люби и распространяй просвещение, уважай общее мнение, властвуй не силой, а порядком», – требовал наставник. Ученик откликается реформой образования, благодаря которой на гимназической и университетской скамье нашлось место людям всех сословий и состояний. В его правление число газет и журналов, издаваемых в России, увеличивается с 40 до 700. Впервые к образованию, в том числе и высшему, допущены женщины.

Список дел Александра можно было бы продолжить. Достойно пройдя все испытания, выпавшие на его долю, он подошел к последнему, самому трудному пункту из наставлений Жуковского: «Не обманывайся насчет людей и всего земного, но имей в душе идеал прекрасного – верь добродетели».

Узнав, что ему вынесен смертный приговор революционной организацией «Народная воля», Александр долго не хотел в это верить и никак не мог понять, почему после стольких благодеяний он сделался объектом чьей-то ненависти. Последовавшие за угрозами действия террористов заставили о многом задуматься. После каждого нового покушения Александр все больше замыкался в себе, мрачнел, его мучили сомнения и тревоги. Как не озлобиться и не начать мстить? Как сохранить веру в человека? Трудно оставаться идеалистом на троне большого, разрываемого противоречиями и конфликтами государства. Еще труднее остаться достойным учеником своего наставника. Его ждал последний экзамен в этой жизни…

1 марта 1881 года около двух часов дня император, возвращаясь со смотра войск, выехал из Михайловского дворца. Царская карета в сопровождении конного отряда телохранителей-черкесов проехала по Инженерной улице и свернула на набережную Екатерининского канала. Александр находился в прекрасном расположении духа. Утром он подписал документ, который должен был стать еще одним шагом в реформировании государства. Давно вынашиваемые планы введения в стране конституции обрели реальные очертания.

Храм Спаса на крови, построенный на том месте, где был смертельно ранен Александр Второй. Храм-памятник был сооружен на средства, собранные по всей России

Первый день весны обещал быть прекрасным. У моста мальчишка-разносчик, признав в карете царский экипаж, вытянулся во фрунт и шутя козырнул государю. Улыбка на его лице показалась Александру добрым знаком. В тот же миг взрыв огромной силы потряс карету. За дымом трудно было что-либо разобрать. Слышались крики ужаса и стоны раненых. Император не получил ни единой царапины. Несмотря на бурные протесты кучера, Александр наотрез отказался продолжить путь и, презрев опасность, вышел из кареты. Он бросился к мальчику, затем к раненому черкесу из своей охраны с одной только мыслью – хоть как-то облегчить их страдания. В этот момент раздался еще один взрыв. Бомба второго террориста достигла цели, нанеся государю смертельные раны…

Ранним утром у тверского Путевого дворца тишина, ни души. Вот ветерок пробежал по верхушкам деревьев. Проснулась и запела птица. А старый дворец спит. И ему снится сон о прошлом…

«Малый тверской Эрмитаж» – так в самом начале XIX века называли тверичи дворец своего генерал-губернатора. «Русский Версаль!» – ахали гости. «Да у вас тут маленький Петергоф!» – проговорил с улыбкой сам император Александр I.

Здесь и правда все было образчиком вкуса, все восхищало и радовало глаз: античное благородство внешнего облика, светлые залы и галереи, уютные гостиные, расписные потолки, великолепные картины, статуи, камины с зеркалами в золоченых рамах, хрустальные люстры… Между дворцом и берегом Волги располагался сад, еще одно гениальное творение Карло Росси! Это был пейзажный, в английском стиле парк с беседками и павильонами, смотровыми площадками, извилистыми дорожками, цветниками, скульптурами. А от самого берега по аркаде взбегал романтический пандус – прямо к кабинету во втором, парадном, этаже. Там любила работать и принимать гостей хозяйка дворца – великая княгиня Екатерина. Дочь Павла I, родная сестра Александра I, супруга немецкого принца Георга Ольденбургского.

Екатерина, королева Вюртембергская

Кажется, еще миг – и окно кабинета распахнется, а в нем покажется изящный силуэт «тверской принцессы». Она, конечно же, читала до рассвета, и в бронзовых канделябрах еще не погасли свечи. Но бессонная ночь не оставила следа на ее лице – она свежее и прекраснее роз в ее саду. И она счастлива. Ведь впереди – целая жизнь, длинная, яркая, деятельная…

Катенька – «Катишь, Като», как ее звали в семье, – в 15 лет была признана «красой царского дома в России». В ней отмечали особенную силу ума, верность суждений, высшие интересы. Она знала несколько иностранных языков, увлекалась физикой, экономикой, историей, географией. «Смесь Петра и Екатерины» – говорили в семье: Като очень походила на них своим энергичным характером. И так же, как они, мечтала сделать все, чтобы ее любимая Россия стала первой в Европе. А еще Екатерина была невероятно музыкальна, прекрасно танцевала и, не будь она царской дочерью, стала бы замечательной художницей. «Она была совершенная красавица с темными каштановыми волосами и необыкновенно приятными, добрыми карими глазами. Когда она входила, делалось будто светлее и радостнее», – писал мемуарист С. С. Жихарев.

Разумеется, великая княжна была завидной невестой. Говорили даже, что к ней сватались одиннадцать «знатных искателей», а она выбрала в супруги человека не очень яркого, но очень достойного, родственную душу. «Принц имеет ангельское сердце», – говорил о Георге Ольденбургском Николай Михайлович Карамзин. Любовь, уважение, нежность, доверие и согласие были постоянными спутниками Георга и Екатерины. Жаль, что жизнь обоих оказалась такой короткой… Но сколько сердец они успели осветить своей любовью!

После свадьбы, которую отпраздновали 18 апреля 1809 года, принц Георг был назначен новгородским, тверским и ярославским генерал-губернатором, главным управляющим Департаментом водных коммуникаций и через четыре месяца переехал вместе с супругой в свою новую резиденцию – заново отстроенный Путевой дворец в Твери.

Перебравшись в Тверь, Екатерина со всей энергией принялась облагораживать свои новые владения – не только дворец, но и весь город! Она обожала музыку и устроила так, чтобы перед дворцом всегда играли музыканты. Ей нравились вечерние прогулки, веселье, яркие огни – и все главные улицы и набережные стали освещаться фонарями, чего прежде не было, а по праздникам и в дни торжеств устраивались фейерверки и иллюминации. Загремели по улицам экипажи, оживилась торговля. Город встрепенулся, очнулся от сна… Тихая, однообразная жизнь была забыта. В милой сердцу Екатерины Твери наступил маленький «золотой век»!

«Великая княгиня часто прогуливалась по городу в карете, в большом открытом экипаже… Она была красавица в полном значении слова, необыкновенно добра, ангельски ко всем ласкова и приветлива. Народ любил ее до безумия», – вспоминал современник.

Теперь в Твери, чтобы повидать Като, останавливались члены императорской семьи. Стремились сюда и «замечательные по талантам своим и просвещению люди, находившие всегда сочувствие и покровительство великой княгини», как вспоминал князь Оболенский, адъютант принца Георга. Сколько встреч, поистине значимых для России, произошло в стенах Путевого дворца за те три года и несколько месяцев, которые в нем прожили принц и княгиня! Здесь бывали Державин и Чаадаев, Гнедич и Кипренский, здесь Карамзин читал страницы «Истории государства Российского».

Обладая «поистине мужским умом», Екатерина Павловна помогала принцу Георгу в работе, разбирала бумаги, сопровождала во всех поездках, осматривала с ним вместе сложные инженерные сооружения: каналы, ирригационные системы, читала доклады. А в редкие свободные минуты они гуляли по парку или работали над книгой стихотворений принца – он редактировал сочиненное, а она украшала книжечку своими рисунками.

В повести «Орест Кипренский» Паустовский пишет: «Однажды вечером никто не приехал. На городскую площадь вошел на рысях полк угрюмых улан и расположился биваком. Горели костры, освещая черные капли дождя. Громко жевали лошади… Москва была занята Наполеоном. В Твери стало тихо».

Наступил 1812 год.

В те дни Екатерина Павловна больше всего жалела, что не родилась мужчиной. Она писала гневные письма брату-императору, призывая его не медлить, и просила послать ее мужа и ее саму в действующую армию. Александр был краток: «Дамам не место в армии».

Но горячее сердце тверской принцессы не могло выносить бездействия: «…я не останусь позади в случае необходимости доказать на деле мою признательность Отечеству». Не колеблясь ни минуты, из крестьян своих имений она собирает и до конца войны содержит егерский батальон, вместе с мужем собирает ополчение в Ярославле, отдает немалые пожертвования Женскому патриотическому обществу, заботится о раненых и еще находит время, чтобы писать письма, вселяя чувство любви к Отечеству в сердца своих современников.

Екатерина Павловна очень тяжело пережила весть о пожаре в любимой ею Москве, об отступлении русской армии. Но ее ждало еще большее испытание: посещая раненых в созданном им госпитале, принц Георг заразился лихорадкой. Она оказалась смертельной…

Новая страница жизни великой княгини открылась в маленьком немецком королевстве – в 1816 году она вышла замуж за Вильгельма Вюртембергского.

Потрясенная смертью Георга, Екатерина решает для себя: «Я должна дорожить временем. Конец может наступить в любой момент, и потому мне не следует откладывать то, что еще можно сделать!» Она рисовала, переводила и читала по ночам, вела оживленную переписку со всеми друзьями в России, изучала «Историю» Карамзина. Да еще задачка – справиться с отчаянной бедностью маленького королевства, разоренного войной… Она выписывает из разных стран лучшие семена, новейшие машины, поощряет технические изобретения, работы по улучшению почв, разведение лесов и садов, заботится об образовании детей из бедных семей…

Снова, как и в Твери, она без устали принимает сановников, читает доклады, основывает приюты и работные дома, швейные и прядильные мастерские, ремесленные училища для мальчиков и пансионы для девочек. «Каждый гражданин должен помочь своему собрату, когда жизнь полна бедствий» и «Доставлять работу важнее, чем подавать милостыню» – вот ее девизы.

И вновь, как и в Твери, ее обожает все маленькое королевство. А она уже открывает в Вюртемберге институт для девушек по образцу Смольного. «Нравственная сила – это единственная опора женщины, – говорит Екатерина в своей приветственной речи, – а облагороженный образованием ее характер – лучшее приданое для жизни в обоих мирах: и в настоящем, и в будущем». Институт стал последним детищем ее любящего сердца. Она часто бывала там, знала всех воспитанниц, их успехи и неудачи.

В начале нового 1819 года королева Екатерина умерла. В ее смерть не могли поверить ни в Вюртемберге, ни в далекой родной России. Два года спустя в память о горячо любимой супруге король Вильгельм выстроил на вершине горы Ротенберг, которой она так часто любовалась из окна своего замка, православную церковь Святой Екатерины.

«Она лишь промелькнула на земле, хотя ей были даны все качества, необходимые для того, чтобы долговременно украшать ее», – читаем в воспоминаниях графини Эделинг.

Она лишь промелькнула на земле… Но надолго осталась в сердцах многих, кто знал и любил ее.

Литература

Е. А. Пушкин. Письма Великой княгини Екатерины Павловны. И. Н. Божерянов. Великая княгиня Екатерина Павловна.

«Воистину Храм просвещения» – так говорили в начале XX века о Рождественской женской гимназии, попечительницей которой была принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская.

Ее имение Рамонь до сих пор называют жемчужиной Воронежского края. Все предприятия, построенные там Ольденбургскими, были образцовыми. Если кондитерская фабрика, то победитель международных конкурсов. Если конный завод, то отличные, породистые лошади. Если сахарный завод, то один из лучших в России. Если дворец, то памятник архитектуры. Ну а современные издания для туристов расписывают его необыкновенные тайны, рядом с которыми, кажется, меркнет даже лондонский Тауэр.

Тайны, тайны

Староанглийский замок в черноземной глубинке – это уже необычное явление, загадка, которая вызывает множество вопросов. Об этом месте ходит столько невероятных легенд, что, пожалуй, только ленивый не процитирует их в своей статье, телепередаче или экскурсии.

В. В. Матэ. Принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская. 1900-е гг.

Как уверяют некоторые авторы, есть «абсолютно достоверные факты, что в замке люди падают в обмороки, что здесь не живут мыши и крысы, дохнут мухи. И не только мухи». Замок с привидениями, аномальная зона, проклятье колдуна…

Каждый замок, как известно, хранит тайну. Дворцовый комплекс, построенный принцессой Ольденбургской в Рамони, поражает своей красотой и изяществом. Глядя на великолепное архитектурное творение в стиле английских Тюдоров, воздвигнутом на одном из самых высоких рамонских склонов, мне как-то не хотелось слушать про стоны душ растерзанных узников и мертвых голубей. Но замок и имение так завораживали, удивляли, что я невольно задавала себе вопрос: в чем же она, тайна этого замка?

Ольденбургские

Представители фамилии Ольденбургов известны в Дании, Швеции, Норвегии, России, и независимо от того, с какой страной было связано их предназначение, везде они смогли реализовать себя на благо Отечества.

В России Ольденбургские славились традиционной для их дома благотворительностью, участием в общественных начинаниях, благородством сердец. Так, Александр Петрович Ольденбургский, муж Евгении Максимилиановны, был попечителем императорского Училища правоведения, Детского приюта, Свято-Троицкой общины сестер милосердия, Комитета содействия молодым людям в достижении нравственного и физического развития. Под его опекой находились школы для малообеспеченных, библиотека-читальня, классы хорового пения, обсерватория и многое другое. В 1890 году Александр Петрович создал Институт экспериментальной медицины, не имевший аналогов ни в России, ни в Европе, а в 1900 году загорелся идеей создать на Кавказском берегу благоустроенный, но относительно дешевый курорт, который мог бы успешно конкурировать с дорогими курортами Крыма. Он сам руководил работами, вникал во все мелочи, вкладывал в осуществление любимой идеи немалые собственные средства. Почти 90 лет Гагринский курорт оставался одним из лучших на Черноморском побережье.

Евгения Максимилиановна

Принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская, урожденная княгиня Романовская, племянница царя-реформатора Александра II, была внучкой императора Николая I и Эжена Богарне, пасынка Наполеона. Непосредственная участница многих прогрессивных преобразований в России, она недаром была награждена орденом «За беспорочную службу Отечеству на ниве благотворительности и просвещения».

Попечительница Рождественской женской гимназии (для которой она сама написала программу по новым предметам), покровительница Попечительного комитета о сестрах Красного Креста, попечительница Ботанического сада, председатель Императорского Минералогического общества, председатель Императорского Общества поощрения художеств… Последнее пропагандировало отечественное изобразительное искусство, устраивало выставки, издавало альбомы, а на полученные средства помогало талантливым художникам получать образование в России и за границей.

Принцесса Евгения тонко чувствовала новые веяния в искусстве, и трудно переоценить ее вклад в развитие художественной жизни России. В период ее руководства в Обществе устраивали выставки художники «Мира искусства». Знаменательным стало согласие Н. К. Рериха, по приглашению Евгении Максимилиановны, стать сначала секретарем Общества, а затем директором Рисовальной школы (1906–1918). В этой школе могли учиться молодые люди из народа и отпрыски благородных фамилий.

Комитет о сестрах Красного Креста под руководством Ольденбургской развернул широкую издательскую деятельность, наводнив всю Россию художественными почтовыми открытками с репродукциями картин Эрмитажа, Русского музея и Третьяковской галереи. К этой работе были привлечены многие художники во главе с А. Н. Бенуа. Про открытки говорили: «У них лишь один недостаток – их жаль посылать на почту». За 20 лет Общество изготовило 6500 наименований открыток общим тиражом больше 30 миллионов экземпляров.

В издательстве выпускались также путеводители, буклеты, художественные альбомы. «В течение нескольких лет, – писал в одном из писем Н. К. Рерих, – мы достигли ежегодного дохода, достигшего десятков тысяч долларов. Эти крупные суммы, всецело пошедшие на лечение неимущих и на медицинские цели, составились, главным образом, от продажи художественных открытых писем. Я счастлив вспомнить, что в числе этих пожертвований была целая многочисленная серия и с моих картин».

Это начинание Евгении Максимилиановны пережило Октябрьскую революцию.

Не менее значительной была деятельность Ольденбургской по созданию широкой сети детских художественных школ для детей ремесленников.

Рамонь

Поместье в Рамонском уезде Воронежской губернии было свадебным подарком императора Александра II племяннице. Свадьба стала началом союза двух очень похожих личностей, натур волевых и целеустремленных, для которых главными в жизни были долг и служба Отечеству.

Вступив в 1879 году во владение имением, принцесса сразу занялась хозяйственными делами. Сахарный завод, доставшийся ей вместе с поместьем, был не очень-то прибыльным и производил шесть пудов (около ста килограммов) сахара в сутки. Евгения Максимилиановна принялась за реконструкцию и переоборудовала его новейшей техникой. Для экспериментов по выращиванию сахарной свеклы она создала Опытное поле, которое входило в состав сети опытных полей Всероссийского общества сахарозаводчиков. Благодаря усовершенствованиям производиться стало до 200 000 центнеров сахара в сутки.

В 1900 году была сооружена пристройка паровой фабрики конфет и шоколада. Уже через несколько лет здесь вырабатывалось до 400 наименований конфет и шоколада. Продукция приобрела мировую известность, на международных выставках в европейских столицах завод не раз награждали медалями. Высокохудожественным и ярким было оформление – эскизы оберток и жестяных коробок выполняли ученики художественных школ под руководством известных художников.

Принцесса Евгения открыла в Рамони конезавод, начальную и рисовальную школы, устроила лечебницу, образцовую бесплатную столовую для рабочих, общежитие для прибывших инженеров, построила железнодорожную ветку Графская-Рамонь. Начала действовать водонапорная башня и система водопровода, проводилась электрификация предприятий. На противоположном от дворца берегу реки Воронеж был выгорожен участок леса – «зверинец», где содержались диковинные звери.

Каждый день принцесса лично обходила все цеха и складские помещения, столовую, свекловичные плантации, обязательно заходила в школу, посещала больницу, семьи рабочих, следила за чистотой, пробовала приготовленную для рабочих пищу…

Замок

За четыре года был возведен невиданный во всем Воронежском крае замок с подсобными пристройками, домом для свиты гостей и фонтанами.

Здание из красного кирпича выросло на самом краю обрыва и устремилось ввысь своими стрельчатыми окнами и башнями. Каменные щипцы, башни и окна выделены белым цветом так, чтобы метровые по толщине стены, неприступные угловые башни утратили свою объемность и появилось ощущение легкости и изящества.

Башню въездных ворот украсили часы фирмы «Винтер». Башня эта, как говорят, не простая, а с секретом: ее акустика такова, что усиливает звон колоколов. Перед замком искрился фонтан, а на заднем дворе каменные лестничные марши спускались к причудливому гроту и медной статуе сказочной рыбы, из уст которой стекала по каскаду фонтанов вода.

Особую изысканность замку придавали творения кузнечного искусства – витые чугунные ворота и такая же кованая ограда балконов. В стекло крыши восточной веранды ажурной паутиной вплетена тончайшая жестяная проволока, которая должна сдерживать удары случайных предметов и не позволять стеклу раскалываться.

Конструкция уникальной отопительной системы замка до сих пор ставит в тупик реставраторов. Специальные пустоты в толще стен, как кровеносные сосуды, несли тепло в каждый уголок замка таким образом, что единственная печь, сложенная в подвале, отапливала колоссальное по площади здание.

Внутри замок просторен и уютен. Дубовая лестница в два поворота ведет на второй этаж, шагать по ней одно наслаждение, настолько соизмеримы высота и глубина ступеней. Говорят, высчитывала их сама принцесса, уделяя особое внимание тому, чтобы по этой лестнице удобно было ходить дамам в длинных платьях.

Рамонь

Необыкновенный колорит интерьерам придавали кованые фонари, подставки и люстры. Отделка потолков, стен и колонн темным мореным дубом создавала ощущение величия и торжественности. С особой любовью принцесса отделала библиотеку. На потолке из лакированных шестигранников ее рукой выжжены геральдические символы Ольденбургских, рисунки на мотивы древнегреческих мифов.

Нет достоверных сведений, кто автор проекта дворца. Исследователи отказываются верить, что им могла быть сама хозяйка поместья: «трудно представить, что молодая женщина царских кровей являлась автором столь совершенного архитектурного проекта». Всему остальному, сделанному все той же «молодой женщиной царских кровей», они почему-то не удивляются.

Печальны были последние страницы жизни Ольденбургских – поджог и разорение фабрики, потеря всего хозяйства, имения, отъезд за границу после революции. Впрочем, так ли уж они печальны, если задуматься?

На месте зверинца создан известный всему миру Воронежский государственный биосферный заповедник. Вместо опытных полей – два научно-исследовательских института. Продолжает действовать железнодорожная ветка Графская – Рамонь. Оборудование конфетной фабрики, выкупленное и вывезенное в Воронеж новыми хозяевами, дало жизнь Воронежской кондитерской фабрике, которая существует до сих пор. Институт экспериментальной медицины, Гагринский курорт, художественные почтовые открытки… Да разве перечислишь все то, что много лет продолжало жить своей жизнью после отъезда и даже смерти Ольденбургских! И можно ли измерить результаты работы многочисленных школ и обществ, душой которых они были?

А замок в Рамони все так же прекрасен. Вот только внутреннего убранства сегодня не увидишь: несколько лет назад началась реставрация, деньги, как водится, неожиданно закончились, но пустота внутри лишь добавляет загадочности дворцу.

Так в чем она, главная тайна Рамонского замка? Каждый отвечает на этот вопрос по-своему, меня же больше всего удивляют его создатели. Как это возможно – успеть за одну короткую жизнь сделать столько всего, да еще так сильно, что следы остаются в истории и жизни людей так прочно и так надолго! Невольно вспоминается девиз жизни нашей замечательной современницы, академика Натальи Петровны Бехтеревой: «Мы в ответе за несделанное». Такое ощущение, что Ольденбургские жили с тем же девизом.

Он думал, что учит немецкий язык для того, чтобы читать в подлиннике своих любимых поэтов-романтиков. Но судьба оказалась мудрее. Вместо Гете и Шиллера настольной книгой Петра Семенова на долгие годы стало многотомное «Землеведение Азии», написанное Карлом Риттером. Страница за страницей перед глазами молодого архивариуса Русского Географического общества открывались картины Центральной Азии: высочайшие горные вершины, безжизненные дикие пустыни, загадочные народы… И бесконечные вопросы, вопросы, вопросы… Кто-то же должен знать ответы на них – ну хотя бы сам автор?

…В Берлинском университете над Карлом Риттером посмеивались многие – и студенты, и коллеги-профессора. Этот ученый-романтик, несмотря на преклонный возраст, просто бредил географическими открытиями. Он поднимался на вершины Тибета, пересекал вдоль и поперек пустыню Гоби, сотни раз переправлялся через бурные реки… И все это – не выходя из своего кабинета, до самого потолка заваленного старинными книгами и картами. Над ним смеялись… и его любили. Никто другой не умел с такой силой пробуждать в других людях жажду странствий, увлекать за собой в неведомые земли, вдохновлять на рискованные приключения.

П. П. Семенов-Тян-Шанский

Он сделал географию живой и увлекательной наукой. С университетской кафедры он провозглашал, что наша планета – «воспитательное учреждение для человечества в его земном, преходящем существовании». А значит, отправляясь в дальний путь, открывая новые земли, штурмуя новые вершины, человек тем самым расширяет горизонты своего мира, учится, познает, открывает самого себя.

Зерна упали на благодатную почву. Отныне в жизни Петра Семенова появилась цель, а Небесные Горы – так переводится с китайского Тянь-Шань – наконец-то обрели своего исследователя.

Последние дни перед отправлением – самые трудные. Бумаги, подписи, разрешения… Чемоданы, ящики, коробки… Не хватает людей, не хватает денег, не хватает времени… Наконец все проблемы разрешены, и вот она – дорога. Сколько удивительного открывается перед тобой, стоит только отъехать от родного дома, вырваться из привычного, уютного мирка! Как изменяет человека путь! Порой кажется, что это не ты, а кто-то другой отправился в неведомые земли. Вдруг понимаешь, что острее стал видеть окружающий мир, замечать то, чему прежде не придавал значения, даже ход мыслей становится иным. Где тот робкий, романтичный юноша, студент питерского университета, что отважился вместе со своим другом на первое в их жизни большое путешествие? О далеких и таинственных землях тогда только мечтали, поэтому первый маршрут был совсем не экзотический – пешком из Петербурга в Москву. Казалось, так просто, – а кто ходил? Быть может, именно тогда и родился будущий первооткрыватель и ученый?

Перед поездкой, в Петербурге, Петра Семенова всячески отговаривали от намеченного маршрута. Пугали сложными отношениями с Китаем, передавали тревожные слухи, приходившие из тех мест, указывали на трагическую судьбу путешественников, пытавшихся пройти в Тянь-Шань через Индию. Тогда подобные мелочи мало беспокоили Семенова – все они меркли перед величием поставленной задачи. Другое дело теперь, когда до цели осталось всего лишь несколько дней пути.

Странное волнение охватывало его, как перед долгожданной встречей со старинным другом. Примет ли Тянь-Шань? Признает ли своим? Еще никто из европейцев не осмеливался так далеко проникать в глубь Центральной Азии. Самые знаменитые путешественники, прокладывая свои маршруты, обходили стороной эту неприступную часть материка. Только раз, более тысячи лет назад, один китайский монах по имени Сюань-Цзян побывал в этих местах. Со священным трепетом он записал свои впечатления: «С начала мира снега, здесь накопившиеся, обратились в ледяные глыбы, которые не тают ни весной, ни летом. Гладкие поля твердого и блестящего льда тянутся в беспредельность и сливаются с облаками…»

«Дорог и памятен для каждого человека тот день, в который осуществляются его заветные стремления, когда после долгих препятствий он видит наконец достижение цели, давно желанной». Вот они – Небесные Горы! Как выразить, как передать их величие и красоту? Бессильными оказываются и самые красивые слова, и кисть художника. Ты ощущаешь себя на краю вселенной – и одновременно в самом ее центре. Время сжимается для тебя в мгновение – и вместе с тем открывает врата вечности. Такое не забывается.

…Путь домой. Момент и красивый, и печальный. Позади тревоги и волнения, а впереди – лишь долгие часы воспоминаний. Как жить дальше без этих Небесных Гор? Что делать, если больше некуда идти?.. Но неужели некуда? Ведь у дороги не бывает конца, а за любой вершиной скрывается новая, еще более высокая. Самым важным в путешествии всегда остается то, с чем ты приходишь в далекие земли, и то, с чем ты возвращаешься. Не верьте тем, кто говорит, что у путешественника не должно быть дома. Вобрав в себя живительный ветер странствий, нужно отправляться обратно, чтобы наполнить им свой дом и подарить другим.

После двух экспедиций на Тянь-Шань – в 1856 и 1857 годах – Петр Семенов остаток своей жизни, а это без малого шестьдесят лет, посвятил российской географической науке. Книги, учебники, описания народов России, перепись населения, участие в государственных реформах… И, конечно, новые путешествия. Только теперь уже не он, а другие – его соратники и ученики – будут прокладывать сложные маршруты, открывать неведомые земли, наносить на карты очертания гор и рек. На их долю выпадет честь первооткрывателей, себе же он оставит рутинную работу – выбивание денег для экспедиций, согласование сроков, уговаривание чиновников. Зато в чертах каждого путешественника второй половины XIX века – Пржевальского, Потанина, Черского, Валиханова – без труда можно найти частицу его щедрой, благородной натуры. Именно его имели в виду современники, говоря: «Люди воспитываются не проповедями и не нравоучениями, а примерами». Горные пики и ледники, названные его именем, – лишь малая толика благодарности учеников своему учителю.

Почетное членство в 66 академиях, университетах и научных обществах, слава и популярность не помешали Семенову-Тян-Шанскому оставаться самим собой. Доктора, уговаривавшие его отдохнуть, непременно натыкались на любимую фразу великого географа: «Дело – лучшее лекарство от переутомления. Труд меня молодит и обращает к юности».

Ему не было еще и двадцати, когда ему предложили место старшего учителя гимназии – о лучшем и мечтать было нельзя! Но его позвали звезды… И через двадцать с небольшим лет из Лиссабона, Стокгольма, Цюриха к нему начали приезжать иностранные ученые, чтобы учиться астрономии на самом современном оборудовании. Фридрих Георг Вильгельм Струве, создатель и первый директор Пулковской обсерватории.

Василий Яковлевич, как его стали называть в России, родился 15 апреля 1793 года в немецком городке Альтоне. (Сейчас его не найти на карте – Альтона уже давно стала районом Гамбурга.) Он был пятым ребенком в большой дружной семье.

Отец Вильгельма, Яков Струве (1755–1841), был директором гимназии, преподавал филологию и математику. Он сам занимался обучением сына – на домашних уроках Вильгельм изучал древние языки и классическую литературу. Благодаря своей должности и привычке все упорядочивать, а может, национальной черте характера, Яков Струве привил сыну любовь к ясности во всем, которая стала залогом будущих преодолений и побед.

Василий Яковлевич Струве

Но особенно в почете в этой семье выходцев из Гольштинии было трудолюбие. «Мы, Струве, не можем жить, ничего не делая, с удовольствием, так как мы убедились, начиная с ранней молодости, что работа – самая полезная и лучшая приправа человеческой жизни», – писал старший Струве сыну.

Весной 1808 года большая часть Европы уже была завоевана войсками Наполеона. В Гамбурге Вильгельма схватили французские вербовщики: в свои 15 лет он был рослым широкоплечим юношей. Не желая быть солдатом чужой армии, Струве выпрыгнул из окна второго этажа дома, где его заперли французы, прямо «в крепкие руки своей судьбы» и добрался до нейтральной Дании. Родители, тревожась за сына, отправили его в Россию, в Дерптский университет, под присмотр старшего брата, который служил преподавателем в тамошней гимназии.

Уже с первого курса пылкий юноша восхищался великими поэтами Греции и Рима и с большим рвением изучал филологию, идя по стопам отца и брата. Спустя два года он написал весьма удачную работу по филологии, которая была издана на университетские средства, – большая честь для 17-летнего ученого! Через год, окончив университетский курс филологических наук и выдержав установленный экзамен, Вильгельм Струве готовился занять место преподавателя филологии, но…

Он остался в Дерптском университете и занялся, правда, урывками, в свободное время изучением точных наук и за три года освоил математику и астрономию. А в 1818 году – всего через пять лет! – стал директором Дерптской обсерватории (должность, кстати сказать, более скромная по оплате, чем учителя гимназии).

На окончательный выбор жизненного пути повлияли и астрономические лекции И. В. Пфаффа, и лекции по физике Г. Ф. Паррота. А главное – молодой ученый уже тогда мечтал о звездах и о том, чтобы приносить пользу обществу.

К тому времени в Дерптской обсерватории, построенной состоятельным Ламберти, многое нуждалось в усовершенствовании. И мечта о звездном небе потребовала от Струве пробудить в себе талант не только бесстрастного и кропотливого наблюдателя, но и организатора. Он добился выделения средств на модернизацию. Тут ему пригодилось знание и филологии (умение убеждать), и светских манер, приобретенное в годы, когда он давал частные уроки детям одного лифляндского дворянина. Он всегда умел учить и учиться!

Двадцать лет ушло на переоснащение обсерватории. Струве приобрел первоклассные по тому времени астрометрические инструменты: рефрактор работы Фраунгофера и гелиометр фирмы Репсольд.

Такое усердие, честность и ответственность внушили к нему уважение императора Николая I. Как и в идеальном, по мнению Струве, древнем городе Александрия, где благодаря Птолемеям были созданы Мусейон и первая обсерватория, содержавшаяся за счет государства, – Николай I дал деньги на строительство большой астрономической обсерватории в окрестностях Санкт-Петербурга. А Василия Яковлевича назначил руководить строительством.

В 1830 году императору был представлен предварительный доклад о задачах будущей обсерватории. Василий Яковлевич получил поручение заказать инструменты «по своим идеям» у лучших мастеров Германии!

Специальная академическая комиссия одобрила архитектурный проект, представленный Александром Брюлловым. Для строительства обсерватории выбрали Пулковскую гору на юге столицы. Покрытая вокруг лугами, защищавшими от пыли воздух, возвышенность эта обеспечивала чистоту неба для проведения астрономических наблюдений. (Первая обсерватория, открытая Петром I и оснащенная лучшими по тем временам инструментами, к XIX веку перестала проводить наблюдения из-за городского дыма.) Второе достоинство места – южная часть неба не «подсвечивалась» огнями города.

Несмотря на многочисленные заботы, свалившиеся на плечи будущего директора, в 1837 году Струве впервые в истории астрономии провел успешное измерение расстояния до звезды. Ею стала альфа созвездия Лира, Вега. Потом была работа над каталогами двойных звезд. Мечта жизни приближалась…

Открытие обсерватории состоялось 19 августа 1839 года. Она была оснащена самым крупным в мире телескопом-рефрактором с 30-дюймовым диаметром объектива (около 0,75 м).

Астроном Ньюкомб, приехав первый раз из Америки в Пулково, поспешил к своим коллегам на родину, даже не взглянув на красоты Петербурга. «Когда мне в Америке рассказывали о чудесном устройстве Пулковской обсерватории, – писал он на родину, – я смеялся, потому что не мог поверить всему этому; теперь же, когда я приеду и буду в свою очередь рассказывать о том же, мои слушатели будут смеяться, так же находя все это невероятным!» Эти слова до сих пор вспоминают в Пулково.

Какова же была цель Пулковской обсерватории? Если Гринвич создавался исключительно для продвижения британского господства на море, то в России была великая потребность «в производстве постоянных и сколь можно совершеннейших наблюдений, клонящихся к преуспеянию Астрономии и соответствующих наблюдений, необходимых для географических предприятий в Империи, и для совершенных ученых путешествий. Сверх того она должна содействовать всеми мерами к усовершенствованию практической Астрономии, в приспособлениях ее к Географии и мореходству, и доставлять случай к практическим упражнениям в Географическом определении мест».

Можно много страниц исписать, только перечисляя открытия, сделанные в Пулкове, но самое главное – там была разработана методика астрометрических наблюдений для определения точного положения звезд. Это позволило повысить точность наблюдений по сравнению с достигнутой в то время ведущими обсерваториями мира, Гринвичской и Парижской, в три-пять раз! Эту методику применяют и в наше время.

Пулковские абсолютные каталоги положений звезд, составленные и опубликованные под руководством В. Я. Струве и его последователей, принесли обсерватории мировую славу.

Следуя примеру древней Александрии (кстати, городупобратиму Санкт-Петербурга), первостепенное значение Струве придавал регулярному пополнению библиотеки. Много книг было принято в подарок, много куплено или получено в обмен на сочинения директора. К 1865 году в Пулковской библиотеке насчитывалось более 9000 больших сочинений и около 10 000 диссертаций. Трудно было представить выдающееся сочинение по астрономии, которого не нашлось бы в Пулкове.

Но не только богатство и разнообразие изданий привлекало сюда ученых читателей. Благодаря личному участию директора в составлении каталога и организации хранения в библиотеке был такой порядок, что исследователи приезжали из Европы не потому, что там не было нужной книги, а потому, что там ее нельзя было найти!

В Пулкове хранились и редкие манускрипты, например, сочинения Кеплера, купленные задолго до основания. К сожалению, в феврале 1997 года многие книги пострадали во время пожара…

Совершенствуя инструменты и способы наблюдений, Василий Яковлевич не уставал совершенствовать и себя! Если почитать описание Пулковской обсерватории, изданное в 1845 году, сразу можно заметить, как учтены и приняты во внимание все мелочи и как они приспособлены к одной великой цели. Этому Струве научил и свою команду – «Пулковскую колонию». Читая доклады учеников Струве, можно спутать автора – ясность, точность и даже стиль их напоминают «почерк» Василия Яковлевича.

За полвека династии Струве в Пулково (вторым директором обсерватории стал сын Василия Яковлевича – Отто Струве) был совершен прорыв и в истории практической, наблюдательной астрономической школы России, закреплена роль России как государства, воспитывающего и всячески поддерживающего своих ученых сынов, не жалеющего средств на науку. В биографическом очерке «В. Я. Струве. Его жизнь и ученая деятельность» Е. Ф. Литвиновой есть такие слова: «…если допустить невероятную мысль, что имя России когда-нибудь совершенно исчезнет из летописей всемирной истории… то отдаленное человечество будет во всяком случае знать, что Россия была страна, в которой для пользы науки существовала Пулковская обсерватория, воздвигнутая по плану великого естествоиспытателя в эпоху всеобщего закрепощения мысли».

И снова вспомним слова основателя династии Струве: «…трудолюбие является хорошей приправой к жизни». Пусть это и нас вдохновляет!

В течение 36 лет, с 1816 по 1852 годы, под руководством Василия Яковлевича Струве и военного геодезиста генерала Карла Ивановича Теннера было проведено наиболее точное градусное измерение дуги меридиана, простирающейся от Северного Ледовитого океана (север Норвегии) до устья Дуная.

«Геометры трех народов» выполнили фантастическую по масштабам работу, а участок меридиана получил название «дуга Струве». Ее протяженность более 2820 км, состоит она из 265 пунктов – заложенных в землю каменных кубов размером 2 на 2 метра. Они расположены на территории современных Норвегии, Швеции, Финляндии, России, Эстонии, Латвии, Литвы, Беларуси, Украины, Молдовы.

Яков Струве – родоначальник целой династии Струве, в которой были астрономы, физики, математики, географы, медики, дипломаты. Кто-то посчитал, что Струве по числу поколений и представителей уступают, быть может, лишь династии Бернулли – династии математиков, механиков, физиков.

Отто Васильевич в последние годы жизни отца взял на себя все административные заботы о Пулковской обсерватории. Наблюдательность, ответственность и профессионализм практического астронома он не только унаследовал от отца, но и впитал в Пулково. Он еще 25 лет руководил любимым детищем своего отца. Кстати, Отто Струве первым измерил скорость движения Солнечной системы внутри Галактики: «7 верст в секунду!»

Сегодня результатами этих измерений параметров Земли, ее формы и размера пользуются в геодезии, гравиметрии, геодинамике, космонавтике, координатном и геоинформационном обеспечении.

Дуга Струве

Комитет по всемирному наследию ЮНЕСКО внес Геодезическую дугу Струве в Список всемирного наследия как объект культуры «выдающейся универсальной ценности» (решение № 1187 от 15 июля 2005 года). Из 812 ценностей, внесенных в этот список, единственное геодезическое «чудо» – дуга Струве.

Впервые он доверил слова своей молитвы перу и бумаге, когда ему было 30 лет: «Отец, живущий на небе! Да узнают про существование твое все живущие на Земле. Пусть узнают того, кто создал Солнце, звезды, планеты и живущих на них существ. Пусть узнают про всесильного, могущего… Пусть узнают праведного! Пусть узнают заботящегося о несчастном человечестве! Пусть узнают и почитают! Пусть склонят свои головы несчастные для достижения счастья!»

Проник ли он тогда уже сам за грани неведомого? Этого мы не знаем. Но просил он не для себя. Для братьев своих людей – «пусть узнают»…

Отец русской космонавтики, человек-легенда, каким нам его представляли в школе, к концу своей жизни он за всех болел душой. Мечтал о том, чтобы увидеть человека, да что там – все человечество счастливым.

Константин Эдуардович Циолковский

И вопрошал себя, а сделал ли он сам для этого все, что мог: «В мои годы умирают, и я боюсь, что вы уйдете из этой жизни с горечью в сердце, не узнав от меня (из чистого источника знания), что вас ожидает непрерывная радость. Мне хочется, чтобы эта жизнь ваша была светлой мечтой будущего, никогда не кончающегося счастья… Я хочу привести вас в восторг от созерцания ВСЕЛЕННОЙ, от ожидающей всех судьбы, от чудесной истории прошедшего и будущего каждого атома.

Это увеличит ваше здоровье, удлинит жизнь и даст силу стерпеть превратности судьбы».

На склоне лет Циолковскому казалось, что одна жизнь слишком коротка, чтобы успеть сказать, донести самое главное. Возможно, и так. Но старому ученому было грех жаловаться на судьбу…

Он родился 5 сентября (по старому стилю) 1857 года в селе Ижевском. На Рязанщине. Кое-кто сказал бы – в самом сердце России. Потом Константин Эдуардович в шутку, наверное, написал о том дне в автобиографии: «Появился новый гражданин Вселенной».

Учился читать по сказкам Афанасьева. За каждую новую выученную букву алфавита мама давала мальчику по копеечке. Уже седым старцем будет он вспоминать: «К сказкам меня тянуло чуть ли не с колыбели. Бывало, пряниками не корми – дай сказку послушать».

А еще маленький Костя любил изобретать. Делал кукольные коньки, домики, часы с гирями. В ход шли картон и бумага, и все скреплялось сургучом. Вершиной детской фантазии стал игрушечный автомобиль, движимый струей пара.

Мир замолчал для мальчика, когда ему было 10 лет. После перенесенной скарлатины он потерял слух. Глухота принесла с собой горечь и одиночество. Всю жизнь он потом учился вслушиваться в голоса тишины.

Но ему нельзя слишком долго предаваться отчаянию. Где-то в глубине сердца, похоже, уже звучит далекий, необъяснимый зов. Он не знает еще своего будущего, но уже предчувствует… С юмором и неуклюжим юношеским максимализмом Костя Циолковский пишет в письме девушке, в которую влюблен: «Я такой великий человек, которого еще не было и не будет».

В 16 лет Циолковский отправляется покорять Москву. Его единственный путь – самообразование. Что ж, значит, нужно пройти этот путь до конца…

Он проведет в Москве три года. Три долгих года. Три счастливых года. Полуголодный, перебиваясь с хлеба на воду, он тратит все деньги, которые ему посылает отец, – 10–15 рублей в месяц – на книги. Месяцами пропадает в библиотеках. Читает, читает, читает… Какая вера поддерживает его силы? На что он надеется? О чем мечтает?

Книги стали его верными друзьями. Они учили его. Он отвечал им любовью…

Таинственна была судьба библиотек, которые на протяжении жизни с большим тщанием собирал Циолковский. Похоже, книги, как и их хозяин, не раз подвергались суровым испытаниям судьбы. Им нужно было возрождаться. Иногда – в буквальном и переносном смысле – из пепла.

Первую библиотеку Константина Эдуардовича в Боровске уничтожил пожар.

В Калуге собранную заново книжную коллекцию погубило наводнение.

После смерти ученого полуторатысячное собрание книг было передано музею-квартире Циолковского. Однако во время войны, при оккупации Калуги, немцы разместили в музее свой штаб. Они отапливали его книгами. Беззащитными и так некстати оказавшимися под рукой…

Свое первое назначение Циолковский получит в 1880 году. Сданы экстерном экзамены на звание учителя уездных училищ. Он едет в город Боровск Калужской губернии. Преподавать арифметику и геометрию. Учить детей и вынашивать идеи о межпланетных путешествиях.

Все его ученики учились «без двоек». Писатель Виктор Шкловский вспоминал о педагоге Циолковском: «Он умел рассказывать детям так, что они как будто вместе с ним светлой стайкой, держась друг за друга, улетали к звездам».

В Калугу он переедет 12 лет спустя, в 1892 году. Там и останется до конца дней своих. Преподавать, писать статьи и книги, размышлять о судьбах человечества и Вселенной, мечтать.

Человек должен служить Высшему – так считал Циолковский. И он служил. Звездному небу и своей Родине. Людям.

За всем, что он делал, стояло нечто большее, чем видимые результаты его труда.

Он посвятил свою жизнь проблемам космических полетов и дирижаблестроению. Идеи искусственного спутника Земли, многоступенчатой ракеты, жидкостного ракетного двигателя и двигателя, использующего ядерный распад, – все эти идеи тоже принадлежат Циолковскому. Но говорить о нем только как об отце космонавтики значило бы обеднить все то, что он делал.

«Многие думают, что я хлопочу о ракете и беспокоюсь о ее судьбе из-за самой ракеты. Это было бы грубейшей ошибкой. Ракеты для меня – только способ, только метод проникновения в глубину Космоса, но отнюдь не самоцель…

Моя ракета должна послужить космической философии», – говорил ученый.

Он и был философом, астрономом, механиком, математиком, биологом, химиком, изобретателем… Он работал в области изучения солнечной энергии, сопротивления воздуха, в области астрофизики и аэронавтики, астроботаники. Всеобщую известность и признание получили его проекты межпланетного путешествия при помощи специальной ракеты и металлический дирижабль.

Но главное – он был мечтателем. И казалось, что мечты его неиссякаемы.

«Стать ногой на почву астероидов, поднять рукой камень с Луны, устроить движущиеся станции в эфирном пространстве, образовать живые кольца вокруг Земли, Луны, Солнца, наблюдать Марс на расстоянии нескольких десятков верст, спуститься на его спутники или даже самую его поверхность – что, по-видимому, может быть сумасброднее! Однако только с момента применения реактивных приборов начнется новая, великая эра в астрономии – эпоха более пристального изучения Неба».

Тогда это была сказка. Сегодня уже нет. У Циолковского словно был свой рецепт предугадывать будущее. Он писал о человеческой воле, о способности «разумного существа выбирать заранее образ действий, согласовывать свои мысли о будущем с фактическим будущим». Что человек сказал, то и сделал. Что предсказал, предугадал, вычислил, то и вышло.

Константин Эдуардович много писал. Издавал свои произведения в Калуге на собственные скудные учительские деньги. Книжки эти очень разные. Фантазии, расчеты, рассуждения, чертежи. Некоторые из них вошли в учебники. Есть и наивные с позиций сегодняшнего дня: прошедшие десятилетия многое поменяли в мире техники и в общественной жизни.

Но повсюду бросаются в глаза россыпи удивительных, фантастически точных предвидений.

С треском разламывались на глазах ипподромной толпы легкие, похожие на этажерки самолетики, а Циолковский писал в 1911 году: «Аэроплан будет самым безопасным способом передвижения».

Словно догадываясь о будущем открытии лазера, он говорил о необходимости создания космической связи с помощью «параллельного пучка электромагнитных лучей с небольшой длиной волны, электрических или даже световых».

Циолковский описывал в своих трудах принцип действия гироскопа, без которого сегодня немыслимы полеты самолетов и ракет.

В своих мыслях о выходе человека в космос он словно видел уже космические скафандры Елисеева и Хрунова и лунный модуль американского корабля «Аполлон».

Идеи Циолковского редко оказывались пустоцветом. Ему редко изменяло непостижимое чутье провидца. Всех нынешних технических сложностей полета в космос Циолковский и представить себе не мог. Но как мог он совершенно «на пустом месте» серьезно говорить и думать об этом, с поразительной точностью определяя некоторые детали?..

Юрий Гагарин, вернувшись из своего первого полета, скажет: «В книге Циолковского очень хорошо описаны факторы космического полета, и те факторы, с которыми я встретился, почти не отличались от его описания».

Звездной дорогой Юрия Гагарина мысленно уже прошел скромный уездный учитель из крохотного городка Боровска, окончив 12 апреля (ровно за 78 лет до полета Гагарина!) свой космический дневник «Свободное пространство».

«Я точно уверен в том, что… межпланетные путешествия – мною теоретически обоснованные – превратятся в действительность. Сорок лет я работал над реактивным двигателем и думал, что прогулка на Марс начнется лишь через много сотен лет. Но сроки меняются. Я уверен, что многие из вас будут свидетелями первого заатмосферного путешествия. Герои и смельчаки проложат первые воздушные трассы: Земля – орбита Луны, Земля – орбита Марса и еще далее: Москва – Луна, Калуга – Марс…

Я буду рад, если моя работа побудит других к дальнейшему труду».

Циолковский никогда не пригибался в своих мечтах. Не опасался, что они ударятся о низкий потолок его калужской светелки. «Человек во что бы то ни стало должен одолеть земную тяжесть и иметь в запасе пространство хотя бы Солнечной системы». Пусть его полигоном был лишь скромный письменный стол в рабочем кабинете и обычная домашняя мастерская с токарным станком, столярными тисками и простым набором инструментов. Один из его современников говорил: «Дело не в цене скрипки, а в таланте музыканта».

«Я был битком набит неземными, то есть необычными людскими идеями, вечно витал в облаках… – читаем мы в автобиографии Циолковского «Фатум, рок, судьба». – Но кто двести лет тому назад верил в железные дороги, пароходы, аэропланы, телеграф, фонографы, радио, машины разного сорта…»

Не счесть было отказов и хулительных отзывов, которые Циолковский получал на свои статьи. И десятой доли из них хватило бы, чтобы забросить все эти безумные проекты. Но не таким был Циолковский. При внешней медлительности, почти болезненной застенчивости он был стоек и необыкновенно мужественен. И в убежденности своей не боялся выглядеть смешным. Да, над ним смеялись, глядя, как на крыше в ветреную погоду он продувает свои модели, очищая их от пыли. Или рассматривает звезды в подзорную трубу. Он не замечал насмешек. «Мы, наученные историей, должны быть мужественней и не прекращать своей деятельности от неудач, – писал он. – Надо искать их причины и устранять их». Эти простые слова не были пустой декларацией. Он так жил.

На поздних фотографиях мы видим Циолковского невозмутимым старцем с проницательным взглядом.

Он никогда не был человеком с пьедестала, каким остался в нашей истории.

На крыльце своего скромного калужского домика он стриг машинкой ребятишек со всей улицы. Любил ездить в бор на велосипеде и бегать на коньках. Летними вечерами он с удовольствием попивал чайку в садике, много лет носил крылатку с пряжками в виде львиных голов и не признавал письменных приборов, предпочитая чернильные пузырьки.

У него была большая семья – семь человек детей – и маленькое жалованье.

Жизнь была трудной, иногда попросту голодной, и немало было горя в ней и слез (лишь две дочери пережили отца) – ни одной горькой чашей испытаний не обнесла его судьба…

Он был убежденный домосед. Больших трудов стоило уговорить его даже на поездку в Москву, когда торжественно отмечали его 75-летие. Он и по Калуге не очень-то гулял, ведь так крута эта бегущая от Оки улочка, названная теперь его именем…

Все эти маленькие детали делают для нас образ звездного мечтателя из Калуги близким и понятным. Но определяло его жизнь другое.

«На жизнь я смотрю как на сон. С прекращением его начинается непостижимая жизнь». Под ногами, вокруг себя и поднимая голову к звездам он всегда искал Бога в необъятных просторах Вселенной.

«Ух ты, какая красота – Вселенная перед нами. Миллионы световых лет отделяют нас от них, но мы их видим и познаем. Чудо! И все-таки мы, люди, должны готовиться к полету в эту звездную Вселенную – готовиться не покладая рук. В этом назначение человечества, смысл его существования, чтобы узнать, зачем существует мир, Вселенная, космос. Зачем? Зачем?

…Древние мудрецы… учили, что есть духовный мир, где „ни слез, ни воздыхания, а жизнь бесконечная“».

Циолковский верил в «идею бессмертия всего живущего и жившего когда-либо, все живо и только временно находится в небытии в форме неорганизованной материи. Основа жизни, неразрушимой и вечной, – это атом. Атом живет все время существования Вселенной».

С годами его воззрения становились все ближе и ближе к учению Будды. Русский ученый изучал древнюю мудрость Востока и даже написал статью под названием «Нирвана».

«Естественный и искусственный подбор… в течение тысячелетий может выработать очень совершенные организмы, мало чувствительные к радостям и страданиям – философское равнодушие, равнодушие Будды. Не смертный покой, но жизнь, богатая делами, великими поступками, только философски спокойная.

Нирвана есть развитие идеальных, божественных качеств в человеке в противоположность материальным, животным, то есть страстям».

Для тех, кто задавался вопросами о смысле жизни, труды Циолковского были живительным родником в пустыне. Ученый получал письма из разных городов страны. Слова признания и благодарности. Как в этом письме одного студента из Москвы: «Ваши последние печатные труды завершили в моем внутреннем, глубоко спрятанном от всех сознании процесс эволюции. Теперь я умру сознательно – спокойно. Я и раньше никогда не боялся смерти, но не сознавал почему, а теперь, благодаря вам, знаю».

Счастья без страдания не бывает – так считали древние мудрецы, так считал мудрец Циолковский. В то же время он писал: «Этика космоса, то есть его сознательных существ, состоит в том, чтобы не было нигде страданий».

Циолковский отводил космосу главенствующую роль в земной жизни. «Космические излучения вечно и непрерывно льют на лик Земли мощный поток сил, придающий совершенно особый, новый характер частям планеты, граничащим с космическим пространством. Лик Земли ими меняется, ими в значительной степени лепится… Биосфера в такой же мере, если не в большей степени, есть создание Солнца, как и выявление процессов Земли.

Наружный лик Земли и жизнь, наполняющая его, являются результатом творческого воздействия космических сил».

«Не Земля, а космические просторы становятся нашей Родиной», – писал ученик Циолковского Александр Чижевский.

Идеи Циолковского были близки основным идеям русского космизма о едином, целостном живом мироздании – о вечной жизни космоса.

«Нужно в каждой былинке беречь Космос, если мы готовы стать Вселенскими гражданами».

Ученый, изобретатель и физик Циолковский искал Бога. «Бог есть то, что распоряжается всеми нами, от чего зависит и судьба людей, жизнь и счастье всего существующего, судьба солнц и планет, судьба живого и мертвого. И такой Бог есть, потому что это Вселенная, и она произошла от идеи первопричины, она родила жизнь, жизнь разум, который должен преобладать в космосе и дать счастье всему».

«Бог есть объединяющая всех существ идея любви и солидарности».

Писатель Виктор Шкловский, встречавшийся со знаменитым старцем в Калуге, говорил, что Циолковский признался ему однажды, что «разговаривает с ангелами». Согласно его концепции, ангелы – высшие разумные существа, более совершенные, чем люди. Люди в будущем и в результате космоантропогенной эволюции как раз и должны превращаться в ангелов.

Мы настолько привыкли к уникальным, уже ставшим реальностью предвидениям Константина Циолковского, что не можем обходить вниманием слова его, смысл которых нам и сегодня еще трудно понять и осознать.

Глубоко изучая вопросы мироздания, Циолковский не раз обращался к идее эволюционного развития Вселенной и человека.

Что будет с нами в будущем? Через многие миллиарды лет?

Циолковский говорил о «Лучистом человечестве». Он хорошо осознавал, что в настоящее время идею предстоящего нам превращения понять невозможно, но разве удивительные предчувствия когда-нибудь обманывали этого великого человека?

Он был убежден, что в определенный момент – как бы это проще сказать? – человечество сольется с космосом. Корпускулярное вещество превратится в лучевое, и человечество станет «бессмертным во времени и бесконечным в пространстве», перейдя в лучистую энергию высокого уровня. В результате чего «мозг высших организмов превратится в необратимую форму лучистой энергии, наиболее совершенную форму материи вообще… обладающую каким-то особым космическим сознанием, разлитым в мировом пространстве».

Образ феникса, сгорающего дотла и воскресающего вновь, всегда волновал мыслителя.

«Что было, то и будет, что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» – это из Библии. А Циолковский писал: «Мир – это феникс. Всякая смерть есть катаклизм. Ему подвержены звезды, Солнце, планеты, микробы, растения, животные и человек. Катаклизм есть обязательное и неизбежное качество всякой материальной индивидуальности. Но все человечество в целом будет бороться за свое бессмертие всеми доступными ему средствами, которых нет ни в чем и нигде, это – разум».

Как же так случилось, что глухой с детства человек, по существу самоучка, книжник, простой обитатель маленького домика в Калуге, вдали от университетов и институтов, отнюдь не обласканный вниманием коллег, скромнейший школьный учитель вдруг преподал человечеству столько уроков гениального научного и духовного предвидения?

Его секрет не был ни простым, ни сложным. Да и знаем ли мы этот секрет? Быть может, он в этих словах о себе: «Пока я человек или выше, я знаю, что живу без конца в разных образах. Нужно, чтобы плохих образов не было».

Может, мы найдем, угадаем этот секрет в его любви к людям. В его преданности небу и звездам. В стремлении «торопиться жить», ведь это тоже его слова: «Мне всегда стыдно, как мало я еще сделал для своей Родины».

Спустя сорок пять лет после первой записанной молитвы Циолковский напишет другую. Как будто и не молитва это больше, а слова благодарности, обращенные к небу…

«Обращаюсь к тебе, Причина всего существующего!

Вот Земля! Как громадна она! Она может прокормить в тысячу раз больше людей, чем кормит сейчас.

Как красивы ее моря, горы, воздух! Сколько богатств она содержит!

Вот Солнце! Оно испускает лучей в два миллиарда больше, чем получает вся Земля. Человеку дан разум, с помощью которого он воспользуется и этой солнечной энергией. Ее достаточно, чтобы прокормить человечество и тогда, когда оно увеличится в тысячу миллиардов раз!..

