Московская жизнь, казавшаяся издалека такой привлекательной, становится для главной героини романа Лизы Успенской жестокой жизненной школой. Ей приходится столкнуться и с обитателями московского «дна», и с капризными светскими дамами. В момент полного отчаяния она встречает человека, которого, как она вскоре понимает, искала всю жизнь. Но, несмотря на взаимную любовь, счастье с ним оказывается нелегким. Став женой крупного предпринимателя, Лиза не только получает возможность отдыхать за границей и жить в роскоши, но и разделяет с мужем все трудности и опасности его жизни.
v.1.0 — Scan, OCR & SpellCheck: Larisa_F
v.2.0 — fb2 convert: remembecoventry
Зачем я вернулась сюда? Что за странная надежда поманила меня обратно в Москву, почему я не осталась в Кёльне? Точно затмение нашло…
Так думала Лиза Успенская, просыпаясь каждое утро в большой комнате Колиной квартиры и с тоской перебирая в уме, что можно делать сегодня — после того, как Коля и Наташа уйдут на работу и захлопнется дверь за спешащим в гимназию Андрюшкой.
Все решительные поступки, которые совершала Лиза за двадцать один год своей жизни, подчинены были велению чувств — иногда неясных, всегда неотменимых. Из-за этих чувств не вышла замуж за Пауля Кестнера, не осталась в Германии, вернулась зачем-то в Москву, как будто здесь ждала ее какая-то необыкновенная жизнь. И вот пожалуйста: пустая квартира, и за стенами — огромный город, в котором никто ее не ждет…
Она бродила по серым мартовским улицам, пока не промокали сапоги; потом возвращалась домой, готовила обед, встречала из гимназии Андрюшку, шла в садик за Аленкой. И для этого она вернулась?
Лиза знала, что ни брат, ни его жена не предложат ей поискать работу, не намекнут на то, что она мешает — скорее всего, им и в голову это не приходило. Наташа даже радовалась, что Андрюшка не сидит до вечера в пустой квартире. Но чувство никчемности не отпускало Лизу, и будущее представлялось не менее пустым, чем настоящее…
Комната в Воротниковском переулке приснилась ей неожиданно — Лиза совсем не вспоминала ее. И вдруг — потертый ковер на полу, тигровый плед, золотистые корешки книг, старая кофемолка с пасторальными рисунками, ключ поворачивается в замке… Проснувшись, Лиза почувствовала, что щеки у нее мокрые от слез.
Боже мой, подумала она, ведь только тогда оно и было — это загадочное «что-то», которое исчезло сейчас! Только тогда ее душа была так заполнена любовью, что вздохнуть было трудно. Тогда ждала она человека, от одного звука шагов которого замирало сердце!..
Вдруг она поняла, что хочет увидеть Арсения — сейчас, немедленно! Это был какой-то странный, мгновенный порыв, и Лиза доверилась ему. Она не знала, было это возвращением любви или просто нахлынули воспоминания — желание его увидеть было настолько неодолимым, что она стремительно встала, прошлась по комнате, пытаясь успокоиться.
Солнце уже заглядывало в окна, прозрачные пылинки плясали в его лучах. Тишина стояла во всей квартире, и ничто не мешало Лизе вслушиваться в себя. Она должна его увидеть! Как могло случиться, что она даже не поговорила с ним ни разу после того, как закрыла за собой дверь там, в Воротниковском, чуть больше года назад? Да, она была уверена тогда, что души их больше не принадлежат друг другу, ей были невыносимы даже его прикосновения — но, может быть, это было не навсегда? Неужели бесследно прошла любовь, при одном воспоминании о которой Лизу и сейчас пронизывал неведомый ток?
Она подошла к телефону, потом вспомнила: да ведь утро сейчас, он наверняка в больнице. Значит, ждать до вечера? Но желание услышать его голос было таким сильным, что Лиза все-таки набрала номер.
— Слушаю вас, — ответил женский голос. — Алло, кто это? Извините, вас не слышно!
— Я… Я хотела бы поговорить с Арсением Борисовичем, — едва выдавила из себя Лиза.
Она уже раскаивалась в том, что позвонила: ведь это пройдено, ведь прошлого не вернуть — зачем она ворошит эти угли, какой хочет разжечь огонек?
— Сейчас я его позову, — ответила женщина. — Арсик, это тебя. Пациентка, наверное — такой голосок нервный, — добавила она со смешком, понизив голос.
Лиза поняла, что он узнал ее сразу, едва она произнесла первые слова.
— Я слушаю вас, Елизавета Дмитриевна, — спокойно сказал он, точно она и правда была его пациенткой. — Снова бессонница беспокоит?
— Я хотела поговорить с тобой, — сказала Лиза, стараясь, чтобы голос ее звучал не слишком громко.
— Ну что ж, если вы находите, что вам нужна еще консультация… К сожалению, график у меня очень плотный… Давайте сделаем так: сегодня я дежурю в Склифософского. Конечно, ночью буду оперировать, а вот утром, после дежурства, с удовольствием вас приму. Вы помните, куда идти?
— Да, — ответила Лиза.
Она уже догадалась, что он говорит все это для той женщины, что сняла трубку — скорее всего, для жены. Что ж, тем лучше: ведь она и не собиралась бросаться ему на шею — ей просто было необходимо его увидеть, чтобы понять…
— Вы сможете прийти к восьми? — спросил Арсений.
— Да, — снова ответила она.
— Вот и прекрасно! Значит, завтра в восемь в ординаторской. Да, пропуск я вам закажу. До встречи, Елизавета Дмитриевна!
«Конечно, зря я все это затеяла, — подумала Лиза, положив трубку. — Что мы можем сказать друг другу? Ведь он наверняка ничего не собирался мне говорить — даже не позвонил ни разу после того, как…»
Теперь она уже ругала себя за то, что поддалась своему неясному порыву: сколько можно подчинять жизнь эмоциям, много ли счастья ей это принесло?
И все-таки она едва дождалась утра. Ведь это Арсений, ведь это его она любила до самозабвения — что с того, что невозможно повторить то, что ушло?
Она доехала до Склифа в сумерках. Возле лифта в вестибюле собралась толпа, и, торопливо застегивая белый халат, Лиза едва не побежала на восьмой этаж пешком — так велико было ее нетерпение.
Воспоминания нахлынули на нее сразу, едва она оказалась в длинном коридоре первой травматологии — вот здесь она плакала ночью, сидя на кушетке, когда Арсений подошел к ней неслышными шагами, вот здесь, в ординаторской, они пили чай и Арсений впервые поцеловал ее…
Лиза открыла дверь. В ординаторской уже собирались врачи, но она увидела только его — ей показалось, что он совсем не изменился. Арсений поднялся из-за стола ей навстречу.
— Привет, Лиза, — сказал он, как будто они расстались вчера. — Я рад тебя видеть. Знаешь что, давай-ка здесь мешать не будем, а пойдем, пойдем…
— Долго тебе, Арсений Борисыч? — пробасил рослый врач, в котором Лиза узнала завотделением.
— Нет, Алексей Фомич, проконсультирую вот только девушку…
— Ну-ну, — одобрил Фомич. — Девушка достойна консультации. Не из бывших ли наших пациенток — знакомое личико? Можешь ко мне пока пойти, я все равно сейчас на обход уйду.
В кабинете заведующего Лиза села в большое дерматиновое кресло, Арсений устроился на диване напротив.
— Как дела? — спросил он.
— Все в порядке, — ответила Лиза; она не знала, что говорить дальше.
— Ты что-то хотела мне сказать?
— Да ничего особенного…
— Зачем же тогда позвонила? — удивился Арсений. — Я думал, у тебя случилось что-нибудь.
— Проконсультировать хотел? — усмехнулась Лиза. — Ты что, уже стал частным невропатологом?
Волнение, которое не отпускало ее с той минуты, когда она услышала его голос по телефону, вдруг исчезло само собой. Лиза спокойно смотрела на него и уже не понимала даже, зачем хотела его видеть. Нет, она и прежде знала, что их отношения невозобновимы. И все-таки ей казалось, что, увидев его, она сможет восстановить утраченное душевное равновесие — как будто даже воспоминания о том счастливом времени, когда они любили друг друга, могут оказаться целительными…
— Да, удалось наконец, — ответил Арсений. — У меня теперь в Склифе только дежурства — жалко, знаешь, совсем бросать, все-таки операционная практика огромная. Верчусь, в общем.
Теперь Лиза видела, что он все-таки изменился за этот год: плечи стали как будто шире, черты лица — резче, даже излучина губ, чувственных и нежных, стала, кажется, другой… И, главное, из его взгляда исчезла та трепетность, которая когда-то сводила ее с ума, — вместо нее появилась спокойная уверенность в себе.
Лиза поняла, что не сможет объяснить, зачем хотела его увидеть.
— Все прошло, Лиза? — вдруг спросил он, внимательно вглядываясь в ее лицо. — Все прошло у тебя?
Что-то встрепенулось в ней при этих словах — о чем он спрашивает, во что вглядывается в ее глазах?
— Ты о чем? — спросила она.
— Ну, все-таки ты так переживала тогда, после аборта, — спокойно объяснил он. — Конечно, и мне нервы потрепала порядком, но тебя было очень жаль.
Она не ожидала, что он скажет об этом так просто и даже равнодушно, как будто речь шла о чем-то, что произошло не с ними. Болезненное, тяжелое разочарование постепенно охватывало ее — хотя она ведь и не знала, каким его найдет, почему бы ему не быть именно таким?..
— А у тебя как дела? — спросила она. — Женился, кажется?
— Да, почти, — ответил Арсений. — Не расписаны, но живем вместе.
Наверное, он ожидал, что Лиза будет расспрашивать о его жене — но ей не было до этого никакого дела. Она вглядывалась в его лицо, пытаясь найти, сквозь эту безмятежную уверенность, хотя бы следы того, что она любила когда-то, — и не находила. «Может быть, это я сама утратила чуткость? — думала она. — А вообще-то какая разница, отчего мы стали совершенно чужими?»
Она боялась признаться себе в том, как надеялась, что ошиблась тогда, сказав ему: «Я тебя разлюбила». Может быть, просто были расстроены нервы, вот и сказала? Но сейчас, слушая его, видя его перед собой, она понимала: ошибки не было. И надежды теперь нет — она остается наедине с этой пустотой, она одна в этом непонятном мире, и ей некуда идти, когда она выйдет на улицу…
Арсений взглянул на часы.
— Извини, я тебя задерживаю. — Лиза встала. — Действительно, довольно глупо было тебя беспокоить без дела… Не обижайся!
— Да я не обижаюсь, — улыбнулся Арсений, и лицо его на мгновение осветилось прежним светом — светом молодости. — Ты ведь всегда такая была…
— Какая? — быстро спросила Лиза.
— Чувствительная, — ответил он. — Нелегко с тобой было в эмоциональном отношении, что и говорить. Хотя, конечно, в постели тебе не было равных — вот где чувствительность на пользу!..
— Что ж, прощай, — сказала она. — Рада была тебя повидать.
На прощание он задержал ее руку в своей, но Лиза отняла руку — может быть, он не прочь прямо сейчас повторить с ней постельные восторги, ей-то что до этого? Выйдя из кабинета, она сразу пошла по коридору к выходу; Арсений еще запирал дверь, потом пошел в другую сторону — к ординаторской.
Коридор показался Лизе бесконечным; она ничего не видела перед собой. «Он прав, — думала она, поскальзываясь на свежевымытом линолеуме. — Это цинично, конечно, — то, что он сказал, — но что обижаться на циничность, если это правда? Кому нужно все это — то, что он называет чувствительностью? Даже и в постели, наверное, прекрасно можно обойтись без этого — поднабраться только опыта…»
Она чувствовала, как все словно оледенело в ней. «Что-то я долго иду, — подумала она машинально. — Наверное, выход прошла».
Наконец кончились палаты, и Лиза увидела справа дверь без номера.
— Вы куда, девушка? — вдруг услышала она, уже открыв эту дверь.
Лиза тут же поняла, что ошиблась — попала в палату. Она увидела широкую склифовскую кровать, окруженную капельницами и приборами; кто-то лежал на кровати, накрытый по пояс одеялом; женщина сидела рядом на стуле, держа на коленях книгу.
— Извините, — сказала Лиза. — Я думала, это уже выход…
Человек, окликнувший ее у двери, тут же взял ее за руку.
— Выход дальше, — сказал он. — Здесь больной, разве непонятно? Давайте-ка я вас провожу.
Лиза посмотрела на своего неожиданного провожатого. Перед ней стоял высокий широкоплечий мужчина на вид лет сорока. Волосы у него были совсем светлые, как будто выгоревшие, но даже на этом фоне сразу бросалась в глаза широкая седая прядь; черты лица крупные, точно вырубленные, светлые глаза внимательно прищурены. Лизе не очень нравилась внешность такого типа — грубоватая, хотя и мужественная. А сейчас ей и вовсе было не до того.
— Спасибо, я найду, — сказала она. — Извините, что помешала.
Она уже подошла к выходу на лестницу, когда вдруг услышала женский голос.
— Девушка, девушка, постойте!
Из палаты, в которую Лиза только что вошла по ошибке, выглянула та самая женщина, что сидела у постели больного.
— Девушка, можно вас на минуточку? — позвала она.
— Ты чего, Юля? — Лизин провожатый обернулся к женщине.
— Пусть она зайдет, Сережа, — потребовала та.
Лиза вернулась обратно к двери, женщина тут же схватила ее за руку и втащила в палату.
— Девушка, вы здесь работаете? — торопливо спросила она.
Несмотря на погруженность в свои мысли, Лиза едва не ахнула — перед ней стояла настоящая красавица! Высокая, длинноногая, такая стройная, что даже не верилось — неужели обыкновенная женщина, которая запросто останавливает тебя чуть ли не на улице, может быть так изумительно сложена? У нее были светло-каштановые волосы с рыжинкой, небрежно сколотые на затылке, с выбивающимися отовсюду прядями и завитками. Но Лизу трудно было обмануть этим мнимым беспорядком в прическе: она прекрасно помнила, что говорил когда-то Неретинский, хозяин салона «Царица Мэб», о продуманной небрежности!
И лицо у красавицы было такое ухоженное, и большие золотисто-карие глаза подведены так умело, что это было почти незаметно, и пахло от нее нежным «Пуазоном» — Лиза знала эти духи еще с Германии, Пауль однажды подарил ей флакончик, а здесь они появились сравнительно недавно. Не бывает всего этого, если женщина не думает о своей внешности!
Она была в короткой юбке, открывающей ее восхитительные ноги в золотистых чулках; длинный темно-сиреневый свитер мягко обрисовывал бедра.
— Нет, я просто зашла с врачом поговорить, — ответила Лиза.
— Ах как жаль! — воскликнула женщина. — Что же мне делать?
— Ну что ж теперь, Юля, — сказал мужчина, провожавший Лизу к выходу. — Придется посидеть.
— Да не могу же я, сто раз уже тебе говорила! — Она сердито стукнула ладонью по спинке стула. — Опаздываю ведь!
Она снова обернулась к Лизе, и та невольно залюбовалась ее осанкой.
«Просто королева!» — подумалось ей.
— Девушка, — вдруг спросила она, — а не могли бы вы посидеть здесь, то есть подежурить у больного?
— Могла бы, — удивленно ответила Лиза. — А сколько сидеть?
— Да я сама не знаю, в том-то все и дело!
Женщина даже раскраснелась от негодования, сделавшись еще красивее.
— Понимаете, — сказала она, — сиделка уже час как должна была прийти — и нету! Что это за люди, честное слово: сколько им ни плати, все равно работать не будут по-человечески! А здесь, вы же видели, одна санитарка на весь этаж, да и та пьяная с утра! Посидите, а, девушка, я вас очень прошу! Может, она и придет еще, сиделка эта проклятущая!