Ты Причина бесконечного множества млечных путей…

Как беспредельны твои богатства!..

Ты дал каждой малейшей частице твоего Космоса вечную жизнь. Она всегда была и будет. Эта жизнь беспредельна и блаженна.

Как я отблагодарю тебя за твои неоценимые дары!..»

В последний год жизни великого старца нередко видели одиноко бредущим по тихим улочкам Калуги. Он неспешно шествовал, словно посланец иных миров или человек, случайно и ненадолго заглянувший сюда из будущего.

В городском парке он садился прямо на землю и о чем-то долго размышлял, прислоняясь спиной к стволу дерева…

В свои 78 лет он писал: «…я продолжаю вычислять и изобретать… Сколько я передумал, какие только мысли прошли через мой мозг. Это уже были не фантазии, а точное знание, основанное на законах природы; готовятся новые открытия и новые сочинения…»

Последние дни своей жизни он продолжал сражаться с болезнью, со старостью. Чтобы сделать еще больше, успеть сказать, донести… Что-то, чего еще не успел… Он просто очень ценил каждое мгновение жизни. И был верен словам, сказанным им когда-то: «Человек – прежде всего философ и воин. Он обязан жить до конца».

Он родился весной 1863 года в Петербурге. И, как Онегин, маленьким мальчиком ходил гулять в Летний сад…

«Я рано набросился на книги и читал с жадностью все, что попадалось под руку, постоянно роясь в библиотеке отца». Маленького Володю интересовало все, что связано с природой. Среди книг – «История крупинки соли», «Великие явления и картины природы», описание путешествий… Среди вопросов: какова причина бурь, гроз, землетрясений, вулканических извержений?

В Петербургском университете Владимир Вернадский никак не мог определиться в своих пристрастиях и потому учился на двух факультетах сразу – на естественном и на математическом. В коридорах он встречал великих ученых того времени – Менделеева, Сеченова, Бутлерова. Они все были его учителями…

Владимир Вернадский

Какое наслаждение – «вопрошать» природу!.. Так думал он в обсерватории, куда приходил наблюдать метеоритный поток, солнце и ветры. Природа говорила с ним на своем языке. Никогда с тех пор она не была для него безмолвной. Как в стихах его любимого Тютчева:

В Париж Вернадский едет на стажировку. Ему 26 лет, и диапазон его научных интересов по-прежнему неохватен. Он читает литературу не только по естественным наукам, но и по филологии, статистике. Ходит в музеи и картинные галереи, на концерты, словно вознамерившись освоить все, что за многие века было накоплено среди «старых камней» Европы.

Он навсегда полюбит Париж. Именно здесь, по дороге в лабораторию из пригорода, где он жил, и в часы долгих ожиданий во время опытов, пока в растворе кристаллизовалось очередное вещество, Вернадский открывал для себя новый мир. На французском он читал философов и античных классиков – Аристофана, Плотина, 12 томов Платона…

Пройдут годы, и Вернадский напишет: «В философии под запретом не только новая философия, но и старая: Платон. Удивительна и интересна эта боязнь старых исканий». Но и тогда уже, в Париже, молодой ученый твердо верит: «Единственное, что не пропадет в этом мире, – это духовное усилие».

Истинный философ, Вернадский тонко чувствовал и понимал законы Природы. Он старался говорить доступно и просто о всеобщем единстве Земли, Космоса и Человека, о живом веществе и жизни минералов. Он развивал учение о биосфере и ноосфере, основал биогеохимию…

«Мы знаем только малую часть природы, только маленькую частичку этой непонятной, неясной, всеобъемлющей загадки. И все, что мы ни знаем, мы знаем благодаря мечтам мечтателей». В научном поиске Вернадский был похож на многих своих великих предшественников. На тех, кто открывал законы мироздания человечеству.

Он был похож на них и в своей скромности, и в великом почтении, которое испытывал к загадочному Нечто, далекому, таинственному Горизонту, которого еще никто не достиг. Не о том ли за 200 лет до него говорил Ньютон: «Я смотрю на себя как на ребенка, который, играя на морском берегу, нашел несколько камешков поглаже и раковин попестрее, чем удавалось другим, в то время как неизмеримый океан истины расстилается передо мной неисследованным»?

«Я любил всегда небо, особенно Млечный путь поражал меня, – читаем в дневниковых записях Вернадского. – В моей фантазии бродили кометы через бесконечное мировое пространство; падающие звезды оживлялись».

Саму жизнь на Земле Вернадский считал проявленным результатом деятельности всего космоса. В ней, как в фокусе, «сосредоточились и преломились его творящие лучи».

«Воля человека и всяких других существ – высших и низших – есть только проявление воли Вселенной. Голос человека, его мысли, открытия, понятия, истины и заблуждения есть только голос Вселенной».

Еще один закон природы – закон эволюции – занимает важное место в произведениях Вернадского. Он пишет о Земле и Человеке, пытаясь заглянуть в будущее. В надежде на суд времени и Истины.

«Человек не есть завершение создания, он – промежуточное звено в длинной цепи существ. Эволюция пойдет дальше. Человек будущего явится духовным космическим существом, преодолевшим свою животную природу и биологическую материальность, способным быть сотворцом Природы и покровителем жизни на бескрайних просторах Космического Универсума».

Друг и ближайший соратник Вернадского А. Корнилов писал о нем: «Вопросы минералогии, кристаллографии, химии и вообще мироздания… так широко им охватывались, что приводили пытливый ум его в сферу философии и даже метафизики».

Год 1916 стал годом перелома. «Живое вещество» – новый этап в учении Вернадского. Все новые и новые подтверждения идеи о всеобщем единстве находит неутомимый исследователь. Закладывает основы биохимии, учения о биосфере.

Сама Земля со всем, что есть на ней, – Живое вещество. Его количество есть величина неизменная. «Биосфера является совершенно уникальной сложной космической системой, характерной чертой которой является существование в ней живого вещества (а не живых существ, с которыми имеют дело биологи, биогеографы и т. д.). Для меня все яснее извечность и безначальность жизни. Смерти нет».

Размышляя о биосфере, о ее внутренних связях и закономерностях, ученый часто обращается к художественным образам Вселенной, космоса. Эпиграфом к первому очерку книги «Биосфера» он взял стихи Федора Тютчева:

Вернадский продолжает развивать взгляды Кеплера и Галилея, Ломоносова, Гумбольдта и Гете, для которых поэтическое восприятие мира было одним из путей познания.

В «Очерках геохимии» биосфера, «Земная природа» представляется во всей своей первозданности, как гармонически устроенное Целое, напоминая поэтические образы античной мифологии и философии, к которым ученый часто обращался. «Сказочные обобщения, пронизанные осторожной мудростью, невольно выливаются в образы древнейшей философии», – писал академик Виноградов об этом труде.

Современники не понимали взглядов Вернадского. Доброжелатели полагали, что большой ученый отвлекся, свернул с классического научного пути в философствование. Многие считали его идеи образными, крылатыми выражениями, более свойственными литературе, чем науке.

Вернадский же был убежден, что наука не может изучать лишь явления видимого мира, не принимая в расчет его невидимую суть. Он писал: «Я глубоко религиозный человек». Отвечая на вопросы во время переписи населения России, ученый назвал себя «верующим вне христианских церквей».

И размышляя на эту же тему, замечал: «Человек, искренне верующий и глубоко чувствующий бытие, будет ли это глубина Природы или человеческой Души, может быть всякой религии и принимать всю пользу научного знания».

Геолог и академик Д. Наливкин нарисовал в своих воспоминаниях живой образ Владимира Вернадского: «Высокая, стройная, немного сутуловатая фигура, быстрые, но спокойные движения запоминались сразу, над всем безраздельно царила голова. Узкое точеное лицо, высокий, выпуклый лоб ученого, темные волосы с сединой, каскадами поднимающиеся над ним, поражали и удивляли. Но и они были только фоном для глаз, необычайно чистых, ясных и глубоких. Казалось, что в них светится весь облик, вся душа этого необыкновенного человека. Впечатление еще более усиливалось, когда он начинал говорить. Его голос был такой же, как глаза, – спокойный, ясный, приятный и мягкий, глубоко уходящий в душу.

Обыкновенно он был мягок и поразительно вежлив. Казалось, он боялся сказать вам хоть одно неприятное слово. Но когда было надо, эта мягкость сменялась железной твердостью.

Поразительно глубокий и всеобъемлющий ум, исключительная духовная чистота сливались в нем в единое целое, гармоничное и стройное. Таких ученых всегда было мало, мало их и сейчас».

Времена не выбирают. Вернадский вместе с Россией пережил все крутые повороты истории: две революции, Первую мировую и Великую Отечественную войны, светлые и темные стороны Советской власти.

В 1890 году Владимира Ивановича пригласили заведовать кафедрой минералогии в Московском университете. Он преподавал здесь до 1911 года.

Это было время философских исканий, побед и поражений. Современниками Вернадского были ученые и философы, поэты и писатели разных поколений: Павлов, Трубецкой, Короленко, Зелинский, супруги Кюри, Менделеев, Толстой, Достоевский, Есенин. Они встречались, переписывались, дружили…

В это время жили и развивали свои идеи русские космисты – Чижевский, Циолковский, Докучаев, Косточев. К людям пришли последние романы Достоевского, началась моральная проповедь Толстого, возникла оригинальная философия В. Соловьева, Н. Федорова.

Циолковский в Калуге пишет дерзкие книги о полетах в межзвездное пространство. И там же на рынке продает свои картины, чтобы как-то заработать на жизнь. Второй великий калужанин – Чижевский создает космическую науку о солнечно-земных связях.

В темной, голодной Москве пишет свою книгу «Овладение временем» безвестный философ Валерьян Муравьев, обосновывая на базе новых достижений в биологии, медицине, математике и физике идею преодоления смерти. Безудержно мечтают о будущем поэты и утописты. Одни думают о крахе, другие – о катарсисе через страдание.

На фоне великих потрясений в России научные открытия того времени фактически меняют устоявшуюся картину мира. Рентген открывает невидимые лучи. Беккерель объявляет о естественной радиоактивности – самопроизвольном свечении солей урана. Супруги Кюри исследуют удивительные свойства полония и радия. Планк создает квантовую теорию. В научных дискуссиях участвуют Резерфорд, Томсон, Рэлей.

Вернадский пишет: «Где искать опоры? В бесконечном творческом акте, в бесконечной силе Духа… Нет ничего хуже апатии, нет ничего вреднее и ужаснее безразличия, серой будничной жизни».

В 30-е годы в Московском университете ликвидируют геологический факультет. Закрывают институты… «Кругом террор… Миллионы арестованных… Аресты среди ученых продолжаются». Вернадский, как может, спасает людей. Пишет письма в президиум Академии наук, сражается, отстаивает, защищает.

Он разыскивает знакомых, тех, кому нужна помощь. Устраивает дела вдов и детей друзей, помогает им деньгами.

Главное – оставаться человеком. В любых условиях, как бы ни было трудно. Вернадский это хорошо знает и умеет. Он давно, еще с юности, верит в любое духовное усилие…

Он преподавал в Москве, в Петербурге и Симферополе. Его учениками были «король минералов» А. Ферсман, нарком здравоохранения Н. Семашко, академики А. Виноградов, Н. Моисеев, К. Флоренский – сын Павла Флоренского.

«Мы ждали его лекций как праздника, – вспоминала одна из студенток Вернадского. – Они оживляли для нас мертвую природу. Словно бы камни заговорили».

Спустя годы еще один ученик, вспоминая о любимом учителе, напишет: «Мы, Ваши уже старые ученики, бережно несем через жизнь зажженный в нас Вами огонь и стараемся согреть им других. Благодарю судьбу за то, что она скрестила мой жизненный путь с Вами».

Молодые ученые всегда ощущали его любовь и заботу. Они были его друзьями. Как-то один новичок, после первых дней, проведенных в лаборатории с Вернадским, сказал своему старшему товарищу: «Странные у вас с Владимиром Ивановичем отношения. Не поймешь, кто у вас академик, а кто лаборант».

Вернадский наставлял: «Не ищите себе в научной работе учителя. Учителем у вас должны быть законы природы».

Так всегда говорили его великие предшественники, у которых он сам учился: Леонардо да Винчи, Парацельс… Близок ему был Гете, поэт и великий, неутомимый исследователь природы. Образ Фауста глубоко проник в душу российскому ученому, а строки Баратынского на смерть Гете как будто сказаны и о Вернадском:

Через всю свою жизнь Вернадский пронес идею о единении людей, о братстве.

У него тоже было свое братство, оно сложилось еще в университете. То были друзья и единомышленники: востоковед С. Ольденбург, педагог и просветитель Ф. Ольденбург, писатель и общественный деятель Шаховской; историки – А. Корнилов, И. Гревс; ботаник Краснов… Вернадский писал: «Принципами этого братства были: работай как можно больше; потребляй (на себя) как можно меньше; на чужие беды смотри как на свои».

Вместе с друзьями по братству Вернадский помогал голодающим крестьянам и считал, что должен еще многое сделать для просвещения народа. Вместе они мечтали о высоком. Как о том скажет потом Д. Шаховской: с друзьями «все великое – не сон, и не пустяк – твои мечтания, лишь тогда идеалы не останутся фразой. Любое человеческое достижение основано… на духовной энергии, и она возникает лишь в единении с другими».

С ранних лет и всю жизнь Вернадский изучал труды своих предшественников, историю. Читал Плавта и Фукидида, ученых арабского Востока, книги о средневековых университетах, о школах Римской империи и Византии.

Владимир Иванович Вернадский и его ассистенты в Московском университете в 1911 г. Фотоархив Мин. музея им. А. Е. Ферсмана РАН

Интерес к прошлому человечества вовсе не обязателен для минералога и кристаллографа. Но у Вернадского был тайный путь духовного поиска, результат которого появился значительно позже. «Над мыслью не волен», – часто говорил ученый. Она сама его вела.

Он всегда ощущал загадочную сопряженность, сопричастность его собственных научных и философских исканий с поисками философов и исследователей древних времен: «Когда работаешь над каким-нибудь научным вопросом, в уме мелькают облики лиц, раньше над этим думавших, чувствуешь, точно какая-то неведомая цепь сильно связывает тебя с философом-греком, средневековым монахом, арабским врачом или с одним из великих ученых последних трех столетий… Твоя мысль сливается с их мыслью, и все вместе являются общей непрерывной работой к неясному, но всем понятному идеалу, куда мы все неуклонно сильно стремимся».

И он хорошо понял свою роль: «Я ясно стал сознавать, что мне суждено сказать человечеству новое в том учении о живом веществе, которое создано, и что это и есть мое призвание, моя обязанность, наложенная на меня, которую я должен проводить в жизнь – как пророк, чувствующий внутри себя голос, призывающий его к деятельности. Я чувствовал в себе демона Сократа».

Он чувствовал в себе «демона Сократа» и любил Россию. Верил в нее. В новую, преображенную, способную на Возрождение. Он писал: «Для будущего нужны не политические решения, а идеальная глубинная духовная работа, и ее центр – Россия». И еще: «Если в стране есть достаточное количество ростков – она может выжить».

Таким запомнил Вернадского в последний год его жизни А. Ферсман: «Несмотря на возраст (82 года)… спокойно и систематически медленно гулял он по парку… и новые мысли, и новые планы рождались в его светлой, прекрасной голове. Он говорил и думал о России, целыми днями, перескакивая мыслью, стремясь как бы скорее, до конца своей жизни, высказаться; рассказывал он о своих планах прошлого и будущего. Сверкающие мысли, но уже похожие на отдельные отрывочные зарницы прошлого среди вечерних туч: о славянских странах и Чехии, о русской науке и русском человеке, о бессмертии человека, о понятии вечности».

8 января 1945 года Владимир Иванович покинул этот мир.

Любовь к человечеству – маленький идеал, когда живешь в космосе. Но он требует всех наших сил. Вернадский не жалел их для своего идеала. Он прошел в этой жизни свободно и гордо дорогой, которую указывал его бестрепетный дух. Потому что всегда стремился дальше, куда никто еще не проходил. Стремился за Горизонт.

Шел январь 1965 года. Голос Левитана звучал, как всегда, завораживающе торжественно: «Работают все радиостанции Советского Союза! Передаем сообщение ТАСС… В Советском Союзе произведен запуск на орбиту… космического корабля „Восторг“.

Корабль „Восторг“ пилотируется гражданином Советского Союза доктором технических наук, подполковником запаса товарищем Раушенбахом Борисом Викторовичем. Задачами полета являются: исследование работоспособности человека в нечеловеческих условиях; исследование влияния на человеческий организм 16-часового рабочего дня на этот раз в условиях невесомости… Самочувствие товарища Раушенбаха невероятно хорошее!»

Смеялись от души все гости юбилейного банкета – наверное, половина всех строго засекреченных «тружеников космической нивы» страны. И хотя «сообщение ТАСС» записывал действительно сам Левитан, почти никто в это не поверил. Шутка удалась, ведь в ней, как и положено, была доля правды. За пять лет до этого полувекового юбилея Борис Викторович принимал активное участие в подготовке первого полета человека в космос. Гагарин во время полета в управление не вмешивался, его задача заключалась в радиосвязи и медицинских экспериментах. Именно созданная под руководством Раушенбаха и по его расчетам автоматическая система ограничила инструкцию Гагарина по управлению кораблем, как шутили потом, четырьмя словами: «Ничего не трогай руками».

Борис Викторович Раушенбах

Космос был давней мечтой многих, и Раушенбах сыграл не последнюю роль в том отряде первопроходцев, которому эту мечту удалось осуществить. Вообще быть первым, поймать в работе уникальную тему Борису Викторовичу удавалось всю жизнь. Когда он был студентом, на его первые научные статьи об устойчивости самолетов ссылались маститые авторы вузовских учебников: других работ на русском языке по этой теме не было. Позднее его математические расчеты позволили увидеть обратную сторону Луны – это была мечта астрономов еще XIX века, как им казалось, неосуществимая. И с оправданной гордостью Раушенбах говорил: «Мы увидели ее первыми».

Что же ему помогало – капризный случай или логика судьбы? Может быть, дело просто в хорошем знании математики? «После выхода из лагеря я знал математику вполне прилично», – писал он. Звучит, по крайней мере, неожиданно. Но военные годы, которые Борис Викторович провел в трудовом лагере для русских немцев, действительно стали первой академией для будущего академика.

Сначала ему удалось просто выжить при 30–40-градусном морозе под навесом без стен, когда вокруг умирали иной раз по 10 человек в день. «Трудились на кирпичном заводе. Мне повезло, что я не попал на лесоповал или на угольную шахту… Я уцелел случайно, как случайно все на белом свете».

Но он не просто выжил. В игру случайностей вступил его характер. В пересыльном пункте и в лагере на нарах Раушенбах на обрывках бумаги продолжил расчеты самонаводящегося зенитного снаряда, которыми занимался накануне ареста в своем эвакуированном Ракетном НИИ. Ему было неудобно, что он обещал сделать работу и не окончил ее. На его расчеты обратил внимание авиаконструктор и генерал Болховитинов. Он договорился с НКВД об использовании заключенного в качестве расчетной силы. Это уже, скорее, логика судьбы. Судьба помогала ему, как фея в сказке – доброму герою, просто потому, что он – добрый и герой.

Вообще ко всем качествам этого удивительного человека, с детства влюбленного в небо, хочется добавлять эпитет «сказочный». Надо обладать просто сказочным умением мечтать, чтобы за колючей проволокой обдумывать в подробностях космические полеты, которые осуществятся только через 20 лет! Борис Викторович и другие заключенные, привыкшие давать пищу уму и сердцу, организовали в лагере Академию кирпичного завода. В свободное время они собирались и делали сообщения по своей специальности. «Каждый старался кто во что горазд, мы веселили друг друга всяческими дискуссиями, упражняли ум».

Беседовали о тонкостях французской литературы конца XVIII века, археологических раскопках на Урале, о его минералогических богатствах. Раушенбах рассказывал о будущем космической эры, «говорил обо всем серьезно, как профессионал профессионалам». Зов неизведанного, знакомый мечтателям всех веков, звучал в душе Бориса Викторовича всегда и выводил в поисках ответа на возникший вопрос за пределы привычных, хорошо изученных им областей. После многих лет плодотворного сотрудничества с Сергеем Павловичем Королевым и Мстиславом Всеволодовичем Келдышем, имея степени и звания, достигнув которых многие почивают на лаврах, Раушенбах всерьез занялся искусствоведением. Произошло, как он вспоминал, «мягкое перевоплощение». Оно началось с решения технической задачи для первых пилотируемых полетов. Дело в том, что космонавты ничего не видели впереди корабля и наблюдали картинку только на телеэкране. Но при проекции на плоскость возникали искажения, мешавшие правильно ориентироваться не меньше, чем невесомость и космическая темнота. И Раушенбах углубился в теорию перспективы, а потом в искусство, в частности в иконографию.

Борис Викторович пришел к выводу, что глаз и мозг видят не одно и то же. Он сумел математически описать работу мозга при восприятии пространственного изображения и сформулировал закон сохранения ошибки в перспективе. Снова не замечая междисциплинарных границ, Раушенбах перешел из оптической области исследования механизмов зрения в область психологии восприятия. Художник изображает без искажений то, что для него важнее. А видение художника отражает мировосприятие, присущее эпохе и народу в целом. Такой подход позволил Раушенбаху увидеть переход от «мы» к «я» – индивидуализацию человеческого сознания со времен Древнего Египта до наших дней.

В понимании Бориса Викторовича история развития методов пространственных построений в изобразительном искусстве «выглядит не длинной дорогой к единственной вершине, а последовательным покорением разных вершин». Перед мастерами разных эпох стояли разные задачи, которые и решались разными способами. По мнению Раушенбаха, эти способы были каждый раз оптимальными. Поэтому нельзя сравнивать достижения разных цивилизаций по шкале «хуже – лучше».

Такая «полифоническая» логика единства, увидев с новой высоты старые достижения, не объявляет их примитивными. Она не противопоставляет друг другу формы, в которых воплощалось понимание людьми мира в разные эпохи, а позволяет увидеть проявляющийся в них единый закон. Раушенбах всей своей жизнью не просто доказывал «теорему единства мира». Он призывал увидеть это единство не в одинаковости составных частей, а в гармоничном созвучии разных смыслов, целей, задач.

Эта логическая линия у Бориса Викторовича подкреплялась эмоционально тем, что, по его словам, он всегда болел за слабую команду. В 1996 году на одной конференции, когда «все уже взахлеб полюбили формалистическое искусство», Раушенбах иронично отнесся к очередной моде и явно симпатизировал классической перспективе со всеми ее ограничениями, которые он же и выявил.

Та же потребность защищать гонимого, видимо, сыграла не последнюю роль в отношении Бориса Викторовича к религии во времена государственного атеизма. Годы, проведенные за колючей проволокой, казалось бы, могли выработать у него осторожность в проявлении своих убеждений в словах и поступках, но нежелание идти на компромиссы с «внутренним голосом» как будто только окрепло в испытаниях. В 1987 году, когда редакция журнала «Коммунист» предложила ему написать о военной космической программе США, Борис Викторович не побоялся сказать: «Чушь, не об этом надо писать», а о тысячелетии крещения Руси. После этой его скандальной статьи начали появляться сочувственные публикации о Церкви, а ему самому даже довелось прочитать доклад о крещении Руси на сессии ЮНЕСКО в Париже. А еще задолго до этого «перестроечного» прорыва Раушенбах осмеливался демонстрировать свое несогласие с «воинствующими атеистами» на приемах в Кремлевском дворце, посвященных очередным успешным космическим запускам. Там священники, приглашенные напоказ для зарубежных СМИ, оказывались как бы в «санитарной зоне». Он подходил и беседовал с ними, но не только из чувства протеста против «карантина»: его всерьез интересовала религия. Ведь он считал, что она отвечает на вопросы, на которые не может ответить наука.

А вопросы не иссякали – Раушенбах стремился к профессионализму во всем, чем занимался. Он не хотел, чтобы его лекции для студентов физтеха и печатные труды по иконописи были безграмотны в отношении богословия. Его статья «О логике триединости», опубликованная в журнале «Вопросы философии» в 1990 году, до сих пор вызывает живой интерес и споры. В ней с позиций математической логики Борис Викторович доказал непротиворечивость догмата о триединстве. Для этого он нашел в математике объект, обладающий всеми логическими свойствами Троицы, – обычный вектор с его тремя ортогональными составляющими. Раушенбах ясно понимал, что логика далеко не самое главное в этом образе, а просто пытался защитить его от нападок «скептиков и атеистов, переводящих проблему из области богословия в область формальной логики». Но и сейчас не утихает критика, утверждающая, что идея статьи «не более чем занятная и элегантная, но игрушка».

Для Раушенбаха это не было игрой, и его ощущение единства касалось не только Троицы, а всего мира в целом. Да, в богословии, как и в искусствоведении, он занимался прежде всего логической стороной. Но логика была только инструментом в поисках так необходимого нам всем для выживания сокровища – взаимопонимания.

Раушенбах понимал, что и наука, и искусство, и религия говорят об одном и том же, но только на разных языках. Немало трудов надо приложить, чтобы люди вновь обрели единый язык, которым, по легенде, владели до Вавилонского столпотворения. И Борис Викторович трудился – всегда, несмотря на состояние здоровья и многочисленные обязанности, которые уже лежали на его плечах и которые, кажется, не под силу было нести одному человеку. Утверждая приоритет культуры, «единственно способной противостоять разрушителям и объединить человечество», он являлся председателем Научного совета РАН «История мировой культуры», членом Президиума Всероссийского общества охраны памятников, инициатором и вдохновителем создания Ассоциации колокольного звона, а также возглавлял Лигу защиты культуры, основанную в свое время Николаем Рерихом. Будучи избранным в Международную академию астронавтики, академик РАН Раушенбах являлся также членом Президиума Научного совета по истории религии, автором многих трудов по богословию, словно иллюстрируя примитивность довода «В космос летали – Бога не видели» и доказывая искусственность противопоставления науки и религии. Объединительной миссии Раушенбаха служило также его неоднократное участие в конференции в Суздале «Языки науки – языки искусства». Сам он специально работал над своим языком, чтобы стать понятным именно той аудитории, с которой общался.

Недаром его лекции, прочитанные многим поколениям студентов МФТИ в течение всей его жизни (по созданным им самим фундаментальным курсам по газовой динамике, гироскопии, теории регулирования, управлению движением, динамике космического полета), отличаются живостью и простотой изложения. Молодым лекторам он советовал при чтении лекций не делать вид, что ты умнее слушателей, говорить не «ученым», а образным языком, «языком художников». Наверное, и благодаря владению Бориса Викторовича таким языком особенно большую аудиторию собирали в физтехе его лекции по искусству, религии, истории науки. Он передал эстафету идущим за ним – его ум и сердце помогли вырасти не одному поколению инженеров и ученых, а стипендия им. Раушенбаха дает возможность использовать свой интеллект, свои знания в России и на ее благо «студентам российских государственных университетов, которые добились значительных результатов в научной работе, применяя методы естественных и точных наук в науках гуманитарных».

Борис Викторович через всю жизнь пронес настоящее рыцарское чувство – ответственность за все происходящее. Она проявилась в молодости, когда он продолжал расчеты за колючей проволокой. Не оставила она его и на закате жизни, когда, находясь в состоянии клинической смерти, он «выбрал возвращение, чтобы доиграть игру». Осознание неустойчивости и хрупкости нашего несовершенного мира и ответственность за его судьбу, возможно, вели Раушенбаха в его фундаментальных исследованиях по анализу развития оборонно-наступательных систем звездных войн (СОИ). Их результат доказал бесперспективность этого вида вооружений и помог избежать непоправимых последствий.

Для личности такого масштаба закономерно простое и ироничное отношение к себе. Хорошо знавшая его журналист Зоя Евгеньевна Журавлева писала о Борисе Викторовиче: «Он естественно к самому себе относился. Как лист, как облако, как можжевельник. Ну, расту, ну, цвету, ну, мотаюсь по небу до одури, ну ветку вчера обломал. Такая природная естественность. „Я вообще, серьезных книг и по специальности много прочесть не могу… Я потому и любил тем заниматься, чем человек не больше пяти до меня занималось. Проще. Читать не надо. Можно придумать самому“. И, как мы знаем, придумывал».

Мое знакомство с Лихачевым началось с передачи по каналу «Культура»: я слушала его рассказ о парке Монрепо – негромкий голос, изысканный слог, удивительная глубина, увлеченность и способность увлекать. «Сад (парк) – это подобие Вселенной, книга, по которой можно „прочесть“ Вселенную. Вселенная своего рода текст, по которому читается Божественная воля. Но сад – книга особая, она отражает мир только в его доброй сущности… Сад можно и должно читать, и поэтому главное занятие в саду – чтение книг». Тема садов – новая для академика Лихачева, исследователя Древней Руси. Это попытка подойти к садовым стилям как к проявлению художественного сознания той или иной эпохи, той или иной страны…

Дмитрий Сергеевич Лихачев. 1990 г. Автор: Igor Palmin

Его называли «совестью нации», «патриархом культуры», «последним русским интеллигентом». Удивительно, каким образом ученый-древник, занимавшийся, в общем-то, книжной, кабинетной наукой, стал выразителем совести целого народа и символом интеллигентности? «Я мог бы назвать десятки имен людей, которые честно прожили свою жизнь и не нуждаются в оправдании себя тем, что „мы так верили“, „такое было время“, „мы тогда еще не понимали“», – говорил он и добавлял, что обязанностью интеллигентных людей «всегда было и остается: знать, понимать, сопротивляться, сохранять свою духовную самостоятельность и не участвовать во лжи».

Знать, понимать

К этому он стремился с самых ранних лет. Еще в школе Митю Лихачева волновали серьезные вопросы: что важнее на весах времени – будущее или прошлое, в которое одинаково уходит и добро и зло? И что такое время? Всеведущ ли Бог? Что есть свобода для человека?

После долгих рассуждений он пришел к выводу, что время лишь одна из форм восприятия действительности: «Муравей ползет, и то, что исчезло позади, для него уже как бы не существует. То, к чему он ползет, для него еще не существует. Так и мы, все живое, обладающее сознанием, воспринимаем мир. На самом же деле все прошлое до мельчайших подробностей в многомиллионном существовании еще существует, а будущее в таком же размахе до его апокалиптического конца уже существует». Но время не обман, это одна из форм реальности, позволяющая человеку быть свободным и полностью ответственным не только за свои действия, но и за все доброе или злое, что заключено в его сердце.

Школьная концепция времени, которую в своих «Воспоминаниях» Дмитрий Сергеевич назвал наивной, сыграла в его жизни роль «успокаивающую, способствующую твердости и душевной уравновешенности во всех… переживаниях, особенно в тюрьме ДПЗ и на Соловках». Он через всю жизнь пронес убеждение, сложившееся еще тогда, в юности, что «только правильная философия, правильное мировоззрение способны сохранить человека – и телесно, и духовно». И вспоминал слова Кассия из шекспировского «Юлия Цезаря»:

Веселая наука

До конца 1927 года в северной столице было множество философских кружков. У одного из школьных преподавателей Мити Лихачева собирался кружок Хельфернак «Художественно-литературная, философская и научная академия», членами которой являлись и маститые ученые, и студенты, и школьники. В двух тесных комнатках, где заседали «академики», имелась и тщательно подобранная библиотека, которой пользовался Лихачев. Он вообще говорил, что библиотеки и кружки стали основой его образования. В те суровые времена, когда набирал силу «красный террор», когда начались аресты и доносы, более безопасным казалось общение в шутливых кружках. И Лихачев стал бывать в КАНе, Космической Академии Наук. У членов КАНа было свое приветствие, свой гимн, свое священное место в Царском Селе на вершине Парнаса… КАНовцы провозгласили «принцип веселой науки» – науки, которая ищет не просто истину, но истину радостную и облеченную в веселые формы. Ведь не зря же с давних времен в университетах устраивались торжества, парадные шествия, церемонии, были свои костюмы и пышные звания. По прочитанным докладам в КАНе получали кафедры, и Лихачев, сделавший доклад об утраченных преимуществах старой орфографии, получил кафедру старой орфографии, другим ее названием было: кафедра меланхолической филологии.

Соловки за «орфографию»

Когда открыли доступ в архивы КГБ, был найден акт медицинского освидетельствования Д. С. Лихачева от 23 февраля 1928 года: «Объективное исследование. Общий вид – слабогрудый, телосложение слабое; питание – пониженное; физические недостатки: плоская грудь, сердечно-сосудистая система – нечистый шум у трехстворчатого клапана, учащенный пульс; органы дыхания – увеличение бронхиальных альвеол. Диагноз: хронический катар верхушки левого легкого, невроз сердца. Заключение – следовать к месту назначения может, желательно в местность с сухим, теплым климатом». На Соловки…

Только после окончательной реабилитации в 1992 году из ФСБ Лихачеву вернули одну из главных улик его «контрреволюционной деятельности» – доклад о старой русской орфографии. И хотя своей шутливостью он соответствовал духу карнавала, царившему в КАНе, видны глубина и независимость суждений юного «академика»: «Старая орфография приемлемее эстетически как вызывающая у каждого массу ассоциаций личного характера и из истории русского языка. Например, „е“ вызывает представления о культурных взаимоотношениях с Грецией (Византией), напоминает о греческом происхождении многих слов. „Ъ“ часто является заключительной виньеткой к слову. Это одна из самых красивых букв. Ижица пленяет своей редкостью. Это не столько буква, сколько украшение. Даже графическое начертание ее идет вразрез со всем русским алфавитом. Всю русскую азбуку можно сравнить с приготовленным к иконописанию материалом.

Простые буквы, в большинстве случаев соответствующие звукам, можно будет сравнить с чистыми красками: синий, белый, зеленый, желтый и т. д.; „ъ“ следует уподобить золоту, серебру, а „Y“ (ижицу) драгоценным камням».

Сопротивляться

Об ужасах Соловков Дмитрий Сергеевич вспоминать не любил, он рассказывал о прекрасных людях, окружавших его там: «Интеллигенция в условиях Соловков не сдавалась. Она жила своей, часто скрытой духовной жизнью, собираясь и обсуждая разные философские проблемы. Заключенные поддерживали друг друга, помогали. А. А. Мейер на Соловках работал над философскими статьями, и в частности над размышлениями о „Фаусте“. Текст Гете ему подавал Г. О. Гордон, человек энциклопедических знаний, помнивший всего „Фауста“ наизусть на немецком языке».

В СЛОНе читались лекции, игрались спектакли (в лагерный театр, по воспоминаниям бывших узников, попасть было труднее, чем в Большой), выпускались, при участии Дмитрия Сергеевича, газета и журнал «Соловецкие острова» – реальность начинала восприниматься как «мир страшных сновидений, кошмаров, лишенных смысла и последовательности». Люди спасали разум как могли – способами «веселой науки», уходя в литературу, переключаясь с лагерного быта на искусство, пусть тоже лагерное. Именно это помогало выживать и жить на Соловках – искусство «вносило в мир упорядоченность», помогало преодолеть душевный хаос, смуту, растерянность, страх.

В архиве Лихачева сохранились «Советы идущему по этапу» с таким пунктом: «Верующий – тверди молитву. Неверующий – стихи». Вездесущие стихи с их красотой слога, гармонизирующим ритмом и возвышенностью мысли всегда приходили на помощь. Его судьбу можно было бы изобразить как череду репрессий и несчастий, но они никогда не определяли его жизнь. Сам Лихачев дал этому свойству название «резистентность» – сопротивляемость. «Я понял следующее: каждый день – подарок Бога, мне нужно жить насущным днем, быть довольным тем, что я живу еще лишний день. И быть благодарным за каждый день. Поэтому не надо бояться ничего на свете».

Сопротивляемость помогла ему сохранить верность себе в лагере, где он отказывался помогать охране, просившей его читать атеистические лекции для заключенных, ибо помнил, что Соловки – священное для каждого русского человека место. Сопротивляемость помогала жить в блокадном Ленинграде, где он остался вместе со всей семьей. Двум его дочкам было тогда по четыре года.

«Утром мы молились. Дети тоже. С детьми мы разучивали стихи. Учили наизусть сон Татьяны, бал у Лариных, учили стихи Плещеева, Ахматовой. Еды не просили. Только когда садились за стол, ревниво следили, чтоб всем всего было поровну… Дети сами накрывали на стол и молча усаживались. Ни разу не заплакали, ни разу не попросили еще: ведь все делилось поровну». В условиях блокады была выпущена его книга «Оборона древнерусских городов».

Человек сам выбирает свою судьбу и сам за себя отвечает, считал Дмитрий Сергеевич. «И не надо ни на кого сваливать вину за свою „несчастность“ – ни на коварных соседей или завоевателей, ни на случайности, ибо случайности далеко не случайны, но не потому, что существует какая-то „судьба“, рок или миссия, а в силу того, что у случайности есть конкретные причины».

Серьезная наука

Свой научный путь Лихачев начал с обобщающих трудов по истории русской культуры и литературы за несколько веков. В этих книгах проявилась характерная для него черта – стремление рассматривать литературу в ее тесных связях с просвещением, наукой, изобразительным искусством, фольклором, народными представлениями и верованиями. Этот подход позволил ему говорить о русском замедленном Ренессансе, выявить черты отечественного барокко; он умел находить в русском средневековье то, что соединяет нас с цепью времен, ибо человек есть часть общества и часть его истории. Все работы Лихачева обнаруживают важное качество ученого – умение изложить свои научные наблюдения так, чтобы они заинтересовали широкие круги читателей-неспециалистов. Это внимание к читателю, стремление пробудить в нем интерес и уважение к прошлому своей страны пронизывают все творчество Лихачева. Он не просто исследовал особенности древнерусского языка и построения художественного текста, но говорил о законах морали и нравственности, соблюдать которые пристало культурному человеку во все времена. Он приобщал современников к сокровищам отечественной культуры – от киевских и новгородских летописей, Андрея Рублева и Епифания Премудрого до Пушкина, Достоевского, философов и писателей XX века.

В последние годы академик Лихачев стал известен всей стране, но как ученый часто оставался одинок и не понят. Коллеги осуждали его за то, что он выходит за рамки «чистой науки», выступает в газетах. Люди церковные недоумевали, как можно говорить о духовной литературе светским языком. «Патриотов» настораживала его теория многонациональности отечественной культуры, «космополиты» же не могли принять «Заметок о русском»…

Духовная самостоятельность

А он защищал гуманитарные науки и не уставал говорить о нравственности ученого. «Точные науки не могут развиваться без развития гуманитарных наук. Ибо именно гуманитарные науки обеспечивают должный уровень интеллигентности ученых, занятых в любых сферах знания…

гуманитарные науки тесно связаны с исследованиями сложнейшего в мире „механизма“ – человеческой души».

Признаком интеллигентности для него были не только образованность, но и нравственные качества, прежде всего духовная свобода и независимость мысли. Сам он был прекрасным воплощением этих качеств. Он искал точный термин, который вместил бы в себя комплекс понятий, связанных с внутренним миром человека, со связями человека с человеком, человечества с природой и планеты со Вселенной. По аналогии с биосферой Вернадского Дмитрий Сергеевич ввел понятие гомосфера: «Я веду речь об очень важной области жизненных интересов и нужд каждого человека. Именно человека, а не абстрактной усредненной личности. Это огромная сфера, охватывающая гуманистическую сущность общества и, я бы даже сказал, всего живого, всего сущего на планете и даже во всей Вселенной. „Человекосфера“… Или – ГОМОСФЕРА».

Одной из основ гомосферы он считал преемственность, ибо в ней заключен важнейший принцип бессмертия наивысших достижений творческого духа человека.

Не участвовать во лжи

«Каждый из нас, в лютые времена или благополучные, каждый день делает маленький или большой выбор… – сказала в одном интервью Наталья Солженицына, – сделать выбор в экстремальной ситуации в каком-то смысле намного проще. Потому что ясно – что белое, а что черное. Это ситуация моря. А в луже не страшно. Никто не боится утонуть в луже – ну, разве что испачкаться… На самом деле топит лужа, которой ты не опасаешься».

Жизненные испытания – не гарантия праведности. Многие, пройдя через ад, остаются опалены его огнем, многие ломаются. Но есть и те, кто выносят из жизненных катастроф и трудностей мудрость, смирение и нравственный опыт.

В адрес Лихачева звучало порой немало обвинений, например в сотрудничестве с «органами». Хотя все хорошо знали, что связанные с КГБ ученые всегда представляли нашу науку в странах Запада. А Дмитрий Сергеевич был невыездным с 1970 года, когда его избрали академиком, до 1985 года, когда рухнул «железный занавес». В 75-м на него было совершено нападение – через день после того, как он отказался подать голос за исключение из Академии наук А. Д. Сахарова. В 76-м, когда он сотрудничал с Солженицыным, передавая ему материалы для «Архипелага ГУЛАГ», пытались поджечь его квартиру, перед тем туда проникли неизвестные – искали что-то среди бумаг.

Лихачева называли бойцом-одиночкой, потому что борьбу он всегда начинал один, не надеясь на подкрепление. У него не было ни влиятельной должности, ни партии, которая стояла бы за ним, а был лишь личный авторитет и моральная репутация. «А что я могу? Это невозможно» – подобного оправдания он не принимал никогда и, не имея ничего, кроме своего слова, – мог. Когда остались позади Соловки, блокада, эвакуация и настали относительно мирные времена – казалось бы, можно было наконец пожить спокойно, углубиться в любимую древнерусскую литературу. Но он стал спасать – культуру.

Ной русской культуры

К нему обращались со всех сторон с самыми разными просьбами, и не всегда верилось, что возможно что-то сдвинуть и изменить. Тогда он говорил: «Даже в случаях тупиковых, когда все глухо, когда вас не слышат, будьте добры высказывать свое мнение. Не отмалчивайтесь, выступайте. Я заставляю себя выступать, чтобы прозвучал хотя бы один голос. Пусть люди знают, что кто-то протестует, что не все смирились. Каждый человек должен заявлять свою позицию».

Ему удалось отстоять и спасти лесной район Лесковиц в Чернигове, библиотеку в Мышкине, остановить разработку песчаных карьеров в заповеднике Плес на Волге. В 1980 году он защищал от вырубки парки Царского Села. Он помог сохранить усадьбу Д. И. Менделеева, пушкинское Захарово, блоковское Шахматово; ему обязаны своим спасением, изменением в судьбе не только люди, но и книги, и квартира Марины Цветаевой в Москве, и деревья пригородных парков, и Александровский сад. В 81-м он целый год боролся с архитекторами, которые хотели реконструировать Невский проспект. В 83-м спасал от химических нечистот Финский залив. В 91-м сбылась его заветная мечта – возвратить родное имя городу на Неве.

Именно в нашей стране по инициативе и при прямом участии Д. С. Лихачева была разработана Декларация прав культуры. Он создал Фонд культуры, создал журнал «Наше наследие», 20 лет возглавлял серию книг «Литературные памятники». Согласился стать народным депутатом. В последние годы жизни задумал создать гуманитарный благотворительный фонд, этот фонд появился в 2001 году, уже после его смерти. Дмитрий Сергеевич говорил о необходимости вернуть храмы и монастыри верующим, и прежде всего Соловки и Валаам. Поддерживал неформальное движение молодежи и сохранение культуры исчезающих народов России, возвращал из-за рубежа культурное наследие эмиграции. Наконец, боролся за чистоту русской речи, эталоном которой был всегда его изысканный слог.

Сейчас трудно представить, что поколения советских людей лишь смутно знали имена Максима Грека, Епифания Премудрого и даже Андрея Рублева; имена подвижников и просветителей Руси открывались именно в книгах Лихачева. «Он был своего рода Ноем русской культуры. Со страниц его книг, как из некоего ковчега, сходили святители, преподобные, благоверные князья и праведные жены», – писал о нем профессор Е. Г. Водолазкин, его ученик.

Д. С. Лихачев. Автор: Igor Palmin

Свои воспоминания о Дмитрии Сергеевиче, названные характерно – «Один из последних», замечательный писатель Даниил Гранин закончил такими словами: «К старости еще четче обозначилось в нем благородство, с каким прожита была его жизнь. Он не похож на богатыря, но почему-то напрашивается именно это определение. Богатырь духа, прекрасный пример человека, который сумел осуществить себя. Для меня он один из последних образцов русской интеллигентности».

О знаменитом дешифровщике письма майя Ю. В. Кнорозове рассказывает его ученица Галина Гавриловна Ершова, известный ученый, благодаря усилиям которой научные идеи Кнорозова продолжают жить. Г. Г. Ершова является директором Центра мезоамериканских исследований им. Ю. В. Кнорозова при РГГУ.

– Юрий Валентинович Кнорозов – известный во всем мире ученый. Но много говорят и о его необычной судьбе.

Естественно, что личность он совершенно неординарная. Кнорозов это, видимо, такой человек, который родился для какого-то важного события, и не в своей жизни, а в жизни человечества.

Ю. Кнорозов с сиамской кошкой Асей (Аспидом). Фото И. К. Федоровой (1971)

А как это на индивидуальном уровне проявляется – это уже особый разговор. Так, с детства он очень выделялся и сосредотачивал на себе некое состояние конфликтности. То его выгоняли из школы, то в аспирантуру не принимали, постоянно не все было гладко, не все просто. И, тем не менее, все время находилась какая-то помощь, рука, которая ему помогала выйти вперед, подойти к реализации своей задачи. Не своей, а той задачи, которая была для него поставлена свыше.

– А в каком возрасте он расшифровал письменность майя?

Это произошло 50 лет тому назад. Кнорозов родился в 1922 году, в 1952 вышла первая публикация о дешифровке письма майя. Ему было 30 лет.

– Галина Гавриловна, говорят, с открытием связаны какие-то загадочные события в его жизни…

Я его в тот период не знала, но все, кто c ним был знаком, всегда говорят о нем как о человеке особенном. При мне был такой эпизод, когда я занималась темой паранормальных способностей в культуре майя и опробовала разные тесты. Предложила поучаствовать ему – он с удовольствием согласился. И в качестве комментария рассказал, что в детстве у него была травма: его стукнули по голове, он даже зрение потерял. Он сказал, что это, наверное, и была колдовская травма, которая открыла для него вот эту особую форму «видения». А так это или нет – никому не известно.

– А как у него возник интерес к теме майя?

Юрий Валентинович обозначал как начальный пункт прочитанную им статью Шельхаса. Но в то же время он сам рассказывал, что у него чуть ли не с детства была мысль о дешифровке, и он что-то делал подспудно для ее реализации, но долгое время этого никак не афишировал, потому что идея выглядела слишком дикой для советской науки, слишком неожиданной. Сам же втихаря ее вынашивал. И совершенно не случайно было обнаружение этой статьи Шельхаса. Не в газете же «Правда» она появилась, совершенно понятно, что Кнорозов что-то целенаправленно искал – где-то в библиотеках, в зарубежных изданиях. Немецкий автор в своей статье заявлял, что письмо майя – неразрешимая задача. Реакция Кнорозова: «Как это неразрешимая? Разрешу!»

– А то, что называется «научным признанием», пришло ли оно после его открытия?

Да, в России вообще все это было встречено с восторгом. Тогда были и полеты в космос, и ожидание научных открытий – такой взлет после войны.

Но он был человеком некоммуникабельным, не был открыт навстречу людям, которые хотели высказать свое признание, что-то спросить. С одной стороны, он всех считал равными, а с другой, не понимал, что это тут вокруг него крутится, что-то у него кто-то спрашивает, и тем самым отталкивал это признание.

Потом произошли всякие истории с так называемой машинной дешифровкой, когда новосибирские программисты создали первую компьютерную базу данных по иероглифам майя. Это было в шестидесятых годах, когда еще никто не знал, что такое компьютер. Казалось, что если что-то из компьютера вышло, то это просто беспредельно. И они объявили, что дешифровали письмо майя. Издали четыре тома, подписали буковками майя и подарили Хрущеву. И было непонятно, то ли это Кнорозов дешифровал, то ли машина. Все очень быстро разъяснилось, но появились какие-то неприятные комментарии, тем более что они вышли на Запад. И это сыграло роль в том, что Государственную премию ему дали только в 1975 г.

За границей же моментально, еще в 50-х, поняли, что ему удалось дешифровать письмо майя, и оценили это, но там проявились свои амбиции, прежде всего у американских и немецких ученых. Впрочем, это нормальный процесс. И было признание, подтверждающееся тем, что американцы сразу же стали ездить в Ленинград, чтобы повидаться с ним, поскольку сам он не мог выезжать за границу.

– Почему его долгое время не выпускали?

Это абсурдно, что он дешифровал письмо майя и не мог выезжать. Причин масса. С одной стороны, говорили, что у него родственники были в оккупации, с другой стороны, говорили, что он пил, и поэтому не выпускали. Возможно, сыграл роль его независимый характер, боялись: что он там скажет, что он там сделает? Версий очень много, хотя выезжали и алкоголики, и люди с более «отягощенными» родственниками. Я думаю, его это сильно угнетало и мучило, несмотря на то что он занял позицию «зачем мне это нужно, я кабинетный ученый».

– На Ваш взгляд, шлейф известности, но неполной признанности сопровождает его имя и сейчас?

Конечно, потому что по вкладу, который он внес в науку, он стоит гораздо выше Шампольона. У Шампольона задача была достаточно простая: сопоставить билингву, догадаться. А у Кнорозова был разработан метод дешифровки древних систем письма. Уровень этих проблем несопоставим. Но, тем не менее, у французов Шампольон – это национальная гордость, в нашей же стране… как всегда, что и говорить. Он, конечно, достоин большего признания, и это не только вопрос его имени, это вопрос нас, русских, российской науки.

– Галина Гавриловна, что же все-таки за человек был Кнорозов?

Это был потрясающий интеллект. У него была потрясающая память, потрясающие аналитические способности. Он обладал великолепным, острым умом, был способен и решать любые задачи, и видеть сущность задачи, видеть ее глобально, но в то же время мог ее аналитически разложить на части. Отсюда внутреннее видение, умение погрузиться изнутри в любую проблему. Именно потому он всю жизнь любил детективы – это ему давало возможность жить внутри проблемы. Я на его фоне всегда себя ощущаю ущербной именно потому, что он великолепно знал мировую литературу от древней до современной, всю абсолютно, и помнил, мог цитировать страницами. Он давал какую-нибудь книгу и говорил всегда: «Завидую вам, потому что вы этого еще не читали».

У него все время, как у Шерлока Холмса, голова должна была работать. Он никогда не мог абсолютно ничего не делать. Он иногда говорил, что не понимает, как люди едут в электричке и обязательно тащат с собой книгу: неужели их внутренний мир не может убить их скуку, чем-то их занять, неужели им надо чем-то забивать это время, что-то читать?

– А когда Вы познакомились с Кнорозовым?

Это было в 1978 году. Он уже был известный ученый, лауреат Государственной премии, как раз на некоем взлете с точки зрения социального и научного статуса. Я поехала к нему в Ленинград по рекомендации Юлии Павловны Аверкиной, она в Москве работала. И он меня все допрашивал, какого черта мне это нужно (это была его фраза), а потом сунул мне тетрадь для перевода песнопений майя и велел через неделю перевести.

Юрий Кнорозов за работой. Фото начала 1960-х годов

Что я и сделала. И после этого он стал со мной работать. У него никогда не было позиции разделения – он такая выдающаяся персона, а кто-то может быть простым человеком. Он всегда всех воспринимал на равных, не важно, студент ты, аспирант, маленький ребенок или кот какой-нибудь. Кота, наоборот, он уважал больше, чем себя. Он ко всем обращался как коллега и как человек равный по статусу. Может быть, это была форма игры, но это была его позиция – никогда не выстраивать этой лестницы. Тех, кто в системе науки это поддерживал, он просто не любил.

– Но ведь с ним, наверное, работать было непросто. У него был сложный характер?

Каждый из нас может сказать, что в нас сидит и доктор Джекил, и мистер Хайд. В Кнорозове это было доведено до абсолюта. Когда начинаешь о нем говорить, с одной стороны, это действительно изумительный человек, в нем есть все положительные качества, и одновременно некая чудовищная противоположность этому. Он мог быть злобным, нелюдимым, раздражительным до грубости, он притягивал к себе проблемы и атмосферу конфликтности. То есть доктор Джекил и мистер Хайд вместе в нем существовали. И складывается еще такое мистическое ощущение, что этот мистер Хайд иногда сводил на нет все усилия доктора Джекила – вдруг в какой-то момент выступал и все разрушал, исчезал, и опять приходилось все строить с самого начала. Были люди, с которыми он никогда не мог себе позволить быть Хайдом. Но в то же время, было некое противоречие, которое неожиданно вылезало и создавало конфликтные ситуации. Я много думала на эту тему. Меня, моей семьи это не касалось, но в самом начале нашего общения, я помню, был момент, когда я сказала: «Юрий Валентинович, я с вами не хочу ни работать, ни знаться, ни заниматься майя, потому что я терпеть такого злобного отношения не буду». Он после этого извинился и никогда больше не позволял себе таких вещей, высказываний в моем присутствии.

Этот доктор Хайд приготовил ему смерть совершенно чудовищную. Он умер в больнице, один, абсолютно заброшенный, никого с ним не было, никто за ним не ухаживал. Это было ужасно. Из семьи никто ему не помогал. Даже когда он умер, его дочь смогла найти больницу только на третий день.

Но даже после его смерти все, что связано с ним, сталкивается с острыми углами и проблемами. В прошлом году в Мексике, где его любили, хотели в одном парке (Шкарет, неподалеку от Канкуна на Юкатане) создать центр эпиграфики имени Кнорозова, но тут террористы разбомбили Нью-Йорк, резко упал туризм, тут же у них ограничились доходы, и идея была отложена до лучших времен.

Осень этого года. Путин должен был ехать в Мексику. Началась подготовка к созданию фонда Кнорозова. Предполагалось, что Путин его откроет. Я поймала себя на мысли: «А что случится в этот раз? Почему теперь это все не состоится?» Я внутренне этого ждала. И когда произошел захват заложников, я подумала: «Да, вот оно и случилось». Понятно, что это все совпадения, но я-то провела столько лет жизни рядом с ним, и я знаю, что это не случайность.

По схеме должно было что-то произойти. Это часть его судьбы: с одной стороны – очень много даров, а с другой стороны, что-то всегда очень мешало.

– Но как же он жил с таким грузом?

Да, он говорил всегда, что только чувство юмора в этой жизни его и спасало, и позволяло выживать. Потому что если не представить самую ужасную ситуацию с точки зрения парадокса, над которым можно посмеяться, в том числе и над самим собой, без этого можно умереть. Причем его юмор иногда был черный, неожиданный, но он действительно снимал психологический стресс. Кстати, вот из этих же ситуаций в Гватемале: когда появились люди, которые стали нам звонить и угрожать, что убьют, он выходил и говорил: «Ну что, опять пришли нас убивать?» Казалось бы, драматическая ситуация, действительно страшно, а он говорил так, как будто молока принесли или еще что-то подобное.

И в нормальных условиях с еще большим удовольствием любил все представлять в виде некоторого парадокса, в котором ничего нет глубинного, серьезного.

– Но его работа требовала и кропотливости, и колоссального упорства.

Да, это прежде всего труд невероятный. У меня ощущение, что он мог легко работать по 24 часа в сутки, и ночами, и как угодно, всегда. Каждая бумажка у него была продублирована, он все писал под копирку или переписывал каждую бумажку, причем даже если какую-то записку мне в письме посылал, все равно где-то был дубликат. Он в этом отношении был дотошен невероятно. Но если учесть, что когда он был студентом, не было ни ксероксов, ни материалов, он древние словари целиком переписывал в тетрадки мелким почерком. Он каждый день брал библиотечную карточку и на ней писал, что надо сделать. Все перечислял и потом отмечал, что сделано, что не сделано. И если уезжал куда-то, то был обязательно список задач в командировке, все было на этих карточках расписано.

– А как Вы себе представляете, что для самого Кнорозова было вершиной, его звездным часом?

Дешифровка. Я представляю, какое это было ощущение восторга, когда вдруг письмо майя открылось, когда тексты стали читаться. И даже, может быть, оставшуюся жизнь, когда это было уже сделано, все казалось немножко пресным по сравнению с таким потрясающим взлетом открытия.

Но, безусловно, особыми были те моменты, когда он поехал на земли майя. Для себя он, видимо, уже решил, что никогда там не побывает, и когда туда приехал – вот это был восторг, что он действительно там! Он поверить не мог, было видно, как он рад, счастлив. Это было уже в последние годы его жизни. В первый раз он выехал в Гватемалу в 1990 г., в 68 лет. И были мысли: «Вот здесь бы умереть!» Человек обычно так думает только в момент высшего удовольствия и восторга.

– И все-таки он, видимо, работал не только над дешифровкой письменности майя. Сама дешифровка – это цель или средство?

Действительно, как говорит герой Кастанеды Дон Хуан, неважно, какой путь, главное, чтобы было сердце. И дешифровка – это один из путей. А его идея – это некое понимание общих цивилизационных процессов, развитие человека, развитие интеллекта человека как такового. Кто такой человек, почему он появился и куда он идет? Он занимался именно фундаментальной наукой, это были теоретические вопросы развития цивилизации. Его интересовали проблемы перехода от биологического к человеческому, к социальному, чем мозг человека отличается от мозга животного и когда он начинает мыслить.

Это сейчас мы много знаем, и то многое остается за пределами понимания. Его идеи были очень революционны. Он входил в Совет по проблеме «Головной мозг» при президиуме Академии Наук. Он даже исследовал детские рисунки, потому что в них просматриваются закономерности развития мозга ребенка, и то, как это проявляется в культуре.

– Галина Гавриловна, а эти теоретические вопросы пересекались с изучением майя?

Конечно, и это было связано зарождением и развитием цивилизации. Поэтому он очень интересовался прародиной майя и много работал над этой темой.

Сама проблема была частной, но за ней стоял другой важный вопрос: а когда появился язык майя, когда появились майя, насколько реальна передача этой культурной традиции в рамках одной группы? На это было завязано очень много проблем, касающихся именно формирования культуры. Ему было очень важно доказать, что культура майя сформировалась на Американском континенте, что она не несет никаких влияний ни Юга, ни Севера, ни Восточной Азии, что это местные культурные традиции. Это действительно важно, потому что если культура, цивилизация сформировалась изолированно от других, это значит, что у нас появляется возможность для анализа, сопоставления и выявления единой схемы цивилизационных процессов. До сих пор существовало мнение, что все научились у нас, индоевропейцев, переняли все то ли от Индии, то ли от Греции, но все традиции перемешались, и уже не поймешь, какова модель развития цивилизаций. Но если есть заведомо изолированные друг от друга цивилизационные очаги и в них происходят одни и те процессы, то мы можем говорить об универсальном законе развития человечества. И это, конечно, совершенно потрясающая картина, которая сразу выводит на другой уровень всю науку, когда ты видишь некий космический закон, по которому все развивается.

Нельзя объяснить локальные процессы появления письма, еще какие-то феномены в культуре майя без понимания общих процессов. А в науке долгое время существовала традиция именно описательной этнографии, описательной истории, которая констатирует наличие каких-то вещей, но не переходит к объяснению закономерностей системы.

– А где это опубликовано?

Можно сказать, что нигде. Вообще у него была статья в журнале «Вопросы африканистики», она называлась «К вопросу о классификации сигнализации». Это небольшая статья, которая написана в тезисах. Эти тезисы строили всю схему его видения устройства мозга, формирования социального пространства. И все. Остальное – это какието разговоры, комментарии. Эта статья действительно удивительна по своей емкости и глубине сформулированных им теоретических задач.

Может быть, массу людей эта статья вообще никак и не заинтересовала, и не заинтересует, и на нее не обратят внимания. Когда я с ней носилась и показывала ее, некоторые даже не понимали, что в ней интересного, – гораздо интереснее письмо майя или тексты. Но для меня эта статья стала неким моментом для дальнейших теоретических разработок, она перевернула взгляд, видение, модель. Я разработала модель антропосистемы, которая не есть развитие этой статьи, но есть развитие этого подхода.

– Галина Гавриловна, Кнорозов оставил после себя так много идей, которые продолжают работать. Но что в самой его жизни было важным для Вас?

О нем можно говорить бесконечно. Как раз о позитивном. Потому что действительно, если выбрать этот ракурс, то он получится глубоко позитивным. Этот человек обладал очень широким видением научной проблематики, для него не было тем, о которых он сказал бы, что в них ему что-то непонятно. Открыт был всегда, всегда готов был другим давать идеи. Он помнил множество мелочей, важных для тех, кто входил в круг его интересов и привязанностей. Коту валерьянку принесет в подарок, если в гости идет. Он мог оплатить покупку книг, понимая, что у кого-то денег мало, делал вещи совершенно удивительные, и для многих было совершенно непонятно, почему научный руководитель может заниматься такими вещами. Но для него все имело значение. Поэтому я понимаю, что для себя я оставляю только этот образ. А вот то темное, что с ним связано, – я понимаю, что это надо отделить.

Но все равно оно является очень важным, как жертва, которую он принес. Это является неким завещанием, даром, как осознание того, что не должно быть, чего надо бояться. Для него в первую очередь была мука жить в этом черном кошмаре. Я не думаю, что он этого не замечал; это его жизнь портило, и он как крест это пронес. Главное понять этот подарок и правильно расценить. Опять все из области мистического. Он как личность, как человек – гений, мученик.

Зачем людям история? Вопрос этот, по сути, риторический, и ответ на него легко угадывается: извлекая уроки из прошлого, лучше понимаешь настоящее, а значит, получаешь возможность предвидеть будущее… Но почему в таком случае по поводу нашей с вами истории существует столько различных версий, и часто полярных? Сегодня на прилавках книжных магазинов можно найти все, что хочешь: от сочинений маститых историков XIX столетия до гипотез из серии «Россия – родина слонов» или всевозможных наукообразных «новых хронологий».

Чтение одних рождает гордость за страну и благодарность автору за погружение в красивый мир родной старины, обращение же ко вторым вызывает, скорее, растерянность и удивление с примесью досады (неужели и с историей нас все время обманывали?). Живые люди и их подвиги против фантазий и псевдонаучных выкладок. Кто прав – судить не берусь. Какой вариант читать, каждый может выбрать и сам. Но вывод напрашивается важный: чтобы понять, зачем история, нужно сначала разобраться, кто и как эту историю создает.

В. А. Тропинин. Портрет писателя и историка Н. М. Карамзина. 1818 г. Москва, Третьяковская галерея

«Он спас Россию от нашествия забвения»

Первые восемь томов «Истории государства Российского» увидели свет в начале февраля 1818 года, а уже 27 февраля Карамзин пишет друзьям: «Сбыл с рук последний экземпляр… В 25 дней продано 3000 экземпляров». Тираж и скорость продажи для России тех лет небывалые!

«Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. Она была для них новым открытием. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка – Коломбом. Несколько времени ни о чем ином не говорили», – вспоминал позже Пушкин.

А вот еще один характерный для тех лет эпизод. Федор Толстой по прозвищу Американец, картежник, бретер, отчаянный храбрец и забияка, одним из первых приобрел книги, заперся в кабинете, «прочел одним духом восемь томов Карамзина и после часто говорил, что только от чтения Карамзина узнал он, какое значение имеет слово Отечество». А ведь это тот самый Толстой-Американец, который уже доказывал свою любовь к Отечеству и патриотизм беспримерными подвигами на поле Бородинском. Чем же «История» Карамзина так зацепила читателя? Один из очевидных ответов дает П. А. Вяземский: «Карамзин – наш Кутузов двенадцатого года: он спас Россию от нашествия забвения, воззвал ее к жизни, показал нам, что у нас отечество есть, как многие узнали о том в двенадцатом годе». Но попытки написать историю России предпринимались и до Карамзина, однако подобного отклика не было. В чем секрет? В авторе? Кстати, его-то как раз вниманием не обошли: историка хвалили и бранили, с ним соглашались и спорили… Чего стоит одна только характеристика «гасильник», данная историографу будущими декабристами. И все же главное – его читали, равнодушных не было.

«У нас не было еще такой прозы!»

Карамзин как историк мог и не состояться. Спасибо будущему директору Московского университета Ивану Петровичу Тургеневу, который разглядел в молодом симбирском щеголе будущего летописца России, «отговорил от рассеянной светской жизни и карт» и позвал жить в Москву. Спасибо и Николаю Ивановичу Новикову, просветителю, книгоиздателю, который поддержал, направил, показал Карамзину иные пути в жизни. Он ввел молодого человека в философское Дружеское общество, а когда понял его характер и склонности, определил издавать (а по сути – создавать) журнал «Детское чтение». В эпоху, когда детей полагали «маленькими взрослыми» и ничего специально детского не писали, Карамзину предстояло совершить переворот – разыскать лучшие произведения разных авторов и изложить их так, чтобы сделать полезными и доходчивыми «для сердца и разума» ребенка. Кто знает, может, именно тогда Карамзин впервые ощутил трудности родного литературного языка.

Подобные чаяния будущего историка оказались особенно созвучны Пушкину. Поэт, и сам много сделавший для того, чтобы «покрой иной» приняли и полюбили, метко выразил суть реформы: «Карамзин освободил язык от чуждого ига и возвратил ему свободу, обратив его к живым источникам народного слова».

Переворот в русской литературе, несомненно, состоялся. И дело не только в языке. Каждый внимательный читатель наверняка замечал, что, увлеченный чтением художественной книги, он волей-неволей начинает сопереживать судьбе героев, становясь при этом действующим персонажем романа. Для такого погружения важны два условия: книга должна быть интересной, захватывающей, а герои романа – близки и понятны читателю. Сложно сопереживать олимпийским богам или мифологическим персонажам. Героями книг Карамзина становятся люди простые, а главное – легко узнаваемые: путешествующий по Европе молодой дворянин («Записки русского путешественника»), крестьянская девушка («Бедная Лиза»), народная героиня новгородской истории («Марфа-Посадница»). Уйдя с головой в такой роман, читатель, сам не замечая как, влезает в шкуру главного героя, а писатель на это же время получает над ним неограниченную власть. Направляя мысли и поступки книжных героев, ставя их в ситуации нравственного выбора, автор может повлиять и на мысли и поступки самого читателя, воспитывая в нем критерии. Таким образом, литература из развлечения превращается в нечто более серьезное.

«Предназначение литературы в том, чтобы воспитывать в нас внутреннее благородство, благородство нашей души и таким образом удалять нас от наших пороков. О люди! Благословите поэзию, ибо она возвышает наш дух и напрягает все наши силы», – об этом мечтает Карамзин, создавая свои первые литературные шедевры. Но чтобы получить право (читай: ответственность) воспитывать своего читателя, направлять его и учить, писатель сам должен стать лучше, добрее, мудрее того, кому он адресует свои строки. Хотя бы чуть-чуть, хотя бы в чемто… «Если вы собираетесь стать автором, – пишет Карамзин, – то перечтите книгу страданий человеческих и, если сердце ваше не обольется кровью, бросьте перо, иначе изобразит оно холодную пустоту души».

«Но это же литература, при чем тут история?» – спросит пытливый читатель. А притом, что все сказанное в равной степени можно отнести и к написанию истории. Главное условие – автор должен соединить легкий литературный стиль, историческую достоверность и великое искусство «оживлять» прошлое, превращая героев древности в современников. «Больно, но должно по справедливости сказать, что у нас до сего времени нет хорошей Российской истории, то есть писанной с философским умом, с критикою, с благородным красноречием, – писал сам Карамзин. – Тацит, Юм, Робертсон, Гиббон – вот образцы! Говорят, что наша история сама по себе менее других занимательна: не думаю; нужен только ум, вкус, талант». У Карамзина все это было. Его «История» – роман, в котором на место вымысла встали реальные факты и события русской жизни прошедших времен, и читатель принял такую замену, ведь «для зрелого ума истина имеет особую прелесть, которой нет в вымыслах». Все, кто любили Карамзина-писателя, охотно приняли и Карамзина-историка.

«Сплю и вижу Никона с Нестором»

В 1803 году указом императора Александра I уже известный в широких кругах писатель был назначен придворным историографом. Новый этап в судьбе Карамзина ознаменовался еще одним событием – женитьбой на внебрачной дочери А. И. Вяземского Екатерине Андреевне Колывановой. Карамзины поселяются в подмосковной усадьбе князей Вяземских Остафьево. Именно здесь, с 1804 по 1816 годы, будут написаны первые восемь томов «Русской истории».

В советское время здание усадьбы было переоборудовано под дом отдыха для партработников, а экспонаты из остафьевской коллекции передали в московские и подмосковные музеи. Недоступное простым смертным учреждение открывалось для посещения всех желающих раз в году, в июне, в пушкинские дни. Но и в остальное время бдительную охрану тревожили непрошенные гости: из разных уголков страны приезжали сюда благодарные люди, правдами и неправдами пробирались на территорию, чтобы «просто постоять» под окнами кабинета, в котором «творилась» история России. Эти люди словно бы спорят с Пушкиным, отвечая спустя много лет на горький упрек последнего в адрес современников: «Никто не сказал спасибо человеку, уединившемуся в ученый кабинет во время самых лестных успехов и посвятившему целых двенадцать лет жизни безмолвным и неутомимым трудам».

Петру Андреевичу Вяземскому, будущему члену арзамасского братства и другу Пушкина, было двенадцать, когда Карамзин приступил к писанию «Истории». Таинство рождения «томов» происходило на его глазах и поражало воображение юного поэта. В кабинете историка «не было шкапов, кресел, диванов, этажерок, пюпитров, ковров, подушек, – вспоминал позже князь. – Письменным столом его был тот, который первый попадется ему на глаза. Обыкновенный небольшой из простого дерева стол, на котором в наше время и горничная девушка в приличном доме и умываться бы не хотела, был завален бумагами и книгами». Жестким был и распорядок дня: ранний подъем, часовая прогулка в парке, завтрак, и дальше – работа, работа, работа… Обед порой откладывался на поздний вечер, а после историограф еще должен был подготовиться ко дню следующему. И все это в одиночку нес на своих плечах уже немолодой и не пышущий здоровьем человек. «Постоянного сотрудника даже и для черновой работы не было. Не было и переписчика…»

«Ноты „Русской истории“ – отмечал Пушкин, – свидетельствуют обширную ученость Карамзина, приобретенную им уже в тех летах, когда для обыкновенных людей круг образования и познаний давно окончен и хлопоты по службе заменяют усилия к просвещению». Действительно, в тридцать восемь не многие решатся оставить весьма успешное поприще литератора и отдаться туманной перспективе написания истории. Чтобы заниматься этим профессионально, Карамзину пришлось в кратчайшие сроки стать специалистом во многих вспомогательных исторических дисциплинах: генеалогии, геральдике, дипломатике, исторической метрологии, нумизматике, палеографии, сфрагистике, хронологии. Кроме того, для чтения первоисточников требовалось хорошее знание древних языков: греческого, старославянского – и многих новых европейских и восточных.

Разыскание источников отнимает у историка много сил. Помогали друзья и люди, заинтересованные в создании истории России: П. М. Строев, Н. П. Румянцев, А. Н. Мусин-Пушкин, К. Ф. Калайдович. Письма, документы, летописи подвозили в усадьбу «возами». Карамзин вынужден был спешить: «Жаль, что я не моложе десятью годами. Едва ли Бог даст довершить мой труд…» Бог дал – «История» состоялась. После выхода в 1816 году первых восьми книг в 1821 году появился девятый том, в 1824-м – десятый и одиннадцатый; а двенадцатый вышел посмертно.

«Орешек не сдавался»

Эти слова из последнего тома, на которых смерть оборвала труд историка, с легкостью можно отнести и к самому Карамзину. Какими только эпитетами не наградили впоследствии его «Историю» критики: и консервативная, и подлая, и нерусская, и ненаучная! Предполагал ли Карамзин подобный исход? Наверное, да, и слова Пушкина, назвавшего труд Карамзина «подвигом честного человека», не просто комплимент историку…

Справедливости ради – были и похвальные отзывы, но дело не в этом. Выдержав суровый суд современников и потомков, труд Карамзина убедительно показал: безличной, безликой, объективной истории не бывает; каков Историк, такова и История. Вопросы: Зачем, Как и Кто при написании истории – неразделимы. Что вложит в свое произведение автор-Человек, то и получит в наследство читатель-Гражданин, чем требовательнее к себе автор, тем большее число людских сердец он сможет пробудить. «Граф Истории» – не оговорка малограмотного слуги, а удачное и очень точное определение аристократичности нрава «последнего летописца» России. Но не в смысле знатности происхождения, а в изначальном смысле слова aristos – «лучший». Становись сам лучше, и не будет тогда так важно, что выходит из-под твоих рук: творение окажется достойным творца, и тебя поймут.

«Жить есть не писать историю, не писать трагедии или комедии, а как можно лучше мыслить, чувствовать и действовать, любить добро, возвышаться душою к его источнику; все другое, любезный мой приятель, есть шелуха: не исключаю и моих осьми или девяти томов». Согласитесь, подобные слова странно слышать из уст человека, отдавшего написанию истории более двадцати лет жизни. Но удивление пройдет, если внимательнее перечитать и «Историю», и судьбу Карамзина или же попробовать следовать его советам: жить, любя добро и возвышаясь душою.

Литература

Н. Эйдельман. Последний летописец.

Ю. Лотман. Сотворение Карамзина.

П. А. Вяземский. Старая записная книжка.

Порой оценка автором своего произведения не совпадает с мнением читателей. Но ведь не до такой же степени! Эту книгу Гоголь считал своей «единственной дельной книгой», а ее дружно и страстно осудили и враги, и друзья, она оставалась «нон грата» и в царской, и в советской России. Почему?

Первый удар нанесла цензура: пять статей-глав были сняты, другие – сокращены и искажены. «Связь разорвана. Книга вышла какой-то оглодыш», – жалуется Гоголь. То, что ему было так важно донести до читателя, оказалось теперь «дико и непонятно».

Однако удар со стороны читателей и критики оказался куда сильнее. Не было в России партии, группы или персоны, не бросившей в Гоголя камень. П. А. Вяземский писал С. П. Шевыреву: «Наши критики смотрят на Гоголя, как смотрел бы барин на крепостного человека, который в доме его занимал место сказочника и потешника и вдруг сбежал из дома и постригся в монахи».

Апофеозом всеобщего осуждения явилось письмо Белинского: Гоголь изменил своему дарованию и убеждениям; он просто хочет попасть в наставники к сыну наследника престола; язык книги говорит о падении таланта. Да он просто сошел с ума! Последняя мысль была охотно подхвачена – это все объясняло!

Ф. А. Моллер. Портрет Николая Васильевича Гоголя. 1840-е гг.

Вот парадокс: когда-то за хранение письма Белинского к Гоголю пострадал Достоевский (помните историю с его гражданской казнью?), сегодня письмо это в школах чуть ли не учат наизусть, однако вряд ли кто держал в руках то произведение, на которое обрушивается в своем послании «неистовый Виссарион», – «Выбранные места из переписки с друзьями». Само это название, несмотря на то что книгу никто не читал, почему-то вызывает в памяти фразу, сформированную мягким, но настойчивым давлением советской образовательной системы: «в конце жизни Гоголь пришел к религиозному помешательству». Отнюдь! К концу жизни Николай Васильевич пришел в здравом уме и твердой памяти. Просто то, что он писал, то, как он жил, совершенно не соответствовало советскому канону обличителя помещиков-душегубов.

Однако вернемся к «Выбранным местам».

Гоголь никогда не пренебрегал мнением критиков и читателей и всегда просил присылать ему отзывы – чем они строже, тем лучше: тем глубже можно совершенствовать себя и свои книги. Но на этот раз несправедливость многих упреков его поразила, и он пишет большую статью (мы знаем ее под названием «Авторская исповедь»). В ней он постарался честно и непредвзято ответить на вопрос, который задавали ему все: зачем он «оставил тот род и то поприще, которое за собою уже утвердил, где был почти господин», и обратился к другому, совершенно ему чуждому?

«Я решаюсь <…> изложить всю повесть моего авторства, <…> чтобы увидал читатель, переменял ли я поприще свое <…> или и в моей судьбе, так же как и во всем, следует признать участие Того, кто располагает миром не всегда сообразно тому, как нам хочется, и с которым трудно бороться человеку».

Итак, перелистаем страницы «Авторской исповеди» и других произведений и убедимся в том, что Гоголь не изменял себе, что неожиданная для многих «перемена» в нем была следствием давно выбранного пути. Другое дело, насколько хотелось другим видеть этот путь. (Заранее прошу извинить за обширные и обильные цитаты, но, наверное, справедливо будет выслушать не только критиков, но и самого Гоголя.)

Первые признаки недоумения публика проявила еще в 1835 г., при выходе в свет гоголевского сборника «Арабески». Автор блестящих «Вечеров на хуторе близ Диканьки», которыми зачитывалась вся Россия, на этот раз сотворил нечто очень странное: повести («Жизнь», «Невский проспект», «Пленник», «Записки сумасшедшего») вперемешку с какими-то рассуждениями – о средних веках, об архитектуре, о географии, о составлении Малороссии… Гоголь пишет в предисловии к «Арабескам», что собрание это составили «пьесы», которые он писал «от души» и предметом которых избирал только то, что его «сильно поражало». «Между ними читатель увидит, без сомнения, много молодого».

Однако читатель увидел нечто совершенно другое. Журнал «Пчела» отозвался так: «Какая цель этих сцен, не возбуждающих в душе читателя ничего, кроме жалости и отвращения?.. Зачем же показывать нам эти рубища, эти грязные лохмотья, как бы ни были они искусно представлены? Зачем рисовать неприятную картину заднего двора жизни и человечества без всякой видимой цели?»

Нет, Гоголя не только ругали. Его, конечно же, хвалили, хвалили за «Миргород», за «Бульбу» и «Вия», за «Старосветских помещиков», за «беспрерывный хохот». «До сих пор за этим смехом, – писал в «Московском наблюдателе» приятель Гоголя С. П. Шевырев, – он водил нас или в Миргород, или в лавку жестяных дел мастера Шиллера, или в сумасшедший дом. Мы охотно за ним следовали всюду, потому что везде и над всем приятно посмеяться».

Лишь один голос прозвучал в защиту того, о чем действительно говорил – нет, пока еще не кричал – автор. Белинский в московском «Телескопе» писал: «Что такое почти каждая из его повестей? Смешная комедия, которая начинается глупостями, продолжается глупостями и оканчивается слезами и которая, наконец, называется жизнию». (До какой степени это было так, не подозревали ни критик, ни писатель: Гоголь в «Записках сумасшедшего», сам того не зная, описал свою собственную смерть.) Именно в этой статье Белинский ставил Гоголя наравне с Пушкиным, объявлял его «главою поэтов», сравнивал с Шекспиром и Гете.

Но всем было гораздо приятнее посмеяться и видеть в Гоголе комика. Что и сослужило дурную службу «Ревизору».

Нет, публика пьесу приняла. Да и как не принять, если премьеру посетил сам царь и изволил смеяться. Публика поспешила увидеть в «Ревизоре» водевиль, забавные приключения смешного враля, гротескных злодеев, которые даже слишком преувеличены (за что автора пожурили некоторые критики). «Ревизор» шел на сцене чуть ли не ежедневно. Все рукоплещут, хохочут… а автор сбежал с премьеры: «Никто, никто, никто не понял!!!»

Он давно уже вышел из образа «Пасичника Рудого Панько», опубликовавшего «Вечера на хуторе», перестал выдумывать «смешные лица и характеры», «вовсе не заботясь о том, зачем это, для чего и кому от этого выйдет какая польза». Теперь он мечтал силой данного ему Богом таланта показать России, какова она, чтобы Россия увидела себя, ужаснулась и – очистилась.

Конечно, это было наивно. Это он понял и сам. Но что же предпринять, чтобы донести до людей выстраданную мысль о внутреннем пути человека, о необходимости очищения себя?

…В 1840 г. в Вене Гоголя вдруг поразила странная болезнь. Скорее, не физическая, а душевная. Гоголь был великим ипохондриком – мнительность при неплохом физическом здоровье. Но никогда еще смерть не подходила к нему так близко. Он не мог есть, не мог спать, он находился в постоянном лихорадочном возбуждении. Не надеясь выздороветь, этот тридцатилетний человек пишет духовное завещание. Но болезнь отпустила, так же неожиданно, оставив ясное ощущение, что жизнь его «нужна и не будет бесполезна». «Вся жизнь моя отныне – один благодарный гимн», – писал в те дни Гоголь. Как благодарственное приношение расценивал он и «Мертвые души».

Сюжет «Мертвых душ», уверял он, был, как и сюжет «Ревизора», подарком Пушкина. В основу легли реальные факты, однако яркие, почти гротескные характеры героев не были выписаны с конкретных личностей, и не было у них социальной и политической подоплеки. То, что так воспринимали их революционно настроенные товарищи типа Белинского, а вслед за ними – советские интерпретаторы Гоголя, пусть останется на их совести. Каждый видит то, что хочет увидеть.

И Чичиков, и Манилов, и Коробочка, да, собственно, уже и Хлестаков в «Ревизоре», имели прототипом одногоединственного человека – Николая Васильевича Гоголя. Это были его пороки и мелкие недостатки – преувеличенные, гипертрофированные, выставленные на всеобщее осмеяние. Конечно, не один он в России может похвастаться прагматизмом, или скупостью, или равнодушием к людям, или желанием порисоваться, но начинал этот человек всегда с себя. Скажем, хлестаковское «с Пушкиным на дружеской ноге» – это он, Гоголь: в 1931 г., едва познакомившись с великим поэтом, он уже просит родных адресовать ему письма в Царское Село на адрес Александра Сергеевича Пушкина, который, узнав об этой непозволительной вольности начинающего писателя, был весьма раздосадован.

«Мертвые души», изобразившие другую, не «лакированную» Россию, напугали многих. Пушкин, слушая первые главы, которые читал ему Гоголь, под конец сделался совершенно мрачен и произнес голосом, полным тоски: «Боже, как грустна наша Россия».

Но не напугать читателя хотел Гоголь. Первым томом задуманная поэма не ограничивалась. Он строил ее, как Данте «Божественную комедию». «Ад» он уже выписал, приближался к «Чистилищу», а вдали открывался светлый «Рай». Мертвые души должны воскреснуть, но для того, твердит Гоголь в каждом письме, им, как и автору, надо обрести чистоту душевную.

Эта же мысль заключена в строках неотправленного письма Гоголя к Белинскому лета 1847 г.: «Довольно забот нам и вокруг себя. Нужно прежде всего их исполнить, тогда общество само собою пойдет хорошо. А если пренебрежем обязанности относительно лиц близких и погонимся за обществом, то упустим и те и другие так же точно. Я встречал в последнее время много прекрасных людей, которые совершенно сбились. Одни думают, что преобразованьями и реформами, обращеньями на такой и на другой лад можно поправить мир; другие думают, что посредством какой-то особенной, довольно посредственной литературы, которую вы называете беллетристикой, можно подействовать на воспитание общества. Но благосостояние общества не приведут в лучшее состояние ни беспорядки, ни пылкие головы. Брожение внутри не исправить никаким конституциям. Общество образуется само собою, общество слагается из единиц. Надобно, чтобы каждая единица исполнила должность свою. Нужно вспомнить человеку, что он вовсе не материальная скотина, а высокий гражданин высокого небесного гражданства. Покуда он хоть сколько-нибудь не будет жить жизнью небесного гражданина, до тех пор не придет в порядок и земное гражданство».

(Неудивительно, что этого Гоголя мы не знаем: в послеоктябрьские десятилетия возобладала теория человека как «материальной скотины».)

Провидческий дар Гоголь унаследовал от матери. Не единожды в своих произведениях он, сам того не зная, предвосхищает будущие события и отношения. Так, еще в ноябре 1836 г. он писал В. А. Жуковскому из Парижа:

«Огромно, велико мое творение, и не скоро конец его. Еще восстанут против меня новые сословия и много разных господ; но что ж мне делать! Уже судьба моя враждовать с моими земляками. Терпенье! Кто-то незримый пишет передо мною могущественным жезлом. Знаю, что мое имя после меня будет счастливее меня, и потомки тех же земляков моих, может быть с глазами, влажными от слез, произнесут примирение моей тени».

…В 1841 г. в Риме Гоголь заканчивает работу над первым томом. Писателя опять подстерегают сражения с цензурой, но не это стало главным испытанием: самым тяжелым была – уже в который раз – неоднозначная реакция читателей. Одни (Герцен, Белинский) назвали Гоголя «гениальным поэтом и первым писателем современной России», другие обвиняли в клевете на Россию, в литературной безграмотности, а поэму называли грязным, бездарным произведением. Набольшей критике подверглись лирические отступления – фрагменты, напрямую не связанные с сюжетом, в которых Гоголь выразил всю свою любовь к человеку и боль за Россию, свое видение предназначения писателя. В них усмотрели признаки самохвальства и гордости. Но больше всего оскорбила всех искренность Гоголя – не в обычае было так «выворачивать себя наизнанку» перед всеми.

Перечитайте, скажем, его размышления о судьбе писателя, о выборе. Действительно, здесь он пишет о себе, об одиночестве человека, «дерзнувшего вызвать наружу все, что ежеминутно пред очами и чего не зрят равнодушные очи»: «Ему не собрать народных рукоплесканий, ему не зреть признательных слез и единодушного восторга взволнованных им душ; к нему не полетит навстречу шестнадцатилетняя девушка с закружившеюся головою и геройским увлеченьем; ему не позабыться в сладком обаянье им же исторгнутых звуков; ему не избежать, наконец, от современного суда, лицемерно-бесчувственного современного суда, который назовет ничтожными и низкими им лелеянные созданья, отведет ему презренный угол в ряду писателей, оскорбляющих человечество, придаст ему качества им же изображенных героев, отнимет у него и сердце, и душу, и божественное пламя таланта. <…> Сурово его поприще, и горько почувствует он свое одиночество». Но, возможно, больше, чем откровенность писателя, всех задели его слова о лицемерно-бесчувственном современном суде?

Несмотря на самые разные отзывы и оценки, Гоголя торопят с продолжением «Мертвых душ». Однако он не спешит, видя в этом задачу гораздо более сложную.

Гоголь был честен перед читателями. Каким бы мистификатором он ни был в жизни, устраивая маленькие и вполне невинные «загадки» и обманы, в произведениях своих он не мог описывать то, чего нет. Он понимает: чтобы представить «небесного гражданина», «живую душу», необходимо сначала указать путь к ней. А значит, пройти этот путь самому. Желание быть лучше Гоголь считал самым ценным из своих качеств.

…В конце июня – начале июля 1845 г. Гоголя настигает очередной приступ его странной и страшной болезни. Предчувствуя смерть, он пишет новое духовное завещание. И сжигает рукопись второго тома: «Затем сожжен второй том „Мертвых душ“, что так было нужно. <…> Нужно прежде умереть, для того чтобы воскреснуть. Не легко было сжечь пятилетний труд, производимый с такими болезненными напряжениями, где всякая строка досталась потрясеньем, где было много того, что составляло мои лучшие помышления и занимало мою душу. <…> Появленье второго тома в том виде, в каком он был, произвело бы скорее вред, нежели пользу. <…> Вывести несколько прекрасных характеров, обнаруживающих высокое благородство нашей породы, ни к чему не поведет. Оно возбудит только одну пустую гордость и хвастовство».

Вместо ожидаемого всеми второго тома, где писателю пришлось бы дать уже «готовые» образы идеальных людей, он выпускает книгу, дающую очень конкретные и практические советы каждому – как использовать данные Богом и судьбой обстоятельства и потенциалы личности, чтобы на своем месте максимально служить общему благу. Это и были те самые «Выбранные места из переписки с друзьями». Еще зимой 1843–1844 гг., живя в Ницце, он на вопросы друзей и приятелей, для многих из которых он уже стал духовным авторитетом, можно сказать учителем, отвечает советами, духовно-нравственными наставлениями, которыми предлагает им руководствоваться в повседневной жизни. А позже, собрав черновики этих писем, составляет из них книгу. Не было такой сферы русской жизни, которой бы он не коснулся. Объектом его пересмотра стало все – от управления государством до отношений между супругами.

Именно эта книга со всей очевидностью явила России «другого» Гоголя – не юмориста и даже не писателя, но философа, стремящегося не к созданию совершенных литературных произведений, а к духовному совершенствованию. Именно эту книгу единодушно осудили враги и друзья. Именно ее до 1992 г. ни в царской, ни в советской России практически ни разу не издавали без купюр (за исключением изданий 1867 и 1937 г.).

Зачем она была нужна, Гоголь рассказал во все той же «Авторской исповеди»: «Я не представлял себе общества школой, наполненной моими учениками, а себя – его учителем. <…> Я пришел к своим собратьям, соученикам, как равный им соученик; принес несколько тетрадей, которые успел записать со слов Того же Учителя, у Которого мы все учимся <…>. Как ученик, кое в чем успевший больше другого, я хотел только открыть другим, как полегче выучивать уроки, которые даются нам нашим Учителем».

Но «запрещенными» можно считать не только произведения Гоголя, не соответствовавшие официальной точке зрения – государственной или церковной. Строго говоря, настоящего Гоголя мы просто не знаем. Мы его не читали или читали чужими глазами – школьного учителя литературы, Белинского или другого критика. Сам Гоголь столкнулся с этим еще при жизни: «Не судите обо мне и не выводите своих заключений: вы ошибетесь, подобно тем из моих приятелей, которые, создавши из меня свой собственный идеал писателя, сообразно своему собственному образу мыслей о писателе, начали было от меня требовать, чтобы я отвечал ими же созданному идеалу».

А для Гоголя все стало ясно уже давно: «Создал меня Бог и не скрыл от меня назначенья моего. Рожден я вовсе не затем, чтобы произвести эпоху в области литературной. Дело мое проще и ближе: дело мое <…> душа и прочное дело жизни. А потому и образ действий моих должен быть прочен, и сочинять я должен прочно. Мне незачем торопиться; пусть их торопятся другие! Жгу, когда нужно жечь, и, верно, поступаю как нужно, ибо без молитвы не приступаю ни к чему».

Гоголь очень странно умер. Сколько ни ставят ему посмертных диагнозов, факт один: он просто перестал жить. Он сделал в этой жизни все, что мог. Сказал все, что мог сказать. Дальше дело читателей – услышать или не услышать…

За два дня до смерти он написал на клочке бумаги: «Будьте не мертвые, а живые души…»

Совсем еще молодой человек, учащийся Петербургского Инженерного училища Федор Достоевский писал брату Михаилу в Ревель (Таллинн), излагая вполне зрелые философские мысли: «Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком»; «…Природа, душа, бог, любовь… познаются сердцем, а не умом»; «Мысль зарождается в душе. Ум – орудие, машина, движимая огнем душевным».

Прошло примерно десять лет, и вечером 22 декабря 1849 года, в день казни петрашевцев, после того как смертный приговор ему заменили каторгой, Достоевский писал Михаилу: «Брат! Я не уныл и не упал духом. Жизнь везде жизнь, жизнь в нас самих, а не во внешнем. Подле меня будут люди, и быть человеком между людьми и остаться им навсегда, в каких бы то ни было несчастьях, не унывать и не пасть – вот в чем жизнь, в чем задача ее…

Как оглянусь на прошедшее да подумаю, сколько даром потрачено времени, сколько его пропало в заблуждениях, в ошибках, в праздности, в неумении жить, как не дорожил я им, сколько раз я грешил против сердца моего и духа, – так кровью обливается сердце мое. Жизнь – это дар, жизнь – счастье, каждая минута могла быть веком счастья».

В. Перов. Портрет писателя Федора Михайловича Достоевского. 1872 г. Государственная Третьяковская галерея, Москва

Почерк этого письма какой-то небывало ликующий, свободный, летящий. Кажется, что пером его водила сама жизнь, только что избавившаяся от смерти, только что родившаяся заново, – новая, вторая жизнь. Достоевский открыл бесконечную ценность жизни, бесконечную ценность живого времени, каждой минуты, пока мы существуем в этом мире.

Не этой ли встречей со смертью (при которой он не сморгнул) объясняется то, что в своих произведениях все вопросы он ставил в самой беспредельной остроте, как вопросы жизни и смерти; личную судьбу своих героев он переживал как свою собственную и рассматривал в перспективе судьбы общечеловеческой.

Ф. М. Достоевский – писатель на все времена, ибо нравственные, духовные качества человека, больше всего занимавшие писателя, как и дух, бессмертны. Достоевский современен и в наши дни, ибо время, в которое он творил и которое описывал, очень похоже на наше – время внедрения капитализма. Но Достоевский и писатель будущего. Главное преимущество он видел не только вокруг себя, но и далеко впереди себя.

В эпоху духовного брожения, когда «общественный идеал» воспринимают только внешне и поверхностно, когда одни грабят, убивают, губят других и гибнут бесплодно и бесславно сами, а другие или теряются в умственном хаосе, или погрязают в своекорыстии, – являются лишь немногие люди, которые, не удовлетворяясь внешними целями и идеалами, чувствуют и возвещают необходимость глубокого нравственного переворота и указывают условия нового духовного рождения России и человечества. Одним из немногих предвестников русской и вселенской будущности был Достоевский.

Общий смысл всей его деятельности состоит в разрешении двойного вопроса: что есть высший идеал общества и каков путь к его достижению, или проще – для чего жить и что делать?

Спрашивать прямо: «Что делать?» – значит предполагать, что есть какое-то готовое дело, к которому нужно только приложить руки, значит пропускать другой вопрос: готовы ли сами делатели? Ведь плохой или непригодный работник может испортить самое лучшее дело. Представьте себе толпу людей слепых, глухих, увечных, бесноватых, и вдруг из этой толпы раздается вопрос: «Что делать?» Единственный разумный ответ: ищите исцеления; пока вы не исцелитесь, для вас нет дела, а пока вы выдаете себя за здоровых, для вас нет исцеления.

Федор Михайлович сознательно отвергал всякий внешний общественный идеал, то есть такой, который не связан с внутренним миром человека или его рождением свыше. Он слишком хорошо знал все глубины человеческого падения, он знал, что злоба и безумие составляют основу нашей низшей природы. Пока эгоизм в своем стремлении все присвоить и все определить собою не побежден, не сокрушен – невозможно никакое настоящее дело.

По общему признанию, Достоевский был истинным гуманистом, ибо, зная все человеческое зло, он верил во всечеловеческое добро. Его вера в человека не была идеалистической, односторонней. В своих произведениях он изображал человека во всей его полноте и действительности, не обманывая ни себя, ни других. Он открывал такие закоулки души, куда не многие решаются заглянуть. Но в том-то и заслуга, значение таких людей, как Достоевский, что они не преклоняются пред силой факта и не служат ей. У них есть духовная сила веры в истину и добро – в то, что должно быть. Не искушаться господством зла и не отрекаться ради него от невидимого добра есть подвиг веры. В нем вся сила человека. Кто не способен на этот подвиг, тот ничего не сделает и ничего не скажет человечеству. Творят жизнь люди веры. Это те, которых называют мечтателями, утопистами, юродивыми, – они же пророки, истинно лучшие люди и вожди человечества.

Так во что же верил Федор Михайлович? Прежде всего, в бесконечность души человеческой. Полная действительность бесконечной человеческой души была осуществлена в Иисусе Христе, в человеке, и, значит, это возможно и для каждого стремящегося к этому. Достоевский показал на своих любимых героях, что во всякой душе человеческой, даже на самой низкой ступени, существует возможность, искра этой бесконечности и полноты существования.

Иисус Христос для Достоевского – высший нравственный идеал, которому надо стараться подражать, учиться у него любви, милосердию, подвигу и самопожертвованию. Не смущаясь антихристианским характером всей нашей жизни и деятельности, он верил в действительность Бога как сверхчеловеческое Добро и в Христа как Богочеловека, он проповедовал христианство живое и деятельное, истинное учение Христа. Для Федора Михайловича истинная церковь – это всечеловеческая, в которой должно исчезнуть разделение человечества на соперничающие и враждебные между собой племена и народы. Все народы должны воссоединиться в одном общем деле всемирного возрождения. Главная идея, которой Достоевский служил всей своей деятельностью, была христианская идея свободного всечеловеческого единения, всемирного братства во имя Христово.

Достоевский считал, что именно Россия должна сказать миру новое слово. Он верил в Россию и предсказывал ей великое будущее. Призвание России, ее назначение и обязанность состоит в примирении Востока и Запада. Истина едина, она и объединит все народы. Обладание истиной не может быть привилегией одного народа или отдельной личности. Истина может быть только вселенскою, и от народа требуется подвиг служения этой вселенской истине, даже с пожертвованием своего национального эгоизма. Истинное дело возможно, только если в человеке есть свободные силы света и добра, но без Бога человек таких сил не имеет.

Личность, в понимании Федора Михайловича, есть самостоятельно мыслящий человек, безличность – это подражатель. Самостоятельное мышление – одно из важнейших измерений личности. Достоевский считал, что в плане самостоятельности мышления личностью может стать каждый, независимо от уровня образования. Личностью может быть простой крестьянин, безличностью может быть и академик. Человек может менять свои убеждения, оставаясь личностью, если было что менять, если это что – свое, а обмен происходит не под влиянием моды или выгоды. В записной книжке Федор Михайлович пишет: «Неужели независимость мысли, хотя бы и самая малая, так тяжела?» А в письме: «Нет, видно, всего труднее на свете самим собою стать».

У Достоевского есть еще одно измерение человеческой личности – ценностная жизненная ориентация. Фактически это проблема смысла жизни человека. Безличность видит смысл жизни в обладании материальными благами (богатство, власть), личность – в сохранении и совершенствовании себя, то есть своего духовного мира. Безличность ориентируется на «иметь», а личность – на «быть». При этом личность в плане самостоятельности мышления может оказаться безличностью в плане ценностной ориентации.

О смысле жизни Достоевский писал довольно часто, особенно в «Дневнике писателя», и его позиция по этому вопросу выражена ясно и четко: «Без высшей идеи не может существовать ни человек, ни нация. А высшая идея на земле лишь одна и именно – идея о бессмертии души человеческой, ибо все остальные „высшие“ идеи жизни, которыми может быть жив человек, лишь из одной ее вытекают». Федор Михайлович пишет о том, что духовные накопления человека не умирают вместе со смертью тела.

Человек должен самостоятельно осмыслить себя и свое назначение в мире. «Жизнь задыхается без цели». Личность существует не для себя. Но торжество безличности так велико, что живущие ради «быть» кажутся аномалией, «идиотами». Однако Достоевский верит в торжество личности человека: «…самовольное, совершенно сознательное и никем не принужденное самопожертвование всего себя в пользу всех есть, по-моему, признак высочайшего развития личности, высочайшего ее могущества, высочайшего самообладания, высочайшей свободы собственной воли». Предел утверждения личности – самопожертвование и самоотверженность.

Дал Федор Михайлович и вполне четкое понятие о «лучших людях». В одной из записных тетрадей сказано: «Не сильные лучше, а честные». Далее: «Лучшие люди познаются высшим нравственным развитием и высшим нравственным влиянием». В «Дневнике писателя» за 1876 год в главе, специально посвященной лучшим людям, Достоевский писал: «В сущности, эти идеалы, эти „лучшие люди“ ясны и видны с первого взгляда: „лучший человек“, по представлению народному, – это тот, который не преклонится перед материальным соблазном, тот, который ищет неустанно работу на дело Божие, любит правду и, когда надо, встает служить ей, бросая дом и семью и жертвуя жизнью». Лишь такие люди способны оказать благотворное влияние на общество.

В понимании Достоевского «улучшить» – значит приблизиться к идеалу, приблизиться к Христу, к его образу жизни, «стать самим собой во-первых и прежде всего», то есть таким, каким Бог создал, отбросив всю фальшь, всю внешнюю шелуху.

Сам Достоевский самосовершенствовался до последних дней своей жизни. Уже будучи больным, зная, что жить ему осталось недолго, он писал жене с курорта, где лечился: «…тем больше будем дорожить тем кончиком жизни, который остался, и, право, имея в виду скорый исход, действительно можно улучшить не только жизнь, но даже себя». Чуть позже Федор Михайлович формулирует эту мысль еще определеннее: «Бытие только тогда и есть, когда ему грозит небытие. Бытие только тогда и начинает быть, когда ему грозит небытие». Так же как в молодые годы на Семеновском плацу перед расстрелом, Достоевскому вновь грозит небытие, но теперь уже приговор отменен быть не может. В декабре 1880 года, почти за месяц до своей кончины, он писал А. Н. Плещееву: «Я теперь пока еще только леплюсь. Все только еще начинается».

Будучи человеком религиозным в высшем смысле этого слова, Достоевский был вместе с тем вполне свободным мыслителем и могучим художником. Он никогда не отделял истину от добра и красоты, никогда не ставил красоту отдельно от добра и истины. Эти три живут только своим союзом. Добро, отделенное от истины и красоты, есть только неопределенное чувство, бессильный порыв, истина отвлеченная есть пустое слово, а красота без добра и истины есть кумир. Открывшаяся в Христе бесконечность человеческой души, способной вместить в себя всю бесконечность Бога, – эта идея есть вместе и величайшее добро, и величайшая истина, и совершеннейшая красота. Именно оттого, что красота неотделима от добра и истины, именно поэтому она и спасет мир.

Красота также неотделима от любви, но любовь есть труд, и даже ей надо учиться. «Ищите же любви и копите любовь в сердцах ваших. Любовь столь всесильна, что перерождает и нас самих».

Постоянно находясь среди людей, наблюдая их кривляния, порожденные желанием выглядеть лучше, чем есть, но без усилий для совершенствования, Федор Михайлович думал: что, если б все эти почтенные господа захотели хоть на один миг стать искренними и простодушными? «Ну что, если б каждый из них вдруг узнал весь секрет? Что, если б каждый из них вдруг узнал, сколько заключено в нем прямодушия, честности, самой искренней сердечной веселости, чистоты, великодушных чувств, добрых желаний, ума, – куда ума! – остроумия самого тонкого, самого сообщительного, и это в каждом, решительно в каждом из них!» Достоевский хотел сказать им: «Да, господа, в каждом из вас все это есть и заключено, и никто-то, никто-то из вас про это ничего не знает!…Клянусь, что каждый из вас умнее Вольтера, чувствительнее Руссо, несравненно обольстительнее… Дон-Жуана, Лукреций, Джульетт и Беатричей!…Но беда ваша в том, что вы сами не знаете, как вы прекрасны! Знаете ли, что даже каждый из вас, если б только захотел, то сейчас бы мог осчастливить всех в этой зале и всех увлечь за собой? И эта мощь есть в каждом из вас, но до того глубоко запрятанная, что давно уже стала казаться невероятною. И неужели, неужели золотой век существует лишь на одних фарфоровых чашках?…А беда ваша вся в том, что вам это кажется невероятно».

Так верить в человека может только тот, кто сам отлично знает, что даже на самой низкой ступени существует возможность вновь возродиться и устремиться к Свету. Не доходит только тот, кто, споткнувшись, разуверился в своих силах и потому не смог подняться, чтобы вновь двигаться по пути.

Имея все, что необходимо для счастья: талант, славу, достаток, семейное благополучие, – Лев Толстой часто испытывал сильное душевное смятение, «отравление жизнью», дважды был близок к самоубийству. Проповедник христианской любви и непротивления насилию, он восстал против Церкви и был публично отлучен от нее. Написав бессмертные страницы о любви и семье, отвернулся от того и другого…

Жизнь Толстого похожа на подъем по лестнице, ступень за ступенью, в поиске ответов на «жгучие, не дающие жить, мучительные вопросы». Шаги, действия, пробы, ошибки. Но и поражения он использовал как опору, чтобы подниматься и идти дальше и выше.

Толстому 19 лет. Бросив учебу в Казанском университете, он отправляется в Ясную Поляну с твердым намерением изучить весь курс юридических наук (чтобы сдать экзамен экстерном), а также «практическую медицину», языки, сельское хозяйство, историю, географию и статистику, написать диссертацию и «достигнуть высшей степени совершенства в музыке и живописи». Сейчас лейтмотив его жизни – самосовершенствование. «Я много переменился; но все еще не достиг той степени совершенства (в занятиях), которого бы мне хотелось достигнуть», – пишет он в дневнике в это время.

И. Е. Репин. Лев Толстой в 1901 г.

Дневник – зеркало всей его жизни, свидетельство напряженного самоанализа и борьбы с самим же собой. А борьба была: то его религиозные настроения доходили до аскетизма, то сменялись кутежами, картами, поездками к цыганам. В семье Левушку считали «самым пустяшным малым». А пустяшный малый ставил себе задания на укрепление воли, на нравственность.

1855 год, Петербург. Круг писателей «Современника» восторженно встречает «великую надежду русской литературы». Толстому 27 лет, «Севастопольские повести» принесли ему настоящую известность и славу. Поэт, художник, писатель – быть жрецом выгодно и приятно. Главное теперь – просвещение, надо учить людей. Но чему? «Согласия не было, мы не знали, что хорошо, а что дурно. А вера – это обман», ведь вероучение не участвует в жизни; жизнь сама по себе, вера сама по себе, а вокруг – безумие и сумасшествие. Он старается об этом не думать, но на душе невыразимо противно. «Люди эти мне опротивели, и сам себе я опротивел».

Зачем жить?

В попытке убежать от себя он отправляется в путешествие по Франции, Италии, Швейцарии, Германии, при этом увлеченно изучает популярные педагогические системы и, вернувшись, открывает в деревне школу для крестьянских детей. Потом он устроит еще более 20 таких школ в окрестностях Ясной Поляны. Не правда ли, оригинальный способ «лечения души», тем более что педагогический журнал (идеи Толстого) и книжки для чтения станут в России такими же классическими образцами детской и народной литературы, как и составленные им в начале 1870-х годов «Азбука» и «Новая Азбука».

Одно сильное впечатление неотвязно преследует его: за границей он стал свидетелем смертной казни и испытал потрясение. Вскоре неожиданно умер его любимый старший брат. И отодвинутый на время вопрос встает во весь рост: «Если смерть неизбежна, для чего все это? Ради чего? И что потом? Казалось однозначно: жить незачем! Я бы пришел к тому, к чему я пришел в 50 лет, но отвлекла женитьба. Семейная жизнь стала спасением на какое-то время». Он с увлечением занимается хозяйством, работает в архивах, создает самые знаменитые свои произведения. Наконец, кажется, все устроилось, но в дневнике появляется молитва: «Где я, тот я, которого я сам любил и знал, который выйдет иногда наружу весь и меня самого радует и пугает? Я маленький и ничтожный. И я такой с тех пор, как женился на женщине, которую люблю… Боже мой! Дай мне жить всегда в этом сознании Тебя и своей силы…»

Первая часть «Войны и мира» выходит в «Русском вестнике» в 1865 году, роман читают взахлеб, он поражает, вызывает множество откликов, а Толстой… «считал писательство пустяками, но продолжал писать, чтобы заглушить в себе вопросы о смысле жизни». Но разве духовные искания Пьера и князя Андрея, беспощадные саморазоблачения Левина, его мысли о самоубийстве – не сокровенная жизнь самого автора, его своеобразная исповедь? Ведь этот автор считает, что «писать надо только тогда, когда каждый раз, что обмакиваешь перо, оставляешь в чернильнице кусок мяса».

Как жить?

«Герой же моей повести, которого я люблю всеми силами моей души… был, есть и будет прекрасен, – правда» – такими словами в далеком 1855 году Толстой закончил свою повесть «Севастополь в мае». Прошло 12 лет. «У меня есть свои пристрастия, привычки, мои тщеславия, сердечные связи, но до сих пор – мне скоро 40 – я все-таки больше всего люблю истину и не отчаялся найти ее, и ищу и ищу ее…» – пишет он в дневнике 10 января 1867 года.

Кризис настиг Льва Николаевича в период расцвета его таланта и в зените успеха. Любящая и любимая семья, радость творческого труда, хор благодарных читателей – и внезапно отравление этой жизнью, душевное смятение и снова холодный, убийственный вопрос: «Зачем? Ну а потом?» Он пишет: «Со мной стало случаться что-то очень странное: на меня стали находить сначала минуты недоумения, остановки жизни, как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в уныние». Ему надо знать, для чего он пишет книгу, воспитывает сына, для чего покупает новое имение. «Ну хорошо, у тебя будут тысячи десятин земли, сотни лошадей, ты будешь знаменитее всех поэтов и писателей мира. А зачем? Для чего? Что это тебе даст?»

Здоровый, счастливый человек, получив от жизни все то счастье, которое можно ожидать, отвернулся от него и почувствовал, что не может больше жить…«Жизнь моя остановилась. Если бы пришла волшебница и спросила, какое желание прошу осуществить, я не знал бы что сказать… Жизнь – чья-то шутка? Не нынче завтра придут болезни, смерть, и для меня, и для любимых мною людей. Тогда зачем жить? Все идет к смерти. Это – истина! Искусство, поэзия – лишь украшения и заманки жизни».

Он не был бы самим собой, если бы снова не начал искать. Может, просмотрел что-нибудь? Не понял? Невозможно, чтобы это отчаяние было свойственно всем людям. Вот, например, простой народ, трудясь и зарабатывая на жизнь, просто и естественно воспринимает несчастья, нужду, болезни и смерть, потому что верит.

Вера – в ней спасение! Без веры человек ничто. Но во что верить? В Бога? Какого?

Надо искать ответ в науках, религии. На его вопросы отвечают Платон и Сократ, Марк Аврелий, Шопенгауэр, Конфуций и Лао-цзы. Человек – часть мира, часть единого целого, и потому вопрос «зачем жить?» неверный. Жизнь и смерть не во власти человека. Надо спросить: «Как жить? Как мне жить так, чтобы быть полезным миру?»

Чем больше препятствий встает на пути, тем упорнее продвигается вперед «известный миру писатель, русский по рождению, православный по крещению и воспитанию, граф Толстой». Очевидно, «истина тончайшими нитями переплетается с ложью», в таком виде ее принять невозможно, и потому, не страшась быть белой вороной, прежде чем отказаться от религии, в которой родился, он проверяет ее своей жизнью: читает «Четьи Минеи» и «Прологи» о житиях святых, Макария Великого, Иоасафа-Царевича (Будды), Иоанна Златоуста, отправляется в Киево-Печерскую и Троице-Сергиеву лавры, беседует с духовными лицами и богомольцами, соблюдает все обряды, посты, читает молитвы, присутствует на всех церковных службах…

Казалось невероятным: граф Толстой в свои пятьдесят уселся за изучение греческого и древнееврейского! А ему просто необходимо наново перевести четыре канонических евангелия, сравнить их и сделать вывод, который ошеломит всех: церковное богослужение не имеет ничего общего с чистым учением Христа. «Все это вероучение… не только ложь, но сложившийся веками обман людей неверующих, имеющий определенную и низменную цель».

Одиночество

Парадоксально: чем ближе он подвигался к истине, тем более чувствовал себя одиноким. Чем ближе становился к себе самому, тем дальше от семьи. «Левочка все работает, как он выражается, но увы! он пишет какие-то религиозные рассуждения, читает и думает до головных болей, и все это, чтоб показать, как церковь не сообразна с учением Евангелия… я одного желаю, чтобы уж он поскорее это кончил и чтоб прошло это, как болезнь», – пишет сестре Софья Андреевна.

Это не странно, по свидетельству старшей дочери Татьяны Лев Николаевич редко говорил с домашними о своих убеждениях; он не только никого не поучал, даже членам семьи не читал наставлений и никогда никому не давал советов. Трудился один над преобразованием своего внутреннего мира, будто воплощая любимые строки: «молчи, скрывайся и таи все мысли и мечты свои», и все чаще это отзывалось болью. «Вы не можете и представить себе, до какой степени я одинок, до какой степени то, что есть настоящий „я“, презираемо всеми окружающими меня», – пишет он М. А. Энгельгардту.

Посвятить жизнь пользе ближнего

Во время городской переписи 1882 года граф Толстой записывается добровольным счетчиком и просит, чтобы ему дали участок, где живут низы общества, – ночлежные дома и притоны самого страшного разврата. Этому графу нужно самому видеть нужду, глубину нравственного падения людей, скатившихся на дно; чтобы найти ответ, ему необходимо потрясение. В чем причина этой страшной нужды? Откуда эти пороки? Если есть люди, которые терпят нужду, значит, у других есть излишек. Если одни изнемогают от тяжкого труда, значит, другие живут в праздности. «Кто же эти другие? Это я, я и моя семья». Решение однозначно: отказаться от собственности, это невыносимый грех.

Когда-то в молодости Толстой попал в одну больничную палату с бурятским ламой, они много беседовали, и эта встреча пробудила в нем большой интерес к Индии. Чем глубже погружался он в духовную философию древнеиндийской цивилизации, тем яснее осознавал, что христианство – относительно недавний побег на древнем древе вечного знания, что истина универсальна и главные ответы приходят с Востока. Древнеиндийская философия вед, философия Кришны учит: любовь – это спасение. Если ты хочешь любить Бога, люби людей, тебя окружающих, и живи для них. «Я твердо верю в основные принципы Бхагавад-гиты, всегда стараюсь помнить об этом и руководствоваться в своих действиях, отражать в своих сочинениях… На днях переделывал для „Детского Круга чтения“ изречения Кришны (браминского вочеловечившегося Бога, до рождества Христова). Как же не радоваться тому, что можно черпать из этого источника?»