Быстро объясняя все это, красавица сбросила тапочки и одним изящным движением надела перламутрово-сиреневые ботиночки на шпильках.
— Не надо бы, Юля, — сказал мужчина. — Ты же ее впервые видишь, мало ли…
— Я посижу, не беспокойтесь, — сказала Лиза, сердито посмотрев на мужчину: зачем он спорит с такой женщиной! — Я все равно не тороплюсь. Надо что-нибудь делать?
— Надо флаконы менять — видите, вот здесь, на капельнице, — торопливо объяснила Юля. — Следите, чтобы воздух не попал — как только один кончится, сразу переставляйте следующий, они здесь стоят по порядку, смотрите не перепутайте. Ох, это просто счастье, что я вас поймала — я ведь на самолет опаздываю, в Париж, просто беда!
Юля надела длинный светло-сиреневый плащ из какой-то необыкновенной блестящей и шуршащей ткани, похожей на фольгу, перебросила через плечо ремень большой кожаной сумки, мгновенно взглянула в зеркало, висящее на стене, поправила волосы; звякнули браслеты на тонких запястьях. Быстро оглядев палату, она взяла со стула книгу в пестрой обложке и бросила в сумку.
— Все, Сережа, пока! — простилась она. — Смотри, ты же знаешь… Я позвоню вечером, не волнуйся.
Она склонилась над лежащим в кровати, коснулась губами его щеки, потом пронеслась к двери, легко ступая на тонких шпильках.
— Езжай осторожно, не гони, дорога скользкая! — крикнул ей вслед мужчина.
Он помолчал, слушая, как стучат по коридору Юлины каблучки, потом повернулся к Лизе:
— Что ж, девушка, придется вам приступить к своим обязанностям, раз уж обещали. Я с той стороны у двери стою, зовите, если что.
А ведь это охранник, поняла Лиза. С тех пор как она приняла охранника Виктора за его приятеля, она больше не ошибалась: у них был особый взгляд, у этих людей, и движения какие-то пружинистые.
Охранник вышел в коридор, а Лиза поменяла флакон на капельнице и села на стул у кровати. Прозрачная трубочка вела к руке лежащего мужчины; Лиза впервые взглянула на него. Он спал или был без сознания — лицо совершенно белое, без кровинки, закрытые глаза обведены синевой, темно-русые волосы прилипли ко лбу. Лиза заметила, что глаза у него какие-то необычные — широко поставленные. На нем была белая рубашка с завязками у ворота — но не больничная, а из тонкого льняного полотна; видно было, что вся грудь под ней в бинтах.
Лиза не могла понять, дышит ли он, и даже испугалась: а вдруг он умер? Но, словно для того, чтобы ее успокоить, ресницы у больного дрогнули, глаза приоткрылись. Он взглянул на Лизу, прошептал: «Юля?» — и тут же снова закрыл глаза.
— Я не Юля, — зачем-то сказала она, понимая, что он уже не слышит.
Лиза выглянула в коридор.
— Скажите, а он не умирает? — спросила она у охранника. — Может, его в реанимацию лучше? Он стал совсем как мертвый…
— Он и есть почти что мертвый, — ответил охранник. — Столько свинца вкатили — шутка ли!
— А что с ним случилось? — спросила Лиза.
— А это, девушка, не ваше дело, — отрезал охранник. — Ваше дело — флаконы менять.
Лиза обиделась и закрыла дверь. «Нашли прислугу! Возьму сейчас и уйду, будут знать», — подумала она, как в детстве.
Уходить она, впрочем, не собиралась: куда уж теперь уйдешь, не оставлять же его, такого! Делать ей было нечего. Хоть бы книгу оставила, подумала она об исчезнувшей Юле. Время от времени поглядывая на капельницу, Лиза снова села на стул у кровати и всмотрелась в лицо лежащего.
Хоть и были закрыты его глаза, ей показалось, что печать тяжелого, неизбывного страдания лежит на этом лице. «Конечно, — размышляла она. — Ведь ему больно, наверное».
Лиза не была особенно сведуща в том, как выглядит лицо тяжелого больного, и все же ей не верилось, что такая глубокая, залегшая в горьких морщинках у рта печаль может быть связана только с физической болью. Тем более если он без сознания…
Она не могла определить, сколько ему лет. Волосы на висках немного серебрятся — но совсем чуть-чуть, а это ведь когда угодно может быть. Морщин на лице почти нет — только вот эти, у плотно сжатых губ, да еще одна, между бровями. Одна бровь рассечена у самого края светлым старым шрамом — едва заметно, и от этого даже сейчас кажется, что она удивленно приподнята. Глаза действительно необычные, чуть ли не у висков. «Такие у художников бывают, — вдруг вспомнила Лиза. — Кто это мне говорил — Наташа, что ли? Но он, конечно, вряд ли художник…»
Лиза уже приготовилась сидеть здесь не меньше, чем до вечера, и даже обрадовалась немного — вот и занятие! — как вдруг дверь приоткрылась.
— Юлия Георгиевна, вы уж меня извините — беда с этими электричками!
В палату заглянула аккуратная старушка в белом халате. Увидев Лизу, она недоуменно спросила:
— А жена его где же?
— В Париж улетела, — ответила Лиза. — Очень вас ругала, между прочим.
— Да я ж говорю, — зачастила сиделка. — Две электрички подряд отменили, ну что ты будешь делать! В третью и то еле втиснулась…
Что ж, значит, можно идти! Лиза почему-то вздохнула и пошла к выходу. У двери она обернулась. Лицо раненого почти сливалось с подушкой, только темнели брови — правая удивленно приподнята…
— До свидания, — сказала Лиза то ли сиделке, то ли ему.
— Путь добрый, детка, — ответила старушка. — Спасибо, что посидела.
Когда Лиза вышла на улицу, совсем рассвело. Ноги заскользили по талому снегу, мокрый ветер прильнул к разгоряченным щекам. «Куда же идти теперь? — подумала Лиза и неожиданно поняла, что задала себе этот вопрос без той горечи, которую вкладывала в него еще вчера, да и сегодня утром. — Просто — куда идти: в метро или на троллейбус?»
Она пошла пешком в сторону Садового кольца, и сильный мартовский ветер подталкивал ее в спину, точно поддерживал или торопил.
Впервые после рождения сына Инга Широбокова чувствовала себя спокойно.
Правда, Тоша всегда был хорошим мальчиком и не доставлял ей слишком много хлопот — по сравнению, например, с тем, как мучил свою маму соседский Вадик. Но уже одно то, что о ребенке приходилось думать постоянно, сводило Ингу с ума. Спит ли он, поел ли вовремя, почему не набирает положенного веса, почему такой бледный, или красный, или потеет по ночам?
Весь первый Тошин год вспоминался Инге как непрерывный кошмар. Со стороны, наверное, все это выглядело очень мило. Во всяком случае, Эльвира Павловна, новоиспеченная бабушка, то и дело восклицала по телефону:
— Кто бы мог подумать, что из Ингушеньки получится такая сумасшедшая мамаша! Ведь она вся была в своих натюрмортах!
Но сама Инга чувствовала, что еще немного — и ее просто свезут в клинику неврозов. Ну не могла она, не могла жить в постоянном сознании того, что собственная жизнь больше ей не принадлежит! И вместе с тем — кто станет думать о Тоше, если она позволит себе расслабиться? Бабушка Эля приходила ровно два раза в неделю — как казалось Инге, главным образом для того, чтобы продемонстрировать новое платье и обсудить с дочерью сплетни в Союзе.
— Представляешь, Семенов получил-таки мастерскую на Патриарших! — говорила она, закуривая длинную черную сигарету с золотистым ободком. — Кунцев добивался из последних сил, его все уже поздравляли, и Введенцев был за него — и вдруг отдали Семенову, ну надо же!
Инга с тоской смотрела на ароматную сигарету в маминых пальцах: у нее просто скулы сводило от желания покурить, но нельзя — она кормит Тошеньку. Присев на край стула на кухне, она с тревогой вслушивалась в каждый шорох за дверью в детскую — вот-вот проснется, а овощное пюре не готово и мясо не перекручено! Господи, неужели были времена, когда Инга могла себе позволить до утра засидеться в гостях, уехать на море хоть на все лето или завиться на пару дней в Питер — просто так, чтобы сменить обстановку! Сейчас, казалось бы, и возможностей больше: хоть на Канары лети, хоть в Италию, Гена заплатит — даже не заметит. Но с кем оставить ребенка — не с бабулей же Эльвирой. «Я там с ума сойду, на Канарах, — думала Инга. — Да и Эле в голову не придет предложить…»
Гена появлялся поздним вечером, и то не всегда, и Инга уже привыкла к тому, что муж стал в доме какой-то полумифической фигурой. По правде говоря, она давно разошлась бы с ним — в конце концов он наверняка давал бы ей не меньше денег, чем теперь, а какой еще от него толк? Но едва она думала о том, сколько забот связано с разводом, как тут же решала: пусть все идет как идет, бывает хуже.
Инга уже с трудом представляла себе, зачем она, эффектная девушка из интеллигентной семьи, и сама художница, вышла замуж за бизнесмена Широбокова, с которым познакомилась в ресторане Дома кино. После того как родился Тоша и жизнь ее резко переменилась, те времена казались Инге почти нереальными, невообразимо далекими.
Кажется, Широбоков был молчаливым, сдержанным и этим выгодно отличался от богемной тусовки, к которой привыкла Инга. Ну и деньги, конечно. А почему бы и нет: Инге нравилось, что ее новый кавалер не читал меню в ресторане справа налево, что присылал за ней машину в мастерскую, если она засиживалась допоздна, что дарил зимой роскошные букеты…
Ингино детство и ранняя юность прошли далеко не в нищете. Ее отец давно решил, что благосостояние свое и семьи дороже, чем следование каким-то расплывчатым художественным идеалам, а быть одним из руководителей Союза художников — весьма выгодно и даже приятно, особенно если забыть о некоторых стремлениях беспечной молодости. Поэтому ни Инге, ни ее младшему брату Юрочке думать о деньгах не приходилось — как, впрочем, и маме Эле. Да их почти и не существовало, денег — в том мире, где распределялись дачи и мастерские, выгодные заказы и поездки за границу, и путевки, и мебель, и машины — и все это могло принадлежать маститому художнику Владимиру Сергеевичу Ратникову или любому члену его семьи — только пожелай.
Когда вдруг оказалось — да еще так быстро и почти незаметно! — что жизнь утратила прежнюю стабильность, которая казалась вечной, что хозяевами ее стали совсем другие люди, чем прежде, ни Владимир Сергеевич, ни его семья были к этому не готовы.
Это были ужасные годы: все менялось на глазах, рушились солидные репутации, терялись все ориентиры, а ведь с ними были связаны не какие-то отвлеченные идеи, а вполне конкретные повседневные поступки… Инга не любила вспоминать те годы. Правда, потом-то все более-менее утвердилось снова, и Владимир Сергеевич сумел преодолеть растерянность, снова занял подобающее положение в обществе, а уж Юра!..
Но те несколько лет… Тогда-то Инга и вышла замуж за Широбокова…
Все шло, в общем-то, неплохо, пока не родился Тоша. Инга рисовала «свои натюрморты», ездила на самые престижные презентации и вернисажи. Время от времени господин Широбоков вывозил жену в свой «свет», который не вызывал у Инги ничего, кроме брезгливости.
— Бог мой, Гена, ведь ты же интеллигентный человек! — восклицала она по дороге домой. — Как ты можешь общаться с этими торгашами! Этот твой — как его, ты говорил, Берецкий? — смотрел на меня так, как будто купить собирался, только что не ощупывал! Ужас!
— Что поделаешь, моя дорогая, — усмехался Гена. — Будь снисходительной: конечно, эти люди — не членкоры академии, но они теперь кое-что значат в жизни. А от Берецкого, между прочим, во многом зависит мое будущее. И твое, значит, тоже. Разве ты не хочешь, чтобы я поехал представителем нашей фирмы во Францию?
Во Францию Инга, конечно, хотела, и поэтому не слишком спорила с мужем. В конце концов не так уж часто ей приходилось ездить с ним к этим его берецким, можно было иногда и потерпеть. Зато ей не надо было считать копейки, как большинству ее подруг, не нашедших себе места в новой жизни. Даже ее отец поглядывал на Широбокова с опасливым уважением — словно не понимая, что заставляет зятя заниматься странным и непонятным интеллигентному человеку торговым делом…
Геннадий Широбоков что-то продавал — что именно, Инга не вникала. Кажется, лес, да, так он и говорил — лес, и в названии его фирмы упоминался лес, в какой-то дурацкой, вполне советской аббревиатуре.
«Что ж, лес так лес, какая разница?» — думала Инга, закупая памперсы в валютке — для ребенка, который вот-вот должен был появиться на свет. Она не была суеверной и поэтому рассудила: кто купит все необходимое, пока она будет в роддоме? Не Элечка ведь, она непременно наберет какой-нибудь ерунды, и уж, конечно, не Гена…
К тому времени как Инга собралась рожать, ее супруг стал бывать дома все реже: сначала задержался допоздна, потом не пришел ночевать, потом уехал в командировку без предупреждения… Инга закатила было скандал, но Гена остался невозмутим.
— Тебе вредно волноваться, Ингочка, — сказал он. — Не понимаю, что тебя беспокоит? Разве я тебя не обеспечиваю всем необходимым, и даже более того? Неужели ты думаешь, что все это было бы возможно, не отдавай я все силы работе? Ведь у нас с тобой нормальные, ровные отношения, моя прелесть, у тебя вполне самостоятельная и интересная, как ты говоришь, жизнь — отчего скандал?
Несмотря на свою погруженность в искусство, о которой любила говорить Эльвира Павловна, Инга обладала здравой логикой. В самом деле, отчего ей скандалить? Разве она влюблена в Широбокова, разве вечер не может провести без него? Слава Богу, в связи с беременностью ей больше не надо выбираться с ним на его приемы и улыбаться его, с позволения сказать, коллегам!
Но когда родился Тоша… Нет, Инга не ждала от Гены помощи, но хоть посочувствовать-то он мог бы! Ведь она весь день одна с ребенком, из сил выбивается, ночей не спит, с ума сходит! А он всего-навсего перебрался спать в гостиную, а в ответ на ее жалобы сказал:
— Так пригласи няню — или тебе денег не хватает?
Легко сказать — няню! Конечно, Инга попыталась это сделать. Но ей катастрофически не везло на нянь, ну просто фатально не везло!
Инга вообще ненавидела хозяйство и не умела его вести. Едва выйдя замуж за Широбокова и перебравшись в его трехкомнатную квартиру, она договорилась с Зинаидой, двадцать лет убиравшей в доме Ратниковых, что та теперь будет приходить и к ней, по новому адресу. С обедами Инга тоже быстро разобралась — благо Широбоков обедал в основном в ресторане или в офисе. Она просто выбрала из моря зазывных объявлений одну фирму, предлагавшую вкусные домашние обеды, и время от времени заказывала их на дом. Еще до появления Тоши была куплена итальянская стиральная машина с сушилкой — впрочем, пользовалась ею все та же Зинаида, это входило в условия договора.
Но найти няню оказалось просто невозможно, несмотря на обилие объявлений во всех газетах. Инге начало казаться, что все женщины без профессии, с неустроенной судьбой и измотанными нервами подались в няни. По ее звонкам являлись такие дамы, что Инга, при всей ее житейской безалаберности, ни за что не доверила бы ребенка ни одной из них даже для короткой прогулки. Особенно одна была неповторима — с блуждающими глазами, дергающимися руками и испитым лицом, ну вылитая обитательница вытрезвителя!