Древнюю мудрость он превращает в опыт собственной жизни, простой и очевидный: каждый видит лишь часть истины, какую-то ее грань, а потому надо объединяться – человеку с человеком, народу с народом, разным культурам, мировоззрениям – в этом сила знания, вечная ценность жизни. Благодаря его переводам и популяризации древнейших философских текстов, «Махабхараты» и «Рамаяны», благодаря переложению биографии Будды в сказку, благодаря «Новой Азбуке» с переводами индийских сказок, насыщенному восточной мудростью «Кругу чтения» его называют человеком-мостом между Востоком и Западом, зеркалом Индии в России.

Наука жизни

Поздней осенью 1910 вся Россия и весь мир следили за сообщениями, поступавшими с маленькой железнодорожной станции Астапово, где последние семь дней жизни провел всемирно известный писатель, религиозный мыслитель, проповедник новой веры. Толстой всетаки ушел от той жизни, которую вести больше не мог, и – так получилось – из этого мира, предпочитая, как когда-то Сократ, «быть живым в смерти, чем мертвым в жизни». 6 ноября 1910 года тихо, с большим усилием он сказал свои последние слова: «Я люблю истину… Очень люблю истину».

Что такое жизнь? «Тайна – хорошо известная и в то же время совершенно неизвестная каждому человеку – это он сам». Великий русский романист и реформатор, настоящий философ, граф Лев Николаевич Толстой разгадывал эту загадку всю жизнь и, следуя дельфийскому методу, тщательно изучая свою внутреннюю сущность, открыл истину такой, какая она есть на самом деле, – Aletheia, дыхание Бога, сознательный разум в человеке, или истинное бессмертие.

«Мне смешно вспомнить, как я думал, что можно себе устроить счастливый и честный мирок, в котором спокойно, без ошибок, без раскаяния, без путаницы жить себе потихоньку и делать, не торопясь, аккуратно все только хорошее. Смешно! Нельзя, бабушка. Все равно, как нельзя, не двигаясь, не делая моциона, быть здоровым. Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать… и вечно бороться и лишаться. А спокойствие – душевная подлость».

«Главная моя ошибка… та, что я усовершенствование смешал с совершенством. Надо прежде всего понять хорошенько себя и свои недостатки и стараться исправлять их, а не давать себе задачей – совершенство, которого не только невозможно достигнуть с той низкой точки, на которой я стою, но при понимании которого пропадает надежда на возможность достижения».

«Что делать? – спрашивают одинаково и властители, и подчиненные, и общественные деятели, подразумевая под вопросом „Что делать?“ всегда вопрос о том, что делать с другими, но никто не спрашивает, что мне делать с самим собой?»

«Как я счастлив, что писать дребедени многословной вроде „Войны“ я больше никогда не стану. Люди любят меня за те пустяки, которые им кажутся очень важными. Это все равно, что к Эдисону кто-нибудь пришел и сказал бы: „Я очень уважаю вас за то, что вы хорошо танцуете мазурку“. Правильно ли, нет ли, я приписываю значение совсем другим своим книгам».

«Исповедь» и «В чем моя вера?» будут написаны как осознание наиболее важной и значительной трансформации в жизни, которую Толстой назовет «вторым рождением».

«Единственное спасение мое и всякого человека в жизни в том, чтобы жить не для себя, а для других, а жизнь нашего сословия… вся построена на гордости, жестокости, насилии, зле, и потому человеку, желающему жить хорошо, жить со спокойной совестью и радостно, надо не искать каких-нибудь мудреных далеких подвигов, а надо сейчас же, сию минуту действовать, работать, час за часом и день за днем, на то, чтобы изменить ее и идти от дурного к хорошему, от себя к Богу».

«Только такие великие умы, как древние индусские мудрецы, могли додуматься до этого великого понятия (о Боге). А сидя в Лондоне или Париже с автомобилями, аэропланами, люди никогда бы не додумались до этого… Если бы не было Кришны, не было бы нашего понятия о Боге. Наши христианские понятия духовной жизни происходят от древних, от еврейских, а еврейские – от ассирийских, а ассирийские – от индийских, и все идут ходом обратно: чем новее, тем ниже, чем древнее, тем выше».

Махатма Толстой

14 декабря 1908 года Толстой наконец закончил письмо, которое писал полгода (введение к нему он переделывал 105 раз!). «Письмо к индусу» – призыв к ненасильственной, но решительной борьбе с колониальным игом – читала вся Индия. Один молодой индийский юрист воспринял «Письмо» как руководство к действию. Активная переписка с Толстым, его советы и указания вдохновили Махатму Ганди на разработку программы освобождения индийского народа. На Востоке Толстого знали не как писателя, а как Великого Учителя, Махатму, что значит «Великая душа».

К концу жизни обнаженность души превращает Толстого в пророка. Он предчувствует грядущие кровавые времена, страшные социальные перемены, революцию, войну… Его призыв ко всем передовым мыслителям человечества, ко всем светлым силам планеты и прежде всего России – изучать и распространять истинное знание. «Предстоящее теперь дело передовым мыслителям человечества… показать неизбежность и необходимость того, что всегда считалось знанием. И показать, что это знание было давно известно человечеству и проявлялось как в учениях религии, так и в учениях мудрецов не только египетских, греческих и римских, но и позднейших мудрецов до самого последнего времени… В этом главная задача мыслящих людей нашего человечества, задача, без исполнения которой никакие усилия – ни научные, ни умственные, ни политические – не могут продвинуть вперед человечество».

Литература

Т. Л. Сухотина-Толстая. Воспоминания. 1980.

Д. Бурба. Толстой и Индия.

Е. П. Блаватская. «Наука жизни» Льва Толстого.

Но почему, почему красивые, добрые люди так несчастны? Почему их жизнь, которая могла быть нужной и полезной многим, оказывается бездарно и бессмысленно выброшенной? Почему их самые лучшие мечты и надежды звучат с такой безнадежностью? Почему они гибнут так глупо и бестолково? Тузенбах в «Трех сестрах», Треплев, да и Нина Заречная в «Чайке»… Из-за них Чехова называли пессимистом и очернителем жизни. Но, может, именно такие жестокие и страшные вещи нужны, чтобы привести нас в чувство, заставить задуматься о своей собственной судьбе?

И все же в чем причина? Да, наверное, все в том же – в запутанности человека, в безволии, в бездействии. Мы, писал Чехов в записных книжках, есть то, во что мы верим. А у нас так: «…была жажда жизни, а ему казалось, что это хочется выпить – и он выпил вина». Но если мы вдруг уже презрительно осудили таких «героев» – это наша личная проблема. У Чехова мы не услышим – ни явно, ни подспудно – ни ноты осуждения. Антон Павлович не таков.

Антон Павлович Чехов

От Чехонте до Чехова

Он рассказал нам много историй. А его собственная история началась очень давно, 150 лет назад, 17 января (по новому стилю 29-го)1860 года. Тогда в уездном городишке Таганроге родился врач, писатель, драматург, чьи пьесы, совсем немногочисленные, принесли ему мировую славу. Удивительный человек, заставляющий смеяться и плакать, задумываться о судьбе, чувствовать боль от бессмысленности обыденных вещей и безнадежности наших надежд. Чувствовать радость открывающейся где-то впереди великой и прекрасной жизни, которая когда-то, когда-то… обязательно настанет.

Впрочем, в тот момент, когда он родился, да и долгое время спустя ничто не предвещало такого оборота событий. Обычная семья средней руки купца (бывшего крепостного), впоследствии разорившегося и перебравшегося на заработки в Москву. Провинциальный быт и повседневную жизнь небольшого городка со всеми его обитателями – от городничего до вечно пьяного сапожника – будущий Антоша Чехонте изучал не по чужим словам.

Окончив гимназию в родном городе, он поступил в Московский университет на медицинский факультет, как сказали бы сейчас, на бюджетное отделение, со стипендией. Но где тот студент, которому хватало бы стипендии?! Пришлось искать заработок, и будущий медик Чехов начал сотрудничать в различных мелких газетках, пописывая фельетоны, придумывая подписи под комическими картинками и так далее. Так вот, по нужде и необходимости, вместе с врачом рождался будущий великий писатель. И хотя сам он утверждал: «Медицина – моя жена, литература – моя любовница», – время расставило акценты по-своему. Впрочем, время ли? Не мы ли сами по своему вкусу расставляем эти акценты? Надо полагать, для крестьян, спасенных Чеховым от холеры, или сахалинских колонистов все было совсем иначе… И не будь этих мужиков и каторжан, не было бы того Чехова, которого знаем мы.

Комизм и юмор, начиная с первых литературных экспериментов, прочно вошли в его образ, но все же мне он кажется гигантом, в котором мы чаще всего видим только эту сторону – насмешливого Антошу Чехонте, умеющего тонко подметить наши такие человеческие глупости и недостатки и так выпукло показать их нам. Чехов огромнее, многограннее. Читая его произведения, созданные в разные годы, видишь, как растет и созревает, может быть, главное в нем: от иронии и насмешки – к состраданию, к ощущению тайны и боли жизни, к очень глубокому осмыслению судьбы России, которыми делится Чехов в своих поздних рассказах и пьесах: в «Вишневом саде», «Трех сестрах», «Палате № 6», «Архиерее», «В овраге». И тогда даже гротеск и ирония приобретают совсем другой, значительный смысл.

Чехов бесконечно внимателен к происходящему, пристально всматривается в жизнь. Он пишет об обыденном, повседневном, привычном, о мелочах, но, читая его, вдруг ощущаешь в этом привычном глубокую скрытую суть. Порыв ветра, зябнущие руки, блестящее в лунном свете горлышко бутылки на плотине, какие-то совершенно не относящиеся к развитию действия реплики героев – все это наша жизнь. Чехов-философ не придумывает, он показывает ее как она есть, не редактируя. Здесь очень хорошо понимаешь, что вопрос не в том, на что и как смотреть, а в том, кто смотрит. Смысл вещей великих, прекрасных очевиден, сами величие и красота оправдывают их существование. Но вот увидеть его в мелком, глупом, слабом, нелепом? Чехов будто его предчувствует и оттого вглядывается в мелочи жизни сам и побуждает к тому же нас. Нет, он не дает ответа, не объясняет, но ты ощущаешь его искание, его всматривание в загадочную в своей обыденности жизнь в поисках ее сокровенного смысла – и начинаешь чувствовать и искать сам.

Маленькие люди

У Антона Павловича особое место в русской литературе. Он как будто замыкает ряд русских писателей XIX века, завершает почти столетний цикл истории русской культуры с ее темами, вопросами, проблемами. В творчестве Чехова темы эти доходят до предела своего развития. Одна из них – тема маленького человека, начатая Пушкиным и Гоголем. Выведенные ими образы трагичны, мистичны, даже инфернальны – чего стоит одна только пугающая прохожих мстительная тень Акакия Акакиевича! Любитель русской классики вспомнит и мягкие, романтические образы Достоевского. Маленький человек Чехова – а таковы большинство его героев – не воспринимается ни трагичным, ни тем более мистичным. Смешны не столько ситуации, в которые попадают чеховские персонажи, – само их существование, если верить в магию имени, уже насмешка. Пришибеев, Очумелов, Хрюкин… Село Блины-Съедены, где жил Василий Семи-Булатов, написавший знаменитое письмо к ученому соседу, или деревушка, известная лишь тем, что там «дьячок на похоронах всю икру съел»… Но за гротеском прячется бессмысленность, заброшенность, даже сиротство этих людей, не понимающих, ни зачем, ни ради чего они живут, и не понимающих того, что они этого не понимают. В записной книжке Чехова есть строчки, вошедшие потом в один из рассказов: «Отец Алексей, чтобы успевать на проскомидии, брал своего племянника Иллариона помогать; Илларион читал записочки и записи на просфорах, читал 18 лет и ни разу не спросил себя, хорошо это или дурно, а только получал по четвертаку с обедни. Веровал ли или нет в то, что делал, неизвестно, так как он ни разу не подумал об этом. И вдруг, через 18 лет на бумажке написано: „Да и дурак же ты, Илларион!“» Их трагедия ясна для автора, может быть, для читателя, но только не для них самих.

Откуда рождается это сиротство? Может быть, из отсутствия чего-то важного, того, что давало бы смысл нашей жизни, из отсутствия если не Бога, то искания Бога. В одном из дневников Чехов пишет, что между есть Бог и нету Бога – огромное поле, но для русского человека есть лишь либо то, либо другое. Здесь скорее второе. А ведь в искании Бога уже есть Бог, как и поиск смысла жизни уже дает ей смысл. Но в том-то и дело, что нет этого поиска… Да и часто ли мы задумываемся о смысле нашей жизни? Больше о чем-то «насущном». И потому там же Антон Павлович пишет: «Вы должны иметь приличных, хорошо одетых детей, а ваши дети тоже должны иметь хорошую квартиру и детей, а их дети тоже детей и хорошие квартиры, а для чего это – черт его знает». Вот проблема.

Были да и есть те, кто считали и самого Чехова атеистом, но что интересно – при всей его иронии над теми же дьячками да батюшками, над их глупостями и слабостями он никогда не смеялся над искренней верой своих героев. Почитайте удивительный, пронизанный вдохновением и красотой пасхальный рассказ «Студент»: «Студент опять подумал, что если Василиса заплакала, а ее дочь смутилась, то, очевидно, то… что происходило девятнадцать веков назад, имеет отношение к настоящему – к обеим женщинам и, вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем людям. Если старуха заплакала, то не потому, что он умеет трогательно рассказывать, а потому, что Петр ей близок, и потому, что она всем своим существом заинтересована в том, что происходило в душе Петра. И радость вдруг заволновалась в его душе, и он даже остановился на минуту, чтобы перевести дух…» Для Чехова в этой вере живет глубокая человечность его героев, та самая, над которой нельзя смеяться, потому что в ней и теплится в человеке Бог, объединяющий нас друг с другом.

И потому же очень редко комическими персонажами были у него крестьяне. Будто видел он в них, простодушных, некую природную мудрость. Вот как в рассказе «В овраге» говорит один такой мужичок в споре о том, кто важнее и старше: «Кто трудится, кто терпит, тот и старше». Возможно, здесь еще один ключ к чеховскому гротеску – несоответствие самим себе, нежелание трудиться и терпеть, не убегая от себя настоящего, ложь и маски, удаляющие нас от этой теплой, сердечной человечности. И именно эти личины, нет, не сдергивал, скорее, просто предъявлял нам Антон Павлович. Не узнаем ли мы в этих чеховских героях и самих себя, когда лицемерим, стараемся выглядеть значительнее, чем есть, когда великую важность придаем вещам по большому счету мелким и ничтожным?

Мы попали в запендю…

Герой Чехова живет в ловушке собственных фантазий, глупостей и слабости, он не способен противостоять обыденности, не хочет перемен. «Мы попали в запендю…» – говорит ни к селу, ни к городу один из персонажей «Чайки». Не в западню – в этом чувствовалась бы некая трагичность, а так лишь бестолковость и нелепость. Трагедия опять скрыта где-то внутри. Мы не в силах вырваться из этого заведенного круга. Эта тема открывается и в юмористических рассказах, например в «Предложении» или «Открытии», и в очень серьезных, таких как «Три сестры» (помните: «В Москву, в Москву…»), «Скучная история», «Ионыч», в той же недавно экранизированной «Палате» и с душераздирающей силой в сценке «О вреде табака»: «Бежать, бросить все и бежать без оглядки… куда? Все равно куда… лишь бы бежать от этой дрянной, пошлой, дешевенькой жизни, превратившей меня в старого, жалкого дурака, старого, жалкого идиота…» Но, увы, редко кому из чеховских персонажей действительно удается этот героический побег к новой жизни, как, например, героям «Невесты» или «Медведя». Подавляющее большинство осуждено на безнадежное круговращение. В этой теме Чехов стал предтечей европейского экзистенциализма с его вопросами смысла существования человека, свободы выбора и так далее. Впрочем, вся эта так называемая «новая жизнь», в сущности, лишь осуществление человеком своего природного права на свободу быть самим собой, быть человеком в самом глубоком смысле этого слова. Как на свой лад понимает это Треплев в финале «Чайки» – дело не в новых или старых формах, а лишь в том, что свободно льется из твоей души…

С кем душу отвести?

Нас убивает бессмысленность. О, этот проклятый вопрос о смысле! Посмотрите, как пронзительно звучат слова из так никуда и не вошедшего монолога Соломона: «Как насекомое, что родилось из праха, прячусь я во тьме и с отчаянием, со страхом, весь дрожа и холодея, вижу и слышу во всем непостижимую тайну. К чему это утро? К чему из-за храма выходит солнце и золотит пальму? К чему красота жен? И куда торопится эта птица, какой смысл в ее полете, если она сама, ее птенцы и то место, куда она спешит, подобно мне, должны стать прахом?» Позднее эти мучительные мысли нашли свое продолжение и в «Чайке», и в «Палате № 6». Они действительно трудны, легче не задумываться об этом, чему и следуют большинство героев Чехова. Есть и те, кто думает и ищет ответ. Но и этот путь не спасает от боли, умножаемой нами самими, не умеющими выбраться из тупика безысходности человеческого существования, обреченного на смерть и разложение.

Где же выход? Что даст нам смысл? Да, идеалы и мечты, которые мы воплощаем, ради которых живем. Но не только. Чеховские герои страдают от страшного одиночества, от разделенности, отчужденности, какой-то ненужности друг для друга… Что за пропасть отделяет героя рассказа «Архиерей» от его матушки, видящей в нем не сына, а большого церковного начальника? Что за пропасть отделяет Беликова (помните, «Человек в футляре») от его учеников, от вроде бы друзей? А что за пропасть отделяет друг от друга нас? Непонимание, да и не желание понимать, видеть за внешней оболочкой, той же маской, одеваемой в силу известных причин, сердце зовущее, требующее тепла независимо от ранга и чина? А может, страх? Страх чужой боли, страдания? Кому, как не доктору Чехову, чувствовать и знать это… И потому так радостно видеть, как сквозь эту бездонную пустоту вдруг зазвучит что-то до слез живое: «Пришла старуха мать. Увидев его сморщенное лицо и большие глаза, она испугалась, упала на колени пред кроватью и стала целовать его лицо, плечи, руки. И ей тоже почему-то казалось, что он худее, слабее и незначительнее всех, и она уже не помнила, что он архиерей, и целовала его, как ребенка, очень близкого, родного…» И потому звучит вопль – с кем душу отвести, кто услышит? – увы, чаще всего остающийся без ответа. А помните, как у Достоевского Мармеладов: «…понимаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда уже некуда больше идти»? Ну, такое время было. Да наше чем лучше? Может быть, Чехов пытается объяснить нам, что бессмысленность жизни от одиночества рождается? И в одиночестве этом нету ни любви, ни Бога, ничего…

Великаны из Вишневого сада

Мы уже говорили, как меняется, развивается со временем творчество Чехова. Такое ощущение, что Антон Павлович поднимается от проблем частных, психологических к проблемам историческим, философским, от судеб человеческих к судьбе России. Но видя и очень хорошо зная живущих рядом с ним людей, своих современников, он понимает, что судьба России неразрывно связана с судьбами их, совсем не героев, никому не ведомых, маленьких – Раневской, Гаева, Лопахина, Пети Трофимова, даже Шарлотты Ивановны… Эта тема особенно остро звучит в «Вишневом саде». Вся Россия – наш сад, и все мы – герои этой удивительной, почти мистической, несмотря на кажущийся рационализм Чехова, пьесы.

Начало 1900-х. Стык двух веков и двух миров. Старое немощно. Новое неясно, неопределенно. За кем будущее? За Лопахиным? За Трофимовым? Ясно только, что не за Раневской и Гаевым, их мир уходит вместе с Фирсом, уходит с болью, со страшными – только вдумайтесь! – словами: «Жизнь-то прошла, словно и не жил… Силушки-то у тебя нету, ничего не осталось, ничего…» Целый мир умирает. Искупление через страдания прочит России вечный студент Петя Трофимов, и мы теперь знаем: он очень близок к истине.

Вспомните, какой удивительный диалог происходит между Лопахиным и Раневской: «Господи, ты дал нам громадные леса, необъятные поля, глубочайшие горизонты, и, живя тут, мы сами должны бы по-настоящему быть великанами… Вам понадобились великаны… Они только в сказках хороши, а так они пугают». Красивые мечты… Быть великанами? После того как столько лет были маленькими людьми? Но может, это было нужно нашей родине? Может быть, нужно и сейчас? Что хотел сказать этим Чехов? Не знаю, но может быть, эти слова, произнесенные им, стоявшим на пороге смерти и ясно осознававшим это, помогут нам понять свою жизнь сегодня и что-то изменить.

О том, как жил и писал Булгаков, стоило бы написать роман. Конечно же, с примесью фантастики и даже чертовщины, с ноткой трагизма и горьким сарказмом, с тенью тайны и щемящей искренностью. Роман о «бедном и окровавленном Мастере», который заслужил покой, но не обрел его при жизни. Или обрел? Но такой роман смог бы написать только сам Булгаков. И написал.

Жил в городе Киеве, в семье преподавателя Духовной академии, мальчик. Первый сын в большой и дружной семье. Талантлив, остроумен, начитан. Окончил медицинский факультет Киевского университета, рано женился. Как могла пойти линия его судьбы – этого уже никто не знает. Потому что шла Первая мировая война.

По распоряжению военно-санитарного управления Михаил Булгаков работает врачом в Смоленской губернии, а в феврале 1918 г. из-за болезни возвращается в Киев. Следующие два года булгаковской биографии просматриваются очень смутно – во всяком случае, сам он всячески этому способствовал. Что и понятно – иметь сомнительную биографию в стране Советов могли только лояльные писатели, доказавшие преданность строю. Булгакова в лояльности никто не заподозрил бы, поэтому рисковать было нельзя.

Булгаков в начале 1930-х годов

Так что же он скрывал? Читайте «Белую гвардию» и рассказы. Из четырнадцати приключившихся в то время в Киеве переворотов Булгаков присутствовал при десяти. В качестве военного врача его мобилизовывали то Петлюра, то красные, то белые (именно эта последовательность волновала его больше всего). Впоследствии Булгакову пришлось всячески затушевывать даже свое медицинское образование, чтобы избежать лишних вопросов о своем участии в Гражданской войне.

В самом конце 1919 г. Булгаков осел во Владикавказе, оставил медицинскую службу и вообще занятия медициной и начал работать в местных газетах. С этого момента жизнь его потекла по другому руслу. В Киев на постоянное жительство он больше не возвращается, переезжает в Москву, меняет профессию, а в сущности – и судьбу. Но только ли желанием скрыться от прошлого объясняется этот крутой поворот?

Уже позже, 26 октября 1923 г., Булгаков записал в дневнике: «В минуты нездоровья и одиночества предаюсь печальным и завистливым мыслям. Горько раскаиваюсь, что бросил медицину и обрек себя на неверное существование. Но, видит Бог, одна только любовь к литературе и была причиной этого. Литература теперь трудное дело. Мне с моими взглядами, волей-неволей выливающимися в произведениях, трудно печататься и жить». Но вот запись от 6 ноября: «В литературе вся моя жизнь. Ни к какой медицине я никогда больше не вернусь… Я буду учиться теперь. Не может быть, чтобы голос, тревожащий сейчас меня, не был вещим. Не может быть. Ничем иным я быть не могу, я могу быть одним – писателем. Посмотрим же и будем учиться, будем молчать».

Этот вещий голос будет тревожить его всю жизнь. И, как бы ни было трудно, не позволит предать себя, не даст забыть о главном – о предназначении.

Булгаков приехал в голодную Москву в сентябре 1921 г. и после скитаний обрел первое московское жилище. Это была легендарная квартира № 50 в нынешнем доме № 10 по Большой Садовой, за которой закрепилась слава «нехорошей квартиры». И началась его московская журналистская жизнь. В 1922 г. появляются наброски того, что станет известно читающему миру под названием «Белая гвардия» и что докажет этому миру, что родился большой писатель. Роман начал печататься в конце 1924 г. в журнале «Россия», но так и не был издан полностью – журнал в середине следующего года закрыли. Но это было уже не важно. Уже вышел первый сборник его повестей и рассказов – «Дьяволиада», «Роковые яйца». Уже было написано «Собачье сердце» и первый рассказ из цикла «Записки юного врача», уже во МХАТ была сдана первая редакция пьесы «Белая гвардия» – потом она превратится в «Дни Турбиных», пьесу с такой же трагической судьбой, как и у ее автора. Булгаков много писал. Ему только-только за тридцать, он талантлив, активен, известен, его пьесу собираются ставить в знаменитом МХАТе. И все бы хорошо, но… вспомним дневник: «Мне с моими взглядами… трудно печататься и жить».

Дадим слово самому писателю: «В годы 1922–1924, продолжая газетную работу, писал сатирические повести и роман „Белая гвардия“. В 1925 году, по канве этого романа, написал пьесу, которая в 1926 году пошла в Московском Художественном театре под названием „Дни Турбиных“ и была запрещена после 289-го представления. Следующая пьеса „Зойкина квартира“ шла в театре имени Вахтангова и была запрещена после 200-го представления. Следующая – „Багровый остров“ шла в Камерном театре и была запрещена приблизительно после 50-го представления. Следующая – „Бег“ была запрещена после первых репетиций в Московском Художественном театре. Следующая – „Кабала Святош“ была запрещена сразу и до репетиций не дошла» (из автобиографии 1931 г.).

Итак, к 1929 г. окончательно выяснилось положение Булгакова. Все его пьесы были сняты из репертуара, ни строчки не печаталось, на работу его никуда не принимали, в поездке за границу отказали. Творчество этого большого писателя осуждалось и не принималось ни властью, ни критиками, ни собратьями по цеху. Что касается последних, многие из них были вынуждены в советские времена как-то приспособиться, «перестроиться», а он приспосабливаться не хотел и потому представлял собой живой укор тем, кто «перестроился».

Критика в адрес Булгакова очень скоро перешла в травлю, в моральный террор, в грязную брань: Алексея Турбина печатно называли «сукиным сыном», а автора пьесы рекомендовали как «одержимого собачьей старостью». О Булгакове писали как о «литературном уборщике», подбирающем объедки после того, как «наблевала дюжина гостей». Писали так: «…Мишка Булгаков, кум мой, тоже, извините за выражение, писатель, в залежалом мусоре шарит…» («Жизнь искусства», № 44, 1927). Писали «о Булгакове, который чем был, тем и останется, новобуржуазным отродьем, брызжущим отравленной, но бессильной слюной на рабочий класс и его коммунистические идеалы» («Комсомольская правда», 14 сентября 1926 г.)… Булгаков подсчитал, что в прессе СССР за 10 лет его литературной работы из 301 отзыва о нем похвальных было три, враждебно-ругательных 298. А после того, как в феврале 1929 г. Сталин негативно отозвался о пьесе «Бег» («антисоветское явление»), травля эта усилилась и приобрела уже официальный характер. Партийный чиновник А. И. Свидерский, «заведовавший» искусством, писал 30 июля 1929 г. в официальном письме секретарю ЦК ВКП(б) А. П. Смирнову: «Я имел продолжительную беседу с Булгаковым. Он производит впечатление человека затравленного и обреченного. Я даже не уверен, что он нервно здоров. Положение его действительно безысходное».

Ему советовали написать «коммунистическую пьесу», обратиться к Правительству СССР с «покаянным письмом» с отказом от прежних взглядов и т. д. Этого совета он не послушался. Он не нашел ничего лучше, как в этой ситуации писать… «роман о дьяволе» (!) – именно так он его называет. Вспоминается, как Воланд восклицает в ответ на слова Мастера: «О чем, о чем? О ком? Вот теперь? Это потрясающе! И вы не могли найти другой темы?»

Да, «вот теперь», в тот момент, когда на шее страны и на его собственной шее затягивалась петля, он не нашел ничего лучше, как писать роман о свободе – о свободе художника, о свободе творчества, о свободе человека. Он не нашел ничего лучше, как писать роман о добре и зле, о предательстве и трусости, о вечной любви и милосердии. Писать произведение, которое заведомо не могло быть напечатано – это было ясно и без всякого Алоизия Могарыча.

Уже в 1938 г. он напишет жене: «Передо мною 327 машинописных страниц (около 22 глав). Если буду здоров, скоро переписка закончится… „Что будет?“ – ты спрашиваешь. Не знаю. Вероятно, ты уложишь его в бюро или в шкаф, где лежат мои убитые пьесы, и иногда будешь вспоминать о нем. Впрочем, мы не знаем нашего будущего. Свой суд над этой вещью я уже совершил, и, если мне удастся еще немного приподнять конец, я буду считать, что вещь заслуживает корректуры и того, чтобы быть уложенной в тьму ящика…»

«Дописать раньше, чем умереть».

Этой фразой Булгаков начал очередную редакцию романа, который тогда еще не обрел своего нынешнего, всем известного названия. Всего редакций было не то три, не то шесть, не то восемь – литературоведы спорят до сих пор. Замысел у писателя возник еще в 1928 г., а первые варианты текста относятся к 1929 г. – году Великого перелома в стране и в судьбе Булгакова.

Он писал этот роман всю оставшуюся жизнь – а оставалось ему 11 лет. За эти 11 лет произошло многое. Он послал письмо Правительству СССР – то ли ультиматум, то ли крик гибнущего человека. Ему позвонил Сталин, только что потерявший одного «своего» литератора – Маяковского и, видимо, не желавший терять еще одного (Булгаков был уже на грани самоубийства). Его снова (не без протекции Сталина) взяли на работу во МХАТ. После снятия из репертуара пьесы о Мольере (она прошла всего семь раз) он ушел, смертельно оскорбленный и смертельно измученный. Работал в Большом театре в должности либреттиста (!). Писал книгу о любимом им Мольере для ЖЗЛ, которую у него отказались принять…

И все эти годы он вновь и вновь возвращался к своему «последнему закатному роману». Сначала это действительно был роман о дьяволе с характерной булгаковской чертовщинкой – первые редакции имели соответствующие варианты названия: «Великий канцлер», «Сатана», «Шляпа с пером»… Но потом первоначально яркая сатирическая нота начинает звучать тише, отходит на второй план, появляется новый герой – Иванушка, старые обретают другое лицо… И вот 12 ноября 1937 г. Елена Сергеевна записывает в дневнике: «Вечером М.А. работал над романом о Мастере и Маргарите». И снова он писал, сжигал, снова писал, переписывал, вносил исправления…

Последняя редакция проводилась в последние полгода жизни писателя. Он умирал и знал об этом – сам был врачом. Гипертонический нефросклероз давал ухудшение зрения, а временами – полную слепоту. Тогда он диктовал исправления жене. Последний раз Булгаков работал над романом 13 февраля 1940 г. А 10 марта он умер.

Елена Сергеевна вспоминала, что как-то в конце болезни был момент, когда он уже почти потерял речь и у него выходили иногда только концы или начала слов. Она сидела у изголовья, и Михаил Афанасьевич дал понять, что ему что-то нужно. Жена предлагала ему лекарство, питье, но было ясно, что это все не то. Тогда она догадалась и спросила: «Твои вещи?» Он кивнул с таким видом, что и «да», и «нет». Она сказала: «„Мастер и Маргарита“?» Он, страшно обрадованный, сделал знак головой: «Да, это». И выдавил из себя два слова: «Чтобы знали, чтобы знали»…

Почему эта вещь была так важна? Почему он писал ее, прекрасно понимая, что ее никогда не напечатают?

Конечно, в романе много автобиографичного. Конечно, в нем много ядовитой булгаковской сатиры на современников (характер у него был не ангельский). Но ведь не жалость к себе, не обида движет человеком в последние минуты жизни! Тогда что? Надо полагать, в романе Булгаков оставил итог своей жизни, весь свой опыт – писательский, человеческий, философский. Выстраданный опыт «бедного и окровавленного Мастера» – так он назвал в своей книге Мольера.

Так о чем роман «Мастер и Маргарита»? О том, как человек может работать со своей судьбой. О том, какие шансы даются человеку на его жизненном пути, и о том, что бывает, когда он использует эти шансы и когда не использует. Это роман о том, может ли человек найти свое предназначение и нужно ли ему это.

Воланд – образ, который, с большими изменениями, прошел через всю историю создания романа. Но что это за персонаж? Князь тьмы, дьявол, сатана? Вспомните эпиграф: «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Какой он, Воланд, – злой, добрый? Он не добрый, он не злой, он даже не судья. Отчасти он наблюдатель – действует он мало (особенно если сравнить с его сверхактивной свитой). Отчасти – катализатор, ускоряющий процессы, происходящие в душах. Но еще Воланд – это зеркало, которое было поднесено к городу Москве и его обитателям. И москвичи 1 мая 1929 г. получили возможность увидеть себя такими, какие они есть, нравится им это или нет.

Как же они на это реагируют?

Большая часть москвичей отнеслась к появлению Воланда как к стихийному бедствию: что-то пронеслось, чтото сгорело, кто-то пропал – они просто не поняли, что произошло. Булгаков рассматривает их в массе – например, как толпу из Варьете, как посетителей ресторана в Грибоедове или покупателей в торгсине на Смоленском рынке.

Другой разряд героев – это те, с кем персонально пообщались Воланд и его помощники. Степа Лиходеев, Никанор Иванович Босой, буфетчик Соков, дядя из Киева Поплавский, Варенуха, финдиректор Римский – они попали в водоворот событий, с ними происходят самые разные, иногда чудовищные вещи, но они тоже как будто марионетки: их превращают, их выкидывают в Ялту, спускают с лестницы, им показывают фильм ужасов (помните эту жуткую сцену с вампиром Варенухой и Геллой?) и т. д. Это люди, которые мало задумываются о своей судьбе, им нужны вполне осязаемые вещи – деньги, квартира, женщины, выпивка… Уж какое там предназначение, какой там внутренний голос!

Но есть в романе и другой тип персонажей – к ним можно отнести Берлиоза и, скажем, поэта Рюхина. Это не главные герои, но очень и очень характерные – ведь Булгаков в жизни был окружен преимущественно такими людьми.

Берлиоз – из «перестроившихся». До революции он наверняка был умеренно верующим – как все. А теперь он атеист (как все) и проводит разъяснительную работу с молодым поэтом. Какая там судьба? Какая ответственность перед судьбой? Пусть Воланд прямым текстом говорит, что все не случайно, что на все есть причины и есть последствия («Кирпич никому и никогда…») – Берлиоз предпочитает «не слышать». В более ранних версиях романа этот мотив еще более заострен: умный Берлиоз имеет возможность спасти дремучего Иванушку, но не делает этого, самоустраняется.

С Рюхиным разворачивается даже еще более интересная история. Рюхин – это тот самый поэт, который в Грибоедове помогал вязать спятившего Иванушку. Он отвез Бездомного в клинику Стравинского и попал ему под горячую руку. Иванушке, который уже встретился с Воландом на Патриарших и стал своеобразным отблеском его зеркала, «приспичило обличать Рюхина»: «…кулачок, тщательно маскирующийся под пролетария… а вы загляните к нему внутрь – что он там думает… вы ахнете!» После первого прилива обиды Рюхин осознает: горе не в том, что слова Бездомного обидные, а в том, «что в них заключается правда». «Ему – тридцать два года! В самом деле, что же дальше? – И дальше он будет сочинять по нескольку стихотворений в год. – До старости? – Да, до старости. – Что же принесут ему эти стихотворения? Славу? „Какой вздор! Не обманывай-то хоть сам себя. Никогда слава не придет к тому, кто сочиняет дурные стихи. Отчего они дурные? Правду, правду сказал! – безжалостно обращался к самому себе Рюхин, – не верю я ни во что из того, что пишу!..“»

Человек очень ясно увидел себя, свою судьбу, свое прошлое, настоящее и будущее. Но что же дальше? Как поступит он с тем, что открылось ему в этом безжалостном, но справедливом зеркале? «…Через четверть часа Рюхин, в полном одиночестве, сидел, скорчившись над рыбцом, пил рюмку за рюмкой, понимая и признавая, что исправить в его жизни уже ничего нельзя, а можно только забыть».

В библейской, «символической» части романа происходит очень похожая история.

29 год нашей эры. Пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат. Ему тоже дается шанс – в форме выбора: либо он просто утверждает приговор Синедриона и тем самым отправляет на смерть бродячего философа в голубом разорванном хитоне, Иешуа Га-Ноцри, и сохраняет status quo, либо не утверждает приговор, спасает Иешуа, но, скорее всего, теряет свое положение и даже, возможно, жизнь. Очень простой выбор. Очень явственное прикосновение судьбы. Понтий Пилат – не поэт Рюхин, он человек проницательный (помните Иешуа: «Ты производишь впечатление очень умного человека»?), и он все понял. Прокуратор честно сделал попытку спасти Иешуа, сформулировал свой вердикт так, что все, вроде бы, должны быть довольны: Синедрион получает наказанного преступника, Иешуа – жизнь, а он, Пилат, – врача и тонкого собеседника. Но так не может быть, выбор слишком серьезен, чтобы можно было обойтись компромиссом. И когда Понтий Пилат узнает, что Иешуа обвиняется в оскорблении кесаря, разговор идет уже другой. Пилат еще пытается что-то предпринять – утвердив приговор, уговаривает первосвященника Каифу помиловать Иешуа. Но компромисс с судьбой невозможен. Ты должен сделать выбор, а не торговаться.

Понтий Пилат свой выбор сделал – «умыл руки» – и 1900 лет после этого расплачивался. В чем был его грех? «Один из самых страшных пороков – трусость». Для Булгакова это было очень жизненно.

Вообще вся история с Пилатом, если бы она не была так заретуширована, представляла бы точный слепок с современной Булгакову действительности. И вопросы роман ставил очень жизненные. Властен ли правитель над тем, что происходит? Или над ним есть еще какие-то силы? Виноват ли он в тех злодеяниях, которые творятся в его стране? Вопрос был не риторический для того времени, когда один за другим десятками, сотнями, тысячами, миллионами гибли люди.

Но Булгакова волновал не только правитель, его волновали собратья по цеху искусства, люди, которые имели реальное воздействие на сердца и души человеческие. Как они вели себя в такой же ситуации? Наверное, большинство поступало как Понтий Пилат – в лучшем случае умывали руки. А в худшем предавали из трусости, из той самой трусости.

Нам сложно судить о тех временах и о тех людях. Судить кого-то вообще бессмысленно. Мы живем в другую эпоху, нам не грозит смертельная опасность. А если бы грозила – предали бы? испугались? пошли до конца? Не знаю. И этого не знает никто, пока реально не окажется в такой ситуации.

Сегодня все по-другому, хотя судьба подкидывает иногда то путч, то октябрь 93-го. В обычной жизни все проще по форме: прогнешься или не прогнешься? Поступишь «благоразумно» или так, как говорит совесть, внутренний голос? Но по сути это все те же вечные вопросы.

Пилат свой счет оплатил и закрыл, встретился с тем, с кем так хотел поговорить, – с бродячим философом в голубом хитоне, и они пошли вместе по лунной дороге. Правда, для этого потребовалось 19 веков.

Но всегда ли так сурова бывает встреча с Воландом?

Есть герои в романе, о которых так не скажешь, – Иван Бездомный и Левий Матвей. Чем сходны эти два персонажа – один сборщик податей, другой поэт?

Иванушка – человек очень наивный, простой, невежественный, и в этом его счастье – он ничем не закрыт, он просто не успел нарастить панцирь. Наверное, поэтому до него и дошел этот шанс. Встреча на Патриарших имела колоссальное воздействие на его жизнь. Он попал в психиатрическую лечебницу и имел там много времени, чтобы поразмышлять. (Лучше, конечно, до этого не доводить и поразмышлять пораньше.) Когда Мастер и Маргарита покидают Москву, единственный человек, с которым захотел попрощаться Мастер, был Иван Бездомный. «Иванушка просветлел и сказал: „Это хорошо, что вы сюда залетели. Я ведь слово свое сдержу, стишков больше писать не буду. Меня другое теперь интересует… я другое хочу написать. Я тут пока лежал, знаете ли, очень многое понял“».

Потом из эпилога мы узнаем, что он стал историком, ему внушили, что он болел, но вылечился. Но это все уже не так важно: главное, что он отказался он не-своего, сделал шаг в сторону предназначения.

И точно так же изменилась жизнь Левия Матвея. Сборщик податей, он встретил за городом бродячего философа Иешуа, бросил деньги на дорогу и пошел за ним. Одна встреча, одно мгновение – и человек меняет свою судьбу. Легкой его жизнь не стала, но он нашел своего внутреннего человека.

И только Левий Матвей и Иван Бездомный называются в романе учениками. Ученик – это тот, кто учится, кого учитель-судьба чему-то может научить. А все остальные оказываются второгодниками: им все сказали, все показали, дали все возможности, а они все упустили, и им придется ждать следующего визита Воланда.

Михаил Булгаков на балконе в Нащокинском переулке. Апрель 1935 г.

Но разве нужно его ждать?

Мастер и Маргарита не стали дожидаться Воланда. Они изменили судьбу раньше, еще до этого принудительного знакомства с самими собой. Потому, наверное, их именами и назван роман, хотя «главных» героев в романе несколько – Воланд, Понтий Пилат, Иешуа, Иван Бездомный…

Жила Маргарита в своем готическом особнячке, имела все, чего могла бы пожелать женщина и тогда, и теперь, – молодого, красивого, доброго мужа, деньги, квартиру, туалеты и никаких бытовых забот. И что, она была счастлива? «Ни одной минуты!» В какой-то момент она поняла, что еще немного – и она просто умрет. Тогда она взяла желтые цветы, которые ненавидела, – как знак, как флаг, как крик, – и вышла из дома. И на углу Тверской и переулка встретила свою любовь. Ее жизнь изменилась очень круто, но она сама ее изменила. Она сама, без всякого Воланда, сделала шаг навстречу «настоящей, верной, вечной любви».

Мастер – историк, работал в каком-то музее, переводил с каких-то языков. Потом по облигации он выиграл 100 000 рублей. Как можно потратить такую сумму? По-разному. А он ушел из дома, снял подвальчик у застройщика и сел писать роман о Понтии Пилате. В советские времена – о Понтии Пилате! Зачем? Кому это было нужно? Это обещало славу? Вряд ли. Это обещало деньги? Он об этом не думал. Он писал, потому что не мог не писать. Это то, что в нем жило. Это было его настоящее. Его суть, его натура. Вещий голос, тревоживший его, – вспомните булгаковский дневник.

А что же Воланд? А Воланд просто воздал по заслугам, по справедливости. Каждый получил то, к чему стремился. Кто гнался за шальными деньгами – получил фантики, настоящую цену этих денег. Кто пренебрег ответственностью перед судьбой – получил предсказанную смерть. А кто шел за внутренним голосом, обрел счастье.

Как-то Илья Ильф сказал Булгакову: «Вы счастливый человек, без смуты внутри себя». Читаешь – и хочется закричать: «Это Булгаков-то – счастливый человек?» После всего, что ему пришлось пережить, после «убитых пьес», после вынужденной немоты и жизни на грани самоубийства?

Но перечитываешь «Мастера» и понимаешь: да, счастливый. Потому что не предал себя. Потому что обрел покой – внутренний покой. Потому что не переставал слышать «вещий голос» и следовал ему до конца.

Как становятся сказочниками

С самого детства для Жени Шварца, как, впрочем, и для многих детей, все, что происходило по ту сторону книги, было живым, настоящим и заставляло трепетать его юное и доброе сердце. В Майкопе, куда он совсем маленьким переехал вместе с родителями, книги стали его первыми друзьями.

«Книги эти были сказки в издании Ступина, – вспоминал он потом. – Сильное впечатление произвели обручи, которыми сковал свою грудь верный слуга принца, превращенного в лягушку, боясь, что иначе сердце разорвется с горя… В то же время обнаружился мой ужас перед историями с плохим концом. Помню, как я отказался решительно дослушать сказку о Дюймовочке. Пользуясь этой слабостью моей, мама стала из меня… веревки вить. Она терроризировала меня плохими концами. Если я, к примеру, отказывался есть котлету, мама начинала рассказывать сказку, все герои которой попадали в безвыходное положение. „Доедай, а то все утонут“. И я доедал».

В те годы он читал роман Виктора Гюго «Отверженные», «читал не отрываясь, доходя до одури, до тумана в голове». Больше других героев ему нравились Жан Вальжан и Гаврош. Храбрый мальчик, отважно собиравший патронташи с убитых солдат, приводил в восхищение. Все было так живо, полно приключений и легкости, пока выстрел не оборвал жизнь Гавроша.

Евгений Львович Шварц

«Я пережил это как настоящее несчастье. „Дурак, дурак“, – ругался я. К кому это относилось? Ко всем. Ко мне – за то, что я ошибся, считая, что Гаврош доживет до конца книги. К солдату, который застрелил его. К Гюго, который был так безжалостен, что не спас мальчика. С тех пор я перечитывал книгу множество раз, но всегда пропуская сцену убийства Гавроша».

Когда маленького Женю однажды спросили, кем он хочет быть, когда вырастет, тот чуть слышно прошептал: «Романистом», – и сильно смутился. Родители посмеялись, и, когда он повзрослел, отправили учиться в Москву, овладевать более перспективной профессией юриста. В том, что юрист со временем превратился в сказочника, на самом деле нет ничего необычного. Подобную «карьеру» сделали и Шарль Перро, и братья Гримм, и Эрнст Теодор Амадей Гофман.

Шварц долго считал себя несостоявшимся писателем. Он начал в 20-е годы со стихов, потом писал сказки и рассказы для детей, работал в газете, сотрудничал в журналах «Еж» и «Чиж» и в Детском отделе Госиздата, много писал для тюзовской сцены. Все выходившее из-под его пера было талантливо, сверкало особым шварцевским юмором. Но при этом многие считали, что Евгений Львович принадлежит к числу тех писателей, которые рассказывают лучше, чем пишут. Друзья вспоминали, что он много лет «искал свой слог». Даже когда судьба связала его с Ленинградским театром комедии, для которого Шварц написал лучшие свои пьесы: «Тень», «Дракон», «Обыкновенное чудо», сам творческий процесс больше напоминал драму. Рассказывают, что Николай Акимов, руководивший тогда театром, иногда запирал Шварца в комнате, чтобы тот, от рождения немного ленивый и неторопливый, садился и писал новые пьесы. «Шварц – явление исключительное и драгоценное, – вспоминал Акимов. – Это я заключил рано и тогда же понял, что иметь с ним дело трудно из-за его неорганизованности – он не признавал плана и не умел его сочинить. План рождался по мере писания диалога, и тогда же возникали непредусмотренные логикой ходы и даже персонажи».

Не всем нравятся сказки

Тот, кто возьмется утверждать, что совсем не знаком с творчеством Евгения Шварца, заведомо покривит душой. «Золушка», «Снежная королева», «Дон Кихот», «Обыкновенное чудо» – эти фильмы смотрит и любит уже не одно поколение зрителей. И что любопытно, за какую пьесу или киносценарий ни брался бы Шварц, итог всегда был один – сказка. Но какие странные эти сказки…

С одной стороны, такие сказки могли появиться в любое время и в любой стране – в их основе лежат вечные сюжеты (больше всего Шварц любил переделывать Андерсена). А с другой – в каждой сказке ясно слышен пульс времени, сквозь волшебство сказочного повествования то и дело прорываются реалии ХХ века. А реалии эти были совсем не сказочные: жесткая цензура, травля писателей, сталинские репрессии, война, эвакуация. Один за другим исчезали друзья: в 37-м расстреляли Заболоцкого, в 38-м в лагерях оказался Олейников, в 42-м в отделении тюремной психиатрии от голодного истощения умер Хармс… Непросто приходилось и самому Шварцу: пьесы «Тень» (1940) и «Дракон» (1943) сняли с репертуара сразу после премьер, многие другие при его жизни даже и не ставили. Лишь в 1954 году, после смерти Сталина, Ольга Берггольц вступилась за сказочника, но к тому времени жить Шварцу оставалось всего четыре года.

Аннуанциата. Все, что рассказывают в сказках, все, что кажется у других народов выдумкой, у нас бывает на самом деле каждый день. Вот, например, Спящая красавица жила в пяти часах ходьбы от табачной лавочки – той, что направо от фонтана. Только теперь Спящая красавица умерла. Людоед до сих пор жив и работает в городском ломбарде оценщиком. Мальчик-с-пальчик женился на очень высокой женщине по прозвищу Гренадер, и дети их – люди обыкновенного роста, как вы да я.

Ученый. Но ведь это очень интересно, почему же об этом не пишут в книгах о вашей стране?

Аннуанциата (оглядываясь на дверь). Не всем нравятся сказки. Да, не всем нравятся сказки…

Шварц не политический писатель, он сказочник и посвоему, как умеет, откликается на все, что происходит в стране. Жить иначе он не может. Даже Дон Кихот у Шварца предстает в новом обличье: он труженик и воин, народный заступник и рыцарь добра. Дульсинея говорит про его «натруженные руки», Санчо просит его сказать ободряющее «словечко на рыцарском языке». А в конце устами Дон Кихота Шварц словно бы сам проговаривает свои мечты и надежды: «Сражаясь неустанно, доживем, доживем мы с тобою, Санчо, до золотого века. Обман, коварство и лукавство не посмеют примешиваться к правде и откровенности. Мир, дружба и согласие воцарятся на всем свете. Справедливость уничтожит корысть и пристрастие. Вперед, вперед, ни шагу назад!»

В пьесах Шварца не стоит искать тайный умысел. Просто до самой смерти он сохранил удивительное свойство – видеть мир чистыми глазами ребенка и так же подетски называть все своими именами: правду – правдой, ложь – ложью… нравится это кому-то или нет.

Мальчик. Мама, от кого дракон удирает по всему небу?

Все. Тссс!

1-й горожанин. Он не удирает, мальчик, он маневрирует.

Мальчик. А почему он поджал хвост?

Все. Тссс!

1-й горожанин. Хвост поджат по заранее обдуманному плану, мальчик.

Мальчик (указывает на небо). Мама, мама! Он перевернулся вверх ногами. Кто-то бьет его так, что искры летят!

Обыкновенное чудо любви

«„Обыкновенное чудо“ – какое странное название! Если чудо – значит, необыкновенное! А если обыкновенное – следовательно, не чудо. Разгадка в том, что у нас речь пойдет о любви».

Секрет успеха сказок Шварца прост: они очень добрые и искренние, такие же, как и сам сказочник. В них всегда побеждают Любовь, Справедливость, Честь. Да, именно так, с большой буквы! Но сегодня эти понятия не популярны – они требуют от человека толики безрассудства, заставляют делать усилия, которые кажутся невероятными.

Хозяин. Ты не любил девушку!.. Не любил, иначе волшебная сила безрассудства охватила бы тебя. Кто смеет рассуждать или предсказывать, когда высокие чувства овладевают человеком? Нищие, безоружные люди сбрасывают королей с престола из любви к ближнему. Из любви к родине солдаты попирают смерть ногами, и та бежит без оглядки. Мудрецы поднимаются на небо и ныряют в самый ад – из любви к истине. Землю перестраивают из любви к прекрасному. А ты что сделал из любви к девушке?

Кадр из фильма «Золушка»

Кадр из фильма «Обыкновенное чудо»

У пьес Евгения Шварца «такая же судьба, как у цветов, морского прибоя и других даров природы: их любят все, независимо от возраста», – говорил Николай Акимов. Их любят потому, что Шварц рассказывает о том, что естественно для каждого человека: о любви ко всем людям, о торжестве добра над злом. Это и есть обыкновенное чудо, совершенное необыкновенным человеком и писателем.

Незадолго до смерти у Евгения Львовича случился очередной инфаркт. Было совсем плохо, пульс 220 ударов в минуту, врачи объявили, что счет жизни пошел на часы. И сам Шварц понимал, что смерть уже рядом. Вдруг он попросил дать ему бумагу и карандаш: «Я хочу записать о бабочке»… Все подумали: бредит. Но это не было бредом. Когда болезнь отпустила, он рассказал, что тогда его мучила одна мысль – что он вот так вдруг уйдет и не успеет рассказать о бабочке. «О какой бабочке?» – «Да о самой простой белой бабочке. Я ее видел в Комарове – летом – в садике у парикмахерской. Самая обыкновенная, вульгарная капустница. Но, понимаешь, мне казалось, что я нашел слова, какими о ней рассказать. О том, как она летала. Ведь ты сам знаешь, как это здорово – найти нужное слово».

Мы знакомились. Мстислав Степанович Листов – летчик-испытатель, киносценарист, автор сценария к фильмам «Откровения Ивана Ефремова», «Посол Будущего». Лариса Григорьевна Михайлова – кандидат филологических наук, научный сотрудник факультета журналистики МГУ, главный редактор журнала фантастики «Сверхновая. F&F». Татьяна Федоровна Кораблева – кандидат философских наук, доцент РГМУ, заместитель директора Центра им. И. А. Ефремова. Наши гости представляют Центр ноосферных знаний и культуры имени Ивана Ефремова, который хранит наследие этого удивительного человека.

Первый же вопрос – об актуальности Ефремова и его идей сегодня – вызвал у наших гостей настолько живой отклик, что легко можно было представить, как сам герой вот-вот появится в распахнутых дверях, закрыв собой весь проем. Высокий, широченный в плечах, с чеканными, как в античности, чертами лица. Не удовлетворенные статьями о Ефремове в Большом Энциклопедическом словаре и в Интернете, мы сразу стали выпытывать факты его биографии у гостей.

Иван Антонович Ефремов

Штурман, известный ученый – геолог, биолог, палеонтолог. Мощнейший диалектик. Писатель-фантаст. Романтик-мечтатель. Ему приписывается дар предвосхищения крупных научных открытий. Приводятся примеры научных гипотез, выдвинутых в его рассказах: существование алмазов в Якутии (которые нашли там через 12 лет после выхода рассказа «Алмазная труба»), месторождение ртути на Алтае (которое позже обнаружили), идея голографии (которую воплотили). Азартный путешественник, участник 31 экспедиции, семнадцатью из которых сам руководил. Говорят, что он работал по 14–16 часов в сутки и считал это само собой разумеющимся, поражая окружающих целеустремленностью и упорством.

Его сибирские экспедиции, когда уходили в геологическую разведку на расстояние в 2000 километров в шестидесятиградусный мороз, – это было испытание на выживание. У него за плечами 25 000 километров трехлетних монгольских палеонтологических экспедиций по безлюдной пустыне Гоби, где он открыл крупнейшее в мире «кладбище» динозавров. Сколько из них Ефремов исколесил за рулем ленд-лизовского студебеккера, никто точно не помнит. Они возвращались из пустыни с 460 ящиками, в которые бережно были упакованы останки динозавров и древних млекопитающих, живших более 70–80 млн (!) лет назад. Обычно умалчивается о том, что в экспедиции была только одна лебедка, кирки и лопаты! Как им удалось собрать на этой «Дороге Ветров» (так называется книга-дневник Ефремова о монгольской «одиссее») почти 120 тонн материала, который стал базой экспозиции Палеонтологического музея, остается загадкой.

В конце 80-х годов М. С. Листову удалось организовать киноэкспедицию в пустыню Гоби для съемок художественно-публицистического фильма «Откровение Ивана Ефремова». Он рассказывает, что звездное небо Гоби просто опоясывает пустыню, вызывая ощущение космического пространства вокруг корабля, из которого не надо даже выходить. Теперь Мстислав Степанович абсолютно уверен, что пустыня Гоби оказалась тем местом, где палеонтология для Ефремова объединилась с космосом, став окном в тот мир, который позволит нам расшифровать тайну жизни. Связь человека со Вселенной отражается у Ефремова в его представлении о ноосфере: «В ноосфере все мечты, догадки, вдохновенные идеалы тех, кто давно исчез с лица Земли, разработанные наукой способы познания, творческое воображение художников, писателей, поэтов всех народов и веков». Его Природа – это несущаяся в пространстве планета Земля во всех ее проявлениях, а звездное небо и есть та связь, те ворота в космос, которые каждый может открыть в своей душе.

Путь по грани

Фантастика, которая интересовала Ефремова, как он сам говорил, это научная фантастика, которая может стать натурфилософией. Т. Ф. Кораблева отмечает, что занятия геологией и палеонтологией, с одной стороны, выработали в Ефремове умение видеть детали, а с другой – сформировали его стремление к большим обобщениям на очень большой толще конкретного материала, умение выявить закономерность. Именно ученого Ефремова очень беспокоило то, что мир одержим верой во всемогущество науки, в то, что только современная наука разрешит в жизни решительно все проблемы:

«Ученый тех времен казался глухим эмоционально, обогащенный эмоциями художник – невежественным до слепоты. И между этими крайностями обыкновенный человек, предоставленный самому себе, не дисциплинированный воспитанием, болезненный, теряющий веру в себя и людей и находящийся на грани нервного надлома, метался от одной нелепости к другой в своей короткой жизни, зависящей от множества случайностей».

«Час Быка»

Так что же: «глубокое знание», или «пылкое воображение», или и то и другое? Научный метод мышления по-ефремовски – это нащупывание грани между точностью и полетом мысли, чтобы не свалиться в эмпиризм и не подавить воображение. Знаменитый принцип «Лезвия бритвы».

Развитие человека, общества у Ефремова – это тоже путь по грани. Что же происходит в случае гипертрофированного развития одной из сторон человеческой природы в ущерб другим сторонам? По Ефремову, общество попадает в инферно, а личность деформируется или даже разрушается:

«Под инферно я понимаю ад, суть которого – безысходность».

«Час Быка»

Он считал, что задача человечества – пройти между крайностями человеческого развития. Забавна официальная реакция на романы Ефремова. Роман «Туманность Андромеды», в котором экипаж землян стал свидетелем глобальной катастрофы на планете, где разумная жизнь не смогла совладать с собственной технической мощью, стандартно считается ортодоксально коммунистическим. В то же время его роман «Час Быка» с катастрофой, произошедшей на планете Торманс из-за нагромождения лжи, бессмысленной жестокости и страха, тем же «официозом» характеризуется как «антисоветский».

Сам Ефремов не допускал идеологически упрощенной трактовки проблемы. По его мнению, глобальные катастрофы и их следствия – тоталитарно-олигархические режимы – могут возникнуть как на базе монополистического капитализма, так и на базе государственного «муравьиного» лже-социализма. Он объяснял, что «Час Быка» – это роман-предупреждение. Он о том, как человечество попало в инферно и как из него выйти:

«И если уж оставаться в инферно, сознавая невозможность выхода из-за длительности процесса, то только лишь для того, чтобы помогать его уничтожению, создавая красоту, помогая людям, распространяя знания. Иначе какой смысл в жизни?»

«Час Быка»

Последнюю свою книгу «Чаша отравы» Ефремов успел только начать. Он хотел, чтобы туда вошли идеи о том, как остановить отравление человека, его мозга разнообразными угнетающими ум явлениями и очистить ноосферу Земли.

Мы уже давно не живем в «государственном казарменном социализме». Современные школьники не знакомы с лозунгом «Партия торжественно провозглашает, что нынешнее поколение будет жить при коммунизме», который висел в школьных классах шестидесятых годов. Они общаются в терминологии «Пепси – поколение NEXT!» (слоган незатейливой современной рекламы) и смотрят на мир открытыми глазами. Но, читая Ефремова, трудно отделаться от мысли, что планета Торманс, терпящая катастрофу, – это наше сегодня:

«Бесцеремонная толкотня на улице, неумение уступать дорогу или помочь споткнувшемуся путнику изумляли… Люди окружали пострадавших и молча стояли, наблюдая с жадным любопытством, как врачи и спасатели помогали раненым… На Тормансе свистели и громко кричали, совершенно не стесняясь окружающих… Множество кинофильмов о кровавом прошлом, покорении (истреблении) природы и массовых спортивных играх…»

«Час Быка»

Роман «Час Быка» вышел в 1970 году. Ефремову пришлось написать объяснительное письмо о том, что он хотел сказать своим произведением. (По китайским преданиям, Час Быка – самое темное время суток, когда пробуждаются силы, приводящие в ужас все живое. Говорят, что это время, когда лошади от страха прижимаются к земле.) После смерти Ефремова роман был запрещен, а главного редактора издательства «Молодая гвардия» сняли с занимаемой должности. Тираж был тихо изъят из библиотек. Семнадцать лет роман пребывал в забвении, пока не был снят запрет на его переиздание.

Название запрещенного романа Ефремова получило «новое рождение» на современном телевидении. Передача «Час Быка» идет всего дважды по пять минут в сутки. Ее авторы, опираясь на факты, ставят своей целью называть вещи своими именами: ложь – ложью, лицемерие – лицемерием, а некомпетентность – некомпетентностью. Но путь, который выбран для достижения этой цели, приводит к совершенно противоположному результату: вызывает отвращение к самой передаче и полное неприятие фактов, которыми она пестрит. Чтобы понять, о чем там говорится, требуется волевое усилие на концентрацию внимания. Давно не бритый землянин «фильтрует и выдает на-гора» имена политических деятелей, «рейтинг которых зашкаливало: полные щеки процентов, рожа того и гляди треснет» – да простит нас читатель за использование без купюр языка ведущего. Но вряд ли можно грязью смыть грязь. Ефремовские герои всегда шли на помощь, следуя принципу «не навреди».

«Если их беда – как огромное большинство всех бед – от невежества, то есть слепоты познания, тогда пусть они прозреют. И мы будем врачами их глаз… Во всех случаях наш долг прийти как врачам».

«Час Быка»

Так насколько актуальны Ефремов и его идеи сегодня? Нуждается ли он в реабилитации перед нами, его читателями? Ответ в беседе звучал один: «В реабилитации нуждаемся мы». Л. Г. Михайлова приводит в качестве примера современный телесериал «Звездный путь» с командой единомышленников, выполняющей свою космическую миссию по принципу «не навреди». Сериал создан не писателем-фантастом Ефремовым, но в нем отражены ефремовские идеи, видимо потому, что его фантастика – это не столько путешествия, планеты и космические миры, сколько проблема взаимоотношений между людьми.

«Помни всегда, что самое трудное в жизни – это сам человек».

«Час Быка»

Есть и другая точка зрения: современный человек не нуждается в фантастике Ефремова тридцатилетней давности. Наши гости признают, что сам Ефремов был идеальным человеком «коммунистического» общества. Трудно сказать, насколько писатель-фантаст Ефремов верил в идею «шага вперед через мировое социалистическое объединение», которая часто встречается в его романах. Но посмотрите, как строятся взаимоотношения между его героями. Они свободны от наших ежедневных «проблем» и «проблемок», например страха, что «зацепит» сосед, или от другой современной колючести. Его герой строит свои отношения на единении с другими.

Сам же Ефремов критиковал персонажей, которых выписывали в то время фантасты, говоря, что эти невежливые, невыдержанные, плоскоиронические герои больше похожи на скверно воспитанных современников, чем на людей будущего. Он считал, что человеку надо обязательно давать идеальное, конструктивное, позитивное, чтобы можно было развиваться, к чему-то идти.

Так нуждаемся ли мы в ефремовских идеях единства человека и мира, в его радостном принятии жизни, природы? И в непринятии противопоставления общества и природы, бессмысленной и жестокой борьбы за власть с себе подобными? Разве мы не мечтаем о таком мироустройстве, когда можно пробежать по планете, не поранив ноги, как в «Туманности Андромеды», и всем вместе работать, исполняя единую созидательную миссию?

Путь воспитания ума и воли

Одним из последних в беседе был вопрос о самой личности Ефремова. Удивительный человек: могучий, уравновешенный, независимый в мыслях и поступках, знающий истинную цену слова. «Эмоциональный интеллект», как о нем говорили современники.

«Перед человеком нового общества встала неизбежная необходимость дисциплины желаний, мысли и воли. Изучение законов природы и общества, его экономики заменило личное желание на осмысленное знание. Когда мы говорим: „Хочу“, мы подразумеваем: „Знаю, что так можно“».

Вот он где, Ефремов-философ, стоящий во весь свой рост. Сознание человека, основанное на истинном знании законов природы, – вот тот параметр, который отвечает за процесс самоорганизации (говоря языком современной науки синергетики).

Природа. Ефремов ее не боготворил. Он просто не переставал повторять, что человек должен быть с природой на «Вы» и на «ты» одновременно и что этому надо учиться:

«Важнейшая сторона воспитания – это развитие острого восприятия природы и тонкого с ней общения. Притупление внимания к природе – это, собственно, остановка в развитии человека, так как, разучаясь наблюдать, человек теряет способность обобщать».

«Туманность Андромеды»

Ефремов – историк. Как ни удивительно, но до середины 80-х годов прошлого столетия в стране практически не было художественных книг о Египте, кроме ефремовских «Таис Афинской» и «На краю Ойкумены». Это было единственное средство популяризации древней культуры. Об Индии можно было что-то найти, но «Лезвие бритвы» оставалось популярной книгой, в которой говорилось о Древней Индии. Довольно долго ни у кого, кроме как у Ефремова, нельзя было прочитать о йоге и о нашем ее восприятии. Его историческими романами зачитывались поколения от 7 до 70. Читателя влекла тайна, скрытая в самом человеке:

«Внутри самого человека есть нераскрытые могучие силы, пробуждение которых путем воспитания и соответствующих тренировок приведет к высокой духовной силе, о какой мы мечтали».

«Лезвие бритвы»

Увлечение индийской йогой могло закончиться для него в то время десятью годами лагерей, поэтому он вынужден был ее мудрость облекать в приключенческую форму своих романов. В книгах он вкладывал меч в руки Музы, но только для защиты, а не для нападения, будучи глубоко уверен, что «прекрасное служит опорой души народа». Красота для Ефремова – это то «лезвие бритвы», по которому суждено пройти человечеству, прежде чем достичь будущего – Эры Встретившихся Рук:

«Красота существует, как объективная реальность, а не создается в мыслях и чувствах человека. Красота – это наивысшая степень целесообразности, степень гармоничного соответствия и сочетания противоречивых элементов во всяком устройстве, во всякой вещи, всяком организме.

Красота – это чувство меры. Основа культуры – это понимание меры во всем. Я представляю себе эту меру чем-то чрезвычайно тонким, почти невидимым из-за чрезвычайной остроты – лезвием бритвы».

«Лезвие бритвы»

Сейчас модно выбирать то десять, то двадцать, то сто имен России. Но среди них, я уверена, не будет имени Антиоха Кантемира, первого русского писателя.

Строго говоря, он и русским-то не был: отец – молдавский князь, мать – из рода византийских императоров. Занесла судьба в чужую страну, есть знатность, достаток (по нашим меркам, богатство) – живи и радуйся. Он и жил. И радовался, конечно. Но по-своему.

Характер Антиох Кантемир имел книжный, тихий, домашний. Из него получился бы прекрасный ученый, недаром еще лет в 18–20 его прочили в президенты только что открытой Академии наук. И человек он был мягкий, добрый, никогда не мог настоять на своем. Даже на братца, отобравшего у него наследство, не возроптал, только урезал свои и без того скромные расходы.

Почему же он все время оказывался в гуще событий – то возводил на престол Анну Иоанновну, то гремел на всю страну своими сатирами, острыми и язвительными, то переводил научные труды, которые запрещали и объявляли богопротивными?

Князь Антиох Дмитриевич Кантемир

Наверное, время было такое – время перемен. Своей мощной рукой Петр выдернул Россию из затянувшегося средневековья, и она пыталась наверстать все столетия, на которые отстала от Европы. Каждый дееспособный человек – на вес золота, каждый неравнодушный может внести свой вклад в историю. Но не каждый к этому стремится. Кстати, ничем это время от нашего не отличается. А много ли вокруг Кантемиров? Люди предпочитают жить в тихом семейном кругу или строить карьеру. А история… Пусть ее делают… ну, не знаю… пусть она сама как-то делается.

Значит, просто человек был такой, этот Антиох Кантемир?

«В уме и науках от всех лучший»

В его случае не оправдалось правило «на детях гения природа отдыхает». И отец, и дед Антиоха были людьми выдающимися, даже великими. Дед его Константин прославился военными дарованиями и отчаянной храбростью и добился титула правителя Молдавии – господаря. Отец, Дмитрий Кантемир, в юные годы долго жил в Константинополе – в заложниках у турок (так Порта добивалась послушания от подвластных правителей). Но благодаря этому много учился и свободно говорил на турецком, персидском, арабском, греческом, итальянском, русском и молдавском, знал старославянский и французский. Он стал известен в Европе как историк, философ и математик, музыкант и архитектор, был избран в члены Берлинской академии. Мать, Кассандра Кантакузин, тоже была женщиной незаурядной, высокообразованной и всецело посвятила себя воспитанию детей.

Выбирая путь в политических и военных перипетиях начала XVIII века, князь Дмитрий безоговорочно принял сторону России. Вернее, Петра Великого, чьим соратником стал, потеряв при этом родину, княжество, безопасность. Для Антиоха Петр на всю жизнь остался идеалом правителя, и ради продолжения его дела младший Кантемир был готов на любые жертвы.

Итак, Кантемиры поселились в России. Дмитрий, отец большого семейства, обласканный государем, стремился дать своим детям наилучшее образование. В учителя к ним брал людей самых образованных, но при этом всегда присутствовал на уроках! Во всяком случае, у Антиоха. Именно его отец выделил, завещав наследство тому из детей, кто «в уме и науках от всех лучший». Однако такая формулировка, бесспорная для всех, кто знал Кантемиров, сыграла злую шутку с нашим героем. Но об этом позже.

Некоторое время Антиох учился и в той самой Славяногреко-латинской (Заиконоспасской) академии, которая через несколько лет приняла самого известного своего ученика – Михайлу Ломоносова. А уже при Екатерине I будущий сатирик стал питомцем только что открытой Академии наук. (Видимо, ради того, чтобы воспользоваться блестящими способностями Антиоха, Петр несколькими годами раньше, после смерти старшего Кантемира, не пустил юношу в Европу для продолжения обучения.) В академии 17-летний студент изучал у Бернулли высшую математику, у Бера – историю, у Больфингера – физику, у Гросса – нравоучительную философию. Она интересовала его больше других, и этот интерес Антиох сохранил на всю жизнь. Академики немало удивлялись способностям юноши и даже выбрали его членом академии, рассчитывая, что в будущем он сможет занять в ней важный пост.

«Смеюсь в стихах, а в сердце о злонравных плачу»

А в 1729 году появились его первые сатиры.

«Кто над столом гнется, пяля на книгу глаза, больших не добьется палат»; «Беда, что многие в царе похваляют за страх то, что в подданном дерзко осуждают»; «Землю в четверти делить без Евклида смыслим; сколько копеек в рубле, без алгебры счислим»; «Епископом хочешь быть? Уберися в рясу, сверх той тело с гордостью риза полосата пусть прикроет, повесь цепь на шею от злата, клобуком покрой главу, брюхо бородою… Должен архипастырем всяк тя в сих познати знаках, благоговейно отцом называти»; «Если ж кто вспомнит тебе граждански уставы, иль естественный закон, иль народны правы, плюнь ему в рожу; скажи, что врет околесную»; «Наука ободрана, в лоскутах обшита, изо всех почти домов с ругательством сбита, знаться с нею не хотят, бегут ее дружбы, как страдавши на море корабельной службы»…

С такими мыслями, с такой силой слова 20-летний преображенский подпоручик вышел на широкую арену общественной деятельности. Вскоре многие его строки разошлись по России крылатыми фразами, как через сто лет на пословицы разошлось «Горе от ума». А их автор – он учился прилежно, наблюдал внимательно, сопоставлял то, что вычитывал из книг, с тем, что видел в жизни… И так хотел соединить идеал с жизнью, что из его души вырывался крик отчаяния… Один из близких друзей Кантемира прочитал его стихи, познакомил с ними ценителя литературы Феофана Прокоповича, и первая русская сатира пошла гулять по России и будить русскую мысль.

Почему же его главными трудами стали сатиры, басни, эпиграммы? Ведь не из желчности, не из ненависти к роду людскому. Кантемир был, говоря словами Белинского, человек «добрый, умный, честный». И очень болевший за Россию, мечтавший, чтобы усилия и мечты его кумира Петра Великого не пошли прахом, чтобы дождался русский народ лучшей доли. И был он, как и Петр, человеком чрезвычайно практичным, старался, чтобы ничто им сделанное не было впустую. Вот так и вышло. Нет, он пробовал писать лирику, оды, но…

В этих стихах сам Кантемир чрезвычайно метко охарактеризовал себя как поэта: его любовные стихи, сочиненные в нежном возрасте, даже не найдены; в хвалах сильным мира сего, писанных в форме посвящений – чтобы дать ход сатирам, больше соли, чем сахара, что очков ему при дворе не прибавляло…

Собственно, ни наука, ни искусство не интересовали Кантемира сами по себе. Нет, он с упоением ими занимался и, несомненно, достиг бы больших высот, если бы прожил больше, но личная польза или удовольствие играли в его жизни самую ничтожную роль. И наука, и искусство служили в его глазах другой, высшей цели: они должны были указывать путь к человеческому счастью.

А для этого, по мысли Кантемира, нужно было, вопервых, указать людям на их пороки, на невежество и безнравственность, чтобы ужаснулись и захотели стать лучше. И, во-вторых, давать им знания, просвещать. Свою позицию он выразил предельно четко: «Все, что я пишу, пишу по должности гражданина, отбивая то, что согражданам вредно быть может». Поэтому он спешил перевести на русский язык лучшие иностранные книги, в которых показан правильный взгляд на мир, на жизнь, на человека. Кантемир стал первым в России переводчиком иностранной светской литературы.

В том же году, когда была написана первая сатира, он перевел единственный сохранившийся до нашего времени разговор ученика Сократа Кебеса, озаглавленный «Картина» и представляющий собой размышления о целях человеческой жизни. В этой «Таблице Кевика философа» отразились взгляды и самого Антиоха. В предисловии к книге 20-летний автор говорит, что, «если бы люди прилежно словам философа внимать хотели, могли бы жить гораздо спокойнее», что это побудило его «издать на нашем языке сей древней премудрости остаток» и что он «нарочно прилежал сколь можно писать простее, чтобы всем вразумительно». Это желание – распространять знания, делать их понятными, близкими и полезными людям – вело его всю жизнь.

Важнейшей из работ Кантемира стал перевод в 1730 году трактата Б. Фонтенеля «О множественности миров», в популярной форме отстаивавшего гелиоцентрическую систему Коперника. Перевод книги и примечания к ней сыграли значительную роль в разработке русской научной терминологии. Кантемир ввел в оборот русской речи слова идея, депутат, понятие, начало, наблюдение, плотность, вихри… (В 1756 году Синод конфисковал перевод трактата как «богопротивный», «полный сатанического коварства»; его переиздали в 1761 и 1802 годах.) Он перевел «Персидские письма» Монтескьё, с которым был хорошо знаком, произведения Горация, Анакреонта, начал работу над русско-французским словарем, готовил материалы по русской истории, работал над поэмой «Петрида, или Описание кончины Петра Великого»…

В. Г. Белинский писал: «Кантемир начал собою историю русской светской литературы». Исследователь Д. Д. Благой заметил, что «именно Кантемир утвердил традицию просветительства как одну из важнейших особенностей нашей художественной литературы XVIII века».

«В общей пользе я собственную чаю»

Но при этом огромном потоке книжной, сочинительской, переводческой работы, «исследуя всех вещей действа и причины», кабинетным ученым Кантемир не стал. И не только потому, что время такое было.

Он безгранично любил Россию. И для нее часто жертвовал своими личными интересами. По условию, заключенному между его отцом и Петром Великим, владетельные права над Молдавией должны были опять перейти к роду Кантемиров, как только Россия отвоюет ее у Турции. То есть права князя на молдавский престол были бесспорны. Тем не менее Антиох с жаром действовал в пользу мирных отношений с Турцией, когда этого требовали интересы России: он был русским гражданином гораздо больше, чем молдавским господарем.

Верхом его честолюбия было желание стать президентом русской Академии наук и на этом посту – тогда единственном значительном учебно-административном поприще – содействовать успехам просвещения в России. А когда ему, оказав честь, предложили быть воспитателем малолетнего Ивана VI, он не уклонился от такой трудной обязанности – «гробницы своей свободы», как он сам выразился, – но почувствовал облегчение, когда этот план расстроился… Словом, его ничем нельзя было соблазнить, никакие почести его не прельщали: рано осознав свое прямое назначение служить отечеству словом, он ни на шаг не отступал от него, а из занятий предпочитал те, которые, как он думал, наиболее с этим назначением мирились.

Умирая, его отец доверил исполнение своего завещания Петру I, но душеприказчиком оказался князь Голицын, чья дочь вышла за брата нашего героя – Константина Кантемира. А тот был человеком не столь нравственным, и Антиох из богатого человека, владельца состояния в 10 тысяч душ, превратился в бедного офицера, живущего исключительно на свое офицерское жалованье. Но это событие не отразилось ни на образе мыслей, ни на чувствах Кантемира. Он, несомненно, переживал, но, скорее, оттого, что вместе с ним пострадали и его любимая сестра Мария и братья Матвей и Сергей. Несправедливость не столько озлобила, сколько опечалила Антиоха, и прежде всего потому, что недостаток денег лишил его возможности осуществить свою мечту – отправиться, согласно воле отца, «в знатные городы и иные христианские страны» для завершения образования.

В 1730 году, при вступлении на престол Анны Иоанновны, Кантемир принял деятельное участие в борьбе против «верховников» (членов Верховного тайного совета), пытавшихся ограничить самодержавие. Фактически он стал одним из тех, кто возвел Анну Иоанновну на престол, но за свое участие не получил никакого вознаграждения – в отличие от остальных участников этого дела и тех, кто только постоял рядом, но умел свой куш получить.

Так же спокойно отнесся Антиох и к перспективе выгодной женитьбы на богатейшей невесте России и дочери влиятельнейшего князя Черкасского. И красавица Варвара через некоторое время стала женой графа Шереметева.

В 1732 году мечта его выехать за границу наконец осуществилась, но, увы, совсем при других условиях: его, 24-летнего молодого человека, назначили российским посланником в Лондоне. Это больше походило на почетную ссылку, на отлучение от двора, от русских дел – видимо, он много кому успел насолить своими сатирами, да и без всесильного Голицына, оберегавшего наследство зятя, здесь не обошлось.

Человек честный и прямой, Кантемир не очень-то подходил для дипломатической службы, полной интриг, ухищрений, козней. Да и роль представителя России на Западе была в то время не очень завидной: наша страна только начинала вступать в ряды великих держав, и к ней относились свысока, иногда явно пренебрежительно как к стране варварской, внушавшей к себе почтение разве что грубой силой. Русским монархам то и дело отказывали в императорском титуле. Россия проявляла большую щепетильность в этом вопросе, но не давала своим представителям достаточно средств, чтобы они могли с достоинством поддерживать ее престиж. Скажем, Кантемир получал в Лондоне три тысячи рублей, в Париже после долгих усилий ему удалось довести свое жалованье до 15 тысяч, между тем посол маленькой Сардинии получал 24 тысячи и содержал дом, убранство которого стоило 100 тысяч. Кантемир угощал своих знатных гостей на оловянной посуде и писал в Петербург о крайней неловкости такого положения, а ему отвечали подозрениями в его честности. Все двенадцать лет его дипломатической службы он вынужден был постоянно просить то о прибавке жалованья, то о высылке сумм, недосланных за целые месяцы и даже годы. Сам он имел со своих поместий доход небольшой, но даже эту незначительную сумму редко получал, потому что она расходовалась на братьев или вовсе не взыскивалась с крестьян – Кантемир их очень жалел и щадил… Короче говоря, материальное положение этого блестящего российского посланника в Европе было весьма затруднительным.

К счастью, уважение, которое все питали к Кантемиру как к человеку высокообразованному и высоконравственному, оказало большую услугу и стране, представителем которой он был. В Лондоне и Париже он сумел окружить себя людьми очень достойными. Друзьями его были литераторы, ученые, общественные деятели, пользовавшиеся почетом в своей стране и за границей. Он познакомился с Монтескьё и Вольтером, стал их первым переводчиком на русский язык. Он оказался в самом центре европейской жизни и там нашел понимание. Да иначе и быть не могло, потому что сам Кантемир ставил выше всего интересы духа: науку, литературу, искусство, – и удовольствие ему доставляло только общество людей, настроенных точно так же. По личной инициативе он поддерживал переписку с Петербургской Академией наук и закупал для нее приборы и научную литературу. Он продолжал изучать английский язык и собрал библиотеку современных английских авторов – книги Д. Локка, Дж. Свифта, А. Попа и других.

Долгое пребывание за границей тяготило Кантемира, он очень хотел вернуться в Россию. В 1742 году прошел слух, что его хотят назначить президентом Академии наук. Антиох Дмитриевич был готов занять этот пост, но назначение так и не состоялось – в связи со смертью 35-летнего претендента.

За несколько дней до смерти, почувствовав, что работать не может, он произнес: «Не могу уже читать – значит, умираю».

Он выразил надежду, что останки его перевезут в Россию за казенный счет, как это делалось в случае других посланников. Поэтому он, следуя влечению своего доброго сердца, в завещании написал: «Ежели король французский по обыкновению пошлет по смерти моей к моей фамилии в обыкновенный подарок портрет свой, то оный продать и деньги (около 2400 рублей) употребить к прибавлению дохода какого-нибудь бедного госпиталя в Москве». Однако казна не только отказалась от уплаты долгов Кантемира, в которых была виновата сама, но и решительно отвергла просьбу о доставлении его тела в Россию за казенный счет. Только благодаря хлопотам сестры прах его спустя почти год перевезли в Москву и – по желанию самого Кантемира – предали земле ночью, без всякого торжества, в зимней церкви Никольского греческого монастыря рядом с могилой отца.

Слог сочинений Кантемира устарел, некоторые его литературные приемы могут показаться нам наивными.

По большому счету, он ошибся – не угадал той системы стихосложения, которая потом начала развиваться. Но это не умаляет его вклада в нашу культуру. Русская литература и до XVIII века, и после – это литература души, совести, пути, литература человека и для человека. Кантемир открыл ее новую страницу. Среди многих слов, которыми он обогатил наш современный язык, есть одно, которое лучше других помогает определить его самого: гражданин.

Он был первым. Первым быть трудно, первых часто забывают. Но именно они делают историю, потому что пробивают пути, по которым идут другие, более талантливые, даже гениальные.

Хорошо, что есть юбилеи – чтобы вспомнить первых и поклониться.

Почему все большие, значительные люди нашей культуры проходили и проходят «через» Пушкина или, лучше сказать, приходят к Пушкину? Почему разговор о Пушкине – это всегда разговор о любви, о России и о Боге?

Есть общие места в нашей культуре. По их поводу не спорят – и жаль, что не спорят. Ведь сегодня особенно важно доказывать, что Пушкин необходим нам, как никогда.

Мы с детства знаем, что он великий, и это создает между ним и нами непреодолимую стену. Он – великий, которому дано, – остается по одну сторону этой стены, а мы – обыкновенные, которым не дано, – по другую ее сторону. И мы снимаем с себя всякую ответственность, возлагая ее на Пушкина (это уже даже не анекдот, а присказка: «кто виноват? Пушкин?») и ему подобных гигантов.

В. А. Тропинин. Портрет А. С. Пушкина

Нам кажется, что Пушкин всегда был великим и родился таким. Просто сначала был маленький великий Пушкин, а потом вырос и стал большой великий Пушкин. Но это не очень честно по отношению к Александру Сергеевичу. Это перечеркивает весь его путь – путь к себе самому, к своему предназначению, к своей миссии. За 36 лет жизни он совершил великое и удивительное путешествие. Но эту трудную, порой мучительную дорогу он прошел так, что в нашем сознании имя Пушкина осталось как что-то легкое, искристое, прекрасное и высокое. Как сказал Блок, «веселое имя: Пушкин».

Сентябрь 1835 года выдался теплым. Еще толькотолько начали желтеть листья, воздух был напоен ароматами трав, а по утрам отчаянно, наперебой, пели птицы. По высокому небу бежали пушистые, кудрявые, совсем летние облака.

Стоя на крутом берегу Сороти, подставив грудь ветру, Пушкин с радостью и надеждой оглядывал окрестные луга с разбросанными вокруг деревеньками, озера, мельницу – немудрящий, но столь милый сердцу пейзаж. Сколько отчаяния, надежд, откровений было с ним связано!.. Он вдруг вспомнил, как увидел все это в первый раз.

Да, «беспечно, жадно»… Еще бы – тогда, в 1817 году, он только-только вышел из Лицея. Это потом, спустя годы, он по-настоящему оценил и лицейское братство, и своих наставников, и всю неповторимость этого учебного заведения, равного которому в России нет. А тогда он, как птенец, вырвавшийся из клетки, жадно пил жизнь.

Россия бурлила. Недавняя победа над Наполеоном, ощущение собственной силы, жажда деятельности, служения на благо России – этим жила вся тогдашняя молодежь. Пушкин, как и многие из его выпуска, мечтал о военном мундире, но отец настоял на Министерстве иностранных дел: семья была небогата.

Петербург закружил Пушкина. В щегольском черном фраке, в непомерно широкой шляпе a la bolivar он спешил вознаградить себя за вынужденное шестилетнее уединение. Его с радостью принимали везде – на великосветских балах и офицерских пирушках, на субботниках Жуковского и в мещанской гостиной актрисы Колосовой, у Карамзиных и у «ветреных Лаис», а проще говоря, у продажных женщин. Имя Пушкина звучало все чаще. А он не желал ничем отличаться от обыкновенных светских людей, пытался скрывать в большом обществе свою литературную известность.

В те годы всё стремились делать сообща, объединять усилия, обмениваться мыслями, энергией, устремлениями. Но не принято было смешивать кружки или участвовать в нескольких. Пушкина это не смущало, он вращался везде, но везде оставался собой. Искал себя.

Однако «серьезные» друзья и приятели его не одобряли – среди них многие были старше и мудрее, опытнее его. Талант этого страстного, горячего юноши был неоспорим, он ослеплял и сбивал с толку, а разбросанность казалась изменой этому таланту, пустой тратой сил, которые следовало бы направить на благие дела… Что это за благие дела, каждый из них, впрочем, понимал по-своему. Жуковский говорил: «Сверчок, закопавшись в щелку проказы, оттуда кричит, как в стихах: „я ленюся!“» А. И. Тургенев ежедневно бранил Пушкина за «леность и нерадение о собственном образовании. К этому присоединились и вкус к площадному волокитству, и вольнодумство, – также площадное, 18 столетия». Батюшков писал А. И. Тургеневу: «Не худо бы его запереть в Геттинген– и кормить года три молочным супом и логикою». Доброжелателей вокруг было много, но кто из них по-настоящему понимал его?

Поучения «стариков», недоверие друзей, напряженный ритм светской жизни – немудрено, что он вспыхивал от любого пустяка, видя в нем угрозу своей чести. Е. А. Карамзина писала брату, Вяземскому: «У г. Пушкина всякий день дуэли; слава богу, не смертоносные».

Итак, два года в Петербурге, четыре года на юге – Кишинев, Одесса… В Лицее для Пушкина миром свободы виделся Петербург, а в Петербурге – деревня. А когда он был «переведен» на юг, то воспринял это как жестокое ограничение своей свободы.

В михайловскую ссылку он приехал уже прославленным автором романтических поэм, прелестной лирики, вольнолюбивых воззваний и острых эпиграмм.

В сознании многих читателей таковым он и останется навсегда. Они не захотят увидеть, как он будет меняться с каждым ударом судьбы, как будут проясняться его цели, обостряться восприятие священного. Впрочем, все это будет позже…

…Облака все бежали по небу, а Пушкин обычным быстрым шагом шел по узенькой тропинке вдоль Сороти к своей любимой Савкиной горке. Сбивая тяжелой палкой зонтики пижмы, он вспоминал, как отчаянно, даже яростно метался по окрестным тропкам и дорожкам в августе 1824 года, уже больше десяти лет назад. Ему казалось тогда, что жизнь кончена, что он заперт в клетке, что его навсегда оторвали и от любви, и от друзей, и вообще от жизни… Да, это была уже настоящая ссылка – без срока, без надежды, да еще и под надзором родного отца. Горечь, отчаяние, разочарование!.. «Бешенство скуки пожирает мое глупое существование», – писал он.

Дважды пытался он бежать из ссылки, хлопотал о перемене дедовского имения даже на любую из крепостей.

В августе 1824 года в Михайловское приехал пылкий юноша, а покинул его в сентябре 1826 года взрослый человек, помудревший и многое переживший. В кармане его, как гласит легенда, лежал листок со стихотворением «Пророк»…

Что произошло за это время? Никогда, даже в дружеских письмах, не описывал Пушкин своих глубоких, интимных переживаний. Все можно найти в его стихах – но уже в универсально-человеческой форме. Так и в этот раз – написал было Александр Сергеевич в черновике письма Раевскому (по-французски): «Я чувствую, что дух мой созрел окончательно. Я могу творить», да было ли то письмо отправлено? А годы спустя, в вычеркнутом, промелькнет:

Вот парадокс: стиснутый внешними обстоятельствами, он как будто ломал границы внутреннего мира и переносился творческим воображением из глухой псковской деревни в иные страны и времена. Греция и Египет, Франция и Восток, средневековая Европа и Испания… Все, что ему никогда не дадут увидеть, увидел и прожил его гений.

Ему пришлось много читать – как когда-то тома французских писателей в отцовской библиотеке, здесь он жадно глотал книги из обширной библиотеки соседнего Тригорского – восполнял недостатки своего образования.

Да, это была настоящая, большая, кропотливая работа: здесь он подготовил первый сборник своих стихотворений – наконец-то, не все же им гулять по России в списках! Здесь написал четыре сердцевинных главы «Онегина», «Графа Нулина», «Цыган»…

Но главное – «Борис Годунов», «плод добросовестных изучений, постоянного труда»! Пушкин, так жаждавший общения и здесь лишенный его, безмерно любивший своих друзей и считавшийся у них… даже слишком разговорчивым, – он не проговорился, не послал ни строчки из трагедии! И только уже закончив, делился с Вяземским: «Трагедия моя кончена; я перечел ее вслух один и бил в ладоши и кричал, – ай да Пушкин, ай да сукин сын!» Как было не обратиться к истории здесь, в местах, по которым сама история не раз прокатилась мощными волнами? Как не обратиться к русской душе, русскому характеру здесь, где, что ни день, можно эти характеры наблюдать живьем – на ярмарке, да в Святогорском монастыре, да одна нянюшка чего только не расскажет?! Но из-под его пера вышла не просто романтическая стилизация в старинном духе. Это спор о том, кто и какой ценой делает историю, о роли народа. Он давно разошелся в оценке истории и политики со своими несчастными друзьями, которые теперь в Сибири – если не повешены. Он давно разуверился в насилии как движущей силе истории. Человек и его совесть, человек и правда – вот сила.

Пушкин улыбнулся, вспомнив, как по приезде в Москву читал «Годунова» в доме поэта Веневитинова в Кривоколенном – он, который шесть лет был оторван от культурной жизни России, принес с собой что-то, что опережало развитие этой жизни… Он вообще менялся быстрее, чем публика это замечала и могла оценить. Впрочем, публика инертна, привыкает к чему-то одному и этого же ждет от писателя, а новизна ее смущает и кажется отсталостью.

И еще «Пророк»… Никто никогда не узнает, что произошло с ним здесь, в Михайловском, как родились эти строки, довольно самих стихов: в них всё есть, а прочее пусть останется только с ним… Он-то помнит, как вот здесь, на этой самой Савкиной горке, глядя в это же высокое небо с бегущими по нему облаками, он вдруг остро, пронзительноясно почувствовал… Впрочем, как это передать обычными словами? «И Бога глас ко мне воззвал…» Он долго шел к нему, и все его лицейское и юношеское «безверие», «афеизм», злосчастная «Гавриилиада» – всё это отрицание было поиском, тоской по еще не обретенному, но столь необходимому… Поиском страстным – он по-другому не умел.

ПPOPOK

Вот и Савкина горка. Пренебрегши окольной круговой тропинкой, Пушкин легко взбежал по крутому склону. Старинная часовенка, древние покосившиеся каменные кресты… Он бросился в траву, раскинул руки и долго лежал, глядя в высокое небо. Оно здесь так близко – кажется, достать рукой. Он так мечтал выкупить Савкино, писал своей дорогой тригорской соседке Прасковье Александровне, просил похлопотать, да неуступчивы оказались владельцы…

Савкина гора

Через год после ссылки, в 1827 году, он вновь приехал сюда из Петербурга – как сообщил Дельвигу, «убежал в деревню, почуя рифмы». «Я в деревне и надеюсь много писать… вдохновенья еще нет, покамест принялся я за прозу». В молдавской красной шапочке и халате, за рабочим столом начал он свое первое прозаическое произведение, где главное лицо – его прадед Ганнибал. Тогда же он написал «Поэта» и еще несколько стихотворений, начал седьмую главу «Евгения Онегина». В то время, после «Пророка», он очень много думал о своем назначении, о поэтическом призвании. Как происходит таинственный процесс творчества? Кто нашептывает поэту слова? Почему рифмованные строки производят столь необычное, магическое впечатление на слушателей, читателей? Каково назначение поэзии? Развлекать? Выражать мысли и чувства поэта? Учить? Побуждать к чему-то? И кто такой поэт?

Обо всем этом Пушкин задумывался давно, еще в лицейские времена. Но теперь ощущение собственного дара рождает в нем не столько гордость, сколько чувство ответственности и достоинства.

А вторая половина двадцатых годов стала нелегким для Пушкина временем. После первого восторга свободы снова, как после Лицея, светская суета Петербурга, приятели, карты… Друзья же почему-то замечают только эти его загульные периоды, как будто не видя, что, даже не имея собственного угла, живя в знаменитом Демутовом трактире, под шум пирушек, он умудряется писать – да не что-нибудь, а «Полтаву»!

Но всё так же – и не так. Ведь он уже написал «Пророка»… Теперь он уже знает, пережил нечто, что зовет и манит, заставляет идти дальше, с чем можно сверяться, что вытягивает из самых черных душевных бездн. Но вытягивает не всегда…

В конце 1820-х Пушкин уже совсем не так моден, как прежде. Многие считают, что он исписался, отстал от жизни. «Борис Годунов», столь дорогое и важное его детище, успехом не пользуется. От него ждут романтической поэзии, которой он прославился в начале творческого пути. А он уже другой.

Пушкин мечется: переезжает из Петербурга в Москву и обратно, посещает нижегородскую вотчину, проезжает много тысяч верст по дорогам России. Играет много и проигрывает. Четыре раза сватается. Даже побывал на кавказской войне. (Ну и нелепо, должно быть, он выглядел в своем штатском сюртучке и шляпе среди мундиров. Зато ходил в атаку!) И много писал. Но в его лирике появились новые мотивы.

Его, тридцатилетнего, настигло прошлое – «безумная шалость» юности.

Грехи, совершенные по глупости, по молодости, не смываются даже при всем раскаянии. Что сделано – того не воротить. И «Гавриилиада» ходит по стране, развращая молодежь, и время упущено в пирушках и пошлом разврате…

Да, не один он такой – все проходят через это… Но что позволено любому другому – для него непозволительно. С него спрос другой. На него всегда смотрели особо – и судьба, и люди. Смотрели с надеждой. Человек, наделенный таким великим даром, как у него, даром, которого отрицать не мог никто, даже завистники и недоброжелатели, всегда считался отмеченным Богом.

…Что сделано – того не воротишь. Но можно искупить. И пусть публика считает, что он исписался, что потерял легкость и блеск. Он-то знает, что важно. Он знает что-то такое, чего другие не знают. Он пишет об этом в каждом своем новом произведении, но кто это увидит? Где этот пытливый, внимательный читатель?

…И вот снова осень, и снова он здесь, в михайловских рощах… Прошлые приезды, даже ссылка, вспоминаются светло и радостно. Теперь же всё по-другому.

10 сентября 1835 года он приехал из Петербурга. В деревне благодатная пора: стоят ясные, теплые осенние дни, а осень – его время. Но эта осень стала исключением: уже прошло несколько дней, а он писать и не начинал. Причину Пушкин назвал сам в письме Плетневу: «Для вдохновения нужно сердечное спокойствие, а я совсем не спокоен». «А о чем я думаю? – пишет он из деревни жене. – Вот о чем: чем нам жить будет? Отец не оставит мне имения; он его уже вполовину промотал; ваше имение на волоске от погибели. Царь не позволяет мне ни записаться в помещики, ни в журналисты. Писать книги для денег, видит Бог, не могу. У нас ни гроша верного дохода…»

Да, теперь Пушкин женат, он отец семейства. Деньги его всегда волновали мало: есть – хорошо, нет – так заработаем, одолжим, выиграем. Сейчас другое дело. Еще в июле 1831 года он выразил желание быть полезным правительству изданием политическо-литературного журнала и попросил позволения работать в архивах, чтобы «исполнить давнишнее желание написать историю Петра Великого и его наследников до Петра III». Журнал издавать не разрешили, но дали право работать в архиве с окладом 5000 рублей. «Царь взял меня на службу – но не в канцелярскую, или придворную, или военную – нет, он дал мне жалование, открыл мне архивы, с тем, чтоб я рылся там и ничего не делал… Ей Богу, он очень мил со мной», – делился Пушкин с Плетневым.

Но не прошло и трех лет, как он с горечью написал жене: «Я не должен был вступать в службу и, что еще хуже, опутать себя денежными обязательствами». Снова его пытались скроить по своей мерке. Положение обязывало бывать на балах, достойно содержать жену-красавицу. Перед женитьбой Пушкин обещал теще, что «даст Натали возможность болтать и веселиться». Он сдержал слово.

Из письма Нащокину: «Жизнь моя в Петербурге ни то, ни се. Заботы о жизни мешают мне скучать. Но нет у меня досуга, вольной холостой жизни, необходимой для писателя. Кружусь в свете, жена моя в большой моде – все это требует денег, деньги достаются мне через труды, а труды требуют уединения». Нелегко быть первым профессиональным литератором, зарабатывающим своим трудом на хлеб насущный!

1834 год стал для Пушкина переломным. Его произвели в камер-юнкеры – не очень почетно и смешно для его лет, тем более что придворная служба и расходов требовала, и, что еще хуже, обязательного и постоянного участия в светской жизни. Жене благодать – блистай да и только, а ему бы в деревню, и писать, писать, писать…

Взбесило Пушкина и то, что Николай прочел его письмо жене. Он не сразу понял, что за ним установлен постоянный тайный надзор. Все-таки он очень наивен в некоторых вещах, слишком доверяется людям, их слову. Сказал Бенкендорф, что надзора никакого нет, он и поверил… А ведь с самого приезда из ссылки он всегда, каждый день был под наблюдением, вскрывались его письма, он должен был отпрашиваться, чтобы куда-то поехать, а иначе его, признанного главу русской литературы, отчитывали, как мальчишку. Но царь, дворянин, читающий чужое интимное письмо, вмешивающийся в супружескую жизнь!..

Пушкин подал в отставку. Царь ее принял в оскорбительных для поэта выражениях. Но Жуковский обвинил Пушкина в неблагодарности, и тот взял прошение об отставке обратно.

Да еще и отец вконец разорился, и Пушкин принял на себя большие, но бесплодные хлопоты о множестве родственников.

Друзья, сами не слишком трудолюбивые, часто корили его за праздность. А он, как бы поздно ни вернулся накануне с бала, утро проводил за работой. Для него это было такой же ежедневной потребностью, как гимнастика, которой он всю жизнь занимался. Разрешение посещать архивы Пушкин использовал добросовестно – почти каждый день бывал он то в библиотеке Эрмитажа, то в архивах министерств, накопил несколько тетрадей выписок, главным образом по истории Петра Великого… И эту черную, архивную работу Пушкин выполнял со своим всегдашним писательским тщанием.

В мае 1835 года он наконец сумел вырваться в Михайловское и через две недели после возвращения написал письмо Бенкендорфу, в котором просил у царя разрешения поселиться в деревне на несколько лет.

Но, по горькому выражению Пушкина, «плюнуть на Петербург да удрать в деревню» не удалось. Пушкину предложили лишь отпуск на четыре месяца, и он воспользовался этим.

И вот он здесь, а ему не пишется… Впрочем, кажется, сегодня он наконец-то снова «почуял рифмы»…

Облака все так же бежали над Савкиной горкой по высокому-высокому небу. Пушкин вдруг расхохотался, вспугнув уток на Сороти, – он-то знал, что такое свобода! «Ты царь, живи один!» «И Бога глас ко мне воззвал…» Он знал, что все еще только начинается. Впереди – целая вечность…

1836

(ИЗ ПИНДЕМОНТИ)

Литература

Битов А. Моление о чаше. Последний Пушкин. М., 2007.

Лотман Ю. Пушкин. СПб., 2009.

Непомнящий В. Пушкин. Избранные работы 1960-х – 1990-х гг. М., 2001.

Тыркова-Вильямс А. Жизнь Пушкина. М., 2004.

В четырнадцать лет он переводил Вергилия и Горация. В шестнадцать написал первое из дошедших до нас стихотворений. В семнадцать увлекался живописью и сочинял музыку. В восемнадцать, после года занятий, успешно сдал выпускные экзамены в Московском университете и вместе с друзьями основал философское общество. В двадцать впервые выступил в печати как литературный критик и был отмечен Пушкиным. В двадцать один трагически ушел из жизни…

«В нем ум и сердце согласились…» Сердце

«Душа разрывается. Я плачу как ребенок», – писал Владимир Одоевский, выражая общее настроение. О юном поэте скорбели все – какая-то особенная несправедливость есть в ранней смерти. А друзья, знавшие обстоятельства его жизни, поговаривали, что умер он от несчастной любви…

С Зинаидой Волконской Дмитрия в 1825 году познакомил все тот же Одоевский. Московский дом княгини был хорошо знаком всем ценителям прекрасного. В своеобразную академию искусства превратила его очаровательная хозяйка. Умна, талантлива, красива, проста в обхождении, тонкая и внимательная собеседница – она заставила трепетать не одно влюбленное сердце. «Царицей муз и красоты» называл ее Пушкин.

П. Ф. Соколов. Портрет Д. В. Веневитинова. 1827 г. Государственный музей А. С. Пушкина, Москва

Встреча с Волконской перевернула жизнь Веневитинова – он влюбился со всей страстью двадцатилетнего поэта. Увы, безнадежно: Зинаида была старше его на 16 лет, и к тому же давно замужем, за братом будущего декабриста. И хотя муж был человеком для нее бесконечно далеким, но… кроме чувств есть еще и мнение света.

Романтические прогулки по Симонову монастырю, задушевные разговоры – поэту дарован был всего лишь миг счастья… Пришел час, и Зинаида попросила о разрыве отношений, в знак вечной дружбы подарив Дмитрию кольцо. Простой металлический перстень, извлеченный на свет из пепла при раскопках Геркуланума… Друзья говорили, что Веневитинов никогда не расставался с подарком княгини и обещал надеть его или идя под венец, или стоя на пороге смерти. Кольцо стало для него талисманом, памятью о непреходящей любви:

Эта трогательная история XIX века лучше, чем многое другое, свидетельствует о романтической натуре и отзывчивом сердце поэта. Но ограничить рассказ о Веневитинове лишь историей его любви было бы слишком несправедливо.

Ум

Первыми его воспитателями стали бывший наполеоновский офицер, большой поклонник римской литературы, и грек-книгоиздатель, знаток античных авторов. Поэтому Горация, Гомера и Платона Веневитинов прочитал в очень юном возрасте и в подлиннике. Круг вопросов, занимавших его, был столь обширен, что он не смог выбрать для себя факультет при поступлении в университет и ходил слушать лекции разных профессоров. Здесь же Дмитрий серьезно увлекся немецкой философией: Шеллинг, Кант, Фихте. И вскоре вместе с университетскими друзьями: Одоевским, Кошелевым, Хомяковым – создал кружок «любомудрия» (так они перевели на русский греческое слово «философия»).

Целью кружка станет просвещение России, освобождение русской мысли от оков условностей, невежества и раболепства. Именно в зарождении у нас любомудрияфилософии видит Веневитинов средство к пробуждению российской мысли и к обретению привычки действовать руководясь разумом. Став литературным критиком, он собирается, ни много ни мало, изменить ход развития русской литературы, слабость которой видит «не столько в образе мыслей, сколько в бездействии мысли». Пламенная натура поэта восстает против самого страшного порока русского человека – безразличия: «Легче действовать на ум, когда он пристрастился к заблуждению, нежели когда он равнодушен к истине». А потому после выхода в свет первых двух глав «Евгения Онегина» Веневитинов тонко и очень точно характеризует пушкинского героя: «Онегин уже испытан жизнью; но опыт поселил в нем не страсть мучительную, не едкую, деятельную досаду, а скуку, наружное бесстрастие, свойственное русской холодности (мы не говорим о русской лени)… Если жизнь его будет без приключения, он проживет спокойно, рассуждая умно, а действуя лениво». Среди всех откликов на роман в стихах Пушкин отметит именно рецензию Веневитинова.

Медленным, постепенным представлялся Веневитинову сей путь: «Вот подвиг… воздвигнуть торжественный памятник любомудрию если не в летописях целого народа, то, по крайней мере, в нескольких благородных сердцах, в коих пробудится свобода мысли изящного и отразится луч истинного познания».

Кто они, обладатели «благородных сердец», о которых так страстно мечтал Веневитинов? Уж не такие ли, как он сам, поэты, полюбившие мудрость, уверовавшие в силу и действенность слова, но не утратившие пыла души? Для них Веневитинов формулирует закон, который гласит, что «…философия есть высшая поэзия», к ним обращает строки своего стихотворения:

Ум и сердце

Как все поэты, Веневитинов обладал даром пророчества. Предвидел он близкую свою кончину, провидческими оказались и строки, обращенные к перстню-талисману:

В 1930 году, когда ликвидировали Симонов монастырь, где был похоронен поэт, прах его перенесли на Новодевичье кладбище. Кольцо же извлекли из гроба и отдали в музей…

Сбывшееся поэтическое пророчество Веневитинова вселяет надежду, что и философские его предсказания когда-нибудь станут действительностью. Особенно то, что в одной из своих статей вложил он в уста Платона, к которому испытывал столь глубокое почтение: «…она снова будет, эта эпоха счастья, о которой мечтают смертные. Нравственная свобода будет общим уделом; все познания человека сольются в одну идею о человеке; все отрасли наук сольются в одну науку самопознания. Что до времени? Нас давно не станет, – но меня утешает эта мысль. Ум мой гордится тем, что ее предузнал и, может быть, ускорил будущее».

МОЯ МОЛИТВА

В его судьбе не просматриваются «страсти», столкновения, драматические коллизии. И исследователи не ломают копий по его поводу. Разве что один напишет: «Талантливый сатирик», другой: «Несравненно интереснее Толстой как поэт и драматург», а третий вдруг: «Человек благородной и чистой души».

Алексей Константинович немного меркнет в ауре своих блистательных однофамильцев-писателей, дальних родственников – Льва Николаевича и Алексея Николаевича. В нем вообще мало блеска, скорее неяркий, но ровный свет. Всегда – «рядом» с великими. Ребенком он сидел на коленях у самого Гёте, в его детский альбом рисовал сам Брюллов, ранние поэтические опыты одобрил сам Жуковский, а по слухам – даже Пушкин. Был другом детства будущего императора Александра II. Членом-корреспондентом Петербургской академии наук по отделению русского языка и словесности был избран в один день со Львом Николаевичем… И так всю жизнь.

Алексей Константинович Толстой

Его можно считать «фоном» русской литературы. Однако след, оставленный им, отчетлив. Начиная со строк, авторство которых с трудом вспомнит читатель: «Средь шумного бала, случайно…», «Колокольчики мои, цветики степные…», «Земля наша большая, порядка только нет» и даже «Если у тебя есть фонтан – заткни его…». А заканчивая самим духом русской поэзии. Потому что русская поэзия – не только Пушкин и Блок, а еще и такие имена, как Алексей Константинович Толстой, негромкие, но таящие тонкость и очарование, глубину, благородство и силу. Благословенна культура, у которой такой «фон».

От царедворца к свободному художнику

Высок, красив, необычайно силен (руками мог кочергу узлом завязать), приветлив, обходителен, остроумен, наделен великолепной памятью… Этот русский барин был желанным гостем всех аристократических салонов и гостиных. Происходил он из старинного знатного рода – дедом его по матери был знаменитый Алексей Разумовский, сенатор при Екатерине II и министр народного просвещения при Александре I. Дядей с той же материнской стороны – автор «Черной курицы» Антоний Погорельский. Дядей по отцу – известный Толстой-медальер.

Так случилось, что в восьмилетнем возрасте Алеша Толстой оказался товарищем детских игр цесаревича Александра. И в 1855 году, едва вступив на престол, император Александр II призвал его к себе, произвел в подполковники и назначил своим флигель-адъютантом. Алексей Константинович верой и правдой служил государю, но «служебное положение» использовал и для того, чтобы помогать попавшим в беду литераторам: вернул в Петербург Тараса Шевченко, забритого в солдаты, вступился за Ивана Аксакова, вызволил из-под суда И. С. Тургенева… Но вот попытка заступиться за Н. Г. Чернышевского окончилась неудачно: Алексей Константинович вынужден был подать в отставку. Зато теперь у него появилось свободное время для литературного творчества.

Впрочем, именно искусство он считал своим подлинным предназначением. По отзывам современников, Толстой был человеком благородной и чистой души, начисто лишенным каких бы то ни было тщеславных устремлений. Устами одного из своих литературных персонажей – Иоанна Дамаскина – он прямо говорил об этом: «Простым рожден я быть певцом, глаголом вольным Бога славить…»

Писать Толстой начал уже в раннем возрасте. Первый свой рассказ «Упырь», написанный в фантастическом жанре, он выпустил в 1841 году под псевдонимом Краснорогский. Впрочем, позднее не придавал ему большого значения и даже не хотел включать в собрание своих сочинений.

После длительного перерыва, в 1854 году, в журнале «Современник» появились его стихотворения и сразу обратили на себя внимание публики. А затем родился знаменитый Козьма Прутков – под этим псевдонимом скрывались несколько человек, в том числе двоюродные братья писателя Алексей и Владимир Жемчужниковы, однако перу Толстого принадлежит немалое количество стихотворений. Юмор Алексея Константиновича неповторим: тонкий, но не злобный, даже добродушный. От имени тупого и самовлюбленного бюрократа в стихах, баснях, эпиграммах, драматических миниатюрах высмеиваются самые неприглядные явления русской жизни того времени. О проделках Толстого и Жемчужниковых весело говорил весь петербургский и московский свет, но и Николай I, и потом Александр II были недовольны. В ироническом стиле написаны и другие его произведения – «Очерк русской истории от Гостомысла до Тимашева» и «Сон Попова». «Очерк…» любопытен и с литературной, и с исторической точки зрения: в нем с большим юмором описываются многие события российской жизни и некоторые исторические личности.

Потом в журнале «Русский вестник» М. Н. Каткова были опубликованы драматическая поэма «Дон Жуан» и исторический роман «Князь Серебряный», стихотворения, написанные в архаическо-сатирическом жанре. Затем Толстой начал писать первую часть драматической трилогии – «Смерть Иоанна Грозного». Она с необычайным успехом шла на театральной сцене и кроме многочисленных чисто литературных достоинств ценна еще и тем, что в свое время явилась первой попыткой вывести реальный образ царя – царя-человека, живую личность, а не возвышенный портрет одного из великих мира сего.

Позже Алексей Константинович активно сотрудничал с «Вестником Европы» М. М. Стасюлевича. Здесь напечатал стихотворения, былины, автобиографическую повесть, а также две заключительные части драматической трилогии – «Царь Федор Иоаннович» и «Царь Борис». Их отличают глубокий психологизм главных героев, строгая последовательность изложения материала, прекрасный стиль… Впрочем, эти достоинства присущи большинству литературных творений Толстого, ставших образцами мировой классической литературы.

Над схваткой

Единодушная в других случаях литературная критика очень противоречиво оценивает литературную позицию Алексея Толстого. Одни авторы пишут, что он был типичным западником, другие настаивают на его славянофильских пристрастиях. Но он ни к какому лагерю принадлежать не хотел.

С 1857 года стали прохладнее отношения между Толстым и редакцией «Современника». «Признаюсь, что не буду доволен, если ты познакомишься с Некрасовым. Наши пути разные», – писал он тогда жене. Разногласия с демократами и либералами сблизили Толстого со славянофилами – поборниками российской старины и самобытности. Алексей Константинович сдружился с И. С. Аксаковым и стал постоянным автором «Русской беседы». Но уже через несколько лет и здесь обнаружились существенные расхождения. Толстой не раз высмеивал претензии славянофилов на представительство подлинных интересов русского народа. С начала 1860-х он подчеркнуто отстранялся от политической жизни и – несмотря на их враждебное отношение друг к другу – печатался и в «Русском вестнике» и в «Вестнике Европы».

Он держался собственных взглядов на исторические пути России в прошлом, настоящем и будущем. И его патриотизм – а он безусловно был патриотом – имел особую окраску.