Правда, однажды мама Эля сосватала ей интеллигентную старушку, но, как выяснилось, та была старой девой и понятия не имела, что надо делать с двухлетним мальчиком.
— Не понимаю, в чем дело! — возмущалась Эльвира Павловна. — Вот Ритулина дочка нашла прекрасную няню, та даже на дачу с ее Давидиком выезжает, и Зося тоже нашла, одна ты не можешь!..
Инга и сама не понимала, почему ей попадаются какие-то клинические типы. И все в ее жизни происходит так — нелепо, необъяснимо! Вот она в толк не могла взять, что привело ее несколько лет назад в дом Широбокова. Но еще большей загадкой было для нее: зачем он-то женился на ней? От большой любви — что-то не похоже: он с самого начала был каким-то бесстрастным, а после рождения Тоши вообще мало стал бывать дома.
Но самое печальное заключалось в том, что Инга понимала: ей, в общем-то, безразлично, как относится к ней Широбоков, ей неинтересно думать о нем и ждать его, и беспросветная скука все больше охватывает ее…
Иногда Инга с тоской смотрелась в зеркало. Боже, в кого она превратилась! Ведь ей едва за тридцать, она довольно хороша собой, ей всегда говорили, что у нее оригинальная внешность — темно-русые прямые волосы, большие серые глаза почти у самых висков, слегка выступающие скулы… А когда она последний раз была хоть где-нибудь — в мастерской у модного художника, которых прежде знала наперечет, на приличном вернисаже? Да что там, на чьем-то вернисаже: она и в свою-то комнату в папиной мастерской не показывалась уже год!
Конечно, Инга не обольщалась насчет своего таланта, но все же — ведь у нее и выставлялось кое-что, и продавались картины. А теперь — этот вечный страх из-за Тоши, целодневное одиночество в квартире, которую она так и не сумела сделать уютной, редкие звонки приятелей, с которыми даже встретиться некогда…
Как-то само собой получилось, что, объявив жене о своем отъезде во Францию, Широбоков уже не предложил ей ехать вместе с ним.
— Что тебе там делать, детка? — сказал он с обычной своей невозмутимостью. — Ты и по-французски не говоришь, и знакомых у тебя там нет. Я уверен, ты будешь скучать.
«Можно подумать, здесь мне очень весело!» — подумала Инга, но промолчала. Теперь она уже и сама не была уверена, что хочет ехать с ним куда-то…
— А как же Тоша? — спросила было она. — Ведь мальчику нужен отец!
— Да? — усмехнулся Широбоков. — Я и не отказываюсь от отцовства, если ты заметила. Просто у нас с тобой не сложилось особенной близости, при чем здесь ребенок? Я ведь буду приезжать и непременно навещать вас с Антоном. А жаловаться на мою финансовую неаккуратность у тебя, моя радость, по-моему, нет оснований.
«Как во сне идет моя жизнь, — думала Инга, слушая мужа. — Что происходит между нами, расходимся мы или нет, чувствует ли он ко мне хоть что-нибудь? А я к нему?..»
После отъезда Широбокова Инга поняла: еще год-другой, и она опустится на дно, где эта илистая скука, эта обволакивающая лень уже не отпустят ее…
— Мама! — воскликнула она, позвонив родителям. — Я тебя прошу, найди хоть кого-нибудь! Только чтобы не алкоголичка была и не маньячка — остальное безразлично. Чтобы приходила и сидела с Тошей, особенно вечером, чтобы я хоть куда-то могла выходить! Ведь он уже большой, ему четыре года почти — неужели нельзя никого найти?
Ужас охватывал ее, настоящий ужас! Немедленно сделать что-нибудь со своей жизнью, вырваться из этого болота! Плевать на Широбокова, найдет себе другого — только бы растормошить саму себя, вернуться к нормальному существованию.
— Буду платить пять долларов в час, только найди, — решительно сказала Инга. — Иначе выброшусь из окна, — добавила она, чтобы заставить мать искать поактивнее.
И вот тогда-то эти женщины, от которых она прежде шарахалась, стали появляться в ее доме. С нянями ей по-прежнему не везло, но теперь Инга твердо знала: как бы там ни было, а надо соглашаться с тем, что есть, лишь бы не обижали Тошу — за этим она следила, дотошно расспрашивая сына о постоянно сменяющихся няньках.
Иногда она отвозила его на дачу к бабушке и дедушке. Но Элечки надолго не хватало, а папа старался напоследок своего функционерства в разваливающемся Союзе получить как можно больше — и ему тоже было не до внука.
Так прошел год. Инга лихорадочно наверстывала упущенное за время своего странного замужества. Она провела почти месяц в мастерской, написала несколько вполне сносных картинок. Инга давно уже поняла: не так важно, что именно и как изображено на холсте, дело в репутации, а выдать за новое слово в искусстве можно все, что угодно.
Когда натюрморты и пейзаж были готовы, Инга с головой окунулась в прежнюю свою жизнь — с бесконечными посиделками, тусовками, ресторанами и прочими проявлениями богемности, позволявшими ей чувствовать себя весьма интересной дамой. Тем более что счет Широбокова в солидном коммерческом банке позволял ей не стеснять себя: ее далекий супруг, вероятно, понял за время недолгой совместной жизни, что, при всех своих недостатках, Инга не транжира и не станет злоупотреблять его финансовым доверием.
У нее завелся даже любовник, вполне приличный скульптор средних лет, до сих пор подающий большие надежды. Правда, Инга никогда не приводила его в квартиру Широбокова: наверное, давали о себе знать понятия о порядочности, усвоенные в детстве; а может быть, просто неловко было перед Тошей.
Но Тоша, Тоша — чувство вины перед ним мучило ее постоянно! Сейчас, несмотря на то, что мальчик уже подрос, она чувствовала себя примерно так же, как когда-то, прислушиваясь к его младенческому дыханию и не зная ни минуты покоя.
Что он делает там, дома, с очередной няней — как всегда, сомнительной особой, больше всего на свете любящей болтать по телефону? Какой-то он стал бледный, грустный. Ему пошел шестой год, а он даже букв не знает, и это внук членкора академии! Инга приходила в отчаяние, но ничего не могла поделать: годы шли, упускать время было нельзя, надо было устроить свою судьбу…
Никто не мог понять, почему не складывается ее жизнь, даже любимый брат Юра.
— Зря ты беспокоишься, Ин, — говорил он, заезжая к сестре и играя со сразу веселеющим племянником. — Нормальный пацан, зря только в городе сидит, ты бы его на дачу отправила.
— С кем, Юрочка, с кем? — отчаивалась Инга. — Элечка, конечно, не против, но ведь она через три дня позвонит и скажет, что мальчик заболел, что она не справляется, и мне придется снова забрать его в город. Пойми, я не могу уехать с ним больше, чем на лето, у меня не та жизненная ситуация, чтобы можно было расслабляться на даче!
Юра не возражал: наверное, он и сам прекрасно понимал — не такое теперь время, чтобы расслабляться… Даже Инга видела, что карьера брата развивается стремительно и блестяще. Едва окончив университет, он окунулся в свой компьютерный бизнес.
Сначала никто не верил, что Юра занят чем-то серьезным: сидели мальчишки в каком-то подвале на Тверских-Ямских, собирали-разбирали свои железки. Инга в это время как раз рожала, расставалась с Широбоковым — ей было не до Юриных дел.
И вдруг оказалось, что ее брат, которого она привыкла считать маленьким, хотя он и всего-то двумя годами был моложе, — возглавляет какую-то крупную фирму, ездит за границу на какие-то совещания, приезжает навестить сестру на «мерседесе»! И даже женитьба в восемнадцать лет ему не помешала… Как незаметно это произошло — впрочем, Инга уже привыкла к тому, что вся ее жизнь напоминает замедленное кино…
И вот он сидит в гостиной широбоковской квартиры, Тошка собирает на полу привезенный дядей Юрой средневековый замок «Лого», а Инга смотрит на брата — и не узнает его. Нет, внешне он не очень изменился, Юрка всегда считался в их семье красавцем: темно-серые глаза, широко поставленные, как у отца и у нее, Инги, твердый подбородок с неожиданной детской ямочкой, волосы то и дело падают на высокий лоб, правая бровь удивленно приподнята — но это всегда у него так, просто из-за шрама: подрался в детстве с деревенским хулиганом.
«Но если бы я писала его портрет, — вдруг подумала Инга, — уже нельзя было бы написать его таким, как пять лет назад… Взгляд стал другим: жестким, внимательным и недоверчивым. Губы его, бывшие в раннем детстве предметом постоянных насмешек — Юрка, рот закрой, а то ворона влетит! — сомкнуты теперь в твердую линию.
А все-таки он совсем не похож на бизнесмена Широбокова: тот вон — приезжал недавно — обрюзг, растолстел как-то, хоть и живет в Европе, где это вроде бы не принято. А Юрочка — в отличной форме, и походка такая же, как в пятнадцать лет — легкая, летящая, чуть вразвалочку — они любили с соседскими пацанами друг перед другом изображать морских волков, так и осталась походка…
— Зря ты с ума сходишь, Ин, — повторил Юра. — Конечно, времена теперь суровые, но ведь и возможности большие. Все от тебя зависит. Я вот, например, не верю, что невозможно приличную няню найти — тоже мне, проблема! Конечно, эта мымра, что сейчас с ним сидит, никуда не годится. Чтоб пацан в шесть лет читать не умел! Ну так обзвони подруг, маму заставь поискать — сама же говоришь, нельзя расслабляться.
Инга понимала, что брат прав. Но как объяснить ему, действительно привыкшему, что все в его руках, — как объяснить ему, что ей просто не везет в жизни, ну бывает ведь такое, во все времена бывает! И с нянями не везет, и с мужем — такая уж судьба…
Юра посидит немного — и исчезнет, окунется в свою непонятную жизнь, до Инги ли ему, до Тошки ли! Конечно, если бы с ними, не дай Бог, несчастье случилось, если бы без денег остались, Юра наверняка бы помог. А так — живут ведь как-то…
И вдруг, пару месяцев назад, все переменилось, как по мановению волшебной палочки, и Инга впервые за много лет вздохнула свободно…
— Здравствуйте, я к вам от Наташи Успенской. Ведь вам нужна гувернантка для мальчика?
Лиза остановилась на пороге, глядя на хозяйку квартиры, не предлагавшую ей войти. Инга Широбокова, о которой говорила ей невестка, оказалась худощавой женщиной лет сорока, со следами былой если не красоты, то оригинальности. Она была одета в узкую черную юбку, засыпанную сигаретным пеплом, и в мягкий серый пуловер; русые прямые волосы падали на плечи, Инга то и дело отводила их от глаз, рассматривая Лизу. Злой она, во всяком случае, не казалась — уже хорошо.
Из комнаты выглядывал маленький пухлый мальчик — наверняка ее сын Антон.
— Вам нужна гувернантка для мальчика? — повторила Лиза, и Инга наконец кивнула, приглашая ее в прихожую.
Несколько месяцев, прошедших после Германии, показались Лизе вечностью.
Утром она с тоской думала: вот новый день начинается, надо вставать. Никогда с ней такого не было, раньше каждый новый день казался счастливой загадкой, и она с замиранием сердца ждала, что принесет он ей…
Первым не выдержал Николай.
— Лиза, — спросил он однажды вечером, когда уже был выпит чай и все они собирались спать, только Наташа хотела почитать еще что-то перед завтрашней лекцией. — Можешь ты нам наконец сказать, что ты все-таки собираешься делать дальше?
— Коля! — укоризненно сказала Наташа. — Разве Лиза ничего не делает? Она очень мне помогает, неужели ты не видишь? И ты, между прочим, каждый день ешь роскошный обед…
— Я не про то, — поморщился Николай. — Пусть живет у нас, разве мне жалко? Я ведь о ней беспокоюсь. Взрослая девка, двадцать один год стукнул — ни профессии, ни перспектив.
Лиза слушала брата, опустив глаза. Как назло, именно сегодня позвонила из Новополоцка мама и, едва не плача, говорила почти то же самое.
— Лизочка, хоть домой уж приезжай, раз там не прижилась, — слышалось в телефонной трубке. — Чего ж теперь сидеть в этой Москве, я думала, может, учиться пойдешь или замуж выйдешь…
Жизнь снова шла по тому же кругу, который казался пройденным год назад. Это состояние — «ни профессии, ни перспектив» — уже и тогда казалось Лизе невыносимым. А теперь, после той жизни, которую увидела она, встречаясь с Виктором, после любви к Арсению, после Германии — снова чувствовать себя девчонкой? Ей казалось, что она готова на все, лишь бы вырваться из этой замкнутой безнадежности…
Поступить в какой-нибудь институт, конечно, было бы хорошо, и мама бы успокоилась. Но Лиза давно уже поняла: ее не тянет ни к одной профессии, для которой необходимо окончить институт. А учиться просто так, лишь бы время провести, она не хотела…
Когда Наташа сказала ей, что какая-то знакомая ищет гувернантку для внука, Лиза встрепенулась. Гувернантка — все-таки это не няня к младенцу: она уже позвонила не по одному объявлению и убедилась, что всюду нужны либо няньки к годовалым крошкам, либо солидные рекомендации, которых у нее не было.
Она даже не стала расспрашивать Наташу, что представляет собой ее знакомая — в конце концов сейчас это не так уж важно: Лиза была уверена, что найдет общий язык с кем угодно.
И вот перед ней эта Инга в засыпанной пеплом юбке. Смотрит недоверчиво, точно заранее уверена, что Лиза ей не подойдет. Непонятно почему, Лизе показалось, что она уже видела эту женщину — что-то знакомое было в ее лице…
— Пройдите, пожалуйста, в комнату, — протянула Инга словно нехотя.
Усевшись в глубокое, чуть проваленное кресло под торшером, Лиза огляделась. Странная комната! Вроде и мебель дорогая, но какая-то вся обтертая. В углу роскошного ковра — въевшееся пятно: похоже, что там пролили суп.
— Вы курите? — спросила Инга.
— Нет.
— Тогда кофе выпейте. Кажется, еще не остыл.
С этими словами Инга подвинула Лизе одну из чашечек, почему-то стоявших на низком журнальном столике.
— Надо же, я как будто знала, что вы придете, — засмеялась Инга. — Вот и кофе приготовила на двоих!.. Скажите, а вы действительно работали с ребенком в Германии?
— Да.
Лиза отвечала односложно из-за непонятной растерянности: странная женщина сидела перед ней! О чем она думает, что скажет в следующую минуту — кажется, она и сама этого не знает.
— Но мама мне говорила, тот мальчик был постарше, чем Тоша?
— Да, он уже учился в школе, — объяснила Лиза. — Но это не так важно: ведь ваш сын тоже скоро пойдет.
— Не знаю, — Инга наморщила лоб. — Он такой болезненный… И читать не умеет до сих пор… Скажите, — она вдруг встрепенулась, — а вы могли бы научить Тошу читать?
— А разве это трудно? — осторожно спросила Лиза.
— Нет-нет, не думайте, он вполне нормальный мальчик, — торопливо произнесла Инга. — Просто у меня нет времени, вы понимаете — нет времени на это! — Голос ее почему-то задрожал, она нервно сжала руки, и костяшки ее пальцев побелели. — Я не могу ничего поделать: у меня нет времени для собственного сына, так уж сложилась моя судьба!
Лиза поняла, что сейчас Инга начнет рассказывать о своей судьбе. Неожиданно она почувствовала себя легче: ничего особенного нет в этой даме, просто нервная, избалованная, но, кажется, неплохая. Может быть, и правда у нее какие-то особенные трудности в личной жизни — но сейчас Лизе не хотелось разговаривать об этом.