«Истинный патриотизм, – писал позже о Толстом Владимир Соловьев, – заставляет желать своему народу не только наибольшего могущества, но – главное – наибольшего достоинства, наибольшего приближения к правде и совершенству, т. е. к подлинному, безусловному благу… Прямая противоположность такому идеалу – насильственное, нивелирующее единство, подавляющее всякую частную особенность и самостоятельность».

Поэтому к революционерам и социалистам А. К. Толстой относился отрицательно, но с революционной мыслью боролся отнюдь не с официозных монархических позиций. Он всячески высмеивал бюрократию, консерваторов, негодовал на деятельность III (жандармского) Отделения и цензурный произвол, во время польского восстания вел борьбу с влиянием Муравьева Вешателя, решительно возражал против зоологического национализма и русификаторской политики самодержавия.

Следуя своему чувству правды, Толстой не мог отдаться всецело одному из враждующих станов, не мог быть партийным борцом – он сознательно отвергал такую борьбу:

Средь шумного бала…

В тот незабываемый вечер навсегда перевернулась его жизнь… Зимой 1851 года на маскараде в Большом театре граф встретил незнакомку под маской, даму с прекрасной фигурой, глубоким красивым голосом и пышными волосами… В тот же вечер, так и не узнав ее имени, он написал одно из самых знаменитых своих стихотворений «Средь шумного бала…». С тех пор вся любовная лирика А. К. Толстого посвящена только Софье Андреевне Миллер (урожденной Бахметевой), женщине незаурядной, умной, волевой, прекрасно образованной (она знала 14 языков), но непростой судьбы.

Он страстно влюбился, любовь его не осталась без ответа, но соединиться они не могли – она была замужем, пусть и неудачно. Спустя 13 лет они смогли наконец-то пожениться, и брак их оказался счастливым. Толстой всегда скучал без Софьи Андреевны, даже в коротких разлуках. «Бедное дитя, – писал он ей, – с тех пор, как ты брошена в жизнь, ты знала только бури и грозы… Мне тяжело даже слушать музыку без тебя. Я будто через нее сближаюсь с тобой!» Он постоянно молился за жену и благодарил Бога за дарованное счастье: «Если бы у меня был Бог знает какой успех литературный, если бы мне гденибудь на площади поставили статую, все это не стоило бы четверти часа – быть с тобой, и держать твою руку, и видеть твое милое, доброе лицо!»

В эти годы родились на свет две трети его лирических стихотворений, которые печатались почти во всех тогдашних российских журналах. Однако его любовные стихотворения отмечены глубокой грустью. Откуда она в строках, созданных счастливым влюбленным? В его стихотворениях на эту тему, как отмечал Владимир Соловьев, выражена только идеальная сторона любви: «Любовь есть сосредоточенное выражение… всемирной связи и высшего смысла бытия; чтобы быть верною этому своему значению, она должна быть единою, вечною и неразрывною»:

Но условия земного существования далеко не соответствуют этому высшему понятию любви; поэт не в силах примирить этого противоречия, но и не хочет ради него отказаться от своего идеализма, в котором – высшая правда.

Эта же ностальгия отразилась и в драматической поэме «Дон Жуан», заглавный герой которой – не коварный обольститель, а юноша, который в каждой женщине ищет идеал, «к какой-то цели все неясной и высокой Стремится он неопытной душой». Но, увы, не находит на земле этого идеала. Однако, овладев сердцем поэта, любовь открылась ему как сущность всего существующего.

Против течения

А. К. Толстой, которого принято считать преимущественно лириком или историческим писателем, в крайнем случае сатириком, был, по определению Соловьева, поэтом мысли воинствующей – поэтом-борцом: «Наш поэт боролся оружием свободного слова за право красоты, которая есть ощутительная форма истины, и за жизненные права человеческой личности»:

Этот мягкий, тонкий человек со всей силой своего таланта прославлял, в прозе и стихах, свой идеал. Не ограничиваясь спокойным отображением того, что являлось из «страны лучей», его творчество определялось еще движениями воли и сердца, реакцией на враждебные явления. А враждебным он считал то, что отрицало или оскорбляло высший смысл жизни, отражение которого есть красота. Красота была для него дорога и священна как сияние вечной истины и любви, как отблеск Высшей и Вечной Красоты. И он смело шел за нее против течения:

Мы неслучайно так обильно цитируем Владимира Соловьева, нашего первого – и великого – философа. Он не был лично знаком с Алексеем Константиновичем, но очень ценил его и его творчество за многие достоинства. Прежде всего они сходились в своем пристрастии к идеалистической философии Платона. Толстой полагал, что истинный источник поэзии, как и всякого творчества, – не во внешних явлениях и не в субъективном уме художника, а в мире вечных идей, или первообразов:

Какую же роль играет сам художник? – Он ничего не выдумывает, да и не может выдумать, создать в том смысле, в каком это понимаем мы сегодня. Он связующее звено, посредник между миром вечных идей, или первообразов, и миром вещественных явлений. «Художественное творчество, в котором упраздняется противоречие между идеальным и чувственным, между духом и вещью, есть земное подобие творчества божественного, в котором снимаются всякие противоположности» (В. Соловьев)…

Алексей Константинович Толстой умер в 1875 году. Ему было 58, дела его были расстроены, здоровье подорвано, но не это было главным… Подводя итоги жизни, он вновь и вновь задавался вопросом: а выполнено ли предназначение, оставлен ли след?

Как бы ни относились мы к творчеству Алексея Константиновича, на этот вопрос нельзя не ответить удовлетворительно. Владимир Соловьев так отметил его значение: «Как поэт, Толстой показал, что можно служить чистому искусству, не отделяя его от нравственного смысла жизни, – что это искусство должно быть чисто от всего низменного и ложного, но никак не от идейного содержания и жизненного значения. Как мыслитель, он дал в поэтической форме замечательно ясные и стройные выражения старому, но вечно истинному платоническо-христианскому миросозерцанию. Как патриот, он горячо стоял за то именно, что всего более нужно для нашей родины, и при этом – что еще важнее – он сам представлял собою то, за что стоял: живую силу свободной личности».

«Закрыт нам путь проверенных орбит!»

В наши дни, когда заново открывается, издается, обсуждается литературное наследие русского модернизма, долгие годы ждавшее своего часа в архивах, Максимилиана Волошина знают многие. Кто-то любит его акварели, а кому-то близка его поэзия. И почти каждому, и не только побывавшим в Крыму, известно, что в Коктебеле находится созданный Волошиным Дом Поэта, где в разные годы жили самые одаренные и образованные люди своего времени: художники, поэты, писатели, актеры… Волошин был не просто хозяином этого Дома, но его сердцем, открытым для каждого. Марина Цветаева сравнила его со светилом, притягивавшим самые разные и сложные «планеты».

В открытом и общительном Волошине было нечто таинственное. Многие из тех, кто знал его, повторяли в своих воспоминаниях формулу из одного волошинского стихотворения: «близкий всем, всему чужой». Он не только был талантливым и глубоко эрудированным человеком, но и обладал особым даром понимать природу и людей. Он мог предвидеть будущее, умел читать по руке и утишать боль. Он дружил с камнями, словом усмирял диких собак и однажды прекратил пожар в своем доме, заговорив огонь. Он никогда не раздражался, не выходил из себя, никогда ни с кем не ссорился и никого не осуждал. Он считал себя «безусловно счастливым человеком» и всю жизнь оставался по-детски радостным. Он раздаривал свои рисунки и стихи и делился всем, что имел: деньгами, временем, знаниями, дружбой.

Максимилиан Волошин, 1928 г.

Волошина хочется назвать миротворцем. Он создавал мир и братство даже там, где они тонули в крови междоусобиц и казались утерянными навсегда. И он действительно «творил миры», и не только на бумаге. Как и другие «мифотворцы» того времени, назвавшие себя символистами, он выделял основное, бессмертное в жизни и в человеке, связывая пестрое и преходящее с вечным.

В своей автобиографии Волошин однажды записал: «…мое отношение к миру – см. „Corona astralis“». Попробуем вглядеться в строки этого поэтического цикла, ведь в них отразились ключевые моменты судьбы художника, важнейшие темы его размышлений и тайны его сердца.

Созданный 35-летним поэтом цикл стихотворений «Corona astralis» («Звездный венок») – это венок сонетов, довольно редкая в русской поэзии форма. Четырнадцать стихотворений переплетаются друг с другом, словно звенья венца: последняя строка каждого предшествующего сонета является и первой строкой следующего. Последнее стихотворение замыкает круг, возвращая читателя к началу, и, подобно драгоценному камню в венце, сияет пятнадцатый сонет, состоящий из первых строк всех четырнадцати стихотворений. В этом сонете заключен смысловой и образный стержень всего поэтического цикла.

Изысканная и требующая большого мастерства поэтическая форма венка сонетов отсылает читателей к европейской поэзии: творчеству Данте, Петрарки, Шекспира… И напоминает облик самого молодого поэта: своим современникам он казался скорее французом, чем русским, а его поэзия – излишне европеизированной, эстетской и искусно сделанной. Религиозно-мистический смысл стихотворений оставался малопонятен читателям. Впрочем, и сам Волошин в дневнике 1905 года признавался, что мог бы быть «великолепным французом»: «…в конце концов, единственное, что соединяет меня с Россией, – это Достоевский». Но очень скоро предсказанные Достоевским «бесы» расплодились по всей России, и время (страшное время войн и революций!) показало, что парижский «парнасец» не более чем образ, за которым стоит живой человек огромной душевной щедрости, неразрывно связанный со своей родиной. В самые страшные дни Волошин не переставал говорить и писать о человечности. «Из самых глубоких кругов преисподней Террора и Голода я вынес свою веру в человека…» Не только поэтическим словом, но и делом он подтверждал неистребимую правду любви: устраивал судьбы, спасал жизни красных и белых, родных и незнакомых. Он боролся прежде всего за сохранение в человеке Человека:

Его стихотворениям о России, написанным в разгар революции и гражданской войны, не пришлось пылиться в архивах. Волошин стал первым поэтом советского «самиздата»: его стихами, распространявшимися в списках, зачитывались по обе стороны революционного фронта. Поэт гордился тем, что в период всеобщего ожесточения и разлада ему удалось, «говоря о самом спорном и современном, находить такие слова и такую перспективу, что ее принимали и те, и другие».

Лучи света, рождавшиеся на пустынных берегах Коктебеля, достигали людских сердец по всей стране, горящей в огне войны. Друзья передавали поэту слова незнакомых людей: «…единственное, что меня утешает (это мне говорили), что в Крыму живет один философ, который всегда говорит: делайте добро»… Но для многих позиция «не только за нас» означает «против нас». Волошин оставил в дневнике запись, полную горькой иронии: «Кто меня повесит раньше: красные – за то, что я белый, или белые – за то, что я красный?» А его строки, написанные почти сто лет назад, и сейчас все так же актуальны:

«Кому земля – священный край изгнанья…»

Земля так мала, писал Волошин, что стыдно не обойти ее всю. Он прошел всю Европу и побывал в Азии. И не просто путешествовал, а следовал путями культуры: «по стопам» Лойолы, Франциска Ассизского и Дон Кихота, «в гости» к Байрону, Гейне, Шекспиру…

Но есть земля, с которой судьба Волошина связана особыми узами. Это Крым и его восточный берег, Феодосия и Коктебель. Когда Елена Оттобальдовна Кириенко-Волошина, мать художника, купила земельный участок близ деревеньки Коктебель, вокруг были километры пустынных холмов. Волошин вспоминал, что ему, ожидавшему увидеть «классические» южные красоты, не сразу открылась уникальная выразительность восточного берега Крыма, та его особенная красота, которую мы понимаем сейчас именно благодаря волошинским стихам и акварелям:

Акварели Волошина – это картины-размышления: не копирование природы, а анализ и повествование. У мастеров японской гравюры и у живописцев Возрождения художник учился самоограничению, точности каждого штриха, умению наблюдать и понимать законы природы: «…я раньше думал, что надо рисовать только то, что видишь. Теперь я думаю, что нужно рисовать то, что знаешь». Работавшие в Коктебеле геологи отметили, что волошинские акварели, написанные не на пленэре и как бы условные, передают геологический характер региона точнее фотографии. А по воспоминаниям одного из посетителей Дома Поэта, Волошин «был очень популярен среди местных крестьян не как поэт или художник, а как человек, замечательно знающий свой край, в том числе его сельское хозяйство. Он давал очень ценные советы по этим вопросам… Он был человеком огромных знаний, впоследствии по его указаниям производились не только археологические раскопки, но и горные разработки».

Крымская земля была когда-то оживленным перекрестком, на котором сталкивались или смешивались различные культуры, но их вековые наслоения почти стерлись с ее поверхности. Для Волошина сам пейзаж Крыма был памятником его богатой истории, и человеческой, и природной. В этой книге он читал невидимое глазу и умел рассказывать о своей Киммерии так, как никто другой. В его повествованиях события древней истории и мифологии раскрывались так ясно, словно о них вспоминал очевидец.

На этой красивой и древней земле Волошин создал новый очаг культуры – Дом Поэта. Почему-то вспоминаются монахи-пустынники, которые своими трудами и молитвами превращали безвестный уголок земли в новый центр духовного притяжения.

О Волошине-коктебельце, как ранее о Волошине-парижанине, складывались легенды. Как его только не называли: и Зевсом, и Орфеем, и фавном… «Хитон» и полынный веночек на волосах поэта вспоминают почти все посетители его Дома (что касается веночка, то это была, по свидетельству Марины Цветаевой, «насущная необходимость, принимаемая дураками за стилизацию»). Наделяя Волошина «мифологическими» чертами, многие обращали внимание только на сказочную сторону «мифа», но она была лишь внешним выражением глубокого стремления поэта жить в соответствии с вечными природными и космическими законами. Так и в «Corona astralis» изысканная, замкнутая в кольцо форма может напомнить о цикличности бытия и о том, что среди разрозненных, неоконченных или забытых строк нашей жизни есть главные, наполненные особо важным для нас смыслом.

Сам поэт был прекрасным рассказчиком и неутомимым выдумщиком. (Да и кто в то время не создавал мифов о собственной и чужой жизни, нередко становясь пленником собственных созданий!) С легкой руки Волошина талантливая, но никому не известная некрасивая школьная учительница превратилась на время в модную поэтессу, знатную красавицу иностранку. Стихами Лидии Дмитриевой, писавшей под псевдонимом Черубина де Габриак, зачитывался весь Петербург, а сотрудники журнала «Аполлон», печатавшего ее поэзию, были все безнадежно влюблены и тщетно искали встречи с поэтессой на великосветских гуляниях… Марина Цветаева вспоминала, как и ей Волошин лукаво предлагал передать свою лиру вымышленному Петухову: «Тебя – Брюсов, например, – будет колоть стихами Петухова: „Вот, если бы г-жа Цветаева, вместо того чтобы воспевать собственные зеленые глаза, обратилась к родимым зеленым полям, как г. Петухов, которому тоже семнадцать лет…“»

На крымской земле вечный странник превратился в домоседа: с 1917 года до самой смерти Волошин не покидал Крыма; однако его духовное странствие не прекращалось. В теплое время года в Коктебель приезжали сотни человек, но с наступлением холодов гости разъезжались, и на многие месяцы Волошин оставался наедине со своими мыслями и мечтами. Незадолго до смерти, когда болезнь отняла возможность читать, рисовать, писать стихи, художник по-прежнему задает себе вопрос: «А смогу ли я быть просто хорошим и чутким человеком?»

В «Сorona astralis» перед читателем предстает образ странника, неустанно ищущего свой путь к звездам. Он пристально вглядывается в небосвод – но не ночной, на котором звезды так ясно видны, а дневной, когда они скрыты под «покровом Майи». Он слышит зов невидимых звезд сквозь шум повседневности:

Созданный Волошиным образ продолжает тему, прозвучавшую в поэзии предшественника русских символистов, певца звезд Тютчева:

Сквозь внешний сюжет волошинского цикла проступает другой: скрытый сюжет о пути внутреннего совершенствования человека. Само заглавие «Corona astralis» многозначно. Слово astralis можно перевести не только как «звездный», но и как «астральный». В оккультной литературе, с которой Волошин был хорошо знаком, это слово расшифровывается двояко. Оно обозначает один из планов человеческого бытия: мир эмоций, желаний, страстей; но есть также и другое его значение: высший, трансцендентный план бытия, лежащий за пределами нашего чувственного восприятия. Таким образом, уже в заглавии венка сонетов читатель может увидеть указание на направление пути: к звездам, от низшей природы к великим тайнам бытия. Но как справиться с грузом ненависти и страстей, которые тянут вниз?..

«Кто в страсти ждал не сладкого забвенья…»

1901 год. 24-летний Волошин в Париже. Здесь перед ним открыты двери библиотек, художественных галерей и студий. Юноша учится рисовать, мыслить и писать, активно участвует в литературно-художественной жизни французской столицы, обрастает все расширяющимся кругом знакомых. Но в душе нет покоя. Раздираемый противоположными устремлениями, он сравнивает себя с «доктором Джекилом и мистером Хайдом»: его неотступно преследуют «мысли о полете» и мечты о земных женщинах; тело жаждет страсти, а внутреннее «я» сопротивляется, стремится к чистоте и возвышенной, идеальной любви.

Те большие мастера, чьи произведения стали для нас самым верным, самым проникновенным словом о любви, тоже были юными, как и их читатели, и мучительно искали свой путь, оставив на страницах дневников историю своей внутренней борьбы. Как распутать этот узел: чистое чувство к идеальной возлюбленной и влечение к незнакомке?.. И можно ли в наше время, когда «все дозволено», дать совет, понятный не только умудренному опытом, но и юному человеку?

Подобно своим сверстникам – символистам Андрею Белому и Александру Блоку, Волошин не только пытается разобраться со своими чувствами, но и размышляет о проблеме пути для всего человечества. Поэт пишет о том, что человеческое тело – таинственная и могущественная область, связанная с землей, «свиток», в котором записана вся история человечества. Оно является вместилищем вечного божественного Духа, который в процессе эволюции жертвует собой и погружается в материю, угасая в ее бездне. Эта тема звучит и в «Corona astralis»:

Тема угасания и воскресения Духа в «Corona astralis» во многом совпадает с лекцией Волошина «Пути Эроса», созданной двумя годами ранее: в процессе эволюции в теле человека появляется разделение полов и привязанность к удовольствиям, которые предоставляет материальный мир, а также чувство индивидуальности, отграничения себя от окружающего мира и способность к его познанию. Дух растворяется в материи, но затем она, преображенная духом, начинает свое восхождение к божественному. Этапами этого пути для человека является переведение сексуальной энергии в силу творчества: искусства, науки. «Надо уметь владеть своим полом, но не уничтожать его. Художник должен быть воздержанным, чтобы суметь перевести эту силу в искусство». Дальнейший путь – это преображение земной любви в любовь к Богу, добровольный отказ от индивидуальности, принесение в жертву своей личности, которая умирает и вновь воскресает в духе. Для Волошина таким примером является Христос.

Так поэт примиряет в себе земное и небесное: всю мощь и роскошь осязаемого мира, «цветение плоти и вещества во всех его формах и ликах» он ощущает пронизанными духом. В конце жизни Волошин делает в дневнике запись о том, что необходимо преодолеть автоматизм в низших областях жизни: «На все и во всех случаях (самых обыденных) нужно находить свой (трагический) ответ. Ответ всем существом. Судьбой. Не словами, а ставя на карту все существо».

«Не пройден путь, и жребий нас обрек Мечтам всех троп, сомненьям всех дорог…»

Высказывания Волошина против агрессии и насилия напоминают о его старшем современнике Л. Н. Толстом. В 1910 году Волошин откликнулся на смерть великого писателя и гуманиста статьей «Судьба Льва Толстого», в которой он рассуждает об идее непротивления злу насилием: «Если я перестаю противиться злому вне себя, то этим создаю только для себя безопасность от внешнего зла, но вместе с тем и замыкаюсь в эгоистическом самосовершенствовании.

М. Волошин. Заливы гулкие земли глухой и древней. 1928 г. Симферопольский художественный музей

Я лишаю себя опыта земной жизни, возможности необходимых слабостей и падений, которые одни учат нас прощению, пониманию и принятию мира. „Сберегший душу свою потеряет ее, а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее“. Не противясь злу, я как бы хирургически отделяю зло от себя и этим нарушаю глубочайшую истину, разоблаченную Христом: что мы здесь на земле вовсе не для того, чтобы отвергнуть зло, а для того, чтобы преобразить, просвятить, спасти зло. А спасти и освятить зло мы можем, только принявши его в себя и внутри себя, собою его освятив».

Жизненность этих слов Волошин доказал делом. «19-й год толкнул меня к общественной деятельности в единственной форме, возможной при моем отрицательном отношении ко всякой политике и ко всякой государственности, утвердившимся и обосновавшимся за эти годы, – к борьбе с террором, независимо от его окраски». В наше время слова «борьба с террором» вызывают вполне определенную ассоциацию: это не раз виденные по телевизору вооруженные столкновения, «зачистки» и другие «операции». При виде жертв сжимается сердце и хочется тоже, отбросив сомнения, взмахнуть оружием и мчаться вперед. «Как просто быть солдатом, солдатом…» Но ведь есть и другой путь: это путь любви, когда враг сам выпускает из рук оружие и перестает быть врагом. Таким путем шел Волошин, спасая врагов друг от друга, а точнее, от самих себя. Спасая человека от ненависти и давая ему возможность проявить в себе самые лучшие качества.

Профессор Н. А. Маркс, бывший военный, ушедший в отставку под влиянием гуманистических идей Л. Н. Толстого, во время войны 1914 года был снова призван на военную службу и занял ответственный пост начальника Штаба Южной Армии. Тактичный и осторожный политик, Маркс поддерживал порядок в своем округе, не допуская беспорядков и предотвращая назревавшие еврейские погромы. Во время отступления большевиков Маркс остался на родине, не зная за собой никаких преступлений, но на следующий день после прихода белых он был обвинен в предательстве и арестован. Его должны были перевезти из Одессы в Керчь и там судить. Волошин вместе с женой Маркса поспешил к нему, чтобы предотвратить самосуд и расстрел по дороге: «…ясно помню ход моих мыслей в это мгновение… Маркс остается всецело на моих руках. Значит, я его должен спасти без посторонней помощи… Я не знаю, что я буду делать, что мне удастся сделать, но я прошу судьбу меня поставить лицом с тем, от кого зависит судьба Маркса, и дал себе слово, что только тогда вернусь домой в свой Коктебель, когда мне удастся провести его сквозь все опасности и освободить его». В долгой дороге находились многие, кто хотел пристрелить на месте «изменника Маркса», но после беседы с Волошиным эти люди отказывались от своего намерения. А один из конвоиров по прибытии в Керчь взволнованно говорил о своем арестанте: «Ну, если они такого человека расстреляют, то правды нет. Тогда только к большевикам переходить остается». Вся поездка стала цепью счастливых «совпадений»: судьба действительно сводила Волошина в нужный момент с нужными людьми. Позже поэт записал в дневнике: «Казалось часто, что события так сгрудились, что дальше нам прохода нет. Но я был настойчив и часто каким-то сновидением угадывал, куда ведет наша дорога». Так, в Керчи Волошин случайно оказался гостем начальника контрразведки Стеценко, славившегося своей непримиримостью по отношению к «изменникам родины». Переубедить его было невозможно, но Волошин и не стал этого делать, а начал мысленно молиться за него. «Молятся обычно за того, кому грозит расстрел. И это неверно: молиться надо за того, от кого зависит расстрел и от кого исходит приказ о казни. Потому что из двух персонажей – убийцы и жертвы в наибольшей опасности (моральной) находится именно палач, а совсем не жертва. Поэтому всегда надо молиться за палачей – и в результатах молитвы можно не сомневаться… Я предоставил ротмистру Стеценко говорить жестокие и кровожадные слова до тех пор, пока в нем самом под влиянием моей незримой, но очень напряженной молитвы не началась внутренняя реакция». Маркс был благополучно доставлен в Керчь и стараниями Волошина оправдан и спасен.

Марина Цветаева писала о Волошине: «Думаю, что Макс просто не верил в зло, не доверял его якобы простоте и убедительности: „Не все так просто, друг Горацио…“ Зло для него было… слепостью, но никогда – злом. В этом смысле он был настоящим просветителем, гениальным окулистом. Зло – бельмо, под ним – добро. Всякую занесенную для удара руку он, изумлением своим, превращал в опущенную, а бывало, и в протянутую».

«Но каждый шаг, но каждый миг таит Иных миров в себе напоминанья…»

Молодой Волошин не раз называл себя «зеркалом» или «губкой». Он жадно впитывал достижения культуры, много учился, был знаком со многими духовными деятелями своей эпохи, исследовал различные эзотерические учения. Особую роль в его жизни сыграл Рудольф Штейнер: по признанию Волошина, именно этому теософу он был обязан больше, чем кому-либо, познанием самого себя. В такой восприимчивости, в стремлении всё и всех понять таится опасность потерять себя. Однако, обладая удивительной независимостью и непредвзятостью мышления, художник никогда не становился слепым последователем какого-либо учения, а усваивал чужие теории творчески, беря из них близкое себе, переосмысливая и применяя практически.

«Я думал, что я всегда ведь тоже ждал великого учителя, но он никогда не приходил, и я видел, что я должен творить сам и что другие приходят и спрашивают меня».

Некоторые считали его посвященным, находящимся на высокой ступени тайного учения. Было ли это правдой, мы, наверное, никогда не узнаем. Нам остались свидетельства о прекрасной судьбе, запечатленные на бумаге.

Мы частенько говорим о ком-то: родился раньше (или позже) своего времени. А вот Федор Волков – человек именно своей эпохи.

В XVIII веке Россия совершает крутой поворот от средневековой Руси к просвещенному европейскому государству. Все только рождается – академии наук и художеств, университеты и… новые люди. Просыпаются умы и таланты, совершаются открытия. Те, кто сумели услышать зов времени, найти свое место в потоке событий и действовали по велению сердца, жертвуя сиюминутными благами, становились Основателями.

Маскарад

Перенесемся мысленно в московскую зиму начала 1763 года. Чтобы придать размах предстоящей церемонии своей коронации, императрица Екатерина решила устроить в Москве небывалый уличный карнавал под названием «Торжествующая Минерва». Подразумевая под этим образом, естественно, себя. Организация празднества была поручена Федору Волкову. Театральными подмостками для него стала вся Москва.

А. Лосенко. Федор Григорьевич Волков, основатель русского театра. 1763 г. Государственная Третьяковская галерея, Москва

«Торжествующая Минерва» была задумана и осуществлена Волковым как высокая трагедия и высокая комедия одновременно. Маскарад надо было читать, как читают книгу, разгадывать, как разгадывают загадку. Это было грандиозное, громадное полотно современной Волкову и его эпохе жизни.

Вот как описывали этот день очевидцы: «Народ оповестили заранее, чтобы шел на Басманные, Мясницкую и Покровку, где в машкерадном действе узрят люди русские всю гнусность пороков и усмотрят признаки добродетели. На афише обещано, что после явления „торжествующей Минервы“ будут „разные игралища“, комедии кукольные, гокус-покус и разные телодвижения».

На целых две версты растянулась многотысячная процессия пересмешников, дударей, комиков. Первой протащилась хромающая на костылях Правда, затасканная по судам. За Правдой ехали сытые и веселые судьи-взяткобравцы. Важные бюрократы пронесли знамена с надписями: «Сей день принять не могу – зайди завтрева!» Невежество ехало на осле, фурии на верблюдах… Глупость, пьянство, жестокосердие – для всех нашел точные театрализованные образы Федор Волков. Но маскарад не только обличал.

Человек с окном в груди – таким увидел Волков человека идеального мира, с открытым и искренним характером.

«Торжествующая Минерва» завершалась картинами Золотого века. Маскарад славил труд простых людей – вольный труд на вольной земле. На колесницах был представлен Парнас с музами, Аполлон, науки и художества… А рядом выступал Мир, сжигающий военные орудия. Замечены были здесь и одинокие герои – задумчивый и горестный Диоген в бочке, со свечой в руках, Демокрит с глобусом. Колесницу Добродетели окружали маститые старцы в белоснежной одежде с лаврами на головах. Герои, прославленные историей, ехали на белых конях, за ними шли философы, законодатели…

Распоряжаясь всем этим грандиозным действом, в легкой шубейке с непокрытой головой, Федор Волков не замечал стужи. В тот день он смертельно простудился и спустя несколько недель умер. Ему только что исполнилось 34 года.

Последними словами, которые он произнес слабеющим голосом, были: «Не буду больше ставить трагедии. Хочу чего-нибудь бодрого и веселого. Улыбальной комедии. Слезы дешевы…»

Первые шаги

Федор рос в семье своего отчима, крупного ярославского заводчика и купца Федора Полушкина, «старшим пасынком». Полушкин, видя в нем остроту ума и способности, прочил его в наследники и продолжатели своего дела. Федора отправили сначала в Москву на учение, а потом и в длительную «командировку» в Санкт-Петербург для некоторых дел по промыслу. Федор очень быстро выполнил порученные дела и занялся тем, к чему имел особую склонность. Он знакомился с живописцами, музыкантами, работавшими тогда при Императорском Итальянском театре, не упускал ни одной редкости, все стремился осмотреть и узнать обстоятельно. И вот результат – Федор «заболел» театром.

Глядя на представления Итальянской оперы, он страстно желал сделать и у себя в Ярославле театр, «дабы представлять на нем самому русские театральные сочинения». Он исследовал в театре все – «архитектуру, махины и прочия украшения, и как острый его разум все понимать был способен, то сделал он всему чертежи и модели».

Ему оставалось только постичь науку театральной игры. Федор стал ходить к актерам, «которые хотя и сами не весьма были далеки в актерской должности, но он дошел на конец до познания ее красот и тонкостей остротой своего разума и врожденной к театру способностью».

Первый опыт

Вернувшись в Ярославль, Волков начинает прямо в своей комнате создавать театр. Отчим был сначала даже рад этому – он «мог хвалиться иметь в своем доме то, о чем в других и понятия не имели», – но упражнения своего пасынка почитал детскими игрушками.

Начав со столь малого, Волков сумел изменить всеобщее восприятие театра как зрелища, забавы, заставил почувствовать его пользу «у самых тех, которые ни знанья, ни вкуса в оном не имели». Когда домашний театр стал мал и тесен для все умножающегося числа зрителей, было решено сделать новый. Отчим денег не дал – не решился. Тогда Федор обратился к зрителям. Был выкуплен большой каменный кожевенный сарай в Пробойном переулке, куда помещалось уже до 1000 человек. «При строении сего театра был он сам архитектором, живописцем и машинистом, а затем и главным директором и первым актером. Сделано было приличное тому платье и прочее, чему сам он был изобретатель».

Тогда же завел Федор «книгу живота» – дневник. Первая запись в нем гласит: «Маия 1749 года зачата мною сия книга живота сиречь Ежедневник для ради занесения мыслей достохвальных и хранения диамантов словесности российской». В дневник вносил он все сокровенное, в нем же замыслил первый русский профессиональный театр.

В 1749 году Федору Волкову исполнился 21 год.

Первая удача

Театр Волкова не остался в Ярославле незамеченным. Об этом говорит одно скандальное происшествие: однажды вечером, когда зрители возвращались после спектакля домой, их встретила орава молодцев с дубинками и… Этот случай имел удивительные последствия. Вот уж действительно, судьба покровительствует гениям!

Императрица Елизавета Петровна как раз в это время дала указание искать актеров для основания в столице театра. В привилегированном учебном заведении для дворян – Шляхетном кадетском корпусе – был создан театр, которым руководил А. П. Сумароков, талантливый и увлеченный человек, автор первых классических русских трагедий на исторические темы. Его трагедии «Трувор и Синав», «Хорев» пользовались огромной популярностью при дворе.

Во время своей петербургской «командировки» Волков случайно попал на спектакль любительского кружка Шляхетного кадетского корпуса. Ставили комедию Сумарокова «Трувор и Синав». Волков смотрел спектакль из-за кулис – ему как сыну купеческому вход в зал был запрещен. Спектакль его потряс. В своем ежедневнике он записывает: «Я пришел в такое восхищение, что не знал, где был, на земле или на небесах; тут родилась у меня мысль завести свой театр в Ярославле».

Однако Елизавета Петровна не могла позволить дворянским детям становиться профессиональными актерами, в то время как необходимость публичного театра была очевидна. В этот момент и дошел до императрицы слух о скандальном происшествии в Ярославле. Дальнейшие невероятные события разворачивались с фантастической быстротой. Как у Гоголя в повести «Ночь перед Рождеством», где кузнец Вакула в несколько минут попадает прямо во дворец к государыне.

В январе 1752 года Федор Волков и его труппа получили из Петербурга указ следующего содержания: «Ярославских купцов Федора Григорьева сына Волкова с братьями, которые в Ярославле содержат театр и играют комедии, привезти в Санкт-Петербург». Указ вызвал в городе переполох. Воевода не находил прецедента ни в собственном опыте, ни в летописях прошедших веков. Бывали случаи, когда вызывались из тьмы неведения правители, полководцы, спасители отечества, но чтобы к престолу императорскому вызывались с курьерами комедианты – такого еще не бывало! В один день (!) с молниеносной быстротой 12 актеров и 19 подвод уже были на пути в Царское Село.

Среди тех, кого Волков взял с собой, были Иван Дмитревский, Алексей Попов, Яков Шумский, которые впоследствии станут первыми выдающимися российскими актерами, основателями школы актерского мастерства. У них учились первые актеры Большого театра.

Первый актер России

Актеры были представлены ко двору и получили повеление играть трагедии Сумарокова в придворном театре. Елизавета приказала всех отдать в Кадетский корпус для обучения приличествующим их званию наукам. Сам Федор Григорьевич, так как был уже обучен, использовал появившуюся возможность для того, чтобы читать полезные для его искусства книги (он собрал уникальную библиотеку книг по театру), заниматься рисованием, музыкой, риторикой.

Знатоки оценили способности Волкова и его товарищей, «хотя игра их и была только что природная и не весьма украшена искусством».

В ноябре 1756 года в Петербурге открылся первый профессиональный постоянно действующий русский театр, директором которого стал Сумароков, а Федор Волков «был в оном Первым актером». Это уже исторический статус!

«Тогда Волков показал свои дарования в полном уже сиянии и тогда-то увидели в нем великого Актера и слава его подтверждена была и иностранцами», – пишет Н.И. Новиков.

В 1759 году Волков был послан в Москву для учреждения российского театра и там. В Москве уже была благодатная почва – существовал театр при Московском Университете, а во главе Университета стоял Херасков, ученик Сумарокова.

Тем временем в политической истории Российского государства разыгрывалась настоящая драма. В результате дворцового переворота на престол возводят Екатерину. Участниками переворота были и Волков со своим младшим братом Григорием, тоже актером. Новая государыня награждает Федора Григорьевича орденом Андрея Первозванного и дворянским титулом, одаривает землями. Волков от наград отказывается, а свою гражданскую позицию полностью выражает в грандиозном и не повторенном до сих пор подвиге, посвященном торжеству богини разума и справедливости Минерве.

Занавес

Можно предположить, что любимым героем Волкова был Петр Великий. Петру посвятил Волков похвальную оду и свою роль Марса в пьесе Сумарокова. Федор Григорьевич во многом имел сходство с Петром, даже чисто внешнее, которое заметно на единственном прижизненном портрете артиста. Открытое, выразительное лицо, мягкие локоны до плеч… Говорили, что на первый взгляд он был угрюм и суров, но в кругу друзей и единомышленников необыкновенно обаятелен. «Жития он был трезвого и добродетели строгой. Он остался холостым и даже не был будто бы влюблен. Сцена поглотила все его мысли и чувства, в ней одной он видел удовлетворение всем своим стремлениям».

Игра Волкова была особенной – основанной на чувстве, а не на эффекте. Волков был первым в России, кто примером своим раскрыл значение личности актера, его духовных качеств, постоянной работы над собой, самоотдачи и служения. Его можно с полным правом назвать основателем российской актерской школы. Такие актеры, как Дмитревский, Щепкин, Шаляпин, Станиславский, считали себя его учениками.

Как и многие замечательные люди, Федор Волков все же намного обогнал свое время. Тяжеловесным пьесам в стиле классицизма он сумел придать естественность и человечность тона, сумел выделить в них суть – гражданственность, верность и любовь к отечеству.

Главным делом недолгой, но яркой его жизни стал российский профессиональный театр, театр общедоступный. Вот слова из его ежедневника: «Общая польза от театра российского будет ощущаться, когда театр выйдет из рамок придворной затеи. Он должен быть публичным и общенародным, в нем просвещенные и важные господа должны являться желанными, но не единственными зрителями и ценителями. К такому театру должны быть привлечены все живые, все просвещенные силы страны и привлечены не насильно, не приказами или указами, а по доброму их желанию и сознанию пользы отечества. Доброхотность и общая польза должны быть навечно положены в основание российского театра…»

120 лет назад, 29 января 1884 года, произошло событие, которое открыло целую эпоху в истории русского театра, «ермоловскую эпоху». Впервые на сцене Малого театра играли трагедию Шиллера «Орлеанская дева». В роли Иоанны (Жанны) – Мария Николаевна Ермолова.

В течение 18 лет Жанна д’Aрк в исполнении Ермоловой «магнетизировала зрительный зал, который, замерев, следил за блистательной игрой актрисы, – вспоминает Татьяна Львовна Щепкина-Куперник. – Мое поколение возросло на „Орлеанской деве“ и ей обязано, может быть, лучшими минутами артистического наслаждения за всю свою жизнь».

В 25-летний юбилей своей сценической деятельности актриса выходила в этой роли на вызовы 64 раза, а после последнего исполнения «Орлеанской девы» в 1902 году Марии Николаевне преподнесли средневековый меч, символизирующий ее героическое искусство.

«…Исполнение этой роли считаю заслугой, повторяю, единственной», – так впоследствии оценила свое творчество и свою жизнь Ермолова.

Мария Николаевна Ермолова в роли Жанны д’Арк

Постановку «старой пьесы» все – и дирекция, и актеры – воспринимали как странную фантазию актрисы. Предрекали неуспех. Актеры – случайные, ролей не знают, вместо костюмов – какие-то лохмотья из гардероба Большого театра. Декорации были сборные, тряслись картонные стены, когда Ермолова разрывала бутафорские цепи в башне… Но делала она это так, что зрители верили – «цепи эти железные, а стены из тяжелого гранита». Гения Ермоловой оказалось достаточно, чтобы обеспечить успех. (По воспоминаниям Т. Л. Щепкиной-Куперник.)

В течение десяти лет после поступления в труппу Малого театра Ермолова искала и ждала свою роль.

«Ах, как мне хочется играть, как мне хочется жить… Сыграла я „Сверчка“ и… ничего. Я недовольна собой. Успех мой немножко было вскружил мне голову, но, пришедши в себя, я вижу, что это не годится. А я-то мечтала быть великой актрисой…. Желаю от всей души приносить пользу, но приношу ли… Не знаю». Продолжая нередко играть в ненавистных водевилях и затасканных мелодрамах, Ермолова в эти годы упорно работала над собой, над голосом, пластикой, занималась языками, читая в подлиннике любимых Шиллера, Гете, Гюго.

Эпоха нуждалась в людях поступка. Натуры сильные, способные к действию и подчиняющие свои поступки долгу, идее привлекали Марию Николаевну.

В XIX веке в недрах театра классицизма, основанного Федором Волковым, зарождается новое направление – романтический театр. Театральное искусство завоевывает сердца наших соотечественников. Звучат страстные слова Виссариона Белинского: «Театр!.. Любите ли вы театр так, как я люблю его…? Или, лучше сказать, можете ли вы не любить театра больше всего на свете, кроме блага и истины?.. Что же такое, спрашиваю вас, этот театр? О, это истинный храм искусства… Но возможно ли описать все очарование театра, всю его магическую силу над душою человеческою?» Храмом искусства театр становится благодаря своим жрецам – актерам.

Чародеем сцены называли выдающегося актера романтического направления Павла Мочалова, «который творил мир одним словом, одним дыханием». Чацкий, Гамлет, Отелло, Ричард III – сыгранные им роли покоряли сердца публики.

В это же время Михаил Щепкин, бывший еще крепостным актером, становится реформатором русской сцены, основоположником реализма в сценическом искусстве.

Мария Николаевна Ермолова – наследница традиций двух гениев, Щепкина и Мочалова. Ее реализм неразрывен с романтикой, которая возвышает действительность, показывает человека не только таким, каков он есть, но и таким, каким он может, должен быть. Реализм и романтика, правда и простота – в этом сущность ее творчества, ее гениальности в искусстве трагедии.

Малый театр конца XIX века называли вторым университетом, а Ермолову второй Татьяной (святой покровительницей) для театра. Друзья-актеры называли ее просто М.Н. и видели в ней учителя. Сама Мария Николаевна никогда не претендовала на роль учителя и никогда никого не учила специально. Ее уроками был ее собственный пример.

Великая актриса. Чайка русской сцены. Солнце России. Так называли ее в начале XX века. Так называют ее до сих пор. «Я вспоминаю ее легкую, быструю фигурку в полумраке театральных коридоров… ее печальные и смеющиеся глаза, требовательные и увлекательные речи. Она была вся мятеж и вся весна», – писал о ней Александр Блок.

Ее провожали в последний путь ученые и писатели, знаменитые актеры и студенты, городские обыватели и рабочие. Она соединила всех своим талантом.

На чердаке одного парижского дома жил очень бедный и очень талантливый скульптор. Он лепил прекрасную статую, и та была почти уже готова, когда ночью неожиданно ударил мороз. Глина еще не затвердела, и вода могла изнутри разрушить творение. Тогда мастер укутал статую в свое единственное теплое одеяло. Наутро его нашли мертвым – возле прекрасной статуи…

Эту историю Вера Федоровна Комиссаржевская любила больше всего, и она серебряной нитью прошла через всю ее жизнь. Еще в детстве отец постоянно говорил Вере, что она должна раз и навсегда выбрать – или «вкусный пирог с начинкой» (простая, обеспеченная жизнь), или служение «чистому идеалу». Она выбрала идеал, гармонию и красоту – выбрала театр, хотя тогда, в начале XX века, работать в театре было непросто: два спектакля в день, а между ними – репетиция, в сезоне 58 ролей, каждые два-три дня – премьера. Но при всем при этом Комиссаржевская всякую новую роль не играла, она в ней жила.

Вера Федоровна Комиссаржевская. Фото Императорских театров конца XIX – начала ХХ века

Публика с самого начала отметила особый талант актрисы, и Комиссаржевская мгновенно стала известной, а это редкость в театральной жизни. После летних сезонов в Старой Руссе у Незлобина (Комиссаржевская играла в его труппе) она получила приглашение от дирекции императорских театров – ее взяли в прославленную Александринку. Старорусцы прощались с актрисой со слезами. Последний спектакль – это была «Бесприданница» Островского – завершился долгими-долгими аплодисментами. Ее провожали до самого дома, бросая под ноги цветы.

Грандиозный успех не успокоил Комиссаржевскую, она горела на сцене. Ни на минуту не прекращала она поиски «настоящей игры», «настоящего Театра». «Говорят везде и всюду обо мне, а я… Я ужасно, невозможно собой недовольна, так хочу скорей, скорей быть лучше, так подчас теряю всякую надежду на то, что это когда-либо будет. Я хочу сказать, что люблю по-настоящему свое дело и дам, дам, ей-богу дам что-нибудь большое».

Театральное искусство в начале XX века еще находилось на этапе становления. Часто в открывавшихся театрах не было жизни, движения, актеры играли по наитию, единой системы обучения актерскому мастерству как таковой не существовало. Спектакли очень быстро готовились к выходу, репетировали мало, работали через суфлера, почти не занимались постановочной частью. «Я считаю себя в полном праве, служа на императорской сцене, просить давать мне больше времени на изучение и подготовку ролей… Если вы или дирекция находит, что только та работа, которую я несла до сих пор, стоит тех денег, что я получаю, то я прямо прошу уменьшить мое жалованье», – мучаясь от всего этого, обращалась Вера Комиссаржевская к режиссеру театра Евтихию Карпову.

И в конце концов, отвергнув путь славы и больших денег, она ушла из Александринки. «С протестом всего моего существа против своей деятельности я жить не могу, оттого я и ухожу из театра», – писала она Станиславскому.

Другой причиной ее ухода стала мечта о театре, который будет близок и актуален каждому, который «не спасает нас от ошибок, в которые неминуемо впадаешь в борьбе с жизнью и собой, но всегда раздует в пламя искру, дарованную нам Богом, а пламя это очищает душу и убережет ее от омута». Ее мечтой стало создать театр, который говорил бы «о вечном».

Для этого нужны были деньги, и немалые. Чтобы собрать их, она отправилась в длительные и тяжелые гастроли и побывала в двадцати четырех городах России. Бесконечные переезды, каждодневный труд буквально на износ… Ей приходилось искать новые пьесы, учить новые роли, решать множество денежных и организационных вопросов, связанных с открытием своего театра… «Я не думала, что это так ужасно тяжело»; «Я не знаю, как я кончу поездку, – это такой ужас, о котором думать страшно»; «Тоска такая невыносимая, что минутами кажется, не сможет что-то там внутри вынести этой тяжести», – писала она в это время. И все же в 1904 году Вера Федоровна открыла свой театр. Театр, основанный на новых принципах и идеях, театр передового, современного репертуара!

Однако очень скоро Комиссаржевская поняла, что и в этом театре ее мечта о новом искусстве не сбылась. Она так и не смогла найти режиссера и артистов, которых объединило бы общее понимание искусства, способных чувствовать друг друга, быть вместе на одной сцене. Постоянный поиск помог ей осознать, что театру, основанному на новых идеях, нужны люди, которые бы выросли на этих идеях и потому были бы способны воплотить их в жизнь.

И тогда она решилась на еще один крутой поворот в своей жизни: она закрыла театр и открыла школу для актеров, зная уже на опыте, чего стоят такие решения. «Я открываю школу, но это не будет только школа. Это будет место, где люди, молодые души будут учиться понимать и любить истинно прекрасное… Это такая огромная задача, и я решаюсь взять ее на себя только потому, что всем существом чувствую, что это моя настоящая миссия в жизни», – делилась она в письме со своей сестрой Ольгой.

Вся ее душа, все ее время, опыт, нервы, мысли были отданы новой школе. Она разрабатывала учебные программы, отбирала педагогов, продумывала каждую деталь будущего «храма искусства» – именно так она представляла свою школу. «Храм искусства» – по форме воплощения и по внутреннему содержанию. И поэтому неслучайным было даже архитектурное решение: Комиссаржевская мечтала о светлом готическом здании с окнами-витражами. А будущим ученикам кроме пластики, постановки голоса, дикции предстояло освоить психологию, историю зарубежной литературы, театра, живописи, драматургии, теорию музыки и даже основы анатомии. Она мечтала разбудить в актере человека-творца, не ремесленника, а великого художника, способного отдать свою жизнь служению прекрасному и людям.

Но и эта ее мечта не сбылась.

Она умерла от черной оспы в феврале 1910 года. Ухаживая за заболевшими актрисами, заразилась сама. Это было в Ташкенте, на гастролях, там она играла свой последний спектакль – в страшном жару. Играла юную и наивную героиню. И слышала последние аплодисменты.

Ее благородным замыслам не суждено было свершиться – судьба была к ней неблагосклонна и несправедлива… Так кажется на первый взгляд. А сама Вера Федоровна, рассуждая о своей любимой истории про скульптора, говорила: можно успокоить совесть сознанием того, что, спасая себя, ты создашь еще много прекрасных статуй. Но тогда ты не художник.

Однажды ее попросили написать автобиографию. Фаина Георгиевна начала так: «Я – дочь небогатого нефтепромышленника…» На этом автобиография благополучно завершилась. Она не могла, не хотела писать о себе.

Ее семья была очень обеспеченной. Отец владел фабрикой сухих красок, магазином, пароходом «Святой Николай» и несколькими домами. У Фани, девочки с печальными глазами, были два брата, старшая сестра и, конечно, горячо любимые родители. Но несмотря на все это в родительском доме Фаня не была счастлива…

«Мне вспоминается горькая моя обида на всех окружавших меня в моем одиноком детстве», – говорила Раневская. Она была очень ранимой девочкой, скорее всего, из-за легкого заикания, которым страдала от рождения.

Потом, уже много лет спустя, у нее выработается «иммунитет к проблемам». Фаина Георгиевна просто перестанет видеть их, научится обращать в шутку любую неприятность. Но тогда, в детстве, она этого не умела…

Фаня не любила учиться, не имела подруг – очень боялась насмешек. Младшие классы таганрогской Мариинской гимназии дались ей с трудом; в конце концов она упросила родителей забрать ее оттуда. Экзамены за курс гимназии пришлось сдавать экстерном. А потом Фаина стала посещать занятия в частной театральной студии, где училась элегантным движениям и правильной речи. Говорила по-особому, растягивая слова, чтобы скрыть заикание, которое так ее стесняло.

Фаина Раневская

Раневская в роли мачехи из к/ф «Золушка»

Отец философски относился к увлечению дочери театром, но лишь до той поры, пока она не заявила, что станет профессиональной актрисой. В семье произошел скандал, из-за которого Фаина покинула семью и отправилась в Москву. Был 1915 год.

Москва встретила Раневскую – вернее, тогда еще Фаину Фельдман – неласково. В театральные школы ее не приняли, а на частную средств отчаянно не хватало. Актриса Екатерина Васильевна Гельцер порекомендовала Раневскую в Малаховский летний театр под Москвой. Юная актриса хотя и играла в массовке, считала самым настоящим счастьем находиться рядом со знаменитыми артистами. Фаина сначала робко знакомилась с ними, а потом смешила их до слез, так, как умела делать только она.

После сезона в Малаховском театре Фаина подписала договор с одной из московских антреприз и уехала с труппой в Керчь. Работа не задалась, залы были пустыми. Но именно здесь, в Керчи, будущая великая актриса получила свой псевдоним. Однажды во время прогулки порыв ветра вырвал у нее из рук купюры – довольно крупную сумму денег, все, что тайком от отца прислала ей мать. «Я остановилась и, следя за улетающими банкнотами, сказала: „Как грустно, когда они улетают!“» – рассказывала позже Фаина Георгиевна. «Да ведь вы Раневская! Только она могла так сказать!» – воскликнул актер, сопровождавший ее на прогулке. Он имел в виду, конечно, чеховскую героиню. Фаине Георгиевне это понравилось, и позже, когда нужно было выбрать себе актерский псевдоним, она взяла именно этот – яркий и очень «театральный».

После антрепризы начались скитания по небольшим провинциальным театрам. В Ростове-на-Дону Фаина Георгиевна познакомилась с актрисой Павлой Леонтьевной Вульф, с которой ее на долгие годы связала настоящая дружба. К тому времени семья Раневской эмигрировала в Париж, и она осталась в России совсем одна. «Ей Россия, где был похоронен Пушкин, была дороже». Павла Леонтьевна приютила у себя молодую актрису на время кровопролитной Гражданской войны.

Потом, после недолгой службы в Московском театре, скитания по провинции продолжились, но мысль о столице не покидала Фаину Георгиевну. Ее снова тянуло в Москву. В 1930 году она написала письмо в Московский Камерный театр, и, несмотря на первоначальный отказ режиссера, в 1931 году ее приняли в труппу. Московским (и очень удачным!) дебютом стала роль в спектакле «Патетическая соната», но вскоре его сняли с репертуара. Снова неудача. Снова вираж судьбы…

1934 год стал годом первой работы в кино. Михаил Ромм, однажды увидев Раневскую на сцене, пригласил ее на роль госпожи Луазо в фильме «Пышка». Съемки в мопассановской новелле оказались настоящим адом: съемочные павильоны были холодными, мучительно долго происходила настройка света, кругом царила чудовищная неразбериха. Однако картина удалась. Французский писатель Ромен Роллан, приезжавший в Москву через год после выхода «Пышки», высоко оценил работу Раневской. По его просьбе картину показали во Франции, где она имела шумный успех.

Но Фаине Георгиевне было тяжело без работы на сцене. В 1935 году она уходит из Камерного в Центральный театр Красной Армии, а в 1939-м ее приглашают в Малый. Но из театра Красной Армии ее отпускать не хотели, и Раневской пришлось уходить оттуда со скандалом. Впрочем, и Малый преподнес «сюрприз»: «патриархи» театра оказались против ее перехода в труппу. Фаина Георгиевна снова осталась без работы.

В том же 1939 году ее пригласили сниматься сразу в трех кинокартинах. И она приняла все три предложения, несмотря на то что после «Пышки» твердо решила больше не появляться на экране. «Деньги съедены, а позор остался», – твердила Раневская о своих работах в кино. Но съемки ее захватили. «Ошибка инженера Кочина», «Человек в футляре» и конечно же знаменитый «Подкидыш» режиссера Татьяны Лукашевич. Крупная самоуверенная особа с «толстым» голосом и властным характером – такой предстала Раневская в картине, принесшей ей настоящую известность. Через много лет Брежнев, вручая Фаине Георгиевне орден Ленина, не смог удержаться и выпалил уже надоевшее ей «Муля, не нервируй меня». Она ответила с презрением (только она могла позволить себе такое!): «Леонид Ильич, ко мне так обращаются только невоспитанные уличные мальчишки!» Страшно смутившийся и отчаянно краснеющий Брежнев тихо сказал: «Извините, просто я вас очень люблю…»

Работы в кино продолжились. Любимый режиссер Раневской Ромм в 1940 году пригласил ее сниматься в социально-психологической драме «Мечта», где со всей потрясающей силой раскрылся талант Раневской как трагической актрисы.

Талант Фаины Георгиевны заключался в том, что, даже не играя главных ролей (которых, в общем-то, за всю жизнь у нее было очень мало), она становилась самым ярким и запоминающимся персонажем, будь то фильм или спектакль. В том же 1947 году Раневская сыграла мачеху в трогательной сказке «Золушка». А может быть, не сыграла – прожила, как и все остальные роли. Раневская была диктатором: она безраздельно владела ролью, сама придумывала реплики и сцены. Автор сценария сказки Евгений Шварц только благословлял актрису на подобную самостоятельность, хотя всегда трепетно относился к сценарию и другим актерам такого своеволия не простил бы никогда.

Сцену Раневская тоже не оставляла, и в 1949 году перешла из Театра Драмы в Театр им. Моссовета. Здесь, правда, у нее начались непрекращающиеся споры с режиссером Юрием Завадским. «Фаина, вы своими выходками сожрали весь мой замысел!» – напускался на актрису режиссер. «Вон из искусства!» – кричала ему Раневская. Называла Завадского Гертрудой за присвоение ему звания Героя Социалистического Труда, говорила о нем, делая скорбное лицо, что «в семье не без режиссера». Раневская позволяла себе такие фразы, какие не позволил бы себе ни один актер в театре. И все смешило до слез, и все ей прощалось.

В 1955 году Завадский лишил Раневскую роли, и она перешла в Театр им. Пушкина. А в 1966 году был снят фильм «Сегодня – новый аттракцион». Роль директора цирка стала для Раневской последней ролью в кино. В середине шестидесятых она вернулась в театр к Завадскому, где проработала до конца своей жизни.

Шли годы. Раневская была уже немолодой женщиной, но замуж так и не вышла, «смотреть не могла на мужчин» после своей несчастной девической любви к одному актеру. Так получилось, что она постоянно чувствовала себя космически одинокой. Это чувство появилось еще в родительском доме и не покидало ее всю жизнь.

Однако у Фаины Раневской, несмотря на ее сложный характер, были преданные друзья. Павла Вульф, ее очаровательный внук Алеша, «эрзац-внук», как называла его Раневская, Любовь Орлова, конечно Анна Ахматова, с которой они познакомились в Ташкенте во время эвакуации 1943 года. Ахматова была очень больна, и Раневская выхаживала ее. В Москве их дружба стала еще крепче. Иногда Раневская звонила Ахматовой и говорила: «Сегодня мне приснился Пушкин!», на что поэтесса кричала: «Еду!» – и мчалась в гости послушать сон про Пушкина. К Пушкину у них обеих было особое отношение. Фаина Георгиевна даже писала в одном из своих дневников: «Я в последнее время ничего не читаю. Я перечитываю. И все Пушкина, Пушкина, Пушкина. Мне даже приснилось, что он входит и говорит: как ты мне, старая дура, надоела!..» Она не стеснялась крепких фраз даже по отношению к себе. Без них она была бы не Раневской.

А еще ее постоянно окружали домработницы, становившиеся настоящим кошмаром. Они воровали вещи Раневской, а взамен приносили в ее жизнь что-то чужое, неприятное. Самой колоритной из них, пожалуй, была деловитая Лиза. Рассказывают, что однажды, придя домой, Фаина Георгиевна услышала требовательный украинский голосок Лизы, разговаривавший по телефону: «Это дезинхфекция? С вами ховорить народная артистка Раневская. У чем дело? Меня заели клопи!»

Конечно, Фаине Георгиевне докучали многочисленные поклонники. Писали ей письма с признаниями в любви и просьбами «помочь стать артистом». «Бог поможет», – отвечала Раневская. Она понимала, что это все не то, что любят не ее, а ее героинь. После спектакля она часто смотрела на цветы и корзину с письмами и грустно замечала: «Как много любви, а в аптеку сходить некому».

Она не раз повторяла, что не была счастлива в любви, говорила, что ее внешность испортила ей личную жизнь. Не любила свое лицо, называла его «старушечьим». В какой-то момент перестала ждать взаимности от тех, кто ей нравился, а ждала только, когда успокоится сердце, когда закончится его бесполезный бунт. Глубоко переживала свое одиночество: «Будь он проклят, этот самый талант, сделавший меня несчастной!»

Ее спасение было в самоиронии. Она не просто критиковала себя, она удивительно точно и дерзко замечала в себе и в других самые яркие черты. Шутила как дышала…

В фильме «Подкидыш» 1939 г.

В те же шестидесятые, когда Раневской уже присвоили звание народной артистки СССР, ею заинтересовался КГБ. К Фаине Георгиевне направили сотрудника, который говорил про «проклятый империализм» и «долг советского гражданина оказать посильную помощь по защите завоеваний социализма». Раневская, куря папиросу, слушала молодого сотрудника и в конце его речи сказала, что «давно ждала этого момента» и что «лично готова разоблачать происки ненавистных империалистических выползней». Но боится, что ничего у нее не получится, потому что живет она в коммунальной квартире и… громко разговаривает во сне: «…вдруг ночью, во сне, я начинаю сама с собой обсуждать способы выполнения вашего задания… а вокруг меня соседи, которые неотступно следят за мной вот уже на протяжении многих лет…» Сотрудника убедила: Раневской дали отдельную квартиру, но работать с КГБ она все равно отказалась.

Когда переезжала на новую квартиру, была очень взволнована, металась по всему дому в поисках своих «похоронных принадлежностей». Потом отыскала их – это оказалась коробочка со всеми ее орденами и медалями…

Фаина Георгиевна непросто переживала старческие годы. «Страшно, когда тебе внутри восемнадцать, когда восхищаешься прекрасной музыкой, стихами, живописью, а тебе уже пора, ты ничего не успела, а только начинаешь жить!» Шутила над своим возрастом: «Молодой человек! Я ведь еще помню порядочных людей… Боже, какая я старая!»

Она ушла со сцены в 1982 году, когда ей было 87. За десять лет до этого она блестяще играла миссис Сэвидж, дорогую для нее роль, с которой не расставалась долгие годы. За десятилетие было еще много ярких работ. Но самые последние спектакли: «Дальше – тишина», «Правда хорошо, а счастье лучше» – давались все тяжелее и тяжелее. Раневская металась по сцене, что-то забывала… После спектаклей заявляла, что ей сто пятнадцать лет, брала на спектакли своего пса Мальчика, потому что «боялась оставить его одного», – до последних минут театральной жизни оставалась верной себе, эксцентричной и доброй.

…Кто же она, Фаина Раневская? «Театральная эгоистка», человек с непростой судьбой и не покидающим ни на минуту чувством одиночества? Философ с сигаретой, язвительная особа, ранимая душа? Я не могу ответить. Но почему-то, когда я задаю себе этот вопрос, то внутренне улыбаюсь – должно быть, оттого, что догадываюсь, как бы ответила сама Раневская, хитро прищурившись и доставая из пачки очередную сигарету.

Вся жизнь Вацлава Яновича Дворжецкого – пример торжества духа и колоссальной борьбы за право оставаться человеком в любых обстоятельствах.

Искусство быть собой

«На все происходящее со мной я смотрел как бы со стороны. Было страшное любопытство: зачем все это? Что дальше? Имеет ли все это какой-то смысл? Конечно, я прекрасно знал, что нахожусь в заключении, но это не было главным! Удивительно: в то время я не стремился на свободу. Свобода всегда была внутри меня».

Вацлав Дворжецкий оказался в сталинских застенках в 1929 году, ему было 19, и провел там в общей сложности 14 лет, с небольшой «передышкой» в конце тридцатых, когда и успел родиться его старший сын Владислав.

Девятнадцать лет. Мальчишка, студент Киевского политехнического института, только что окончивший театральную студию при польском театре… Арест, пересылки, допросы (день, ночь – неважно), одиночная камера… И полное непонимание: что происходит? За что взяли? Чего ожидать, каких обвинений? Он мог только догадываться, что «взяли» его, скорее всего, за дворянское происхождение (польский род Дворжецких восходит корнями ко временам восстания Тадеуша Костюшки) и за ГОЛ – Группу Освобождения Личности, организованную им с однокурсниками при заводе «Коммунар».

Вацлав Янович Дворжецкий

Да только ГОЛ – безобидное объединение, а не подпольная организация с антисоветской пропагандой (так было на самом деле, но не для ГПУ и сталинских приспешников). Чем же они таким занимались? Собирались изредка вечерами и читали – Гегеля, Спенсера, Шопенгауэра, Ницше, Достоевского, спорили, обсуждали, говорили о свободе совести и свободе слова. Была энергия, и было желание что-то изменить, бороться, но за что? До революции понятно, за что боролись и с кем, а теперь враги свергнуты, но свободы так и нет, наоборот, одни запреты, унижения, жизнь не стала лучше, и свойственное молодости стремление к изменению, движению, открытию чего-то нового заставляло задумываться: а что дальше? Как дальше? Им хотелось жертвовать всем, рисковать, «хотелось сдвинуть что-то с прямолинейности, увидеть, услышать, попробовать…» Попробовали… Статья 58, 10 лет без права переписки.

Сидя в одиночке в ожидании решения суда или очередной пересылки, он «наматывал круги» по камере: каждый день семь-десять километров – чтобы не потерять форму, не опуститься, не отупеть, сохранить способность действовать и мыслить. В своей книге «Пути больших этапов», которая вышла в 90-е годы, Вацлав Дворжецкий пишет, что самым страшным в тюрьме было то, что «не давали трудиться». Все психологическое давление было направлено на то, чтобы унизить, низвести человека до скотского состояния, проявляющего только низменные инстинкты. Он придумывал себе занятия, например штопал носки. Целый процесс, занимавший 10 дней: сделать иголку из рыбьей кости, распустить часть, чтобы достать нитки, потом потихоньку класть стежки… Это помогало выжить. А еще – его актерская природа, его призвание. Среди заключенных были и «политические», и «бытовые», и урки, чувствовавшие себя в тюрьме как дома, а в лагере – почти что на свободе и, конечно, королями по отношению ко всем остальным. А надо было выжить, во что бы то ни стало выжить и сохранить свое достоинство человека. Природная наблюдательность, умение видеть, слышать, запоминать и трансформировать помогли ему и в этом: входя в очередной незнакомый барак или камеру, он, пользуясь обрывками услышанных разговоров, имен и уже в совершенстве владея дореволюционной «феней», мог разыграть этюд «я свой, я пахан» – на несколько дней это обеспечивало некоторую неприкосновенность.

Потом был ГУЛАГ: Котлас, Пинега-Сыктывкар, Вайгач, Соловки, Медвежьегорск, Беломорканал, Тулома. Строительство железных дорог, свинцовые рудники, лесоповал, побег, штрафной изолятор… Гибли многие, и гибли потому, что трудно было не уподобиться зверю. Но ведь самое главное, как ты воспринимаешь то, что с тобой происходит, а не происходящее. Двадцатилетний Вацлав Дворжецкий оказался человеком несгибаемой воли и силы духа. Он трудился с полной отдачей даже там, считая, что любое дело должно быть выполнено на «отлично», и смотрел на все несколько отстраненно, видел себя в «предлагаемых обстоятельствах». На Вайгаче, работая на износ в буровых свинцовых шахтах, он не переставал восхищаться нетронутой человеком природой Арктики: гармонией сверкающих льдов, величием айсбергов, северным сиянием, тюленями, с любопытством выныривавшими на берег моря, гагами, тут же выводившими своих детенышей, песцами – все это так контрастировало с грязью лагерного быта и человеческих страданий! Но он благодарил судьбу, что смог увидеть такую красоту! «Лагерь есть лагерь! Что тюрьма, что клетка – одно. Неволя. Тяжелая работа, плохая пища, худая одежда… Преодолевать нужно свое положение и состояние. По-разному можно пытаться преодолевать: работа, дело, надежда на скорое освобождение, вера в правоту свою, вера в идеалы, вера в Бога».

Большое путешествие и испытание – именно так научился он воспринимать то, что тогда происходило. И старался жить днем сегодняшним, не переставая мечтать и считать оставшиеся годы до освобождения. А «зачеты» за выполненные работы внезапно снимались, и долгожданный момент отодвигался на неопределенный срок, никто не знал, что будет завтра.

Дворжеций – актер по призванию, в этом его предназначение, его дело, ему он был верен всю жизнь. Там же на Вайгаче при первой возможности (сами же заключенные выстроили клуб) он организовал «Живгазету», собрал команду – и через месяц уже начались постоянные выступления: песни, танцы, декламации, «оратории» и, наконец, спектакли! Он всех заразил своим энтузиазмом. В 1931–1933 годах в лагерном театре на Вайгаче были поставлены «Ревизор», «На дне», «Квадратура круга», «Дядя Ваня», «Нигилисты». Так началась история лагерного театра, который поддерживал дух людей, томившихся в неволе. Перевели в Медвежьегорск – в Медвежьегорске, в Тулому – значит, в Туломе. Музыкантов, артистов, танцоров, режиссеров в сталинских застенках было немало, и, объединившись, они старались заниматься любимым делом, служить искусству. В «Медвежке» играли «Дон Кихота», в Туломе Дворжецкий мечтал поставить ростановскую «Принцессу Грезу» и читал в бараке отчужденным, одиноким, озлобленным людям:

Они плакали. Интеллигенты, крестьяне, урки, паханы, фраеры – они плакали…

Вацлав Дворжецкий осознавал свою миссию и считал выполнение ее величайшим счастьем: искусством помогать людям оставаться людьми.

Для него всегда было определяющим чувство внутренней свободы, которое дарует человеку верность себе, своей высшей природе, а оно никак не зависит от лишения свободы внешней. Это внутренний стержень, это ответственность за происходящее с тобой и окружающими теперь, сейчас – ему всегда было важно осознавать события своей жизни как следствия собственного выбора. «Не надо изменять делу, к которому призван СУДЬБОЙ! Надо работать! Все-таки мы несли свет в это темное царство, слава Богу», – напишет он годы спустя в своей книге.

Искусство Любви

После освобождения по второму сроку в 1946 году Дворжецкий возвращается в Омск, работает в драматическом театре актером и режиссером. У него «минус 100» – нельзя жить в больших городах и приграничных зонах. Это неважно, все равно где жить, лишь бы дали работать. Проблема: такое «пятно» – враг народа, 14 лет за решеткой, мало кто отваживался принять его. Боялись. Вот в Омске приняли и были рады. Здесь и произошла судьбоносная встреча, которая стала началом счастливой, трудной, но светлой и радостной жизни длиной в сорок лет и три года…

Рива Левите, только что окончившая ГИТИС, появилась в театре во всем блеске послевоенной красоты – черное пальтишко, не снимавшееся в течение пяти лет, и новая голубая шляпка с черной вуалеткой, купленная специально к устройству на работу в Омск (как же режиссер без шляпки-то?). Но это не главное. Главное – огромные лучистые глаза! Тоненькая, окрыленная надеждами, полная искренности и желания работать, воплощать свои мечты (ведь и из Москвы, в которой выросла, уехала, чтобы быть самостоятельным режиссером, а не ассистентом в одном из московских театров) – конечно, Дворжецкий не мог пройти мимо, он увидел ее сразу. Но завоевать внимание и благосклонность оказалось непросто даже ему – сорокалетнему красавцу, одному из ведущих актеров, за которым ходили толпы поклонниц. А она долго не могла простить ему первый оценивающий взгляд и неделикатное обращение с шекспировским текстом… На репетиции «Ромео и Джульетты», после которой они впервые столкнулись на лестнице, Дворжецкий (Меркуцио) вместе со своим партнером, игравшим Бенволио, складно и живо вели сцену, но… только в вольном переложении, от Шекспира там мало что оставалось. Рива Левите, ученица Завадского, не могла смотреть на это спокойно…

Как-то сами собой завязались очень теплые, близкие отношения. Гуляли по вечерам, разговаривали об искусстве. Она знала, что он человек с непростой судьбой, и старше, но с ним было безумно интересно и удивительно надежно. Как-то пригласил на речную прогулку по Иртышу на яхте! Оказывается, он построил ее сам, своими руками, называлась она «Марс». Это было первое совместное путешествие, которое положило начало большому плаванию, продлившемуся долгие-долгие годы… Может быть, они сами не поняли, когда нежная дружеская привязанность переросла в настоящую великую Любовь. Отношений не афишировали, но появились «доброжелатели», убеждавшие Риву не связываться с «неблагонадежным товарищем». Вызывали в горком комсомола, советовали поостеречься, не делать поспешных шагов. Это штрихи времени, не более того. Они уже не могли изменить Судьбу.

«Хватит валять дурака, давай уже поженимся», – сказал однажды Дворжецкий посреди какого-то разговора, резко переменив его тему. Рива потом спрашивала, как это он решился сказать такое. Действительно, было непросто решиться: столько пережито, один брак уже распался, двое детей. «Да не мог не сказать, вот и сказал».

Началась их теперь уже совместная кочевая жизнь, большое увлекательное путешествие продолжалось. Омск, Саратов, Нижний Новгород. Вечные гостиницы, служебные квартиры. Они никогда не придавали значения быту, всегда легко «снимались с места», единственное, чем «обрастали», – это книги. Разные театры, разные спектакли, совместная творческая и повседневная жизнь, которая была наполнена бесконечными беседами об искусстве, философии, о происходящем в стране (уже наступил период «оттепели», что-то начало меняться), общением с друзьями. В Нижнем остались уже насовсем. Здесь родился Женя, сюда же, в небольшую квартирку, которую получили спустя годы и которую Рива Яковлевна по праву окрестила «декорацией» – так она была мала, любили приезжать и Владик и Таня – дети Вацлава Яновича. Они были и Ривиными детьми, родными и близкими ей людьми. Они слетались к этому дому в Нижнем, как к очагу, который всегда горит и всегда дарит свой свет и любовь тем, кто в этом нуждается.

Сорок лет и три года вместе, сорок лет и три года Счастья…

Искусство быть другим

Увлеченность и стремление к познанию нового не знали границ. Вацлав Янович увлекался рыбалкой, подводным плаванием, фотографией, садоводством, пчелами (была даже своя небольшая пасека, это уже в Нижнем), а еще мотоциклами и автомобилями. Многообразие увлечений не делало их поверхностными и преходящими, во всем он добивался совершенства, во всем стремился «дойти до самой сути». И в первую очередь это касалось театра, горячо любимой, трудной профессии актера, которая была для него смыслом существования.

«Природа – это красота! Можно вызубрить роль, научиться смеяться и плакать на сцене, овладеть техникой игры – а твой герой будет мертвым. Жизнь в него может вдохнуть только духовно богатый человек. Истоки этого богатства я ищу и нахожу в общении с природой. Она дает пищу душе, из ее материала я строю художественный образ», – сказал он в одном интервью.

Он сыграл более 200 ролей в театре, а сниматься впервые начал после 50, и тоже успел немало. Решиться было непросто: в кинематографе особая специфика, сильно отличающаяся от театральной, где образ выстраивается последовательно и целостно; здесь же все раздроблено, картина снимается по эпизодам и зачастую от конца к началу. Тут судьбоносную роль сыграл Владимир Басов, который пригласил Дворжецкого на съемки своего фильма «Щит и меч» (Вацлав Янович сыграл Лансдорфа). Это была школа, заново приходилось многому учиться вместе с совсем молоденькими, тогда еще начинающими артистами – Любшиным, Янковским, Демидовой, Титовой. Но неизведанное не отпугивало, а, наоборот, всегда захватывало Дворжецкого. После фильма «Щит и меч» съемки следовали одна за другой, бесконечная работа, бесконечные поиски. Он брался за все – неважно было, главная роль или нет, важно, что несет в себе образ и как его донести до зрителя. Вацлав Янович говорил, что каждый новый фильм для него – это возможность приобщиться к новой группе людей, почувствовать их, это каждый раз новый мир и открытие.

Вацлав Дворжецкий очень любил охоту и рыбную ловлю

Вацлав Дворжецкий с сыном Евгением

Он всегда оставался молодым человеком в душе, готовым взяться с энтузиазмом за любое начинание. Стал работать на телевидении, приезжал играть разовые спектакли в Москву в «Современник», писал картины, книгу – не останавливался ни на секунду. С возрастом у него стало ухудшаться зрение – сказались свинцовые рудники Вайгача, к середине 80-х годов он почти ослеп. Но хотелось читать, хотелось работать, а не быть выключенным из активной жизни. Выход был найден. Местная горьковская библиотека разрешила пользоваться своим книжным аудиофондом; так он «перечитал» заново всю классику – Толстого, Достоевского, Тургенева, Гоголя. И несмотря ни на что продолжал сниматься. Рива Яковлевна начитывала текст на пленку и оставляла ему магнитофонную запись. Он запоминал быстро – велико было стремление оставаться Артистом, делать свое дело, служить призванию – и ехал на съемки. Рива его провожала, ассистенты встречали, он играл, снимался, и зрителям никогда не приходило в голову, что человек на экране, приковывающий к себе внимание (а его нельзя не заметить даже в самом незначительном эпизоде), – почти слепой: его голубые глаза оставались глубокими, живыми, вдумчивыми, отражая его внутренний мир…

Он работал до последнего дня. Мечтал сняться в кино вместе с сыном Женей. И такая возможность представилась: в 1993 году их пригласили в фильм «Хаги-Трагер», один из первых российских мистических триллеров. Небольшая роль Мастера-кукольника была выучена, и на вечер 11 апреля был уже куплен билет в Москву, на съемки. А утром его не стало…

Он был красивым человеком – во всех своих проявлениях, мужественным и благородным. Благородным не по крови и происхождению. Нет, в нем жила удивительная способность противостоять ударам Судьбы и быть ее сотворцом, а не беспомощным наблюдателем, и эта способность черпала силы в величии его Духа.

По странному стечению обстоятельств в те дни по телевидению шла премьера фильма «Белые одежды» по роману Дудинцева. В этом фильме Вацлав Янович Дворжецкий сыграл одну из своих последних ролей – старого профессора Хейфица, восстающего против скудоумия в науке. Чем-то этот образ близок и самому Дворжецкому, который сказал в одном из своих последних интервью: «Homo Sapiens – существо разумное, а следовательно, всему неразумному сопротивляющееся. Я с юности привык противостоять обстоятельствам. Человек все может!»

Зима 1994 года. Улица Чехова, дом 6. Московский театр «Ленком». В зрительном зале полумрак и тишина. Он наполнен до отказа – хоть ничего и не видно в темноте, это чувствуется по дыханию и пульсу. Зрители ждут. Их взгляды прикованы к сцене. Там, на театральных подмостках, среди едва различимых в смутном освещении декораций, неуклюжей неспешной походкой движется одинокая фигура. Все застыли в предчувствии…

Евгений Леонов

Кадр из к/ф «Полосатый рейс»

Этим монологом начиналась последняя роль великого, воистину народного артиста Евгения Леонова в спектакле Марка Захарова «Поминальная молитва».

Без притворства, без грима, такой, какой есть, в джинсах, в кроссовках, он опускался на колени и спокойно вполголоса продолжал:

И пусть будет музыка – слова эти звучали не игриво и не пафосно. А как-то тихо, просто, грустно и даже немного застенчиво. Но в них угадывалась пронизывающая, живая ностальгия и надежда…

Сквозь маску комика, сквозь видный миру смех его киногероев, столь многих, известных в каждом доме, проступали незримые, неведомые миру слезы. В парадоксальном сплаве улыбки и трагической обнаженности рождалось послание человеко-ролей Евгения Леонова. Послание, которое накрепко врезалось в души и размягчало сердца.

Оно несло в себе какую-то особенную Правду. Правду Доброты и человечности! И мы впитывали ее с самого детства, начиная с незабываемого забавного Винни-Пуха.

«Все-таки смысл нашей профессии – на сердца! Переводить себя – из литературы – туда, на сердца, в сердца. В образ-матку, которую ты можешь дать. В искренность. И все это перемешав – создать что-то, в чем и радость бы была, и гнев, и боль» (из интервью).

В наш жестокий, озлобленный, суетливый, грохочущий век рядом с нами появляются особенные люди. Люди-первосвященники. Люди-терапевты. Они не говорят громких слов, не читают нравоучений, не тычут пальцем, не облачаются в мантии и рясы. Они бывают даже такие: нос картошкой, мохнатые брови, лысина. В общем, сократовской внешности люди. Они будто специально стараются остаться неузнанными, чтобы узнавали то лекарство небесной природы, которое они приносят, – подлинное искусство, что помогает нам, маленьким, становиться чуточку выше, чуточку добрее.

«Через мою жизнь, как и через жизнь каждого человека, прошло столько лиц, людей. С кем-то сталкивался ближе, а с кем-то просто ехал на машине со съемок. Но ведь каждый человек, если заглянуть ему в глаза, – это целый мир. Будь восприимчив к этим мирам. Здесь начало искусства» (из «Писем сыну»).

Какой простой и удивительно мудрый совет – заглядывать в глаза! Всего лишь. Такая мелочь. Но мы часто лишаем себя этого шанса. У нас на все есть свой правильный ответ, свое мнение. Ведь очень хочется казаться умнее, ловчее. Мы все время куда-то бежим, толкаем друг друга локтями, наши глаза отвыкли вглядываться, наши уши отвыкли от тишины, наши души отвыкли от Тишины. А рядом в очередях, в автобусах, на улице и на работе сосуществуют целые миры. И они так же все куда-то бегут. Суета…

«Тишина – это какое-то особое состояние мира и человеческой души. Мне кажется, мы себя чувствуем частичкой природы, каплей океана в тишине, и только. Вне тишины нельзя понять красоту…

Тишина – это жизнь, все великое совершается в тишине. Тишина – это уважение людей друг к другу, это нежность и любовь. Как я люблю дома, где говорят тихо, даже дети не кричат без причины…

Сохранить тишину, покой в своем доме – значит установить в нем климат уважения. А сохранить тишину на всей Земле, на всей планете – это тоже значит установить климат уважения, обязательный для всех народов и стран» (из «Писем сыну»).

Кадр из фильма «Кин-дза-дза!». Юрий Яковлев и Евгений Леонов

Список его ролей в театре и в кинематографе поражает. Двадцать лет актерского труда в театре имени Станиславского, четыре года – в театре Маяковского; 15 лет в «Ленкоме». Съемки у известных кинорежиссеров – Георгий Данелия, Михаил Швейцер, Виталий Мельников, Марк Захаров. Гастроли, поездки. Он даже умирал не один раз. На гастролях в Гамбурге внезапно остановилось сердце. Провел между жизнью и смертью в общей сложности 28 суток. Со свойственной ему иронией он сказал тогда: «Хотел увидеть там Раневскую, но не нашел и вернулся обратно». Уже через месяц играл в очередном спектакле.

Многие персонажи, сыгранные Леоновым, стали незабываемыми и родными. С ними теплее и радостнее, с ними хочется искать и открывать мир! Им – веришь! Огромное количество самых разных жизней прожил он на театральных сценах и в кино. И каждая из них – это история труда и терпения, сомнений и находок, постоянного совершенствования мастерства художника. И конечно, у Леонова это всегда поиск маленькой правды.

«Маленькая правда, считал Станиславский, ведет актера путем интуиции. Конечно, я не Станиславский и не Яншин, я, наверное, не могу тебе все это толком объяснить. Но я хочу, чтобы ты всегда начинал с мелочей, которые были бы в логике твоих чувств, а потом, фиксируя на них внимание, научился бы пускать их в дело.

Мне кажется, маленькая правда уберегает актера от декламации, пафоса, самолюбования на сцене, она его как бы пригвождает к естеству, к земле, к почве. Всякую роль надо пережить как событие своей жизни, иначе – чепуха» (из «Писем сыну»).

29 января 1994 года. Улица Чехова, дом 6. Московский театр «Ленком». Перед началом спектакля «Поминальная молитва» зрителям объявили, что спектакль не состоится из-за смерти актера. Евгений Павлович ушел из жизни, собираясь в театр. Ни один из пришедших не сдал билета. Кто-то принес свечи из ближайшего храма, и люди весь вечер простояли с ними на морозе возле «Ленкома». Звучала музыка…

«А заветная мечта у вас есть?» – «Мне хочется, как и всем, удержаться на том уровне, который позволил бы потом сказать: „Выше закона может быть только любовь, выше правосудия – только милость, выше справедливости – только прощение“» (из последнего интервью).

Каждый воистину великий поэт, художник, композитор дарит потомкам частицу своей души, величайшие творения мировой культуры. Их с увлечением читают, ими любуются, их слушают. Такова судьба каждого из гениальных творцов. Но трем композиторам Вселенной подарено было нечто большее.

Можно ли себе представить, скольких младенцев матери в разных странах мира уже в первые дни жизни приветствуют колыбельной «Спи моя радость, усни», написанной, как утверждает легенда, великим Моцартом? А сколько миллионов молодоженов вступают в брак под торжественную и ликующую музыку «Свадебного марша» Мендельсона-Бартольди! И уж совершенно неожиданный масштаб оказался предуготован наследию Скрябина. Не миллионы, а миллиарды землян повседневно встречаются с его наследием. Где бы они ни родились, где бы ни жили, чем бы ни занимались – хоть раз в жизни им доводилось общаться с его подарком человечеству.

В далеком 1910 году (ровно сто лет назад!) он завершил свое гениальное творение – симфоническую поэму «Прометей». Имя античного героя символизирует в ней активную энергетику Вселенной, повествует о том, как дремлющий хаос и лишь зарождающаяся жизнь обретают энергичное биение и драматизм. И поскольку героем является в поэме легендарный похититель огня, подаривший человечеству этот символ цивилизации, композитор впервые вводит в партитуру музыкального произведения «голос» огня. Впервые сочетает законным браком музыку со светом и цветом.

Александр Скрябин

Попробуйте представить себе сегодня землянина, пусть и далекого от музыки, пусть и не слышавшего никогда даже имени Скрябина – но не встречавшегося с его наследием в области цветомузыки! Ведь наверняка каждый человек хоть раз в жизни побывал в дискотеке, на эстрадном концерте, хоть когда-нибудь слушал концерт по телевидению. И все это происходило в содружестве: музыки симфонической, эстрадной, джазовой и празднества цвета и света!

Александр Скрябин сразу же стал родоначальником нового направления в музыкальном искусстве – цветомузыки. Уже через три года после написания «Прометея» в Вене была поставлена новая опера А. Шенберга «Счастливая рука», где драматическое действие проходило не только под непрерывный поток музыкальных звуков, но и при сверкании прожекторов и игре цветовых букетов. Через несколько лет, в 1946 году, в зале «Карнеги-холл» прозвучал «Черный концерт» И. Стравинского, где повествование принадлежало не только музыке, но и цвету. А потом последовала «Поэтория» Р. Щедрина на стихи А. Вознесенского с участием самого поэта и яркой цветовой палитрой. А в 1964 году в зале им. Чайковского свет рампы увидела сценическая композиция А. Шнитке «Желтый звук» (по В. Кандинскому).

Наследие, оставленное Скрябиным, оказалось чрезвычайно многообразным, порою совершенно неожиданным.

Так, в 1952 году в прославленном концертном зале «Карнеги-холл» в Нью-Йорке состоялся концерт популярного в ту пору в Америке композитора и пианиста Джона Кейджа. Меломаны, любители современной музыки никак не могли пропустить такого события. Дамы в вечерних туалетах с бриллиантами и дорогими мехами, мужчины в обязательных фраках и смокингах заполнили зал. Концерт начался, Кейдж сыграл несколько миниатюр, зал с восторгом аплодировал. А потом объявили, что сейчас он впервые покажет свою новую пьесу «4 минуты, 33 секунды». Ошеломленная столь непривычным, прозаическим названием музыкального произведения, которым обычно дарят романтически возвышенные имена, публика, тем не менее, готовится слушать. Затаив дыхание, в полнейшей тишине зал ждет первых аккордов. А их нет. Проходят сначала секунды, потом и минуты. А рояль молчит. Публика негодует, страсти накаляются, раздаются крики: «Прекратите эти издевательства! Начинайте играть! Мы пришли слушать музыку!» А пианист сидит у рояля, не прикасаясь к клавишам. Возмущение зала достигает предела, постепенно затихает, и наконец наступает тишина. Оказывается, для того чтобы зал вскипел, дошел до пика и затих, как раз и требуется 4 минуты 33 секунды, объявленные автором в качестве названия пьесы.

Что это было? Шутовство, издевка, клоунада? Или Кейдж выполнил заветную мечту Скрябина, который за много лет до этого утверждал: «Тишина тоже есть звучание, и пауза звучит всегда (не потому ли в концертах Скрябина-пианиста завороженные слушатели так проникновенно вслушивались в его паузы? – М. М.). Я думаю, что может быть даже музыкальное произведение, состоящее из молчания».

Трудно, а пожалуй, и невозможно перечислить все ракурсы влияния на современную нам музыку, зачинателем которых был Скрябин. Председатель Скрябинского общества в Амстердаме господин Х. Аустбе, выступая 6 января 1992 года на научной конференции в Мемориальном музее А. Скрябина в Москве, заметил: «Сейчас трудно найти современного композитора, который прямо или косвенно не испытывал бы влияния Скрябина».

Скрябин, приобщившийся к музыке с трех лет, а в восемь задумавший написать оперу «Лиза» (увы, незавершенную), оставил в наследие поколениям не только много гениальных творений, но и целые пласты новаторства.

Он был почти одногодком с Сергеем Рахманиновым, его соучеником по классу фортепиано у талантливого пианиста Н. Зверева, с золотой медалью окончил в 1892 году Московскую консерваторию по классу фортепиано, казалось бы, унаследовал лучшие традиции московской композиторской школы. Но как же он был дерзновенен в своих творческих порывах, как был непредсказуем, как смел! Он впервые сумел воплотить в своих творениях масштабы космизма, трагедийность и возвышенные порывы людских сердец.

«Творчество Скрябина, – писал известный русский философ и общественный деятель Г. Плеханов, – было его временем, выраженным в звуках». Это ярко прослеживается на одном из ранних творений композитора. В 1894–1895 годах он написал опус фортепианных этюдов № 8. Завершал его этюд № 12, ставший как бы своеобразным эпиграфом всего наследия композитора. Написанный в канун ХХ века, он словно предвосхитил и две мировые войны, и взрывы в Нагасаки и Хиросиме, и многие другие события тревожного века. В этюде захватывают неистовство опережающих друг друга звуковых пластов, резкие перепады волевых мелодий. Слушателей не оставляет ощущение, будто не на фортепиано, а на сотнях раскаленных добела наковальнях отчеканена эта музыка.

И когда вскоре после создания этого творения Скрябин впервые выехал на гастроли за рубеж, его концерты в Париже, Брюсселе, Берлине, Амстердаме прошли с триумфальным успехом. Обозреватель французской газеты «Свободная критика» Э. Жорж писал: «Русский композитор Скрябин… в течение двух часов держал… избранную публику под очарованием своей игры».

Правда, общее признание пришло далеко не сразу. Выражение его мыслей, его мироощущения оказалось столь дерзновенным, столь новаторским и нетрадиционным, что вызвало волну протестов и у многих слушателей, и у коллег.

Так, прославленный композитор Сергей Танеев, по воспоминаниям сына Л. Толстого Сергея, сидевшего однажды рядом с ним в концерте, после того как затихли аккорды «Прометея», предвкушая предстоящую радость, воскликнул: «Теперь начнется музыка!» А в другой раз, прослушав фортепианные миниатюры Скрябина, заявил: «Такое ощущение, будто палками меня всего избили». Увы, подобные высказывания были не одиноки. Известный русский композитор А. Аренский, прослушав 2-ю симфонию А. Скрябина, в письме Танееву язвительно писал, что, по его мнению, вместо слова «симфония» в афише надо было бы написать «какофония».

И все же уже в двадцать с лишним лет Скрябин обретает славу и в отечестве, и за рубежом. Композитор Анатолий Лядов приветствовал его новые творения словами: «Появилось новое и великое искусство». Николай Римский-Корсаков о нем писал: «Звезда первой величины». Лев Толстой, услышав одну из фортепианных миниатюр композитора, откликнулся так: «Очень искренне, искренность дорога. По одной этой вещи можно судить, что он большой художник».

Высокую оценку получили новые творения композитора в России у его коллег. Высоко ценил новые творения Скрябина Александр Глазунов. «Я очень много играл твою Четвертую сонату, – писал он автору, – и восхищался ею». Очень тепло отзывался он и о Третьей симфонии: «Все это время изучаю твою Третью симфонию, которая мне очень нравится. Многими эпизодами я с жаром увлекаюсь».

А выдающийся музыковед, член-корреспондент Академии наук СССР А. Оссовский через долгие годы после премьеры симфонии вспоминал: «Симфония произвела ошеломляющее, грандиозное действие. С уст потрясенных слушателей то и дело срывался восторженный эпитет „гениально“… Нам казалось, что Скрябин этим произведением открывает новую эру… Между нами было неоспоримо решено: „Скрябин – гений и вождь“».

Широкое признание пришло к нему и за рубежом. Исполнение его произведений в Европе и Америке, как правило, вызывало восторженный прием слушателей. Английский музыковед Р. Ньюмарч писала композитору после концерта из его творений в Лондоне (дирижер Г. Вуд): «Впечатление было действительно велико и прекрасно… Аплодисменты были по-настоящему горячими и восторженными. Вуд должен был выходить три раза (после новинки это вещь совершенно необычная)… Я заметила м-ра Бернарда Шоу, который был одним из самых больших энтузиастов и аплодировал изо всех сил».

Издатель журнала «Новое звено» А. Брянчанинов, впоследствии возглавивший Петроградское скрябинское общество, в корреспонденции из Лондона писал, как восторженно принимала аудитория концерт Скрябина: «Меломаны, тридцать лет посещающие лондонские концерты, не запомнят тех оваций, которыми отблагодарила зала Скрябина. В зале стоял какой-то вопль, махали платками, чем попало. Оркестр, зараженный общим настроением, встал и поклонился новому светилу».

А немецкий критик А. Абер, услышав «Поэму экстаза», утверждал: «Это произведение ставит Скрябина в ряд величайших симфонистов, которые известны в истории музыки».

Как же тут не вспомнить провидческие строки о творчестве этого гениального композитора, написанные в далеком 1911 году, еще при его жизни выдающимся композитором и музыкальным критиком В. Каратыгиным: «Скрябин… кажется, русская музыка не знала до сих пор имени, которое возбуждало бы к себе более страстный, более острый интерес, чем имя Скрябина. Его душа центростремительная. Она фокус, куда сбегаются лучи… от всех феноменов внешнего мира. И раскалываемые сосредоточием мировых лучей в одной точке, плавятся и вскипают звуки, и каскадами жаркой творческой славы брызжут и хлещут с яростью неукротимой».

16 января далекого 1896 года в Парижской газете «Музыкальный гид» было напечатано: «А. Скрябин! Запомните это имя! Оно еще прозвучит в веках!» Предсказание сбылось. 14 апреля 2010 год мир отметил 95-летие со дня скороспостижной смерти композитора (случайный фурункул на губе и общее заражение крови), а его имя, его творения продолжают звучать в веках и радовать человечество.

«Свет в зале начал гаснуть. Послышались шаги, наступила полная тишина, многие застыли в оцепенении, чтобы уловить появление на сцене великого маэстро. Рахманинов вышел и твердой походкой направился к роялю. На него обрушился гром аплодисментов. Он сел и на несколько мгновений задумался, в то время как публика, продолжая аплодировать, с почтением рассматривала легендарного музыканта. Его выразительное лицо, на котором отпечатались печали и тревоги многих лет, теперь было обращено к инструменту. Он смотрел на рояль с такой глубокой сосредоточенностью, что в этом чувствовалась какая-то неземная гипнотическая сила. Один из критиков написал тогда: „Этот усталый старик казался Мефистофелем, обожженным собственным огнем и пронесшим на себе тяжесть бесчисленных жизненных тревог. Но из этого мрачного образа вдруг исторглось нечто великолепное и возвышенное“».

Сергей Рахманинов

Американцы любили Рахманинова, боготворили как пианиста, правда, не всегда понимали его музыку. Не понимали они и того, почему этот знаменитый русский так странно ведет себя: сторонится приемов, не любит давать интервью, живет замкнуто, бегает от фотографов… Уважали его личную трагедию – разлуку с родиной, но нельзя же совсем не заботиться о своей рекламе! Правда, в рекламе Сергей Васильевич к тому времени уже не нуждался – его знали все: от президента до простых носильщиков, которые почтительно здоровались с ним на улице.

Все же ореол тайны оставался: слишком виртуозной была его игра, слишком сильное впечатление она оставляла. Сравнение с Мефистофелем кажется неслучайным – живи Рахманинов лет на сто раньше, не избежать бы ему дурной славы великого Паганини. У них и вправду много общего: полжизни в странствиях, вечная неудовлетворенность собой, стремление к совершенству.

О музыке Рахманинова американская критика отзывалась сдержанно: «традиционная русская музыка», то есть много эмоций, мало новизны (то же ранее ставили в вину Чайковскому). Умами владели модернисты. Рахманинов же, сторонясь новых течений, полагался на свое сердце и никогда не изменял себе в этом. «Моя родина наложила отпечаток на мой характер и взгляды. Моя музыка – это плод моего характера, и потому это русская музыка… Единственное, что я стараюсь делать, когда я сочиняю, – это заставить ее прямо и просто выражать то, что у меня на сердце».

«Моя родина»… Он покинул ее в 1917 году, и ни Америка, ни Европа не стали для Рахманинова настоящим домом. Он был верен России до конца: только в 1943 году, за два месяца до смерти, принял американское гражданство, заботясь о будущем своей семьи. Прежней России давно уже не было, сгорела его любимая Ивановка, ушли из жизни многие близкие люди… Но он был верен не прошлому, он верил в будущее России и творил для нее (очень радовался, если его музыку исполняли в Москве), верил в ее силу и чистоту, которую впитал с детства.

Музыка вошла в его жизнь сразу. Все его детские воспоминания связаны с музыкой: за хорошую игру хвалили и осыпали гостинцами, за провинности сажали под рояль.

Семейные традиции должны были сделать из Сергея военного, но неурядицы решили его судьбу в пользу искусства. Его ждала учеба в Петербургской, затем в Московской консерваториях. Москва подарит ему встречи с людьми, которые станут его учителями, – Зверев, Танеев, Чайковский. Но это будет позже.

Для десятилетнего мальчика ближайшим другом стала бабушка Софья Александровна. Лето Сергей проводил в ее имении на живописном берегу Волхова. Полная воля, бесконечная любовь бабушки, красота тихой северной природы… Горький скажет в 1903 году о Прелюдиях Рахманинова: «Как хорошо он слышит тишину».

Вечерний звон новгородских колоколов… «Сергей мог часами сидеть в лодке, прислушиваясь к их странным, призывным, неземным голосам». Через все его творчество лейтмотивом пройдет колокольный звон.

Еще одно впечатление детства. Бабушка в Петербурге часто брала его в храм на службы: «…по молодости я гораздо меньше интересовался Богом и верой, чем хоровым пением несказанной красоты». Придя домой, мальчик садился за фортепиано и играл все, что услышал. Позднее, когда мысли о смысле земного пути и о смерти прочно войдут в его жизнь, он создаст свои «Колокола», как удары набатного колокола зазвучат аккорды Второго концерта. Когда его родина будет переживать страшные времена – войну, в которой не будет победителей, он откликнется в 1915 году «Всенощной».

В 1892 году оперой «Алеко» Сергей с блеском заканчивает консерваторию: мало найдется композиторов, чья дипломная работа вот уже сто лет не сходит со сцен оперных театров. Он много сочиняет. Его Фантазию «Утес» очень хвалил Чайковский и намеревался сам дирижировать ею, но не сложилось. Его неожиданная смерть потрясла Рахманинова. В тот же день он начал писать Трио «Памяти великого художника» – глубочайшая благодарность ученика своему учителю и другу. В одном из писем Рахманинова читаем: «Эта работа теперь кончена, так что имею возможность говорить с вами. При ней же все мои помыслы, чувства и силы принадлежали ей, этой песне. Я… все время мучился и был болен душой. Дрожал за каждое предложение, вычеркивал иногда абсолютно все и снова начинал думать».

Рахманинов никогда не писал на заказ (кроме нескольких романсов). Когда он сочинял музыку, он был «болен душой», всегда «все помыслы, чувства и силы» отдавал своему детищу. Так было и с Первой симфонией.

Спустя годы музыкальные критики будут расточать комплименты Первой симфонии. Творил Рахманинов легко и самозабвенно. «Мне казалось, что не существовало ничего, что было бы мне не по силам». Симфония уже продана издателю, дирижировать взялся сам Глазунов.

«Я не хочу приуменьшать чудовищный провал моей Симфонии… Конечно, исполнение было ниже всякой критики, но, помимо этого, недостатки сочинения открылись мне во всей своей ужасающей наготе… Что-то внутри у меня надломилось. Вся моя вера в себя рухнула». За три следующих года он не написал ничего…

Помощь пришла неожиданно. Известный меценат, железнодорожный магнат Савва Мамонтов предложил Рахманинову место дирижера в своем театре. «Мамонтов намеревался влить свежую струю в стоячие воды московской оперы, которые грозили замерзнуть в ледяной атмосфере императорских театров». В свою «Русскую частную оперу» он пригласил молодых артистов и художников – кроме Рахманинова, это Шаляпин, Коровин, Серов, Врубель.

«Именно тогда я познакомился с Федором Шаляпиным. Это событие я причисляю к самым важным и самым тонким… впечатлениям, которые когда-либо испытывал». Совместное творчество приводило Рахманинова в восторг, а рассказы и байки яркого, заразительного Шаляпина заставляли его смеяться «до упаду» (смешливость была отличительной чертой Сергея Васильевича даже в зрелом возрасте). Их знакомство началось с музыки и переросло в крепкую дружбу на всю жизнь.

Опыт дирижера Рахманинов приобрел, наблюдая за работой более опытного коллеги: от него не ускользал ни один штрих, ни одно движение палочки. В 1898 году его пригласили в Большой театр. Рахманинов всегда знал оперу от первой до последней ноты, замысел автора – его он стремился передать в первую очередь. Сергей Васильевич требовал от музыкантов железной дисциплины, был далек от всяких закулисных интриг. Это нравилось не всем, но «его музыкальный авторитет был настолько велик, его полное превосходство на каждой репетиции настолько очевидно… что никто не осмеливался выступать против».

Позже английская «Таймс» напишет про Рахманинова: «Его метод – идеальное спокойствие, его владение оркестром превосходно». А он сам говорил: «Внутреннее спокойствие… дает мне полное владение собой и теми силами – музыкальными или механическими, – которые подчинены мне».

«Странствующий музыкант» – так юный Рахманинов однажды в шутку подписался в письме к знакомой девушке. Он не мог тогда предположить, что это окажется правдой. В 1917 году налегке, почти без денег Рахманинов с женой и дочерьми покинул Россию. Тяжело было на сердце, но он не видел места для искусства в меняющейся стране, по крайней мере, тогда.

В Стокгольме для Рахманиновых началась новая жизнь, и прежде всего нужно было как-то ее обеспечить. Сергей Васильевич начал давать концерты. Но «избрав карьеру пианиста, надо было делаться пианистом-виртуозом». Сорокапятилетний музыкант берется за дело с колоссальной энергией.

Рахманинов с женой

За работой

Его спрашивали, сколько должен заниматься пианист, он отвечал, что не так важно количество часов, как внимание при упражнениях: «надо все время напряженно следить за руками, за пальцами, за ударом, а не играть механически». Рахманинов быстро приобрел совершенство техники, но для него это было лишь средство. Теперь он мог играть так, как чувствовал, как понимал, мог свободно передавать любой нюанс, любую мысль автора. Это всегда было важно для него, он очень много и трепетно работал над произведениями других композиторов. «Он исполнял не себя, а музыку». Быть может, в этом секрет его магии – священного трепета, охватывавшего слушателей.

Добившись мировой славы, Рахманинов продолжал заниматься, он редко был доволен своими выступлениями. На восторженные похвалы друзей однажды возразил: «Сегодня играл как сапожник». Это пианист, чье первенство признали лучшие пианисты мира!

Плотный график концертов, постоянные разъезды, то одна съемная квартира, то другая, постоянные занятия… «От переутомления ли или от непривычки сочинять меня не тянет к этому делу». Он исполняет написанные им ранее Второй и Третий концерты, другие произведения, еще из России. Восемь лет непрерывных концертов: Америка, Европа… Восемь лет ни одной новой ноты. Позднее, в 1934 году, Рахманинов напишет: «Уехав из России, я потерял желание сочинять. Лишившись родины, я потерял самого себя». Он так и не стал американцем, всегда окружал себя русскими, переживал за то, что происходило в родной стране. Сергей Васильевич много работал и много зарабатывал концертами, но периодически деньги заканчивались. Он отсылал их в Россию родным, друзьям. Это единственное, чем он мог помочь им, и он использовал эту возможность.

1941 год. В Европе бушует война, немецкие войска продвигаются к Москве. В Америке русская эмиграция испытывает смешанные чувства: многие желают поражения СССР. Рахманинов 1 ноября в Нью-Йорке дает концерт, сборы от которого идут Красной Армии. Деньги передаются в советское посольство вместе с письмом: «От одного из русских посильная помощь русскому народу в его борьбе с врагом. Хочу верить, верю в полную победу!»

Он пытается рекламировать свои концерты в прессе, но это не удается. Друзья отговаривают, все это может повредить ему и его дочери и внуку, оставшимся в оккупированной Франции. И все-таки он продолжает давать благотворительные концерты, отказываясь от выгодных предложений: «Я буду играть опять для России». Очень многие тогда – хотевшие, но боявшиеся помогать Советской России – были вдохновлены его примером.

В том же 41-м году, в котором он дал, как всегда, огромное количество концертов, Рахманинов пишет: «Сочинять музыку для меня такая же потребность, как дышать или есть… Постоянное желание писать музыку – это существующая внутри меня жажда выразить свои чувства при помощи звуков, подобно тому как я говорю, чтобы высказать свои мысли». В последние годы своей жизни он создал Третью симфонию, «Рапсодию на тему Паганини», которую с блеском исполнил за шесть недель до смерти.

Быть может, последние, особенно любимые им «Симфонические танцы» окончательно примирили Рахманинова с самим собой, со своей судьбой. Быть может, Странствующий музыкант обрел, наконец, покой, свой дом, о котором всю жизнь мечтал. Дом не на земле, а в своей Музыке. Закончив партитуру «Танцев», Рахманинов написал в конце: «29 октября 1940 года. Благодарю Тебя, Господи».

Литература

Воспоминания о Рахманинове. М., 1988.

Альбом. С. В. Рахманинов. М., 1988.

Б. С. Никитин. Сергей Рахманинов. Две жизни. М., 1993.

О нем почти ничего не известно. Но это «почти» – все же больше, чем о любом другом мастере средневековья: в ту пору личность художника оставалась в тени, он был просто орудием, инструментом Единственного Творца.

Четыре упоминания в летописях и житиях, несколько строк. И две достоверных сохранившихся работы – фрески в Успенском соборе Владимира и знаменитая икона «Троица». Пожалуй, еще три иконы Звенигородского чина. Остальное – «предположительно», «не сохранилось», «до нас не дошло»…

Бесчисленные загадки, окружающие его имя и творчество, превращают его в миф. Уже к концу XV века Андрей Рублев стал для потомков образцом, идеалом иконописца. А в XX веке произошло новое его открытие – благодаря усилиям реставраторов мы смогли под вековыми наслоениями краски, лака, олифы увидеть его руку. И миф не развеялся, соприкоснувшись с жизнью, а ожил.

Давайте же совершим путешествие по местам, где вопреки прошедшим векам все еще живет гений Андрея Рублева.

Кремль

Предполагают, что Андрей Рублев родился примерно в 1360 или 1370 году. Так или иначе, он вырос во времена, когда русский народ начинал осознавать себя, начинал освобождаться от рабства – внешнего, но главное – внутреннего.

Преподобный Андрей Рублев, иконописец.

Икона из ризницы Троице-Сергиевой Лавры

Первое упоминание в летописи о Рублеве связано с Москвой, с Кремлем. И это неслучайно: Москва к тому времени стала «точкой силы», признанным центром русских земель, центром единения во имя общей победы. Такой победы, примером которой в 1380 году стала Куликовская битва.

Итак, московская Троицкая летопись повествует: в 1405 году Благовещенскую церковь, домовый княжеский храм, расписывают знаменитый византийский мастер Феофан Грек, старец Прохор с Городца и – чернец Андрей Рублев. Он упомянут последним – значит, еще уступает другим двум мастерам в опыте и мастерстве. Но все же упомянут, а значит, он уже самостоятельный художник, заслуживший честь выполнять столь ответственную работу.

Роспись собора не сохранилась – храм простоял всего девять лет. На его месте поставили другой. В его иконостасе Рублеву приписывают семь икон. И здесь нас ждет одна из многих загадок, связанных с именем Рублева: прежний храм, для которого, как считается, и писались эти иконы, был значительно меньше нынешнего, и иконы эти туда просто не поместились бы…

Владимир

На высоких берегах Клязьмы еще в XII веке выросли белокаменные храмы, украшенные диковинной резьбой: Успенский, Дмитровский, Покрова на Нерли. Успенский собор Владимира был сооружен в центре города на высоком берегу реки в 1158–1161 годах князем Андреем Боголюбским, нынешний вид приобрел в 1185–1189 годах при Всеволоде Большое гнездо.

Величавый и торжественный Успенский собор образно утверждал идею главенства Владимиро-Суздальской земли, превращая ее в духовный и политический центр домонгольской Руси.

Сегодня, если смотреть с центральной улицы, Успенский собор немного теряется в окружении архитектуры последних двух веков. Но из-за реки или с другой стороны оврага, очертившего древнейшую часть города, собор предстает таким, каким увидел его Андрей Рублев в 1408 году, когда вместе со своим сотоварищем Даниилом Черным пришел сюда расписывать, поновлять обветшавший домонгольский храм.

Об этом событии мы знаем из знаменитого фильма Андрея Тарковского, но фильм, конечно, не исторический источник, а гениальное домысливание, компенсация обидной нехватки фактов, размышления о настоящем мастере, о его чистоте и свободе, о совести и вере.

…В полумраке собора фресок почти не видно, и только когда для экскурсантов включают осветительные приборы, из мрака проступают образы и фигуры. Первое впечатление – свет. Нет, не от ламп – от самих образов.

По традиции любой храм, какой бы религии он ни принадлежал, всегда представляет Путь – путь к Высшему, к Божественному. И все элементы архитектуры, убранства, росписи – с запада на восток и снизу вверх – должны обозначать вехи этого пути и направлять, вести человека от земного к небесному. От того, что есть, к тому, что должно быть.

Рублев расписал западную стену храма, плоскости стен, полукружия арочных проемов и сводов сценами Страшного Суда. Но эти картины не подавляют и не пугают возмездием за грехи. Второе пришествие Христа и последний суд Рублев рисует в столь свойственных ему светлых, даже радостных тонах. Вспоминаются слова Александра Меня: «Апокалипсис рассказывает не только и не столько о конце света, сколько о радостном грядущем переходе из временной земной жизни в жизнь вечную».

Звенигород

Такой была Москва веке в тринадцатом – высокие валы, как бы обнимающие небольшой городок, храм в центре, городской посад за пределами стен. Только тишина напоминает о том, что судьба у двух городов-ровесников оказалась разная. Москва на протяжении XIV века постепенно, но неуклонно завоевывала права столицы, центра объединения русских земель. А Звенигород так и остался небольшим городком в окружении прекраснейших, неповторимых среднерусских пейзажей. Да и сам город «переехал» – сегодня центр Звенигорода находится километрах в полутора, а Городок, древнее городище, – это несколько домов в зеленой чаше валов, да все тот же белокаменный Успенский собор в центре.

Из всех мест, где работал Андрей Рублев, дух его эпохи здесь сохранился лучше всего – даже соседний Саввино-Сторожевский монастырь до неузнаваемости перестроен в XVII веке (это было излюбленное место паломничества царя Алексея Михайловича).

В 1918 году на Городке произошло удивительное открытие. Экспедиция Центральных государственных реставрационных мастерских под руководством Игоря Грабаря обнаружила в дровяном сарае три старых иконы. Так мир обрел Звенигородский чин: поясные иконы Спаса, апостола Павла, архангела Михаила. Большинство исследователей уверенно приписывают их великому Рублеву (разве что к образу апостола приложилась еще одна опытная рука). Предположительно написаны они были в начале 1410-х годов, но для какого храма – опять загадка. Княжеский Успенский собор, неподалеку от которого они были обнаружены, и Рождественский в СаввиноСторожевском монастыре не очень соответствуют им по размеру.

Троицкий монастырь

Сейчас в Троице-Сергиевой Лавре трудно представить, как здесь было при великом основателе обители Сергии Радонежском. Многолюдно: паломники, туристы, монахи… Множество великолепных каменных храмов и монастырских зданий, стены и башни – как у настоящей крепости… И только когда заходишь в Троицкий собор, самый маленький и скромный, время как будто обращается вспять.

Когда-то, в середине XIV века, здесь, на горе Маковец, юноша Варфоломей и старший брат его инок Стефан срубили первую часовенку. Прошло немного лет, и вырос монастырь, игуменом которого стал Сергий. Имя это с трепетом разносили крестьяне окрестных княжеств, бояре и князья, приходившие за советом и благословением, недужные, получавшие приют и исцеление в монастыре… Нет, он не был аскетом, носящим вериги и изнуряющим плоть. Но удивительной силой веяло от этого человека – одетого хуже последнего из его братии, работавшего, «как раб купленный». Он стал первым и главным учителем русского народа, его учение светло и просто: труд, братство, жертвенность и во всем – обращенность к Богу. «Примером своей жизни, высотой своего духа Преподобный Сергий поднял упавший дух родного народа, пробудил в нем доверие к себе, к своим силам, вдохнул веру в будущее», – писал В. О. Ключевский.

Здесь ли начинал инок Андрей свой монашеский путь – достоверно неизвестно. Он мог или лично знать Сергия Радонежского (тот умер в 1392 году), либо, уже в 20-е годы XV века работая над иконостасом Троицкого собора, общаться со знавшими его. Так или иначе, он впитал учение великого старца не умом, а всем сердцем и воплотил его в красках.

«Троица», самое известное творение Рублева, знаменует собой зрелый период его творчества, расцвет мастерства. Не только мастерства художественного, но и духовного, богословского, иноческого.

Андроников монастырь

Единственная относительно точная дата в биографии иконописца – 29 января 1430 года. Дата смерти. Она была реконструирована по остаткам надписи на надгробной плите, которая была найдена в XIX веке, но до нашего времени не сохранилась. Плиту обнаружили рядом с собором, который станет последней точкой в нашем путешествии, как стал последней вехой в долгой и славной жизни великого иконописца.

Андроников монастырь – почти ровесник Рублева: он был основан митрополитом Алексием в 1356 году. Первым игуменом стал ученик Сергия Андроник, первым и главным храмом – деревянный Спасский собор, который в 1420–1427 годах заменили каменным, стоящим до сих пор. Монастырь стал звеном в кольце монастырей-сторожей вокруг Москвы. Это сейчас Андроников оказался почти в центре города – между Рогожской заставой и Таганской площадью, а в конце XIV века это был пригород – полтора часа пешком до Кремля. Высокий берег Яузы, зелень садов царской резиденции на другом берегу, поля, леса… Сейчас, стоя под стенами и пытаясь разглядеть на горизонте между многоэтажками золотую точечку колокольни Ивана Великого, трудно это себе представить. Но зайдем внутрь… Стихает, тает шум мегаполиса, и остается только Храм.