Она вообще не любила, когда какой-нибудь случайный сосед по купе начинал изливать душу, заставляя выслушивать свои жалобы и сетования, или бабулька в очереди принималась расспрашивать, замужем ли она да есть ли у нее парень…
— Я думаю, мы с Тошей быстро научимся читать, — сказала Лиза, подмигнув мальчику, который так и не вошел в гостиную, по-прежнему выглядывая из-за двери. — Правда, Тоша?
Мальчик смутился и спрятался совсем.
— Кроме того, — продолжала Инга, кажется, уже забыв о Тошином чтении, — мне необходимо, чтобы вы оставались с ним вечерами — ну, хотя бы два раза в неделю, предположим. Или лучше три — да, три раза в неделю, подходит вам это?
— Подходит, — ответила Лиза. — А днем?
— Конечно, и днем — да-да, и днем, примерно через день, мы это с вами обсудим подробнее, если договоримся. И плачу я по пять долларов в час — вам, вероятно, передали. Вообще-то это муж мой платит, но он сейчас во Франции, он там в длительной командировке, но скоро, вероятно, вернется, вы его непременно увидите.
«Зачем мне видеть ее мужа?» — мельком подумала Лиза. Но она уже перестала обращать внимание на большинство Ингиных фраз — к чему, если та сама забывает, о чем говорила, едва успев договорить до точки?
— Когда мне прийти? — спросила Лиза.
— Завтра! — быстро ответила Инга. — Приходите завтра, и пораньше, пожалуйста: мне надо быть в мастерской с утра, для меня это, знаете ли, лучшие рабочие часы, ведь я художница, вам передали?
— Я приду к девяти, — сказала Лиза, вставая. — До завтра, Инга Владимировна.
— Вы можете называть меня просто Инга. Неужели я кажусь такой старой, что вам хочется называть меня по отчеству? А мне, между прочим, всего тридцать пять!
«Я думала, больше, — про себя удивилась Лиза. — Впрочем, какая разница?»
— Вот вы выглядите очень молодо, — болтала Инга, провожая ее до двери. — Ведь вам всего двадцать один год, правда? У вас вся жизнь впереди, вас Лиза зовут? Извините, я не спросила, но мне Элечка уже говорила, что вас зовут Лизой, по-моему, прелестное имя!
Лиза едва дождалась, когда Инга захлопнет дверь. Хорошо, что ей придется общаться с мальчиком, а не с мамашей! Но пять долларов в час — в это просто поверить невозможно! Кажется, эта Инга решила разорить своего супруга. Впрочем, ей-то какое дело? Главное, теперь она сможет снять квартиру — нет, пожалуй, все-таки не квартиру, а комнату в коммуналке. Конечно, можно жить у Коли, никто не гонит — но Лиза чувствовала: ей нужно жить отдельно, она не может зависеть ни от кого. Кроме единственного человека, с которым ее свяжет не комната и не деньги. Но кто он, этот человек, да и есть ли он вообще на свете?..
Так волшебным образом переменилась не только жизнь Инги Широбоковой и ее сына Тоши.
Снять комнату Лизе удалось не сразу. Во-первых, выяснилось, что деньги Инга будет платить раз в две недели, и, значит, придется подождать. Во-вторых, не так уж это оказалось легко, найти комнату в нормальной коммуналке — тем более что Лиза не хотела посвящать в свои планы Колю и Наташу.
Она срывала язычки телефонных номеров со всех столбов, звонила, приходила посмотреть — и ужасалась. Господи, неужели можно жить в этих мрачных трущобах, и это называется «просторная комната в центре»! То воды горячей нет, то ванной, с потолка течет, сыро — Лиза представить себе не могла, что в Москве существует подобное жилье!..
Наконец какая-то сердобольная старушка, пытавшаяся сдать смежную комнату в обмен на уход за собой, посоветовала Лизе съездить на Банный переулок.
— Уж там-то найдешь, детка! — убежденно говорила она. — Туда все ходют, кого только нет!
Заплеванный закоулок неподалеку от грязного здания бань испугал Лизу не меньше, чем мрачные комнаты в старых домах. Какие-то небритые мужчины подходили к ней, предлагая:
— У меня живи, зачем тебе комнату снимать? Мы с тобой сживемся…
Апрельское солнце ласково касалось Лизиных волос; она расстегнула куртку и растерянно огляделась. Ей казалось, что она многое повидала за те два года, что прошли после Новополоцка, но здесь она чувствовала себя совершенно беспомощной. Толпа людей, глаза у всех то испуганные, то хитрые, то печальные, то злые, то просто усталые… Неужели здесь можно что-то найти?
— Квартиру ищете, девушка? — неожиданно услышала она.
— Да. — Лиза обернулась на этот спокойный голос.
Перед ней стояла немолодая женщина — как раз из тех, с усталыми глазами. Одета она была не бедно, но без роскоши — и по крайней мере аккуратно; это сразу расположило к ней Лизу. Женщина была чем-то похожа на ее маму — с той же печатью постоянной заботы на лице.
— Вам квартира нужна или комната? — спросила женщина.
— Вообще-то комната: на квартиру просто денег не хватит, — объяснила Лиза. — А вы что, сдаете?
— Сдаю. В самом центре комната, на Грановского.
Сердце у Лизы забилось быстрее: конечно, эта комната наверняка не многим лучше тех, что она уже видела, но не может же такая домашняя, спокойная женщина быть содержательницей какого-нибудь притона! Непременно надо посмотреть. Лиза чувствовала, что наконец нашла то, что искала…
До улицы Грановского они доехали вместе с женщиной — ее звали Тамара Сергеевна.
— Вы понимаете, — рассказывала она по дороге, — у нас так сложились обстоятельства: Ирочка — это моя дочка, Ирочка, — вышла замуж, и, конечно, молодые хотели жить отдельно от нас. Мы-то давно уже в Митине живем, квартиру там получили с мужем двухкомнатную, а Ирочка хоть и с нами жила, да была прописана на Грановского — чтоб комнату сохранить. И вот вышла она замуж, мы ремонт сделали — чтобы им там чистенько было. А они — Господи, что делать! — пожили три месяца, и все! Говорят, не сошлись характерами… Разве можно так, надо же раньше думать, а потом жениться, правда?
Тамара Сергеевна смотрела на Лизу, словно ожидая подтверждения своим словам, но Лиза молчала. «Странно, — думала она. — Почему это такие женщины считают меня просто-таки своей ровесницей, да еще ждут, что я сейчас начну осуждать беспутную молодежь? Неужели я выгляжу так положительно?»
— Вот, решили комнату сдать. Раньше-то мы боялись сдавать — мало ли кто попадется, сейчас люди такие стали, не приведи Бог, комнаты лишишься. А сейчас нам деньги нужны: Ирочка-то у нас беременная…
Все это было Лизе не слишком интересно, но слова Тамары Сергеевны успокаивали ее: похоже, хозяева — нормальные люди, и обстоятельства у них нормальные.
Они вошли в мрачную арку через чугунные ворота, прошли через двор. Лифт не работал, и на четвертый этаж пришлось подниматься пешком.
— Это часто так, — объяснила Тамара Сергеевна. — Мы потому молодого кого-нибудь искали, не гонять же стариков наверх, правда?
В длинном коммунальном коридоре было полутемно.
— Лампочку никак не заменим, — снова объяснила хозяйка. — Вроде видно, ну и ладно, почему мы должны менять, раз не живем, пусть соседи…
— А много соседей? — поинтересовалась Лиза.
— Да комнат-то много, но почти все давно переехали — вот как и мы, в Митино там или еще куда по окраинам. Здесь прописан кто-нибудь, а жить не живут — ждут, может, фирма дом купит, квартиры будут давать. Кому сейчас охота в коммуналке жить, хоть бы и в центре… Семья одна живет без детей, Ольга живет Воронцова — и все. Вы будете четвертая.
Комната действительно оказалась чистой — видно, что ремонт сделали совсем недавно. Диван, письменный стол, платяной шкаф — больше мебели не было.
— Мы все-таки не слишком много здесь оставили, — сказала Тамара Сергеевна с некоторым смущением. — Вы же понимаете, лишней мебели у нас нету, раз Ирочка здесь не живет…
— Вполне достаточно, — успокоила ее Лиза.
Кухня разительно отличалась от комнаты: все та же грязь, уже знакомая по другим подобным квартирам, немытая посуда на чужом столе.
— А вот ваш стол, — показала хозяйка. — Он-то чистый все-таки…
Они вернулись в комнату. Лиза подошла к окну: кремлевские башни видны были невдалеке. Нет, все-таки неважно, какая здесь кухня — разве она собирается готовить для себя что-то особенное?
Самой большой удачей оказалось то, что хозяйку не смутило отсутствие у Лизы прописки. Тамара Сергеевна внимательно изучила ее паспорт и вздохнула:
— Что ж, с пропиской, конечно, было бы лучше, но вы производите такое хорошее впечатление. И потом, ведь вы не лицо кавказской национальности, едва ли вас станут проверять милиционеры…
О цене тоже договорились быстро.
— Можете хоть завтра переезжать, — сказала хозяйка. — Ключ я вам дам, как только заплатите за первый месяц, и живите себе на здоровье. Только белье постельное возьмите свое — у нас, знаете, не избыток…
Инга заплатила ей на следующий день. Лицо у нее было довольное.
— Ты себе не представляешь, Лиза, — сказала она, протягивая зеленые купюры. — Впервые в жизни я не волнуюсь за Тошу, потому что он с тобой! Посмотри, ребенка не узнать, он стал такой веселенький, не плачет, когда я ухожу. Неужели мне наконец повезло?
Лизе действительно легко было с малышом: он оказался покладистым, спокойным и умненьким — даже странно, почему его до сих пор не научили читать. Слушать, как читала Лиза, он готов был часами, и самой большой его мечтой было — научиться читать самому.
Но общение с Ингой угнетало. Безалаберность, легкомыслие этой женщины утомляли Лизу, хотя она давно уже поняла, что нет никакого смысла осуждать людей за то, что они такие, какие есть, а не такие, какими их хотелось бы видеть. Ей часто вспоминались слова Виктора: не надо ждать от людей иного, чем они могут дать…
Но часами выслушивать Ингины откровения, изливаемые под крепкий кофе с ликером и сигаретами, казалось Лизе невыносимым.
— Ну, подумай сама, что у меня за жизнь, — начинала Инга, вернувшись откуда-нибудь и едва присев в кресло в гостиной. — Зачем я вышла замуж за Широбокова, ума не приложу. Ты ведь домой не торопишься? Так, хотелось стабильности, ведь ты вспомни, какое тогда время было — ужас! У папы карьера пошатнулась, все растерялись — как тут было не схватиться за соломинку. И потом, мне казалось: бизнесмен, солидный, ему нужна солидная семья, чтобы жена была приличная и интеллигентная, не какая-нибудь… А ты бы видела его коллег, этих… Слов нет! Я все-таки не понимаю: вот наш Юра — это моего брата Юрой зовут, я тебе говорила? — он ведь тоже в бизнесе, он очень большая фигура, в него даже стреляли, ты представляешь, а ведь стреляют только в самых важных, да? Так вот он — совсем другой. Он такой интеллигентный, веселый, живет как-то понятно, как все нормальные люди живут. А мой Широбоков — что ему надо, что он за человек — не понимаю…
Лизе становилось тоскливо: она не знала, что за человек бизнесмен Широбоков, и ее это совершенно не интересовало. Уже за то можно было посочувствовать, что в жены ему досталась Инга…
— А Слава, конечно, хороший любовник, но разве можно с ним жить? — продолжала Инга. — У него всякие завихрения, я понимаю, он человек искусства, но ведь мне надо думать о ребенке, о его будущем.
Слова Инги сливались в одну бесконечную фразу, и Лиза ждала одного: когда эта фраза завершится. Какой-то Слава, мысли о ребенке — кто бы говорил!..
Но платила Инга исправно, и Лизе не хотелось с ней ссориться. Где найдет она такую работу — необременительную и за приличные деньги? Только иногда, вечерами, в тусклом свете одинокой лампочки, одолевали ее невыносимые мысли: это и есть моя жизнь, и об этом я мечтала — коммуналка с вонючим коридором, взбалмошная барыня как единственная опора, а впереди?..
Только теперь, с головой окунувшись в самостоятельную жизнь, Лиза поняла, что имел в виду Виктор, когда говорил в день их расставания: учтите, Лизонька, убогая жизнь не для вас.
Нет, ей не хотелось побольше денег — как выяснилось, для себя ей нужно было немного; ее не манили сверкающие витрины на Тверской и дорогие автомобили. Не раз и не два она с благодарностью вспоминала Виктора, впервые показавшего ей роскошь этих ресторанов и машин как нечто само собою разумеющееся — как будто для того, чтобы никогда больше не стали они для нее целью жизни… Но однообразие, но беспросветность — вот что было невыносимо!
Однажды пришло письмо из Италии: Розали, ее кёльнская подружка, напоминала обещание приехать в Милан. Лиза едва не заплакала, прочитав торопливые и веселые строки. Господи, неужели все это было: Кёльн, Бетховенский парк, Рози… И ведь правда казалось тогда, что Милан — где-то неподалеку, и ничего не стоило собраться и махнуть туда — просто так, посмотреть музеи и навестить подружку.
Конечно, можно накопить денег, у Коли занять — и поехать туда сейчас. Но Лиза ясно ощущала: из той жизни, которою она живет теперь, не ездят никуда, и дело вовсе не в деньгах…
Первое время она почти не встречалась с соседями. Даже странно, ведь их, Тамара Сергеевна говорила, было не меньше трех? Но за обшарпанными дверями комнат в бесконечном коридоре было тихо, на кухне тоже никто не появлялся. Лизе даже страшновато становилось по ночам: одна в огромной пустой квартире, да и весь этот мрачный старый дом кажется пустым…
Ольга Воронцова появилась через неделю. Однажды утром Лиза услышала, как кто-то включил воду в ванной; потом простучали каблуки в коридоре, зашелестела бумага на кухне. Она торопливо оделась и вышла из комнаты.
На кухне у стола с заплесневевшей посудой стояла молодая женщина — кажется, чуть постарше Лизы — и разворачивала что-то, завернутое в засаленную газету. Она была довольно красива, но Лиза тут же отметила про себя, что таких женщин она не видала с новополоцких времен: слишком уж вульгарно была накрашена соседка, слишком небрежно одета — темные потные круги виднелись под мышками, темнели корни отросших, крашенных в бело-желтый цвет волос…
— Жарища какая, — сказала соседка, оборачиваясь на звук Лизиных шагов. — Жарища, пылища, а только еще май начался! Ты, наверно, жиличка, в Иркиной комнате живешь? Тебя как звать? — И, не дожидаясь ответа, женщина продолжала: — А я Ольга, соседка.
— Да, мне Тамара Сергеевна говорила, — сказала Лиза. — Только я не знала, куда ты девалась. Меня Лизой зовут.
— Да были дела кое-какие, — неопределенно повела плечами Ольга. — Отдохнула недельку… Сейчас к начальству пойду объясняться — откроют рот. Я ведь дворничихой тут, — объяснила она. — А ты ничего… — Ольга окинула Лизу оценивающим взглядом. — Юбочка какая… Где купила?
— Так, портной один сшил знакомый, — ответила Лиза.
Не объяснять же Ольге, что юбку шили в Доме моделей самого Никиты Берсенева…
— Ладно, потом поговорим, — сказала Ольга. — Тороплюсь сейчас. Я вечером дома буду сегодня. Слушай, — неожиданно спросила она, — а пива у тебя нет?
— Нет, — ответила Лиза, слегка удивившись.
— Башка болит-отваливается, — объяснила Ольга. — Ринат, сволочь, сэкономил на водке, взял дряни какой-то — а я мучайся теперь. Ну ладно, до вечера!
И, торопливо вытерев руки о газету, она вышла из кухни. «Такая, значит, соседка, — подумала Лиза. — Что ж, выбирать не приходится».
Лиза вернулась к себе в комнату, присела у стола. На столе лежала открытая косметичка, и Лиза машинально достала из нее зеркальце.
Никогда прежде она не рассматривала себя с таким непонятным чувством: во взгляде ее была безнадежность. Нет, она не казалась самой себе ни постаревшей, ни подурневшей — странно было бы, если бы такие мысли посещали ее в двадцать один год. Ее большие зеленые глаза были все так же широко открыты, и взгляд по-прежнему казался удивленным — хотя мало что могло бы удивить ее теперь. И легкие светло-пепельные пряди, свивающиеся в прозрачные завитки, по-прежнему придавали ей сходство с нежной бабочкой, присевшей на цветок.
Но выражение ее лица совсем переменилось: оно больше не светилось тем ожиданием неотменимого счастья, которое так восхищало Виктора всего два года назад. Печалью веяло от Лизиного лица, и печаль эта казалась особенно необъяснимой в сочетании с ее юностью…
Лиза тряхнула головой, отложила зеркальце. Пора к Инге: сегодня та намеревалась уехать на целый день. Что ж, тем лучше, каждый час чего-то ведь стоит. И, по правде говоря, лучше уж сидеть с Антошкой в запущенной Ингиной квартире, чем бродить по городу в одиночестве или прислушиваться из своей комнаты, не пришла ли соседка.
Лиза вернулась, когда Ольга уже была дома: из-под дверей ее комнаты выбивалась полоска света, оттуда раздавались смех и шум.
— Пришла? — Ольга выглянула в коридор, услышав Лизины шаги. — Заходи — у меня гости, посидим.
— Да я устала сегодня, — попробовала отказаться Лиза; ей совсем не хотелось сидеть с Ольгиными гостями.
— Да брось ты — устала! Я, думаешь, не устала — намахалась метлой, да еще металл пришлось грузить. Надо ж и расслабиться, не все нам вкалывать! Нам с тобой дружить надо, мы тут одни теперь живем — Загорецкие-то переехали.
— Ладно, я зайду, — сказала Лиза. — Переоденусь только.
В Ольгиной комнате было так накурено, что Лиза, никогда не обращавшая внимания на сигаретный дым, едва не закашлялась. Вокруг стола, заставленного бутылками и мисками с едой, сидели двое мужчин; Лиза не сразу рассмотрела их в синем чаду.
— А, соседка! — сказал один из них, увидев ее. — Проходи, не стесняйся, мы люди простые. Пить что будешь — вино есть, водка.
— Вино, — ответила Лиза, садясь.
«Зачем я пришла? — подумала она. — Теперь придется посидеть, не убегать же…»
Ольга, похоже, уже выпила не один стакан: ее блекло-голубые глаза с подведенными зелеными стрелками подернулись поволокой, она то и дело хохотала, отстраняясь от мужчины, предложившего Лизе выпить.
— Пашка, не лапай, а то Ринат заревнует!
— Да чего ты, Оль, не убудет же, сдурел он, что ли, ревновать! — убеждал Пашка, пощипывая ее округлую попку, обтянутую кожаной юбкой. — Правда, Ринат?
— Чего вон девушка подумает? Да ты садись, Лиза, не обращай на него внимания.
— А чего ей думать — нормально сидим, и она с нами сядет! Выпей, Лиза, закуси — редисочка есть, рыба хорошая.
Неожиданно Лизе захотелось выпить: просто невозможно было сидеть здесь на трезвую голову. Она отхлебнула из стакана, подвинутого Пашкой — вино оказалось дешевым портвейном. Но голова закружилась сразу, и уже не так противно было смотреть, как тискает Ольгу один из ее гостей.
Второй гость, напротив которого оказалась за столом Лиза, был гораздо моложе потрепанного Пашки. Пожалуй, он был даже красив, этот Ринат. На вид ему было лет двадцать пять, у него было смуглое лицо, черные глаза и черные прямые волосы, как у индейца из американского фильма. Он прищуривался, затягиваясь сигаретой, и внимательно смотрел на Лизу. Конечно, он тоже был пьян, но взгляд у него оставался живым, глаза поблескивали.
— Вас Лиза зовут? — спросил он, и Лиза даже вздрогнула, услышав его «вы». — Вы что, тоже в жэке работать будете?
— Да она комнату Иркину снимает, — ответила за Лизу Ольга. — А ты что, уже глаз положил? Смотри у меня!
— А сами где работаете? — продолжал расспрашивать Ринат, не обращая внимания на Ольгины слова.
Лиза объяснила, где работает; язык у нее уже слегка заплетался: она давно не пила, да к тому же действительно устала, целый день проведя с Тошкой.
— А он носильщиком работает на Курском, — объяснил Пашка. — Там все ихние, татары. А мы с Ольгой в жэке дворняжим, вот и познакомились, а, Лиза?
Он подмигнул Лизе, но каждое движение уже давалось ему с трудом: видно, давно сидели. Словно в подтверждение Лизиной догадки, Пашка пробормотал:
— Тебе бы раньше прийти-то, а сейчас мы, понятно, ослабли… Может, Оль, спать ляжем — допьем, что есть, и ляжем?
— С тобой, что ли? — Ольга снова хохотнула. — Я с Ринатиком лягу, чего мне с тобой. Лизу вон уговаривай!..
Несмотря на старание держаться, Ольга тоже казалась уставшей: голова ее то и дело падала на плечо Пашке, и, пытаясь взбодриться, Ольга опрокидывала стакан за стаканом.
— Ты, Лиз, не обращай внимания — это мы похмеляемся, — пробормотала она. — Мы ж неделю гуляли у Ринатика, ясное дело, устали. Вот выспимся сегодня — и будем завтра как огурчики, да, Ринатик? Иди ко мне, мой хорошенький!..
Но Ринат не собирался к засыпающей Ольге: он смотрел только на Лизу, и она отводила глаза — слишком уж откровенным был его взгляд.
Но отделаться от Ольги было, видимо, не так-то просто. Она встала, пошатываясь, обошла стол и села на колени к Ринату.
— Ты на меня смотри, на меня, чего на чужую девку смотришь? — прошептала она страстно и похотливо. — Пускай она идет, сейчас Пашку тоже в загорецкую комнату вынесем…
Прижавшись к Ринату распирающей кофточку грудью, Ольга заерзала у него на коленях — то ли пытаясь разгорячить его, то ли от собственного нетерпения. Не отводя глаз от Лизы, Ринат начал расстегивать Ольгину блузку; движения его были неторопливыми и властными.
Лиза встала и, не прощаясь, пошла к двери. Да и с кем было прощаться: Пашка уже спал, уронив голову на стол, Ольга была занята Ринатом, а ловить на себе его взгляд, раздевающий ее так же, как руки раздевали Ольгу, — Лизе было противно…
Она вышла в полутемный коридор, притворила за собой дверь и зашла в ванную. Холодная вода освежила ее, но сразу заболела голова — слишком уж дешевый был портвейн, даже утра ждать не пришлось. Она с трудом дошла до своей комнаты, повернула ключ изнутри, упала на кровать. Сон сморил ее сразу, несмотря на головную боль; последним вялым движением она стянула с себя платье, бросила на стул.
Какие-то длинные водоросли снились ей, они липли к лицу, цеплялись за руки, Лиза сбрасывала их с себя, но водорослей было так много, что невозможно было избавиться от них…
Ее разбудил стук в дверь, неожиданный и осторожный. С трудом вынырнув из липкого сна, не понимая, в чем дело, Лиза вскочила с кровати и, даже не набросив халат, открыла дверь.
Ринат обнял ее прямо на пороге, одной рукой сжимая Лизину талию, другой поворачивая ключ в замке.
— Кто это, ты что? — вскрикнула Лиза, пытаясь освободиться из его крепких рук.
— Не кричи ты, не бойся, я это, — прошептал он так, словно Лиза ждала его. — Не кричи только, ну, пойдем, пойдем же…
Лиза уперлась руками в его грудь, но вырваться ей не удалось — словно вальсируя, Ринат провел ее через всю комнату и повалил на кровать.
Рубашка его была расстегнута, и Лиза почувствовала прикосновение жестких волос на его груди. В нее вжималось его мускулистое тело, его губы жадно искали ее губ… Она отворачивалась, пыталась оттолкнуть его, задыхалась в его частом дыхании — и неожиданно обмякла, перестала сопротивляться…
Она сама не понимала, как это вдруг произошло и почему. Всем телом своим она почувствовала, какой он крепкий: мускулы его подрагивали, весь он изогнулся, вжимаясь в нее.
Неожиданно Лиза поняла: она не хочет сопротивляться ему, ей передается его нетерпеливая страсть, ей хочется, просто бешено хочется, ощутить в себе эту напряженную плоть — весь он был такой же властный, как его губы…
Больше года прошло с тех пор, как она ушла от Арсения, первого и единственного, кого любила — и с тех пор ни один мужчина не поцеловал ее, не говоря уже о большем. И вот теперь все ее тело задрожало в объятиях этого случайного мужчины, вошедшего ночью…
Она не заметила, когда Ринат успел снять рубашку, сбросить брюки. Он скользнул к ней в постель как-то мгновенно. Раздвинул ее ноги, быстро опустил вниз руку — и Лиза застонала, почувствовав торопливое прикосновение его гибких пальцев…
Впрочем, он не терял времени на ласки: обхватил Лизины плечи, приподнялся — и ей показалось, что он обрушился на нее сверху, потом задвигался размеренно и ровно. В глазах у нее потемнело, она приподнялась ему навстречу, вжалась в него снизу и изогнулась под ним, едва сдерживая вскрики…
Наслаждение пришло к ней почти мгновенно; Ринат еще двигался, пронзая ее тело собою, потом и он задрожал, потом грузно опустился на нее, вдавил в постель.
Лиза не могла прийти в себя после всего, что произошло так стремительно. За окном уже светало — она не знала, сколько времени спала до его прихода, — и в предрассветных сумерках Лиза видела его профиль на подушке: Ринат уже лежал рядом с нею. От него сильно пахло водкой, но, как ни странно, он совсем не казался пьяным.
— Хорошо… — выдохнул он. — Ох и сладко же, давно так не было с бабой… А ты, видно, давно без мужика?
Лиза не ответила: ей стыдно было смотреть в его сторону, она едва не плакала. Она с удовольствием выставила бы его за дверь, но как теперь это сделать — после того, как сама отдалась ему? Скорее бы он ушел или хотя бы замолчал!..
— Я у тебя досплю, — вдруг пробормотал он. — Там Пашка наблевал, Ольга спит, я у тебя досплю…
Этого только не хватало! Лиза затрясла его за плечо, но Ринат уже отвернулся к стене и захрапел, не дожидаясь ее разрешения.
Лиза быстро соскользнула с дивана, набросила халат. Отвращение к нему, к себе, ко всему на свете охватило ее. «Господи, да как же это могло произойти со мной! — мелькнуло в голове. — Совершенно незнакомый человек, да я и думать о нем не думала, как же это?» И это наслаждение, пронзившее ее…
Неожиданная мысль поразила ее, заставила вздрогнуть: а ведь он всего несколько часов назад был с Ольгой, даже в ванную, наверное, не зашел после этого… Лиза вскочила, бросилась в коридор. Тугие струи горячего душа обрушились на нее, она терлась мочалкой с таким остервенением, как будто собиралась смыть собственную кожу.
Душ немного успокоил ее. Вернувшись в комнату, Лиза взглянула на спящего Рината без прежнего содрогания. В конце концов при чем здесь он? Он просто пришел к понравившейся женщине, как сделал бы любой мужчина, живущий так, как живет он. И женщина пустила его к себе в постель, как пускала его к себе Ольга, и все произошло так, как он и ожидал…
«Это я опустилась в такое убожество, что дальше некуда, — думала Лиза. — Зачем тогда были все мои усилия, зачем было вырываться из Новополоцка — чтобы здесь, в Москве, жить той жизнью, какой живут на самом дне: в сизом сигаретном дыму, в запахах водки и потного тела, в тусклых коммунальных коридорах заброшенной квартиры?..»
Неужели это она, Лиза, сидела с Виктором в директорской ложе Большого, читала Флобера в тишине комнаты на Воротниковском, ожидая, когда придет с работы Арсений? А уж Германия, поездка в Шлезвиг с влюбленным Паулем — это вообще невозможно было представить…
Лиза взглянула на часы: половина восьмого. Она достала из чемодана нераспечатанную пачку французских таблеток: их как-то подарила ей Розали, потрясенная рассказом Лизы о сделанном аборте. Лиза выпила таблетку, удивляясь собственному спокойствию — точно аспирин приняла.
Она надела платье, собираясь уходить; Ринат по-прежнему храпел в ее постели. Неизвестно, когда он проснется, но не оставаться же здесь, дожидаясь этого! Было воскресенье, Инга не ждала ее сегодня, и Лиза решила поехать к брату: только там, в уютной квартире, среди любящих ее людей, она вспоминала, что существует другая жизнь…
Но не успела она дойти до порога комнаты, как дверь сама распахнулась ей навстречу. Ольга, полуодетая, с черными пятнами туши под глазами, ворвалась в комнату, как вихрь.
— Ты-ы! — закричала она. — Сука, стерва, парня моего вздумала отбивать?!
С этими словами она вцепилась Лизе в волосы, одновременно выталкивая ее в коридор. Лиза настолько не ожидала появления Ольги, что не успела даже отшатнуться от нее.
— С ума ты сошла, что ты делаешь?! — вскрикнула она, пытаясь освободиться из цепких Ольгиных рук.
— Я с ума сошла? Нет, вы гляньте на эту блядь, я же еще с ума сошла! У кого он в койке спит, а?! Думаешь, я выпила, так теперь все можно?! Я тебе, паскуде, волосенки-то повырву!
Наверное, Лиза не смогла бы избавиться от разъяренной Ринатовой возлюбленной, действительно рвавшей ее волосы, если бы не его собственное неожиданное вмешательство. Ольгин визг способен был разбудить мертвого, и Ринат вскочил, точно подброшенный пружиной. Одним прыжком он оказался рядом с женщинами и быстрым, коротким ударом отбросил Ольгу от Лизы.
— Взбесилась, сучка?! — крикнул он. — Мало тебе? Кто тебя сюда звал, твое какое дело, с кем я сплю?
От его удара Ольга отлетела к стене, сползла на пол, зажимая рукой подбитый глаз.
— Ты чего, Ринатик, чего? — заплакала она. — Неужто тебе меня мало, что ты к ней побежал? Хочешь, хоть сейчас можешь трахнуть, хоть сейчас!
Это зрелище — униженная женщина, ползающая у ног разгневанного мужчины, — так потрясло Лизу, что, не помня себя, не оглядываясь, она побежала по коридору ко входной двери. Вслед ей неслись Ольгины рыдания.
Лиза долго бродила по городу, прежде чем поехать к Николаю в Крылатское. Она не могла прийти в себя, в ушах стоял Ольгин пронзительный визг, перед глазами — злобно прищуренные Ринатовы глаза, его мускулистая рука, готовая к новому удару…
«Я во всем виновата, только я! — думала она. — Как можно было допустить все это, как можно было отдаться ему? Еще внимание на него обратила — «вы» он, видите ли, говорил… Сама раззадорила его, права Ольга, что на меня набросилась!»