Он дошел до нас чудом. Собственно, еще лет пятьдесят назад его не было, на его месте стояла постройка, как бы созданная из напластований разных веков: надстроен верх, пристроена паперть, стены облицованы кирпичом, окна растесаны, фрески сбиты. В конце концов малоценное сооружение было приговорено к сносу. Но храм возник из небытия благодаря тонкости профессионального чутья ученых и архитекторов-реставраторов: его не только «нашли» под вековыми слоями, но и восстановили в первоначальном виде, доказав, что это древнейшее из сохранившихся зданий Москвы, прекрасный памятник раннемосковского зодчества. Зданий той эпохи остались единицы, и мы уже встречали их в нашем путешествии по следам Андрея Рублева: помимо Спасского собора – Рождественский в Саввино-Сторожевском монастыре, храм Успения на Городке да Троицкий в Лавре.

Спасский собор Андроникова монастыря

Андрей Рублев. Спас из Звенигородского чина. Рубеж XIV–XV веков

Храм в Андрониковом и похож, и не похож на своих собратьев. Тот же куб (символ материи, земного) в основании, те же килевидные закомары рядами поднимаются к шлемовидной главе (символу небесного, Божественного). Но здесь архитектурные элементы вдруг становятся лестницей к Небу, ступенями, по которым может подняться каждый. Здесь человек не чувствует своей отделенности от высшего, не видит пропасти между собой – и Небом. Все соразмерно, гармонично, близко… Если мы обратимся к строкам летописи, то обнаружим, что Рублев, проведший в монастыре последние годы своей жизни, не только расписывал собор, но и принимал участие в его создании: «…и создаста в обители своей церковь камену». И даже если знаменитый иконописец, уже будучи умудренным опытом старцем, и не был архитектором собора, то его влияние здесь несомненно.

…Мы покидаем монастырь, прощаемся с Андреем Рублевым – памятник ему стоит у входа в обитель. Иконописец задумался, опершись на доски, – может быть, обдумывает новый замысел?

Русский музей. Зал живописи петровской эпохи. Передо мной картина Андрея Матвеева «Автопортрет с женой Ириной Степановной». Парный портрет. Добрые, открытые, умные лица. Оба «не от мира сего»…

Пытаюсь представить, как художник пишет портрет своей супруги. Ирина позирует, он рисует ей роскошное платье по последней моде – живописцу такое не по карману. Ее большие светлые глаза смотрят на мужа. В них безграничное доверие ее души, такой чистой, наивной. Матвеев взволнован, он не умеет скрыть своих чувств, нежность его проступает в каждом мазке. Уверенной рукой мастер выписывает изящный изгиб ее шеи, высокий лоб, губы, застывшие в полуулыбке. Пишет вдохновенно и быстро… А потом он спешно пририсует себя, счастливого.

Стоя перед картиной, я потерял счет времени. Очнувшись, почувствовал неловкость из-за того, что нарушил уединение влюбленных, и поспешил выйти из зала, чтобы оставить их вдвоем.

А. Матвеев. Автопортрет с женой

А. Матвеев. Венера и амур. 1726 г.

Санкт Петербург, 1727 год. Вернулся на родину «птенец гнезда Петрова» живописец Андрей Матвеев. Ему двадцать пять лет, он опытный мастер европейского уровня. Прошло уже одиннадцать лет с тех пор, как Андрей, сын подьячего, попался на глаза Петру I вместе со своими рисунками. Императору приглянулся смышленый мальчишка. Недолго думая, послал он его учиться живописному ремеслу за границу. Отправился Матвеев сначала в излюбленную Петром Голландию, затем во Фландрию, где был в учениках у известных художников, упорно работал и проявлял незаурядные способности и прилежание. За успехами Андрея Матвеева пристально следила императрица Екатерина I; ей в Петербург отсылал он свои холсты. Пожаловала императрица Андрею титул своего личного гоф-малера. Да вот не судьба была стать Матвееву придворным художником.

Одиннадцать лет – срок немалый. За это время не стало Петра, не стало и Екатерины. Никто на родине Матвеева не знает, никто не помнит, никому он не нужен. Так бы и остался не у дел, если бы не сообразил обратиться к Александру Даниловичу Меньшикову, благо тот пока еще был у власти. Светлейший князь рассудил устроить Андрею экзамен: пусть покажет, на что годен. Экзаменовал Матвеева «первый придворный маляр», портретист Людовик Каравак. Именитый француз не скрывал своего высокомерия. Но, ничего не поделаешь, вынужден был объявить, что Матвеев «угоден лутче других российских живописцев быть в службе его императорского величества, понеже пишет обоя как истории, так и персоны». Андрея зачислили в штат Петербургской Канцелярии от строений, ведавшей всеми строительными работами в столице, а вскоре назначили начальником живописной команды Канцелярии.

В живописной команде в те годы работали русские художники «старой закваски», иконописцы и живописцы. Многих из них прислали из Москвы после расформирования Оружейной палаты, которая была центром русской живописи и прикладного искусства, главной художественной школой России. На живописную команду возлагали большие надежды. Надежды оставались надеждами, а достойного применения художникам пока не находили. Дело было в том, что иностранные зодчие и инженеры не могли, а скорее всего и не хотели найти общий язык с русскими мастерами. Столкнулись две совершенно разные традиции искусства: европейского и русского, светской живописи и иконописи. Русские художники не понимали требований иностранцев, и те использовали опытных мастеров в лучшем случае как подмастерьев, а то и просто звали «тереть краски».

Назначение Андрея Матвеева, «русского европейца», пришлось как нельзя кстати. Показало это первое же испытание, выпавшее на долю художников, – написание картин для Летнего дворца, что на Лебяжьей канавке, готовившегося принять своего нового хозяина,12-летнего императора Петра II. Приказано было исполнить шестнадцать двухаршинных полотен, изображающих «сухопутные и морские баталии». Матвеев выполнил эскизы и раздал их своим живописцам, тут-то и выяснилось, что «оные мастера не умеют фигуры писать». Что делать? Условия и сроки поставлены жесточайшие, а помощи ждать не от кого. Казалось, положение безвыходное. Да только не для Матвеева. Стал он спешно учить художников. Был Андрей от природы мягким, добрым человеком, очень заботливым, терпеливым. Смог найти подход к каждому, а ведь многие были старше его. Объяснял, переучивал, ломал сложившиеся годами привычки. К весне 1728 года совместными усилиями написали половину картин. Написали бы и все, если бы не новое распоряжение: «…По определению Верховного Тайного Совета повелено в Санкт питербурхе церковь Петропавловскую внутренним и внешним украшением отделать со всяким поспешением».

Гордо взметнулся над Санкт-Петербургом золоченый шпиль колокольни церкви Петра и Павла, став символом города на Неве, а сама церковь пока не освящена, потому что освящать нечего – внутри голые стены. Повинуясь указу, отправили расписывать Петропавловскую церковь художников из разных ведомств города и даже вольных. «Смотреть» за живописью поручили Андрею Матвееву. Начали роспись, как положено, с купола. В верхнем ярусе работала живописная команда, писали по эскизам Матвеева фрески «из повестей евангельских». Работы в куполе шли безостановочно даже зимой. Берегли каждую минуту короткого светового дня. Можно только гадать, как художникам в неотапливаемом помещении удавалось согреваться самим и не давать замерзнуть краскам. Здесь, в Петропавловской церкви, живописцы показали себя по-настоящему единой командой. Каждому художнику Матвеев поручал именно ту работу, в которой тот мог наилучшим образом проявить свое умение и индивидуальность. Трудясь бок о бок, мастера учились друг у друга. Как было заведено испокон веков, у каждого мастера были ученики, которых он и воспитывал как собственных детей, и обучал профессии, передавая секреты своего мастерства. Поскольку рук не хватало, обучение шло ускоренными темпами. Лентяи изгонялись, искатели легкой жизни уходили сами, не выдержав тяжелых условий труда, а толковые и талантливые, подрастая, вливались в ряды команды.

Закончив роспись купола, художники сразу же принялись за убранство стен. Шел 1729 год, самый счастливый в жизни Андрея Матвеева. Работа, которой он отдавался со всем своим пылом, друзья, ученики. А еще в этом году он женился. Женился, встретив свою любовь, семнадцатилетнюю дочь кузнечного мастера Ирину Степановну Антропову. Вскоре после свадьбы и написал Андрей «Автопортрет с женой». Жили Матвеевы небогато, в небольшом доме «о трех деревянных покоях на санктпетербургском острову». С ними два ученика Андрея, они поселились у него с первых месяцев после его возвращения на родину. В этом году к Матвееву на обучение поступают еще шестеро детей мастеровых из Петергофа и Стрельны, а также сын кирпичника.

У живописцев Андрея Матвеева, как всегда, дел невпроворот. С каждым годом команда крепнет, растет число учеников. Главной школой для них становится совместная работа с учителем. Вместе с мастером они переходят из Петропавловской церкви в Летний и Зимний дворец, на роспись трех Триумфальных ворот, воздвигнутых в честь торжественного въезда императрицы Анны Иоанновны в Санкт-Петербург. Вместе с Матвеевым и его живописцами работают ученики в Петергофе и Царском Селе, помогают расписывать Сенатский зал в здании Двенадцати коллегий, занимаются бесконечной реставрацией ветшающей монументальной живописи.

Живописная команда уже не та, что была раньше. Она превратилась в содружество творческих личностей, способных исполнить любые работы: от икон, портретов до огромных плафонов и панно, садовые украшения, театральные декорации и костюмы, миниатюры из финифти. Это уже настоящий художественный центр со своей сформировавшейся системой обучения. Пройдут годы. В Санкт-Петербурге откроется Академия художеств. Именно система обучения, заложенная в Канцелярии от строений во времена Матвеева и продолженная потом его учениками, ляжет в основу преподавания в академии.

За все нужно платить. Спрос на живописцев Андрея Матвеева очень велик, их постоянно перебрасывают с одного места на другое, ничего не дают довести до конца. Раз уж они снискали себе славу самых умелых и надежных мастеров, универсалов, то им и стали поручать любую работу без разбора. Так, Матвееву, выполняя высочайшие капризы, пришлось раскрашивать царскую голубятню и экипажи царской конюшни, украшать императорскую галеру, выполнять сотни других бестолковых поручений. Художник на государственной службе – лицо подневольное. Тем более тогда, в жестокие годы правления Анны Иоанновны. В России – засилье иностранцев-временщиков, которых мало что заботит, кроме собственного обогащения. Завоевания Петра I безжалостно уничтожаются. Многих его сподвижников, тех, кому небезразлична судьба России, ждут казни, ссылки, плети. Пять лет провел в казематах Петропавловской крепости и затем был сослан в Сибирь, где вскоре умер, любимец Петра, изумительный портретист Иван Никитин.

Андрея Матвеева не трогают пока, он нужен, работает на износ. Его творческие силы напряжены до предела. Помимо прочего на нем и все административные дела, счета, отчеты, распределение материалов, дров, свечей. Скромный и терпеливый, Матвеев превращается в настырного просителя, когда дело касается его команды. Он постоянно хлопочет то о выплате денежного и хлебного жалования ученикам, то о дровах для отопления помещения, где пишутся картины. Матвеев то и дело напоминает Канцелярии от строений, что один из его мастеров «пришел во всеконечное убожество», другой «претерпевает с домашними своими немалую нужду», третий «впал в несносные долги». Уже тяжело больной он пишет рапорт, просит «о награждении обретающихся при нем живописного дела учеников – Ивана Скородумова, Андрея Ярошевского, Петра Игнатова прибавочным жалованием… показанные ученики обретаются в науке своей со всяким прилежанием и неленостью, а определенным ныне жалованьем пробавляются как в пище, так и в одежде с немалою нуждою». Самому Матвееву месяцами задерживают жалованье, а ведь у него уже трое детей, семье едва удается сводить концы с концами. «Даровал ему Бог ныне дочь, – пишет Андрей, – которую в христианскую веру весть чем не имеет». С начала 1738 года жалование Матвееву перестают выплачивать совсем. Нет, видите ли, денег в казне. При этом иностранцам продолжают платить огромные суммы.

И без того слабое здоровье мастера под тяжестью непосильных нагрузок не выдерживает. Он тяжело болен, уже не выходит из дома. И все равно работает. Здесь, дома, Андрей пишет иконы. Образа для церкви Симеона и Анны, что на Хамовой улице (ныне Моховая), Матвеев с помощниками начал исполнять еще в 1734 году. Иконы писались очень медленно, Андрей срывал все сроки, его торопили, не раз угрожали штрафами. Не помогало, быстрее не получалось.

Только сейчас, в последние свои месяцы, когда его уже ничто не отвлекало, он уловил нечто такое, чего не мог постичь раньше. Торопится он на иконах запечатлеть «увиденное». Пишет до тех пор, пока рука может держать кисть. 23 апреля 1739 года в 37 лет Андрея Матвеева не станет… Неоконченные иконы допишут его ученики.

Из записки вдовы, Ирины Степановны, в Канцелярию от строений: «…означенная просительница прошением своим объявляет, что она осталась после мужа своего, Матвеева, с малолетними ево детьми и оного мужа ее тело погрести чем не имеет; и к тому же оный муж ее должен здешним обывателям за взятые съестные и прочие припасы немалое число, которое просят того долгу неотступно».

Славная и горькая судьба у художника в России, не правда ли?

В любом деле важно правильное начало. В любом – и в статье тоже. Как мне начать рассказ об Иванове – гениальном художнике, чье имя в русском искусстве стоит рядом с именем Андрея Рублева? Попробовать, может быть, так: «Александр Андреевич Иванов родился 16 июня 1806 года в Петербурге в семье художника. Отец его, Андрей Иванович, исторический живописец, академик и профессор Императорской академии художеств, был лучшим педагогом своего времени и имел большое влияние на сына. В 1817 году Александр Иванов поступил в Академию художеств и проучился там десять лет…» А можно, например, и так: «Иванов – один из самых глубоких русских художников, сумевших выработать целостное философское мировоззрение. Понять его непросто. Для этого нужны тишина и сосредоточенность, рядом с ним хочется остановиться, задуматься, затаить дыхание, перестать суетиться и мельтешить, выключиться из маленького времени, чтобы включиться в большое…»

Замечательно начал свое письмо о художнике Н. В. Гоголь: «Пишу к вам об Иванове. Что за непостижимая судьба этого человека!»

С. П. Постников. Портрет художника Александра Андреевича Иванова. Около 1873 г. Государственная Третьяковская галерея, Москва

Короче, проще и яснее уж и не скажешь, поэтому, без лишних слов, я лучше отправлюсь смотреть на картины великого мастера.

Апрель. Воскресенье. Иду в Третьяковку. Выбираюсь из метро. Взгляд привычно упирается в мекку быстрого питания «Макдональдс». На «пятачке» у станции всегда кипит жизнь, но сегодня как-то особенно шумно и людно: бабушки, перекрикивая друг друга, настойчиво предлагают «гарачии пирашки», из ларьков раздается «умц, умц, умц, бум», студенты, примостившись на парапете, пьют свое утреннее пиво, у газетного киоска и приткнувшейся рядом с ним церковной лавки – равное оживление. На выходе меня тут же берет в оборот гражданин, обвешанный какими-то причиндалами, с табличкой на груди: «Святой странник». Ловко уворачиваюсь и ухожу налево, к Лаврушинскому. Хорошо, что уже не нужно носить шапку, и сугробы становятся меньше, и солнце так греет… Это весна.

Вот и Лаврушинский переулок, 12. Государственная Третьяковская галерея.

Поднимаюсь на третий этаж. Зал № 10, сердце галереи. Отсюда расходятся тропы, ведущие в искусство Крамского и Ге, Репина и Поленова. Здравствуй, Иванов!

Короткий привал на удобном диванчике – присядем на дорожку. Впереди целый день, и торопиться не надо. Сам Иванов говорил: «В моих картинах все должно быть тихо и выразительно».

Ну, в путь!

Вот «Приам, испрашивающий у Ахиллеса тело Гектора». Учебная работа, которую Александр Иванов пишет на предложенный советом Академии гомеровский сюжет в 1824 году. Картина получила вторую золотую медаль, юный автор удостоился одобрения знатоков искусства, которые единодушно отметили его способность «вдумчиво вникать в предмет свой».

Царь осажденной ахейцами Трои Приам проникает к Ахиллу, чтобы получить у него разрешение на погребение тела Гектора – своего сына, павшего в бою у стен Трои от руки Ахилла. Ахилл, потерявший Патрокла – любимого друга, сраженного Гектором, – воплощение печали и глубокого горя. Слова, прикосновение Приама возвращают его к действительности, но, кажется, он не до конца понимает, что происходит. В верхнем правом углу картины изображен скульптурный бюст Зевса. Великий бог как будто наблюдает сверху за этой сценой, полной ожидания и неопределенности. У подножия бюста – орел. Божественная птица обернулась к Зевсу и как посредник передает слова Приама своему покровителю. Что будет дальше? Чем закончится встреча двух соперников?

Уже в этой ранней работе – весь Иванов: уверенная кисть сложившегося мастера и размышления о выборе, величии в проявлении души, восстановлении нарушенной меры, нахождении самого себя, судьбе, которая в руках Бога и человека.

А вот «Аполлон, Гиацинт и Кипарис, занимающиеся музыкой и пением». Над этой картиной Иванов работал в Италии в 1831–1834 годах. Но так и не окончил ее.

В Италию молодой художник попал в 30-м. У этого приезда – своя история.

В 1827 году в качестве аттестационного шедевра по окончании Академии (по нашему – диплома) Иванов пишет картину «Иосиф, толкующий сны в темнице заключенному с ним виночерпию и хлебодару». Это произведение сейчас находится в Русском музее, в Петербурге. В «Иосифе» получили свое дальнейшее развитие не только идеи «Приама и Ахиллеса», но и отразились совсем недавние события 14 декабря 1825 года, потрясшие всю Россию. Расстрел мятежных полков на Сенатской площади был хорошо виден из окон Академии, где жил профессор Андрей Иванович Иванов с сыновьями. На всю оставшуюся жизнь восемнадцатилетний юноша запомнил эту страшную сцену. Над Россией сгущалась тьма. Образ египетской темницы стал символом эпохи.

Иванов размышляет о прошлом, чтобы понять свое время, о роке, перед которым нет правых и виноватых, о свободе – самой главной ценности для художника. «Русский исторический живописец должен быть бездомен, совершенно свободен… никогда ничему не подчинен, независимость его должна быть беспредельна», – скажет Иванов. Он никогда не изменял этим своим словам.

Несмотря на то что в картине увидели сознательный намек на судьбу казненных декабристов, Академия наградила Иванова большой золотой медалью. А это означало пенсионерскую поездку на три года в Италию на средства Общества поощрения художников.

Кажется, все прекрасно, лучшего и желать нечего! Но – Иванов влюблен. В дочь учителя музыки Академии художеств. А женатых за границу не пускают…

Это был трудный выбор для Александра Андреевича. Сомнения, любовь, ночь, мосты Петербурга, мольбы отца… В 1830 году он уезжает в Италию.

Небыстрая дорога через Германию, Австрию. В Дрезденской галерее художник копирует голову Сикстинской мадонны. Во Флоренции осматривает галереи Уффици и Питти. Восторг и трепет от первой встречи с давным-давно знакомыми по репродукциям шедеврами архитектуры, скульптуры, живописи. И пьянящее ощущение счастья и радости, как у всякого русского, пересекшего границу и отъехавшего от нее на расстояние пушечного ядра. Свобода!

В начале 31-го он в Риме. Предполагалось, что Иванов пробудет здесь три года, копируя творения мастеров Возрождения, изучая превосходную коллекцию антиков из сокровищ Ватикана, постигая вечный город с его руинами, соборами, дворцами. Но все случилось иначе. Не три года, а долгих 28 лет понадобится Иванову, чтобы вернуться домой.

Художник много путешествует по стране, изучает сотни зданий, изваяний и полотен, одновременно ища тему для картины, которая по возвращении на родину послужит отчетом о его успехах и даровании. Итогом итальянских впечатлений становится «Аполлон, Гиацинт и Кипарис, занимающиеся музыкой и пением». В этой картине уловлен, кажется, сам дух античности, в ней чувствуется живое дыхание древней Эллады. Аполлон, Гиацинт, Кипарис – три разных состояния души, три степени зрелости, три ступени восхождения. Атмосфера покоя, гармонии и вдохновения. Самое светлое творение Иванова.

Почему он не закончил «Аполлона»? Неизвестно. Может быть, причина в том, что, подобно своему кумиру Леонардо да Винчи, он ставил перед собой художественные задачи, которые были неразрешимы. Нам не дано это узнать.

Иванов не доводит до конца и другую «отчетную» картину, уже по библейскому сюжету, – «Братья Иосифа находят чашку в мешке Вениамина». Считают, что работа над «Братьями Иосифа» была самой плодотворной неудачей Иванова: следствием ее стал поиск сюжета «Явления Христа народу».

Однако, отложив в сторону «Аполлона» и «Братьев Иосифа», Александр Андреевич оказался в очень неловком положении перед теми, кто отправлял его в долгую заграничную командировку. Все сроки подходили к концу, а каков результат? Общество поощрения художников и Академия никак не могли взять в толк причин медлительности молодого художника. Иванова призвали к ответу.

Положение исправило «Явление Христа Марии Магдалине после воскресения». Эта картина имела огромный успех на родине. Гул восторженных голосов, исключительные оценки… Иванов становится академиком Петербургской академии художеств. Получение почетного звания давало возможность сделать блестящую карьеру в стенах родного учебного заведения, обещало безбедное существование и долгожданное благополучие.

Но Иванов не торопится в Россию. Он пишет отцу: «Кто бы мог думать, что моя картина Иисус с Магдалиною производила такой гром?.. Радуюсь… довольству Академии. Но прошу меня извинить, мне все как-то это кажется невероятным, странным… Как жаль, что меня сделали академиком: мое намерение было никогда никакого не иметь чина, но что делать, отказаться от удостоения – значит обидеть удостоивших».

Красноречивое признание. Иванов не мог принять нравы придворной суетной Академии, не хотел прощать неблагодарность и несправедливость к старому отцу, которого в 1831 году из-за «подлостей и интриг» по воле царя Николая I изгнали из Академии художеств. Он не забыл обид, накопленных за годы ученичества, профессора А. Е. Егорова, который, косясь на его эскизы, ронял небрежно: «Не сам!», подразумевая, что дома за мальчика работу выполнил отец. Он многое помнил очень хорошо. И особенно – вспышки выстрелов в темноте, крики бегущих к реке людей, топот солдатских сапог под окнами в холодный декабрьский день 1825 года. И казнь пяти декабристов 13 июля 1826 года. Страшные слухи о зловещих подробностях расправы – как сорвавшихся с петли без пощады вешали снова…

Нет, Иванов не торопится в Россию. Он остается в Италии.

А «Явление Христа Марии Магдалине…» действительно замечательна. Сдержанный, величественный Христос. Мария – вся порыв, радость, счастье узнавания. Это один из самых возвышенных и трогательных эпизодов Святого писания – мгновение, когда Мария узнает воскресшего Христа. Все здесь – отчаяние и радость, восторг и сострадание. Христос приказывает: «Не прикасайся ко мне!.. Иди к братьям моим…» Мария замерла, преклонив колени и простирая руки к Учителю.

Ко времени завершения «Магдалины» у Иванова уже окончательно сложилась идея новой работы. Велик был замысел художника и план, который он сам назвал «всемирным». В письме от 28 декабря 1835 года в Комитет Общества поощрения художников он пишет: «Имею честь представить моим покровителям эскиз другой предложенной картины моей: „Явление в мир Мессии“. Сей предмет, занимавший меня с давнего времени, сделался единственною моею мыслию и надеждою, и я чувствую в себе непреодолимое желание привести оный в исполнение».

Художник, несмотря на твердое убеждение всех в том, что сюжет явления Христа людям выходит за пределы возможностей изобразительного искусства, ставит перед собой эту невероятную задачу.

Иванов создал огромное количество произведений, но расхожее мнение считает его автором одного. Был, мол, такой чудак – рисовал всю жизнь одну картину. В этих словах есть доля правды. «Явление Христа народу» стало главным делом Иванова, смыслом его непростой жизни, большую часть которой он посвятил великому труду.

В 1846 году Н. В. Гоголь, друг художника, пишет М. Ю. Вьельгорскому об Иванове: «Он идет своей собственной дорогой и никому не помеха. Он не только не ищет профессорского места и житейских выгод, но даже просто ничего не ищет, потому что уже давно умер для всего в мире, кроме своей работы. Он молит о нищенском содержании… которое дается только начинающему работать ученику, а не о том, которое следует ему, как мастеру, сидящему над таким колоссальным делом, которого не затевал доселе никто… Устройте так, чтобы награда выдана была не за картину, но за самоотвержение и беспримерную любовь к искусству, чтобы это послужило в урок художникам. Урок этот нужен, чтобы видели все другие, как нужно любить искусство. Что нужно, как Иванов, умереть для всех приманок жизни; как Иванов, учиться и считать себя век учеником; как Иванов, отказывать себе во всем, даже и в лишнем блюде в праздничный день; как Иванов, надеть простую плисовую куртку, когда оборвались все средства, и пренебречь пустыми приличиями; как Иванов, вытерпеть все и при высоком и нежном образованье душевном, при большой чувствительности ко всему вынести все колкие поражения и даже то, когда угодно было некоторым провозгласить его сумасшедшим и распустить этот слух таким образом, чтобы он собственными своими ушами, на всяком шагу, мог его слышать. За эти-то подвиги нужно, чтобы ему была выдана награда».

…Иванов уже восемь лет работает над «Явлением Христа». Сделано огромное количество эскизов, изучены сотни лиц. Он мечтает побывать в Палестине, пройти дорогами, которыми ходил Иисус. Увы, эти мечты неосуществимы. Его не понимает даже отец, а петербургские покровители считают картину пустой затеей и блажью. Ему отказывают в средствах, денег нет совсем.

А кажется, чего проще! Вот заказчики. Клиентура. На Иванова спрос есть, только работай! И платить готовы по хорошим расценкам.

Но у Иванова только один заказчик – высший и строгий. Он поручил ему работу, от которой невозможно уклониться, которую никому не перепоручишь и ни с кем не разделишь. Нельзя отвлекаться от главного на пустяки. Художник сделал свой выбор.

Единственное, что ему нужно, – тишина и спокойствие, мир и сосредоточенность. И еще согласие с самим собой. Он не может работать, если внутри хаос чувств и беспорядок в мыслях. «Бога нельзя чувствовать и постигать иначе человеку, как согласиться с собою, увидеть все в гармонии и потом действовать в силу сих убеждений… Смесь чувств, не управляемых разумом, всегда ведет за собой стыд и негодование на себя… Я поставлю теперь себе правилом не только не писать, но и не говорить ничего, не упорядочась после какого-либо сильного для чувств случая…»

«Явление Христа народу» – история всего человечества, книга судеб. Картина удивительная, нет другой такой в русском искусстве. В ней такой глубокий идейный замысел, что дна не разглядеть.

Пространство картины делится на две части: небо и землю, на грани которых – Спаситель мира, Учитель людей. Он пришел к нам. Это величайшее событие, после которого история пошла по-другому.

Вот Иоанн Креститель, Предтеча, проповедник в овчине и грубом плаще, вздымающий крест так, что он оказывается прямо в геометрическом центре полотна. «В те дни приходит Иоанн Креститель и проповедует в пустыне Иудейской и говорит: покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное… Тогда Иерусалим и вся Иудея, и вся окрестность иорданская выходили к нему и крестились от него в Иордане, исповедуя грехи свои… Я крещу вас в воде в покаяние, но идущий за мною сильнее меня, я недостоин понесть обувь Его. Он будет крестить вас Духом Святым и огнем…» Кажется, он говорит это не только присутствующим в картине, но и неисчислимым народам, проходящим по земле, всем нам.

За Предтечей – группа учеников: Иоанн Богослов, Андрей Первозванный, Нафанаил Сомневающийся. Замыкает эту группу выходящий из воды мальчик, готовый идти за Предтечей ко Христу, и немощный старик, опирающийся на палку. Юность и старость вместе.

Златокудрому Иоанну Богослову в золотистых одеждах, излучающему доверие и чистую радость, противостоит рыжеволосый обнаженный юноша, смотрящий вдаль. Это не случайно, как и все на картине. Спокойный, свободный, естественный юноша – олицетворение античного мира с его обожествлением красоты тела. Рядом с ним – еще две обнаженные фигуры, «дрожащие». Они стесняются своей наготы, ощущают себя крайне неуютно. Тело – это орудие греха. Здесь встречаются два мира – языческий и христианский.

Ближе всех к Христу «кающийся» в багряном одеянии, в образе которого угадывается Н. В. Гоголь. Иванов и Гоголь подружились в Италии. Повинуясь законам судьбы, они оказались в Риме – в одном месте, в одно время.

«Изобразить на лицах весь ход обращения человека ко Христу!» – объяснял намерение художника Гоголь. Такое понимание картины очень близко к тому, что Гоголь писал в «Дополнении к „Развязкам Ревизора“», пытаясь пояснить смысл своей пьесы. «Что ни говори, но страшен тот ревизор, который ждет нас у дверей гроба. Будто не знаете, кто этот ревизор? Что прикидываться? Ревизор этот – наша проснувшаяся совесть, которая заставит нас вдруг и разом взглянуть во все глаза на самих себя. Перед этим ревизором ничто не укроется, потому что по Именному Высшему повеленью он послан и возвестится о нем тогда, когда и шагу нельзя будет сделать назад».

Явление Христа народу. 1836–1857 гг.

Может быть, такое понимание собственной пьесы, финальной «немой» сцены напрямую связано с «Явлением Христа»? Ведь Гоголю был хорошо известен замысел всей картины и отдельных ее эпизодов.

Мы можем только гадать, что они передумали, переговорили вместе. Следы этой дружбы – в творениях Иванова, в статьях и произведениях Гоголя.

На ранних эскизах Иванова портретное сходство с Гоголем можно найти и в образе раба. Это важнейший для понимания философского смысла картины персонаж, который располагается на переднем плане полотна вместе со своим господином, справа от Иоанна Крестителя. Раб с веревкой на шее, самый последний здесь человек, подает своему хозяину одежды. В этот момент слова проповеди проникают в его сердце, и – сквозь отчаяние – на его лице появляется улыбка надежды, в которой радость и вера в спасение.

«Имеющие уши да услышат, имеющие глаза да увидят. Я здесь!» Понимающих Иисуса немного. Это самые простые и обычные люди: рыбаки, земледельцы, сборщики налогов. Для того чтобы понимать Учителя, у них есть самое главное – скромность, доверие и терпение.

Раб выполняет приказ своего господина. Старик с белым холеным телом и пышными, ухоженными седыми кудрями торопится – нужно быстрее одеться, чтобы прилично выглядеть в такой необычный, интересный момент, поскорее занять место в первых рядах, разглядеть этого учителя получше. Может быть, задать кое-какие вопросы. Он не знает, что вряд ли Иисус будет говорить с тем, кто спрашивает только из любопытства или желания подтвердить свои же собственные мнения. На такие вопросы Учитель отвечать не станет.

Прямо напротив Христа находится юноша, который помогает подняться слабому старику. Путь к Христу от этих людей – по прямой. Они хотят идти: если ты делаешь шаг к Учителю, он делает навстречу тебе десять шагов. Кажется, что Иисус должен занять место юноши, одетого в такие же точно одежды, как и он. Эта группа – символическое изображение миссии Спасителя, являющегося ослабевшему, ветхому человечеству, чтобы возродить его к жизни. Каждый человек может уподобиться Христу, если долгом его становится служение людям.

В глубине располагаются фигуры, которые также наполнены смыслом: старик, зрелый мужчина и ребенок. Они олицетворяют три фазы, три этапа, три возраста человечества.

Все люди на картине образуют два потока, которые движутся в противоположных направлениях. Правосторонний устремлен вниз, по часовой стрелке. Эти люди не смотрят на Спасителя, взгляды их потуплены. Скорбные и печальные, они удаляются от одинокого путника на холме. Не то смущенье, не то страх читается на их лицах. Левый поток людей, ведомых Иоанном, движется вверх, к Христу.

Мотив встречного движения от Бога к человеку и от человека к Богу повторяется и в центре, и по краям композиции. Эти обращения развиваются не равномерно, а в своем сложном ритме разных импульсов.

Прямо к Спасителю идут только люди в глубине слева. Эта группа кающихся с воздетыми руками, поднимающаяся по склону холма к Иисусу, не сразу видна на картине. Тем не менее она чрезвычайно важна. Символично то, что Учитель идет не к ним, и даже не к «праведным», которых ведет за собой Предтеча, а к людям, которые потерялись, сбились с пути.

Эту группу сверху замыкают римские всадники. Копье одного из них направлено на Иисуса. Крест и копье – орудия казни, символы будущих страданий Христа. Они обозначают невидимую черту, границу между Спасителем и всеми остальными. Иисус одинок. Есть только он, горы, небо – и люди, к которым Учитель с каждым шагом становится ближе, оставаясь при этом далеко.

«Царствие подобно пастуху, у которого сто овец. Одна из них заблудилась. Он оставил девяносто девять и стал искать одну, пока не нашел ее». И вот уже юноша в серых одеждах устремился к Христу. Он развернулся против течения, перестал быть частью бредущей толпы. Его в чем-то убеждает старец, убеленный сединами, в чьих глазах недоверие и сомнение, но юношу не удержать. Он увидел и узнал. Кажется, какая-то невидимая нить протянулась между ним и Иисусом, и чтобы ни говорили – прочь отсюда! Ученик и Учитель нашли друг друга.

Есть еще один персонаж, скромный и незаметный. На него трудно обратить внимание сразу. Иванов называл его «странник», «путешественник». Он и «ближайший» – единственные на картине, которые имеют портретное сходство и не являются собирательными образами, как все остальные. «Ближайший» – это Гоголь, а «странник» – сам Иванов. Это его автопортрет. Так же как Предтеча и Христос, «ближайший» и «странник» на картине не имеют пары. Они одиноки. Есть еще одна деталь, которая сближает «странника» с Иисусом. Он, подобно Христу, остается зрителем, внутренне никак не вовлеченным в события, изображенные на полотне. «Странник» – наблюдатель и свидетель, обязанность и долг которого состоят в том, чтобы видеть, сохраняя спокойствие, ясность и чистоту. Этот персонаж – воплощение внимания, сосредоточенности и внутренней дисциплины. Таким, по меркам Иванова, должен быть художник, без устали ищущий, стремящийся к совершенству.

Иванов вернулся из Италии в конце 50-х, вернулся в совсем другую Россию. Чернышевский, Белинский, Герцен, волнение в умах и ощущение надвигающихся перемен, неизвестность.

В начале июня 1858 года «Явление Христа народу» выставляют в Академии художеств. Успеха у публики картина не имела. Недоумение и недоброжелательность перерастают в открытую жестокую травлю. Измученный Иванов не выдерживает. С него довольно. 3 июля 1858 года художника не стало.

В некрологе вспомнили великих предшественников мастера: «Тени Грибоедова, Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Брюллова, Глинки проходят перед нами… Сколько до времени угасших гениев! Что за фатум, что за рок тяготеет над русским искусством!»

…Стою перед «Явлением» и не могу уйти. Сколько в нем символов, смыслов и значений! Люди, входящие в зал, невольно становятся участниками этой мистерии на огромной стене. Нас разделяет река, нарисованная на полотне. На том берегу – дерево, еще один персонаж великой истории, рассказанной великим художником. «Царствие Небесное подобно зерну горчичному. Самому малому среди семян. Когда же оно падает на возделанную землю, оно дает большую ветвь и становится укрытием для птиц небесных». Вот это дерево, которое когда-то было самым маленьким семенем. Семечко освобождается от своих границ и превращается во что-то иное. Только так можно стать чем-то большим. Когда дерево вырастает, к нему слетаются птицы, которым нужен дом. Дерево состарится и высохнет – таков закон, но прежде оно даст миллионы новых семян.

Учитель помогает возделать землю, на которой должно прорасти семя.

Представь себе, что он уже здесь – вернулся и ходит по улицам города, в котором ты живешь. Он подходит к тебе, трогает за рукав и говорит, улыбаясь: «Как проходит твоя жизнь? Не устал ли ты от всего этого?.. Я могу сделать тебя ловцом человеков. Иди со мной!» Что делать, если он заглянул с такими словами к тебе в контору, а ты видишь его в первый раз?

В родном городе все считали Иисуса простым сыном плотника. Когда Иисус рассказал землякам, кто он такой на самом деле, они очень смеялись. Разве может сын плотника быть сыном Бога?

У этой реки где-то точно должен быть брод. Его надо найти.

…Я иду по вечернему городу и думаю об Иванове, о ближайших выходных – надо обязательно досмотреть его гениальную серию «Библейских эскизов», с которых он хотел делать фрески будущего великого храма, думаю о том, как соединились в его живописи искусство Западной Европы, Древнего Египта и Ассирии, о том, что надо учиться смотреть и слушать.

Вхожу в метро. Ищу глазами моего святого странника, но его нет. Наверное, ушел куда-то по своим неведомым дорогам. Может быть, мы еще встретимся?

Что может быть «проще» картин Левитана? Но как трудно о них говорить! Ими легче любоваться, отдаваясь их необъяснимому очарованию: большая дорога, лесок, весна, талый снег, прозрачные речки, березовые рощицы, монастыри при розовом утреннем или вечернем свете, летнее утро… Как все знакомо, как близко. Вот через эту «березовую рощу» я ходила от станции на дачу. А когда наступало время «золотой осени», мы с отцом собирали подосиновики в этом леске – слева, за которым проходит железная дорога, а за ней старое деревенское кладбище, а дальше соседняя деревня – там, в изумрудном поле, где земля сходится со студеным, лазурным осенним небом. Там, над полем, по утрам всходит солнце. Там из рассветного тумана мне навстречу вышли лосиха и лосенок… И меня совсем не смущает, что «Золотая осень» написана не в «моей» деревне. Левитан – это пронзительное чувство Родины, моей маленькой родины.

Картины Левитана – о давно знакомом. Разве не писалось все это и до него? И не будет ли писаться до бесконечности? Мало ли у нас было художников, правдиво писавших природу? Но так проникает в сердце, так пленяет меня только Левитан. Он заставляет вновь переживать, перечувствовать настроения, состояния, охватывавшие меня среди природы. Его картины не виды местностей, не география, но сама русская природа с ее неизъяснимо тонким очарованием, тихая, скромная, милая русская природа.

В. Серов.

Портрет художника Исаака Левитана

И. Левитан. Весна. Большая вода. 1897 г.

Сейчас трудно поверить, что появление русского лирического пейзажа, пейзажа «настроения» связано исключительно с именем Левитана. «Как бы в насмешку над национализмом именно еврейскому юноше открылась тайна самой сокровенной русской красоты» (А. А. Ростиславов). Левитан – художник русский, но не в том русский, что он из каких-либо патриотических принципов писал русские мотивы, а в том, что он понимал тайную прелесть русской природы, тайный ее смысл, понимал только это, зато так, как никто. Во всей русской живописи лишь три-четыре художника обладали этим даром. Левитан, Серов, Коровин и Нестеров – вот мастера, сумевшие передать истинную красоту русской природы; до них – одинокая картина Саврасова да некоторые «фоны» в картинах Венецианова.

Левитан любил природу как-то особенно, до слез. Это была даже и не любовь, а влюбленность… Влюбленность всегда идеализирует возлюбленное и видит в нем все самое прекрасное, совершенное. Его пейзажи – это идеализация, зачастую очень «придуманная», но как убедительна, как благородна она и естественна. Глядя на его картины, ощущаешь, что в природе все именно так, но только более запутанно, с большим количеством совсем ненужных деталей. Мастер упрощения форм, обобщения, Левитан не «списывал» природу, он ее творил.

Любовь к природе и особая чувствительность к ее состояниям были присущи ему с детства. Он с ранних лет любил бродить по полям и лесам, подолгу созерцать закат или восход, а когда наступала весна, совершенно преображался и суетился, волновался, его тянуло за город, куда он убегал всякий раз, как на это выдавалось хоть полчаса. К растениям, цветам и деревьям относился как к братьям нашим меньшим, способным чувствовать, радоваться, тянуться к солнцу в дни весны, грустить, роняя листву перед наступлением холодов. Был чужд он и всему чрезмерному, кричащему. Неслучайно он почти не писал жаркие летние дни, предпочитая мягкую игру света. Влекли, вдохновляли Левитана не столько сила и красота солнечного света, даруемая им яркость красок, сколько состояния природы особенно близкие сокровенной жизни человеческого духа. «Я никогда еще не любил так природу, не был так чуток к ней, никогда еще так сильно не чувствовал я это божественное нечто, разлитое во всем, но что не всякий видит, что даже и назвать нельзя, так как оно не поддается разуму, анализу, а постигается любовью. Без этого чувства не может быть истинный художник. Многие не поймут, назовут, пожалуй, романтическим вздором – пускай! Они – благоразумие… Но это мое прозрение для меня источник глубоких страданий. Может ли быть что трагичнее, как чувствовать бесконечную красоту окружающего, подмечать сокровенную тайну, видеть Бога во всем и не уметь, сознавая свое бессилие, выразить эти большие ощущения» (И. Левитан).

Многое в его творческом и духовном облике определила среда, в которой он формировался как художник. Аполлинарий Васнецов утверждал, что Левитан – «продукт Москвы, воспитан Москвою», говоря, конечно, о душе, традициях московской культуры. Стремление к целебной близости с природой жило в XIX веке и в московской литературе, и в поэзии, и в музыке: лучший пример – симфонии из серии «Времена года» Чайковского, а в драматургии – «Снегурочка» Островского.

Чувство глубокой метафизической связи души с родной русской природой было характерным качеством московской школы живописи и в 1860–1870-е годы, когда ее лицо во многом определяли учителя Левитана – Алексей Саврасов и Василий Перов.

Саврасов был замечательным, вдумчивым, душевным педагогом. Причем секретом его влияния на молодежь была не столько методика преподавания, сколько способность вдохновлять учеников, которые, охваченные восторженным поклонением природе, сплотившись в тесный кружок, работали не покладая рук – и в мастерской, и дома, и на природе. С первыми теплыми солнечными весенними днями вся мастерская спешила за город и среди тающих снегов любовалась красотой пробуждающейся и обновляющейся жизни. Расцветал дуб, и Саврасов, возвещая об этом как о грандиозном вселенском событии, вбегал в мастерскую и уводил с собой молодежь туда, в зеленые рощи и поля. Константин Коровин – близкий друг Левитана в те годы – вспоминал, как Саврасов, «этот величайший, проникновенный артист с умным и добрым лицом, любил учеников своих всем своим сердцем». Учил тому, «что искусство и ландшафты не нужны, где нет чувства… Только любя природу, учась у нее, можно найти себя». Левитан искренне и благоговейно любил Саврасова, и тот заметно благоволил к талантливому ученику. Занятия с Саврасовым были благотворны для многих учеников, но именно в Левитане он нашел наиболее родственную натуру. Говорили, что только ему Саврасов передал «тайну мотива».

Левитан вел жизнь очень уединенную и с раннего утра и до сумерек изо дня в день работал, не выпуская кисти из рук. Он был необыкновенно трудоспособен. За свою недолгую жизнь – Левитан прожил неполных 40 лет – он создал более тысячи картин. Во многих графических работах начала 1880-х годов он с «шишкинской» скрупулезностью изучал и фиксировал подробности пейзажа: прослеживал рисунок древесной коры, формы листьев различных растений, «мелодику» природы. Но и в наиболее детальных, точных рисунках видна присущая художнику хрупкость, поэтичность, мягкость, нежность взгляда на любимую природу. Его исключительная зрительная память и пытливость в изучении живой жизни дали Левитану глубоко философски осмыслить природу и с годами все более лаконично выражать основную мысль пейзажа: идея и смысл Вселенской жизни – рост, стремление ввысь, к солнцу, небу и звездам. «Летом Левитан мог лежать на траве целый день и смотреть в высь неба. „Как странно все это… – говорил он мне, – и как хорошо небо, и никто не смотрит. Какая тайна мира – земля и небо. Нет конца, никто никогда не поймет этой тайны, как не поймут и смерть. А искусство – в нем есть что-то небесное – музыка“» (из воспоминаний К. Коровина о Левитане).

И. Левитан. После дождя. Плес. 1889 г.

Один из немногих среди русских художников Левитан умел наслаждаться кистью и краской, умел не только правильно, но и красиво писать. Все его картины сами по себе явление в живописи: не по сюжету, не по «содержанию», но по своему внешнему виду, как живопись, как краски, как сочетание форм. Сказать о живописи Левитана, что она сочная и жирная, что смелый, живой, гибкий мазок всегда точен, что его краски отличаются необычайной, светящейся яркостью и правдивостью, – значит разобрать ее на кусочки. Не годится. Его живопись вся из одного куска – цельная, могучая и гармоничная.

Часто его картины называли этюдами, «талантливыми, но недоделанными набросками», словом, говорили, что картины его – не картины. Старый, избитый, но вечный вопрос: без вылизанности и вылощенности не понимается законченность. Действительно, Левитан не закруглял своих штрихов, не зализывал своей живописи, не выписывал листочков и травинок, камешков и сучочков. Он давал одно только общее, в котором вся мелкота тонула и терялась, но это общее так верно, так полно сплавляло все составные части, что всякая подробность была уже лишней, нарушала общий и единый смысл картины. Сколько труда было положено Левитаном, этим в высшей степени честным и строгим к себе мастером, на некоторые из таких «неоконченных эскизов»! Как долго, иногда годами, бился он над иным простейшим мотивом, переиначивая все снова, недовольный тем или другим еле заметным диссонансом, меняя иногда всю композицию, если ему казалось, что его поэтичная или живописная мысль недостаточно «очищена». Зачастую благодаря только настояниям друзей Левитан решался выставить картину, по его мнению, далеко не готовую. Некоторые излюбленные темы, прежде чем появиться, написаны были три, четыре и даже пять раз. Левитан потому только считал свою картину неоконченной, что в ней было слишком много лишних подробностей. При этом проявлял замечательную твердость. Далеко не обеспеченный материально (свои юные годы он провел буквально в голоде и нищете), он не отступал ни на пядь от своих убеждений, предпочитая остаться со своим произведением на руках, нежели пойти на малейший компромисс. «Дать недоговоренные картины на выставку составляет для меня страдание… Окончить картину иногда очень трудно. Иногда боишься испортить одним мазком. Вот и стоят они „дозревают“, повернутые к стене. Нужно работать быстро, но не спешить заканчивать. Чтобы закончить, иногда нужно два-три мазка, а вот каких, не сразу решишь» (И. Левитан).

Вся недолгая творческая жизнь Левитана была наполнена поисками. Ему давалось все легко, тем не менее работал он упорно, требовательно к себе, каждодневно совершенствовался, с большой выдержкой: над собой, своим образованием, развитием – ему всегда казалось, что можно сделать лучше, он волновался и мучился… Много читал, в том числе русскую поэтическую лирику, изучал достижения лучших русских и зарубежных пейзажистов. Так, специально для того, чтобы прочитать монографию о Камиле Коро, чьи работы он ценил, любил и не раз копировал, Левитан выучил французский язык. В 1889 году ему удалось побывать на Всемирной парижской выставке. Внимательно, со всей страстью всматривался он в живое, незнакомое ему до тех пор искусство Запада, и, поняв его, мало-помалу стал разбираться и в самом себе. «Многие в поисках новых тем едут далеко и ничего не находят. Ищите около себя, но внимательно, и вы обязательно найдете и новое и интересное» (И. Левитан).

С Левитана написал прекрасный, очень похожий портрет Серов. Лучший прижизненный портрет. Он выполнен в мастерской Левитана – удобной, с верхним светом, построенной одним из Морозовых для себя и уступленной Левитану. В этой мастерской были написаны почти все лучшие картины художника, потом составившие его славу. На этом портрете Левитан признанный, любимый художник, достигший вершины славы. Красивый своей серьезной восточной красотой, знавший цену красоте, понимавший в ней толк, плененный сам и пленивший ею нас.

«Родоначальник русской живописи», «всеобщий педагог русских художников», «наш общий и единственный учитель» – так говорили о нем современники. Через его мастерскую прошли известнейшие художники конца XIX века: Репин, Поленов, Суриков, Васнецов, Врубель, Серов, Борисов-Мусатов. Сегодня, увы, имя Павла Петровича Чистякова известно лишь специалистам.

Каких трудов стоило сыну крепостного крестьянина пройти путь от уроков сельского пономаря до зачисления в классы Академии художеств, знал только он сам. Но любовь к рисованию и поддержка отца оказались сильнее всех препятствий. С 1849 года Павел Чистяков живет в Петербурге у дальних родственников. Рассчитывать ему приходится только на собственные силы: утром и вечером занятия в академии, а в остальное время – частные уроки, которые дают хоть какие-то средства для жизни. И все равно питается он скудно: огурцы, хлеб да чай – все, что может позволить себе юный художник.

Путь от Александро-Невской лавры, возле которой он живет, до академии в центре города и потом к ученикам – каждый день Павел Чистяков проходит 30 верст, впрочем извлекая из этой «прогулки» немалую выгоду.

В. Серов. Портрет Павла Чистякова. 1881 г.

Академическая методика, заключавшаяся в бесконечном копировании знаменитых гравюр и однообразном рисовании гипсов, Чистякову не по сердцу. Блестяще освоив школу рисования, он много работает самостоятельно. «Перспективу я слушал всего раза четыре у М.И. Воробьева, – будет потом вспоминать художник, – чертежей вчерне сделал три, а прочее усвоил в течение шести верст», во время тех самых ежедневных «прогулок».

Успехи в учебе и победы на академических выставках открывают перед Павлом Чистяковым новые возможности – его посылают на средства академии продолжить обучение в Европу.

Германия, Франция и особенно Италия околдовывают русского художника. Он пишет множество этюдов, портретов, задумывает будущие картины. «Чистяков вернулся из Италии, – вспоминал Репин, – и сразу очаровал нас своим темпераментом поэта и такой глубиной понимания искусства, о которой мы и не мечтали. Он любил учить, привязался к нам, и часто-часто мы восхищались им до самозабвения. Он не был штатным профессором; но мы всех штатных бросили еще до появления Чистякова».

По возращении Павел Петрович получает звание академика за картины, написанные в Европе, и должность адъюнкт-профессора – рядового преподавателя в Академии художеств. В жизни Чистякова (и, как после окажется, в истории академии) начинается новый этап.

Методика преподавания рисунка, существовавшая в академии, сводилась к обучению студентов определенным приемам и к выработке техники, что позволяло быстро, но исключительно механически выполнять любой рисунок или этюд. Чистяков со свойственной ему прямотой идет против устоявшихся норм: «Скажите чудную остроту, и все в восторге; повторяйте ее сорок лет каждый день и каждому, отупеете сами и надоедите всем, как бог знает что; все, что однообразно и бесконечно повторяется, как бы оно ни было хорошо вначале, под конец становится тупо, недействительно, рутинно, просто надоедает и умирает». Художник должен постоянно учиться у природы, «черпать же все только из себя, значит останавливаться или падать». По словам В. Васнецова, Чистяков был «посредником между учеником и натурой». Врубель, которого разочаровало преподавание в академии и который считал, что его учат безжизненным штампам и схемам, обучение у Чистякова называл формулой живого отношения к природе.

Серов вспоминал, что его первым заданием, полученным от Чистякова, было нарисовать листок скомканной бумаги, небрежно брошенной на пол. Поначалу такое упражнение показалось Серову смешным и даже обидным, но он начал рисовать и не смог справиться. Для решения этой задачи одного таланта оказалось мало, нужны были знания.

К Чистякову шли учиться или, вернее, доучиваться даже выпускники, окончившие академию с золотыми медалями. «Вообще порядок и правильная форма предмета в рисовании важнее и дороже всего. Талант бог даст, а законы лежат в натуре», – писал в своих заметках Чистяков. Он очень ценил талант, но повторял: «Начинать надо по таланту и кончать по таланту, а в середине работать тупо».

Художник, не умеющий рисовать, как оратор без языка, – ничего не может передать. «Без нее [техники] вы никогда не сумеете рассказать людям свои мечтания, свои переживания, увиденную вами красоту». А это самое главное! Учиться видеть, учиться думать, учиться понимать.

Художник не копирует действительность, а картина не фотография. «Так натурально, даже противно»; или того хлестче: «И верно, да скверно!» – частенько ворчал Чистяков, оценивая чересчур реалистичные работы. «Искусство полное, совершенное искусство не есть мертвая копия с натуры, нет, [искусство] есть продукт души, духа человеческого, искусство суть те стороны человека, которыми он стоит выше всего на земле». Искусство должно выражать лучшее в человеке и лучшее, что он может найти во Вселенной. Жестко критикуя картины-пустышки, он постоянно напоминал ученикам, что живопись не «эстетическое баловство», она требует от художника самоотдачи и постоянной работы над собой.

«Чувствовать, знать и уметь – полное искусство» – вот кредо настоящего мастера, полагал Чистяков.

Его академическая мастерская была открыта для всех желающих. Он вел многочисленные кружки и группы вне стен академии, давал письменные рекомендации художникам, которые не могли приехать в Петербург. Если видел в человеке искру таланта, приглашал его на индивидуальные занятия. Учиться у Чистякова было непросто: он требовал очень серьезного отношения к делу. «Будет просто, как попишешь раз по сто», – подбадривал он учеников, заставляя снова и снова переделывать работу.

На даче в Царском Селе, куда чета Чистяковых выбиралась из столицы на отдых, Павел Петрович выстроил мастерскую, где собирался дописать картину «Последние минуты Мессалины, жены римского императора Клавдия», начатую еще в Италии, создал эскизы к композиции «Свидание» по рассказу Тургенева, стал рисовать портрет матушки, Анны Павловны Чистяковой. Но завершить начатое никак не удавалось. Как только Чистяков перебирался на дачу, дом сразу наполнялся людьми: у него бывали Д. И. Менделеев и А. Н. Коркин, О. Д. Форш и П. П. Гнедич, З. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковский. Приезжали, конечно, и художники – не только получить ценный совет, но и рассказать о новых замыслах, поспорить об искусстве. Чистяков никому не отказывал, и все личные творческие планы неизбежно откладывались до лучших времен.

Сознавая невозможность совмещать труд художника и педагогическую деятельность, Чистяков выбрал последнюю. Все больше времени он посвящает решению сложных задач рисунка, живописи, композиции. Начинает записывать и систематизировать свои мысли о живописи, размышления о происхождении искусства и его месте в обществе: «Рассудок, знание всегда были во мне впереди практики, что делать – я родился и живу для других. Пусть же знание мое будет на пользу кому-нибудь».

Шли годы, но со многими учениками Чистяков сохранял узы всю жизнь. «Я еще могу съездить к Чистякову и у него хлебнуть подкрепляющего напитка советов и критики», – писал в своем письме Врубель. Часто бывал у своего учителя Поленов, который преподавал в Московской академии живописи, ваяния и зодчества по «чистяковской системе». «Желал бы называться Вашим сыном по духу», – признавался Васнецов. Такими «сыновьями по духу» были многие его ученики. Именно Чистяков посоветовал Васнецову дать согласие на роспись Владимирского собора в Киеве и поддержал идею создания картин на темы русских сказок. Долгие беседы с художниками о Боге, религии и душе обернулись врубелевским «Демоном» и «Христом», циклом картин об Иисусе у Поленова.

87 лет, прожитых в нескончаемых трудах и поисках. И каков итог? Несколько исторических полотен и портретов, незаконченные записки об искусстве и педагогике. Да, но не только. Главный итог – это сотни картин, которые создали благодарные ученики, возвратив миру все то, что вложил в них Павел Петрович.

Студия целостного человека

Человек реализуется в трех измерениях:

• внутреннем мире, координатами которого являются моральные ценности;

• в обществе, выстраивая взаимоотношения с другими людьми;

• во времени, являясь частью исторического процесса. «Студия» предлагает целостный взгляд на человека и его место в мире, основываясь на сравнении подходов и учений Востока и Запада

Задачи Студии:

• Развить целостное видение мира, связать познание себя с познанием мира.

• Искать современные ответы на вечные вопросы бытия.

• Трансформировать получаемые знания во внутренний опыт, полезный в повседневной жизни

• Учиться и работать в команде единомышленников, объединенных общими мечтами и идеалами.

Методы:

• Сравнительное изучение традиций, культур, религий, философских учений Востока и Запада, глубинной психологии, антропологии, других гуманитарных и естественных наук

• Интеграция древней мудрости и современного менталитета

• Изучение глубинных структур человеческой психики

• Изучение универсального языка символов и развитие символического мышления

• Развитие творческого потенциала человека

• Возможность работать для блага других людей и природы, участвуя в экологических, социальных и добровольческих акциях

Цикл занятий в Студии – 4 месяца. Возможно продолжение обучения. Опытные преподаватели, атмосфера творчества, занятия сопровождаются практическими упражнениями и аудиовизуальными материалами.

acropolis.org.ru +7 (495) 739-50-43