Лиза медленно шла по Страстному бульвару. Первая прозрачная зелень клубилась в теплом воздухе, воскресная, поздно просыпающаяся Москва начинала новый день.
«Отчего меня так манил этот город? — думала Лиза, остановившись у детской площадки, на которой пусто было в этот ранний час. — Ведь всегда тянуло меня сюда: из Новополоцка, из Германии… Особенно из Германии — хотя знала, что никто не ждет меня здесь, что нет здесь у меня ничего прочного, реального. Почему же?»
Этим утром Лизу не покидало такое чувство, точно она предала кого-то, впустив к себе Рината, испытав наслаждение в его объятиях. Она не могла понять, отчего преследует ее это чувство — ведь ей совершенно некому было хранить верность.
И все-таки происшедшее было предательством, в этом она не сомневалась. Может быть, предательством себя самой, своего неназываемого, но ясного понимания того, как должна и как не должна она поступать, которому она всегда подчинялась? Или того единственного человека, которого она почему-то ждет, не зная, кто он?..
В последнее время Лизе все меньше верилось, что он вообще существует…
Вечером, сидя за чаем на кухне у Николая с Наташей, Лиза с тоской думала о том, что придется вернуться в комнату на Грановского. Кажется, все заметили, что она чем-то расстроена.
— Слушай, Лизушка, может, все-таки обратно к нам переберешься? — спросил Николай. — Ну, подумаешь, центр — Крылатское тоже район хороший. Неужели тебе у нас так плохо, что тебя в какую-то коммуналку тянет?
— Правда, Лизочка, — подхватила Наташа. — Разве у нас тебе не нравится?
— Вы не понимаете, — авторитетно заявил десятилетний Андрюшка. — Ей хочется самостоятельности, и я вполне ее понимаю — мне тоже хочется.
Лиза невольно улыбнулась привычному Андрюшкиному резонерству: все было по-прежнему в этом уютном доме…
— Я сегодня у вас переночую, — сказала она. — Не хочется ехать на ночь глядя.
Но вернуться в ненавистную квартиру было необходимо: не убегать же, бросив все, ведь она даже комнату свою не закрыла, все вещи там. Да и вообще: не по ней это — жить у Коли, точно подростку, ведь ей не просто хочется самостоятельности, как Андрюшке, — она уже давно другая, совсем не та, что приехала в Москву два с лишним года назад, и в прошлое не вернуться…
Лиза поехала на Грановского прямо от Инги — благо та жила неподалеку, на Маяковке. Она постаралась незаметно проскользнуть по коридору к себе в комнату — кажется, Ольги не было дома, свет не пробивался из-под двери.
В комнате все было на месте. Вид измятой постели заставил Лизу покраснеть; она торопливо скрутила постельное белье, бросила его на пол.
Дверь открылась так тихо, что Лиза увидела Ольгу, когда та была уже в комнате. Отшатнувшись в угол, она смотрела на соседку.
— Что, боишься? — невесело усмехнулась Ольга. — Не бойся, нападать больше не буду.
Вид у Ольги был ужасный: правый глаз совсем заплыл, губа рассечена — наверное, Ринат не ограничился одним ударом.
— Ну, чего смотришь? — зло спросила она, поймав сочувствующий Лизин взгляд. — Конечно, разукрасил, не без этого. Они, татары, все такие яростные — не любят, чтоб против ихнего делали.
Не дожидаясь Лизиного приглашения, Ольга села на стул, охнула:
— Чуть ребро не сломал, сволочь!
— Зачем же ты с ним, Оля? — осторожно спросила Лиза.
Впрочем, она уже знала, какой услышит ответ: с самого детства она наслушалась рассказов матери о несложившихся женских судьбах, нагляделась на растрепанных, рыдающих соседок, среди ночи выбегающих на улицу под пьяный мат супругов. Все эти женщины на следующий день со вздохом говорили: что ж, куда денешься, все они такие, где ж лучшего найти, а мой хоть получку приносит…
— Зачем, зачем! — ответила Ольга, потирая бок. — Люблю его, вот тебе и зачем!
Это было сказано так по-детски, что Лиза едва не заплакала. Можно уйти от человека, с которым связывает привычка, можно уйти от того, кто приносит получку, — но как оставить того, кого любишь?..
— А он что, всегда такой? — спросила она.
— Да нет же, что я, дура — если б он всегда такой был!.. Только как выпьет или как бабу новую увидит.
— И часто пьет? — Лиза едва сдержала улыбку.
Ольга не ответила. Взгляд у нее был совсем потухший, уголки блеклых, ненакрашенных губ горестно опустились.
— Господи, ну что за жизнь у меня такая горемычная? — вдруг запричитала она, как простая деревенская баба. — Никак мне счастья нету, куда ни кинься!
Она упала головой на стол и зарыдала — громко, со всхлипами. Лиза растерянно смотрела на нее: чем тут утешишь? Вдруг, так же мгновенно, как начала, Ольга прекратила рыдать и биться, вытерла слезы ладонью.
— Думаешь, я психопатка? — спросила она. — Просто жизнь нервная была. А он — моя первая любовь, — сказала она все с той же полудетской серьезностью. — А что ты думаешь? Конечно, мне не шестнадцать, и замуж сходила, и ребенок имеется, а Ринатка — первая любовь, вот хоть убей!
Ольга достала из кармана сигареты, закурила, стряхнула пепел в стоящую на столе чашку.
— Не куришь? — спросила она. — Да ты садись, чего стоишь?
Лиза послушно опустилась на диван. Сейчас начнется долгий рассказ, поняла она.
— Ты не обижайся, что я на тебя накинулась, — примирительным тоном произнесла Ольга. — Я ж понимаю, ты не виновата: он на все бросается, что только шевелится. Такой парень ебучий, жуть! И как мне его не любить: он хоть трахает, и видно, что хочет. А другие — только выпить, ничего им больше не надо. А Ринатка — он добрый вообще-то и не жадный: духи подарил, в кафе водил однажды — так-то, конечно, с собой приносит, а однажды водил. Я ведь не старуха, мне двадцать семь всего — тоже ласки хочется. Шесть лет лимитой на ЗИЛе отпахать — это как? Шесть девок в комнате, каждая водит, на каждой койке сопят — сдуреешь! И никто тебя за человека не считает, чуть что не так — каждому давай. А комендант — так тот просто повадился; если и все так, все равно требует. «А то, — говорит, — вылетишь у меня в два счета из Москвы, напишу, что ты наркоманка». Замуж вышла, думала, теперь отвяжутся. Так нет, куда там — сам же законный супружник, если на ночевку записывать не хотят, говорит: пойди, дай коменданту — запишет.
— Как это, на ночевку записывать? — спросила Лиза.
— Ну как, очень просто: женское ведь общежитие. Спасибо еще, ребенка разрешают держать. А если муж хочет на ночевку остаться, за две недели надо записываться, и очередь еще — все ведь хотят, а общага не резиновая.
«Господи, какой кошмар! — подумала Лиза. — Да как же можно так жить? И зачем?»
— Но ведь он твой муж! — воскликнула она. — И ребенок, говоришь, у вас — как же можно, чтобы кто-то его на ночевку записывал? И что же, он тоже это терпел?
— А чего ему? — равнодушно произнесла Ольга. — Ему ж еще и лучше, алкашу: у него так и так не стоит, чего ему лишний раз залупаться с комендантом?
— А теперь он где?
— Сидит, — ответила Ольга. — Ножом пырнул одного по пьянке, теперь сидит — туда ему и дорога.
— А ребенок?
— У матери, в Мценске — знаешь такой город?
— Знаю. Леди Макбет Мценского уезда…
— Кто?
— Да никто, так просто. Почему же ты ребенка сюда не заберешь?
— Ой, ну куда мне было еще ребенка брать? Я и так Бога молю, что прописку себе вырвала наконец, думаешь, само собой это далось? Еще бы и ребенка… Как штамп в паспорт поставили о прописке — все, в тот же день с ЗИЛа ушла, дворничихой вот устроилась, комнату получила. Теперь, если пятнадцать лет отработаю, комната моя будет считаться — пока что служебная. Я вот думаю: если с Ринатом сладится у меня, может, и заберу Витьку: я ж, конечно, скучаю, а он вроде к детям ничего, нормально…
Страшная, беспросветная жизнь подступила Лизе, казалось, к самому горлу. Пятнадцать лет работать за убогую комнату, терпеть издевательства мужчины, которого любишь, жить в разлуке с сыном… Неужели все так живут?
Наверное, Лиза произнесла это вслух, потому что Ольга ответила:
— Конечно, все — а куда денешься? Ты вот вроде интеллигентная, чистенькая такая — а тоже ведь так живешь, разве нет? Если больших денег нет, чтоб красиво жить, или лапы волосатой, чтоб толкала, — никуда и не денешься.
Лиза не стала спорить: в этот вечер ей нечего было возразить Ольге. Вдруг показалось, что в ту жизнь, о которой Ольга даже не подозревала, ей, Лизе, тоже нет больше доступа…
— Ну ладно, — вздохнула Ольга, вставая. — Пойду отосплюсь. И ты тоже спи — устала, наверно.
— А… А Ринат не у тебя сегодня? — осторожно спросила Лиза.
— Да нет, ему завтра на смену рано. А может, брешет. Спокойной ночи!
Растревоженная Ольгиным приходом, Лиза долго не могла уснуть. «Все-таки надо искать другое жилье, — подумала она. — Конечно, Ольга неплохая, но как жить с ней рядом? Ведь повеситься захочется, глядя на все это. Да и Ринат наверняка не захочет ограничиться одним визитом…»
Новое жилье она нашла на удивление быстро, через две недели. Все это время она старалась приходить домой попозже, быстро запиралась в своей комнате, боясь шевельнуться, прислушиваясь к смеху, плачу, ругани и страстным крикам Ольги и Рината.
Тот действительно несколько раз стучал в Лизину дверь под утро, но она делала вид, что спит, стараясь даже не дышать. Однажды он остановил ее в коридоре, прижал к стене.
— Ты чего? — спросил он, дыша Лизе в лицо горячим спиртным духом. — Не понравилось, что ли? Чего дверь запираешь?
— Пусти! — Лиза попыталась оттолкнуть Рината. — Пусти, а то закричу сейчас!
— Ну и дура! — Ринат зло сплюнул на пол. — Еще сама попросишься — видно же, на стенку лезешь!..
В тот же день Лиза отнесла объявление в газету «Из рук в руки», указав Колин телефон.
— Слушай, сколько народу желает сдать комнату девушке! — воскликнул Николай, когда Лиза позвонила ему через день после выхода объявления. — Правда, почти все спрашивают, не хочет ли она расплатиться натурой. Чем ты думала, когда такое объявление давала, — не знаю!
Из всех звонивших Лиза выбрала женщину с интеллигентным голосом. Правда, Тамара Сергеевна, поселившая ее в соседки к Ольге, тоже казалась интеллигентной…
— Не волнуйтесь, девушка! — успокоила ее женщина, предлагавшая комнату на Рождественском бульваре. — Одна соседка, древняя старушка. Ухаживать за ней не надо, мы — ее родственники, сами приходим каждый день. Жалко просто: комната наша пустует, а деньги, сами понимаете, не лишние.
Комната была похуже, чем на Грановского, — запущенная, маленькая. Зато никакой Ринат ходить не будет, подумала Лиза и согласилась.
В тот день, когда она перевозила свои вещи на Рождественский, за дверью Ольгиной комнаты слышался смех: хорошая полоса наступила в жизни соседки…
Первое время старушка не выходила из своей комнаты вообще — впрочем, и Лиза возвращалась поздно: в Большом начался балетный фестиваль, и Инга взяла для нее билеты почти на все спектакли, попросив за это по утрам водить Тошу на детский балет.
Лиза любила Большой театр до самозабвения. Сидя в бельэтаже, пока не начался спектакль, она то и дело бросала взгляды в директорскую ложу, словно надеясь увидеть в ней Виктора. Где он теперь, ее изысканный нефтяной король? Наверное, живет в своем подмосковном особняке или уехал в Швейцарию к сыну — впрочем, тот, конечно, уже окончил там школу и учится где-нибудь в Штатах…
Лиза дала себе слово не звонить Виктору: что она скажет, если даже удастся его разыскать? Согласится дружески встречаться, снова ходить вместе в театры и рестораны? Но ведь уже в те далекие дни — два года назад! — все шло к тому, что их отношения должны были стать более близкими; и если бы не встреча с Арсением…
Из театра Лиза возвращалась пешком: приятно было идти по вечернему городу, начинало казаться, что она снова не чужая здесь, что и для нее призывно светятся окна и парадные подъезды. В эти вечерние часы она становилась похожа на себя прежнюю: снова вспыхивало в глубине зеленых глаз обещание будущего счастья, снова казалось, что завтрашний день таит в себе чудо…
Старушку звали Полина Ивановна — так она представилась Лизе, появившись как-то на кухне субботним утром.
— Ой, а я уже думала, с вами что-то случилось! — сказала Лиза, увидев соседку. — Вас совсем не видно…
— Я работаю, — церемонно заметила Полина Ивановна. — Прихожу усталая, ем у себя в комнате и ложусь спать. Мне даже некогда посещать друзей, а у меня очень много высокопоставленных друзей, все они рады меня видеть. Я бывала в Кремле, представьте себе! Сам Молотов пользовался моими услугами, но это строго между нами, ни-ко-му!
Лиза испуганно посмотрела на старушку. На вид ей было, наверное, лет девяносто. Она была высокая, костлявая, на редкость неопрятная и к тому же, кажется, почти ничего не видела: шла, держась за стенку.
Где она может работать, при чем здесь Молотов? Присмотревшись внимательнее, Лиза заметила, что по расползающемуся атласному халату старухи ползают клопы.
Через несколько дней Лиза поняла, что называется работой. К восьми утра за Полиной Ивановной приходили двое — мужчина и та самая женщина, которая представилась родственницей старушки, сдавая Лизе комнату. Теперь женщина выглядела совсем не так аккуратно, как в первую встречу с Лизой, когда получала задаток.
— Бабуля, пора! — услышала Лиза, выходя из ванной. — Живей, бабуля, живей, а то конкуренты место отобьют!
Полины Ивановны не было весь день; к вечеру женщина привела ее, потом вышла на кухню — разогреть что-то в грязной кастрюльке.
— Ну, как живется? — спросила она Лизу, впрочем, без особенного интереса.
— Нормально. А куда это вы ее водите? — поинтересовалась Лиза.
— Куда ее можно водить: милостыню просит, — равнодушно объяснила женщина.
— Как это — милостыню?
— А что ж я, зря ее кормить буду? — Женщина сердито посмотрела на Лизу. — Пусть зарабатывает, раз помирать не хочет. Навязалась на мою голову!
— Но как же можно? — Лиза растерянно смотрела на собеседницу. — Ведь она ваша родственница, и она же старая, слепая!
— Слепой больше подают, — без тени неловкости объяснила женщина. — Какая она родственница — седьмая вода на киселе. Другие вон матерей родных в богадельню сдают, а я черт знает за кем присматриваю, она ж совсем уже из ума выжила, не видно разве?
— И много ей для вас подают? — прищурилась Лиза, с презрением глядя на женщину.
— Не ваше дело! — отрезала та. — Или тоже хотите попробовать? Так у вас не получится, ваше дело молодое, другим местом можно деньги зарабатывать!..
«Как можно жить среди этих людей? — с тоской думала Лиза, лежа вечером у себя в комнате и невидяще глядя в экран маленького переносного телевизора, подаренного Николаем. — Униженные и унижающие, никого больше!»
Она не подозревала, что их так много в Москве — униженных и унижающих, а теперь ей казалось, что все люди делятся только на эти две категории. Значит, и ей суждено войти в одну из них? Лиза содрогнулась при этой мысли…
Но надо было как-то жить, надо было где-то жить, а в квартире на Рождественском было пусто и тихо — и Лиза не стала искать новое жилье. К счастью, клопы каким-то странным образом жили только в комнате Полины Ивановны, а со всем остальным оставалось лишь смириться.
С тех пор как Лиза впервые переступила порог дома Широбоковых, прошло три месяца. За это время преобразились и Инга, и Тошка. Но если перемены, происшедшие в Тошке, радовали Лизу и даже заставляли гордиться собой, то повеселевшая Инга раздражала ее еще больше, чем унылая.
В Ингином голосе появились новые нотки — высокомерные и невыносимо самодовольные. Кажется, она начала себя чувствовать светской дамой, и для того, чтобы утвердиться в этом качестве, ей необходимо было иметь прислугу. Она начала говорить Лизе «моя милая»; слыша это обращение, Лиза стискивала зубы и едва сдерживалась, чтобы не хлопнуть дверью.
— Я просто недоумеваю, моя милая, — говорила Инга, когда Лиза приходила утром. — Вчера вечером Тоша был такой невозможный, шалил, бегал, хохотал как безумный. Чем ты занималась с ним весь день? Надо же принимать во внимание детскую психику, за ребенком надо следить!
— Я слежу, не волнуйся. — Лиза старалась говорить спокойно. — Мы с ним играли, как всегда, читали, гуляли. И что плохого, если ребенок хохочет?
Лизу так и подмывало сказать Инге: что ты будешь делать, если я уйду, много ли ты уследишь за ним? Но приходилось молчать…
— Все-таки постарайся как-то иначе строить его день, — советовала Инга. — Не забывай: в следующем году он идет в школу, надо его готовить.
Терпеть эти советы было трудно, но, как оказалось, это были только цветочки…
Тошин день рождения был в августе — вскоре после Лизиного.
— Ты ведь Лев по зодиаку! — тормошила малыша Лиза в первые дни своей работы у Инги. — Нельзя быть таким робким, нельзя все время плакать! Посмотри, как интересно в парке, давай с горки покатаемся!
И вот теперь, в день своего рождения, Антошка выглядел настоящим львенком — веселый, глаза горят, и читать уже научился.
— Я думаю, не стоит звать много гостей, — решила Инга. — Приведут детей — и хватит, без взрослых. Но как тебе нравится Широбоков — ограничился телефонным поздравлением, да подарок от него принесли! Мог бы и приехать к единственному сыну!..
Инга попросила Лизу непременно быть на дне рождения. Правда, блюда для праздничного стола были заказаны заранее, но перспектива одной возиться с детьми не прельщала Ингу.
Лиза и раньше терпеть не могла оставаться с Тошкой, когда Инга была дома, а уж в последнее время и вовсе старалась улизнуть сразу, как только та входила в квартиру. Но куда денешься — день рождения!
К счастью, к Инге пришла подруга — мать одного из мальчиков-гостей, — и сразу после еды они удалились на кухню, предоставив Лизе одной приглядывать за детьми. Пожалуй, унылая квартира Широбоковых ни разу за последние годы не оглашалась таким радостным шумом. Дети носились по комнатам, разбрасывали игрушки, построили гигантский дом из всех Тошкиных наборов «Лего» — в общем, веселились от души. Лизе почти не пришлось их развлекать.
— Да-а! — ахнула Инга, когда увели последнего маленького гостя, увидев, во что превратилась квартира. — Хорошо, что завтра Зинаида придет!
К вечеру Лиза так устала, что, вернувшись домой, сразу уснула.
Телефонный звонок разбудил ее рано утром; хорошо еще, что телефон висел в коридоре неподалеку от ее комнаты, иначе она не услышала бы его сквозь сон. Звонила Инга, и голос у нее был то ли взволнованный, то ли возмущенный.
— Лиза, я прошу тебя прийти немедленно, — послышалось в телефонной трубке.
— Что случилось? — Со сна Лиза едва узнала Ингу.
— Это не телефонный разговор. Когда ты будешь?
— Вообще-то мы не договаривались сегодня…
— Обстоятельства переменились, — резко произнесла Инга. — В твоих интересах приехать как можно скорее.
— Хорошо, я буду через час.
У Лизы был свой ключ от широбоковской квартиры, но Инга сама открыла ей — словно прислушивалась к ее шагам на лестнице.
— Лиза! — В голосе ее снова слышались какие-то патетические нотки. — Произошло непредвиденное событие… — И в ответ на недоумевающий Лизин взгляд Инга продолжала: — Зинаида, к счастью, пришла убирать не сегодня, а вчера вечером, как только Тоша уснул. Я тоже помогала ей, мы все разложили по местам — ты же видела, что здесь творилось, одна она просто не справилась бы.
Несмотря на волнение, Лиза улыбнулась этим Ингиным словам.
— И что же мы обнаружили? Оказалось, у меня пропала брошь — старинная брошь с бриллиантами, бабушкино наследство. Ты представляешь, сколько стоит эта вещь — она прошлого века!
— Дорого, наверное. Ну и что?
— То есть как это — что? — Инга посмотрела на Лизу, точно та не понимала элементарных вещей. — Кроме тебя, никто даже не входил в ту комнату, ведь ты вчера занималась детьми. И брошь пропала… Ты понимаешь?
— То есть… — от возмущения Лиза задохнулась. — То есть, ты хочешь сказать, что я украла твою брошку?
— Конечно, у меня нет доказательств… Но что мне остается думать?
Лиза смотрела на Ингу и еле удерживалась, чтобы не дать ей пощечину.
— Почему же, интересно, — медленно произнесла она, — почему же, интересно, тебе не остается думать ничего другого? Какое право ты имеешь обвинять меня в воровстве?
В эту минуту Инга вызывала у нее такую ненависть, что даже руки у Лизы дрожали. После всего, после того, как она вот уже три месяца выполняет ее дурацкие капризы и воспитывает ее сына, Инга смеет обвинять ее в краже побрякушки!
Наверное, вид у Лизы был такой разгневанный, что Инга слегка сбавила тон:
— Нет, я не хочу сказать, что дело для меня совершенно ясное. Но подумай, не в милицию же мне было обращаться… сразу… Я ведь должна была поговорить с тобой — по-моему, это более чем порядочно с моей стороны. Ты оставалась в комнате, пропала драгоценность — разве не резонно…
— Не резонно! — воскликнула Лиза. — Вот именно не резонно! Ты забыла, что я оставалась в твоей квартире черт знает сколько раз — разве что-нибудь пропало? Почему ты даже не подумала, что твою брошку могли взять дети — просто чтобы поиграть? Да как ты смеешь!..
У Лизы снова перехватило дыхание.
— Но мы все обшарили, все! — закричала в ответ Инга. — Нигде ее нет! И почему бы мне не заподозрить тебя? Ты вообще выглядишь довольно странной особой: нанимаешься в гувернантки — не забудь, что я взяла тебя с улицы, без единой серьезной рекомендации! — а сама одета, как фотомодель! Думаешь, я не понимаю, где сшиты твои наряды и сколько они стоят? И прописки у тебя нет, непонятно, чем ты занимаешься в Москве!
Лиза покраснела, хватая воздух ртом. Какой ужас! Выходит, эта дама все время подозревала ее неизвестно в чем? И оценивала наряды от Берсенева, которые когда-то подарил ей Виктор?
— Вот что, — вдруг сказала она. — Где вы искали твою брошку?
Лиза почувствовала то самое спокойствие, которое всегда приходило к ней неожиданно, в моменты сильного напряжения, словно срабатывал невидимый механизм.
— Везде! — тут же ответила Инга. — Я же тебе сказала — везде!
— Немедленно начнем искать — я начну искать в твоем присутствии. И не выйду из этой квартиры, пока не найду. А если не найду — ты обзвонишь всех родителей, которые вчера приводили детей, и они поищут у себя.
Кажется, даже Инга слегка растерялась, услышав эти слова. Наверное, она ожидала слез, испуга, может быть, даже извинений — но никак не такой решительности с Лизиной стороны. Она кивнула, соглашаясь.
Поиски продолжались не меньше часа. Лиза подняла все ковры, отодвинула диваны, заглянула под шкафы — брошки не было, и она сама уже начала приходить в отчаяние.
Найти что-нибудь в Тошиной комнате вообще не представлялось возможным: горы игрушек громоздились повсюду, валялись детали всевозможных конструкторов, пол был устлан обрезками разноцветной бумага…
— А Тоша где? — спросила Лиза.
— Зинаида с ним гуляет, сейчас приведет.
— Инга, ты меня просто поражаешь! — воскликнула Лиза. — Надо быть полной идиоткой, чтобы даже не расспросить ребенка!
— Я попрошу тебя выбирать выражения! — возмутилась Инга. — Ты забываешься!
Неизвестно, что они высказали бы друг другу дальше, если бы в эту минуту не позвонили в дверь. Обгоняя друг друга, Инга и Лиза бросились открывать. Перепуганная Зинаида даже отшатнулась, увидев на пороге двух раскрасневшихся, рассерженных женщин.
— Ну что, нашлась? — спросила она. — Надо же, беда какая…
— Тоша. — Лиза присела перед мальчиком. — Ты не видел мамину брошку — такую красивую, с блестящими камешками?
— Брошку? — Тошка недоуменно посмотрел на Лизу. — Какую это брошку?
— Вот видишь, откуда ребенок может знать! — торжествующе произнесла Инга.
— А, орден! — вдруг догадался Тошка. — Видел — меня Вадик им наградил, я был полководец Суворов из банка «Империал»!
— Господи, где Вадик мог взять орден? — воскликнула Лиза.
— Он его из комнаты принес… — растерянно сказал Тошка. — Я думал, это его, и он мне подарил, а это, значит, мамин орден…
Не дожидаясь, что еще скажет мальчик, Инга побежала в его комнату, распахнула шкаф. На вчерашнем новеньком костюмчике Тошки, вывернутом наизнанку и брошенном на полку, сияла брошь с бриллиантами…
Не говоря ни слова, Лиза пошла к двери. Она не ждала от Инги извинений — достаточно успела изучить ее самовлюбленную натуру, — но все-таки надеялась, что та хотя бы остановит ее. Инга хранила полное молчание.
Лиза вернулась домой почти машинально и, оказавшись в четырех стенах, тут же снова вышла на улицу: невыносимо было видеть опостылевшую комнату, выходить на кухню, рискуя столкнуться с Полиной Ивановной, у которой сегодня был «выходной».
Выйдя на Рождественский бульвар, она беспомощно огляделась. Куда идти, кому есть дело до ее отчаяния и боли? Она чувствовала, что осталась в огромном городе в полном одиночестве, и воскресная тишина неширокого Рождественского бульвара только усиливала это ощущение.
Оксана! — вдруг вспомнила Лиза. Конечно, надо пойти к Оксане, ведь она так давно не была у своей неунывающей подружки, с тех самых пор, как перебралась на новую квартиру, сбежав от Ольги и Рината. Эта мысль так обрадовала ее, что она даже не стала возвращаться домой, чтобы позвонить Оксане — скорее бы оказаться у нее, увидеть ее задорную улыбку, услышать напевный веселый голос.
Оксана обрадовалась, увидев Лизу на пороге.
— Ой, хорошо, что ты пришла! — воскликнула она. — А я уже тоскую: воскресенье, а Игорешка на работу умотал, что с ним будешь делать! Ты куда пропала?
— Ксеня, извини, совсем я что-то забегалась. И не понимаю, чем занята, а настроения нет ни на что: прихожу домой и засыпаю…
Самый вид Оксаны всегда успокаивал Лизу — с тех самых пор, как она познакомилась с ней на курсах немецкого. Тогда все-таки потяжелее было, чем теперь: мучили воспоминания о разрыве с Арсением, будущее казалось совсем безнадежным…
Нельзя сказать, что теперь Лиза полна была оптимизма, но чувствовала она себя все же увереннее — может быть, просто потому, что больше повидала в жизни.
— Как Олеська? — спросила она.
— Большая! — Лицо Оксаны осветилось мгновенной радостной улыбкой. — Зуб вырос, представляешь! Спит сейчас.
— Ты кормишь еще?
— Да кормлю, куда ж я денусь. Игорь такой папаша стал, аж дрожит над своей красавицей. Корми, говорит, раз ребенку надо. Ну и я не против, разве мне жалко?
Оксана уже разогревала жаркое, быстро резала салат, не переставая болтать: соскучилась в одиночестве, Игорь-то все больше на работе. Рассказывая свои нехитрые новости, она попутно расспрашивала Лизу о ее жизни. Та отвечала машинально: по правде говоря, ей было сейчас не до болтовни.
— Слушай, ты чего вареная такая? — наконец спросила Оксана. — Я же вижу, случилось что-то, лица нет на тебе. Так не таись, скажи, мы ж не чужие. Может, прежнего своего встретила?
— Кого? А, Арсения… Да нет, он ни при чем. Я его видела, но это неважно. Забыто!
Сейчас, слыша Ксенин голос, Лиза вдруг почувствовала такую жалость к себе, что не выдержала и всхлипнула.
— Да что с тобой? — не на шутку встревожилась Оксана.
С трудом сдерживая слезы, готовые хлынуть потоком, Лиза рассказала ей о том, что произошло сегодня в квартире Инги Широбоковой.
— Вот паскуда! — возмутилась Оксана. — Я б ей показала!.. Но ты тоже — нашла из-за чего переживать! Ты что, не знала, что она стерва такая, или ты к ней душой прикипела? Ей-Богу, Лиз, мне б эти заботы!
— Да понимаешь, дело не в ней, — попыталась объяснить Лиза. — С нее что взять! Но ведь я-то, я-то как живу? Разве так мне хотелось жить, разве об этом я мечтала? Как будто не было в моей жизни ничего — ни любви, ни Германии, как будто людей я не видала нормальных, книг не читала. Совсем другой мир… Мне не вырваться, Ксеня, понимаешь, не вырваться из этого круга, нет у меня сил, чтобы жить как хочется! Не пойму: времена такие теперь или всегда так было?..
Лиза с надеждой смотрела на Оксану, словно та могла ответить на вопрос, казавшийся неразрешимым.
— Времена… — протянула Оксана. — И времена, конечно. Ты на меня не обижайся, а все ж таки я думаю, дело проще: не можешь ты одна, удивляться нечему. Какая женщина выдержит одна, ты мне скажи?
Вдруг она прислушалась.
— Проснулась! Погоди, Лиз, я сейчас!
С этими словами Оксана выскочила из кухни. Оставшись одна, Лиза постаралась успокоиться. Вытерла слезы, огляделась. О, у Ксени новый гарнитур — белая итальянская кухня, с микроволновкой, с посудомоечной машиной. Значит, дела у Игоря идут неплохо. А она-то — вместо того, чтобы расспросить Ксеню обо всем, сразу вывалила на нее свои проблемы — как будто Ксеня должна их решать!
Оксана всегда мыслила практично — даже удивительно, ведь ей всего девятнадцать. Но Лиза иногда понимала: Ксеня ничего не может посоветовать, когда речь идет о том, что Лиза сама лишь смутно чувствует… Впрочем, сейчас она ждала не совета, а сочувствия.
Оксана вернулась через пять минут, держа на руках пухленькую Олеську, которая радостно улыбалась новой тете. Сейчас уже было понятно, что Олеська похожа на маму: такие же круглые глаза, задорный остренький подбородок, и улыбка похожа. Оксана смотрела на дочку с обожанием, но она не относилась к тем женщинам, которые заставляют окружающих интересоваться только их детьми. Вместе с Олеськой она притащила из комнаты белый раскладной манеж и тут же разложила его посреди кухни. Олеська с готовностью уселась в манеж и на некоторое время занялась игрушками.
— Ты чего не ешь? — спросила Оксана. — В общем, не переживай. Ты ж не перестарок, найдется кто-нибудь, влюбишься — и все будет нормально. Разве нет?
— Да, — улыбнулась Лиза.
Настроение у нее улучшилось само собой — как всегда, когда она встречалась с Оксаной. В самом деле, отчего раскисать да еще жаловаться? Она ведь давно поняла, что Москва — жесткий город, слабых не любит. Если не ладится здесь, надо возвращаться домой, а раз не хочется возвращаться — значит, здесь наладится. Рассудив таким образом, Лиза улыбнулась и принялась за жаркое.
— А чего ты вообще цепляешься за эту барыньку? — спросила Оксана. — Сама же мне говорила — помнишь, когда на курсы ходили? — фирм теперь много, неужто нельзя устроиться? Тем более ты по-немецки свободно… Попробуй, позвони туда-сюда, не может быть, чтобы ничего не нашлось. Если б ты на всю жизнь работу искала, а тебе ведь так, перебиться. А я Игорю скажу, чтоб тоже поспрашивал. Жалко, у него в фирме никто пока не нужен.
«Действительно, мне ведь только так… — молча согласилась Лиза и тут же подумала: — Но до чего я хочу «перебиться»? И ведь Оксана говорит об этом без тени сомнения — значит, это так заметно?»
Возвращаясь домой, Лиза думала о будущем немного спокойнее. Работать у Инги больше невозможно: вся кровь приливала к Лизиным щекам, когда она вспоминала сегодняшнюю отвратительную сцену, и где гарантии, что подобное не повторится? Значит, надо действительно позвонить по телефонам фирм — вон их сколько, в любой газете — и попытаться устроиться на подходящую работу.
Лиза старательно гнала от себя мысль о том, чего именно она ищет. Лучше думать просто о зарплате — чтобы хватило за комнату платить.
В понедельник она звонить не стала: вспомнила, что мама ни одного дела не начинала в понедельник, тяжелый день. Лиза дождалась вторника и, положив перед собой «Московский комсомолец» и еще несколько газет, принялась накручивать телефонный диск.
К ее удивлению, ни в одной фирме ей не отказали! Расспрашивали о возрасте, владении языком, умении обращаться с компьютером — и предлагали прийти на собеседование.
— Какого вы мнения о своей внешности? — спросила ее женщина по одному из телефонов.
— Не знаю… — Лиза растерялась, услышав подобный вопрос. — Говорят, выгляжу неплохо…
На всякий случай она решила не ходить в фирму, где сразу задают подобные вопросы: вполне возможно, это просто формальность, но Лиза не хотела связываться с сомнительными людьми.
Удачное начало поисков придало ей уверенности. «В самом деле, — думала Лиза. — Ведь я устраиваюсь просто секретаршей, как бы это ни называлось; смешно было бы не справиться!»
Для походов в фирмы она выбрала изящный кремовый костюм — пиджак и юбку — из берсеневской коллекции, который, как она сразу заметила, создавал облик не только деловой, но в первую очередь очаровательной женщины. Юбка, может быть, чуть-чуть коротковата, но при стройных ногах смотрится отлично и ничуть не вызывающе.
Собеседования, правда, оказались не такими удачными, как телефонные звонки. Узнав, что Лиза не знает английского, «экзаменаторы» начинали говорить несколько более кисло, чем сразу, как только видели ее. И компьютер ей предстояло осваивать на месте, и стажа у нее не было…
Очень скоро Лиза поняла, что шансы ее невелики — как бы уверенно она себя ни чувствовала.
— Что ж, Елизавета Дмитриевна, — задумчиво произнесла дама, говорившая с ней в одной из фирм по продаже обуви. — Может быть, мы вас и возьмем, но вы же понимаете: платить вам только за приятную внешность никто не собирается, опыта у вас никакого, образования нет… На что вы вообще рассчитываете?
Может быть, дама говорила только для того, чтобы сбить цену, но слова ее задели Лизу. Никогда еще не было у нее такого отчетливого ощущения, что все ее достоинства вовсе не очевидны, что окружающие относятся к ней совсем не так, как она ожидает. И возразить ей нечего…
Она вдруг снова почувствовала себя робкой девочкой-провинциалкой, растерянной в недоброжелательной Москве, неуверенной в себе. А ей-то казалось, это чувство исчезло навсегда! В Германии она впервые ощутила, что многое может, надо только доверять себе, и вот — опять…
— Оставьте ваш телефон, — сказала дама, несколько смягчившись. — Может быть, у нас будет что-нибудь и для вас.
Но все это было невинными булавочными уколами по сравнению с тем, что услышала она в фирме по продаже сложной телевизионной техники.
В сияющий офис, оформленный в настоящем европейском стиле, она попала в пятницу, после ежедневных бесплодных переговоров. Лиза чувствовала себя уставшей, расстроенной и, увидев, как респектабельно выглядит этот офис, едва не раздумала в него входить: зачем, уж здесь-то требуются только профессионалы!
Но, к ее удивлению, прелестная секретарша лет двадцати пяти — длинноногая, в безупречном костюме — внимательно выслушала ее, доброжелательно кивая, записала ее данные в какую-то кожаную книжечку с отрывными страницами и, приветливо улыбнувшись, сказала:
— Подождите минутку, пожалуйста, я доложу шефу.
А вдруг? Сердце у Лизы забилось быстрее. Как хорошо было бы работать здесь, среди приятных и вежливых людей, и не видеть Ингино высокомерное лицо, не слышать опостылевшее «моя милая»…
Шеф вышел через пять минут; милая секретарша сопровождала его. На вид шефу было лет тридцать, он был молод, подтянут и являл собой образец преуспевающего молодого бизнесмена, каким его и представляла себе Лиза. Видно было, что он занят: задал Лизе несколько вопросов, внимательно оглядел ее и, кивнув секретарше, удалился. Это немного смутило Лизу, но она тут же обругала себя: что же, два часа он должен ее расспрашивать, как будто других дел нет?
— Вы нам подходите, — объявила секретарша, когда шеф ушел.
— Но чем я буду заниматься? — осторожно поинтересовалась Лиза. — Мне показалось, его секретарем работаете вы?..
— Не только я, — улыбнулась девушка. — Главный к вам вопрос: как вы относитесь к совместным посещениям сауны с шефом?
Этот вопрос был задан таким невозмутимым тоном, как будто девушка интересовалась, как она относится к совместному чаепитию; от удивления Лиза не сразу сообразила, что ответить. Девушка смотрела на нее, продолжая мило улыбаться.
— То есть… как это? — наконец пробормотала Лиза. — При чем здесь сауна?
— Шеф посещает сауну довольно часто, — разъяснила ей секретарша, словно Лизу интересовал график посещения сауны. — В ваши обязанности будет входить сопровождать его. Мы считаем необходимым сразу оговорить круг обязанностей.
Последнюю фразу девушка произнесла с оттенком гордости — видимо, за фирменный стиль.
— И это все, что мне придется делать? — спросила Лиза, с трудом заставляя себя говорить спокойно.
— Нет, конечно, будут и другие обязанности — непосредственно в офисе. Естественно, с учетом того, что у вас нет опыта работы, — добавила она многозначительно.
— Мне очень жаль, — сказала Лиза, вставая и глядя в безмятежные глаза секретарши. — Но я не смогу работать у вас.
Девушка пожала плечами и встала вместе с Лизой.
Вот так, вот так, и больше ничего, повторяла про себя Лиза, стоя у светофора на перекрестке. Красный свет сменился зеленым уже раз пять, а она все стояла на переходе, глядя перед собой невидящими глазами.
— Девушка, что случилось? — Милиционер подошел к ней незаметно, тронул за локоть. — Есть проблемы?
— Нет-нет, все в порядке, — торопливо возразила Лиза, отшатнувшись от него. — Просто задумалась.
С этими словами она бросилась бежать через дорогу; к счастью, свет опять был зеленый.
«Больше ничего и быть не может, — думала она, бредя по другой стороне Садово-Кудринской. — Чего же еще ожидать?»
Эта мысль сверлила мозг, не давала покоя даже ночью. Лиза ворочалась в кровати, выходила на кухню — но сон не приходил, все тело было напряжено, в висках стучали острые молоточки.
«Чему ты удивляешься? — пыталась она себя убедить. — Ведь ты действительно ничего не умеешь, и опыта у тебя действительно нет. Смазливая девочка, больше ничего, и предложения соответствующие!» Но в душе она понимала, что это не так.
Чего она не умеет по сравнению с холеной секретаршей, которая сопровождает шефа в сауну по графику? Да, не знает английского — но, позанимавшись когда-то немецким на курсах секретарш, Лиза знала: тот «деловой английский», которому там учат, не слишком отличается от ее незнания. Компьютер — дело нескольких дней, она ведь умеет печатать на машинке после школьного профцентра. Тогда что же?
Еще два года назад в такой ситуации Лиза обвиняла бы себя, считала бы себя никчемной и недостойной. Но та беспричинная неуверенность в себе осталась позади. И теперь обвинять было просто некого — только судьбу, как говорила Ольга Воронцова. «Права она была: я тоже так живу», — с горечью думала Лиза.
Инга позвонила на следующий день.
— Лиза, в котором часу ты придешь? — спросила она, как будто они расстались вчера. — Учти, мне надо выйти из дома в половине пятого, но ты можешь прийти и раньше — погуляешь с Тошей.
Тон у Инги был примирительный, но совсем не извиняющийся. Лиза сцепила пальцы, сжала их так, что едва не вскрикнула от боли.
— Я приду в четыре, — ответила она.
Положив трубку, она медленно опустилась на пол тут же, у телефона, и в голос заплакала.
Осень прошла однообразно и потому незаметно. Лиза оставила всякие попытки найти другую работу и перебороть судьбу. Она старалась не думать: было ли в этом смирение с тем, что «выше головы не прыгнешь», как говорила мама, или надежда на будущее. Что в лоб, что по лбу…
Иногда самой не верилось, что ей всего двадцать два. Прежде Лиза понимала: ее нынешний возраст называется юностью, молодостью, а потом она станет взрослой, а потом… Лиза не знала, что будет потом — эти времена казались совсем далекими, — но она всегда чувствовала движение времени, с которым были связаны изменения в ее душе, в ее мире.
Теперь все переменилось: как человек с нарушениями вестибулярного аппарата не чувствует пространства, так Лиза не чувствовала собственного возраста. «Может быть, это уже старость? — думала она с испугом. — Но невозможно же, почему вдруг?..» О будущем она старалась вовсе не думать.
Работать приходилось довольно много: Инга, судя по всему, взялась за устройство своей судьбы особенно решительно. Это произошло после неожиданного приезда Широбокова.
Однажды, придя к Тошке утром — теперь она не только приглядывала за ребенком, но и занималась с ним регулярно, по расписанию, чтением, математикой и немецким, — Лиза поняла, что в доме что-то произошло. В прихожей стояли чемоданы, из гостиной доносились взволнованные голоса.
— Лиза, ты знаешь, кто приехал? — Тошка выскочил ей навстречу. — Мой папа приехал!
— Да? Очень хорошо, ты ведь обрадовался? — спросила она.
— Не знаю… — Вид у мальчика был растерянный. — Я его давно не видел… Лучше бы дядя Юра из Германии приехал!
Лиза не стала обсуждать приезд Широбокова. Не заходя в гостиную, она прошла в Тошкину комнату.
— А заниматься мы будем сегодня? — поинтересовалась она.
— Давай! — Тошка повеселел. — Я тебя давно жду, а то они там ругаются, и все!
Пока Тошка читал про себя, чтобы потом пересказать прочитанное, Лиза невольно слышала фразы, долетавшие из гостиной.
— Ты уничтожил мою жизнь! — кричала Инга. — Если бы не брак с тобой, все было бы у меня по-другому!
— Интересно, какие конкретные претензии ты можешь мне предъявить? — отвечал ей солидный бас Широбокова. — Может быть, ты считаешь, я был очень счастлив с такой женой, как ты? Да ты понятия не имеешь о том, что такое семья, я вообще не знаю, о чем ты имеешь понятие! Живешь как растение!
— Жила-была на свете одна женщина, — пересказывал Тошка. — И не было у нее детей. А ей очень хотелось иметь маленькую дочку…
— Сколько времени я содержу тебя, неизвестно чего ради? Ты живешь в моей квартире, я оплачиваю твои счета…
— В этой квартире живет твой сын, не забывай! И он имеет такое же право на квартиру, как и ты!
— Девочка была совсем маленькая, не больше дюйма, и женщина назвала ее Дюймовочкой. Лиз, а сколько это — дюйм?
— Ты просто решил меня выжить отсюда! Нашел себе кралю во Франции, да? Не рассчитывай, что я тебе создам все удобства, мне надо думать о сыне!
— Когда это ты думала о сыне? Хоть мне не рассказывай… Да, я возвращаюсь, и возвращаюсь с женой. Мы должны спокойно обсудить наши дальнейшие отношения — финансовые и имущественные, естественно.
— Как ты научился говорить, подумать только!
— А что мне делать, если ты…
Лиза тряхнула головой, чтобы не слышать назойливых голосов. Широбокова она так и не увидела: сразу после занятий одела Тошку и вышла с ним на улицу.
Они гуляли в заснеженном саду «Аквариум», и Лиза вдруг вспомнила, как встретилась здесь с Арсением, чтобы идти в театр на «Мадам Бовари». В руках у него были цветы, он был молод и прекрасен, и от одного взгляда на пленительную излучину его губ сердце у нее замирало. И потом… Потом было много счастья, но еще потом — его отрешенное лицо, аборт, пустота в груди.
Неужели все чувства завершаются пустотой? И криком, и взаимными упреками, как у супругов Широбоковых? Но в это Лиза поверить не могла: любовь была для нее той сферой человеческих отношений, в которой все иначе, чем в опостылевшей повседневности.
Только вот где она, любовь?..
Когда они с Тошкой вернулись домой, чемоданы из прихожей исчезли.
— Подумай, он просто ушел! — Инга вышла им навстречу, глаза у нее были злые и опухшие. — Даже с ребенком не пожелал проститься! Что за человек, не понимаю. Заявил, что будет встречаться с Тошей без меня, — пусть не рассчитывает! Жил без сына прекрасно, проживет и дальше! Думает, надо мной можно безнаказанно издеваться!..
— Тоша, ты разделся? — спросила Лиза. — Иди готовься, до обеда — немецкий.
Она прошла на кухню, и Инга волей-неволей последовала за ней.
— Я уверена, что вела себя так, как ангел бы себя не вел! — воскликнула Инга, садясь на угловой диван и закуривая очередную сигарету; в пепельнице громоздилась гора окурков. — Он ведь бросил меня, и какие деньги могут возместить мои душевные потери?
Она смотрела на Лизу, ожидая сочувствия, но Лиза молчала. Смешно было слышать о душевных потерях; конечно, дело только в том, что придется делить квартиру и урезать расходы. Жалко было Тошку: она успела привязаться к нему, и ясно чувствовала, как сказываются на нем ненормальные отношения родителей. Но что можно поделать? Инга есть Инга…
— Он думает, я перееду к родителям или на дачу, — продолжала Инга. — Не дождется, квартиру я ему не оставлю. Пусть новую покупает, нечего бедняка из себя строить! Почему мы с Тошей должны жить у родителей, как будто я девчонка! И, кстати, я ему доходчиво объяснила, во сколько обходится мне воспитание его сына, — добавила она. — Я, видите ли, стала много тратить! Он думает, гувернантка будет работать за копейки!
После бурного разговора с Широбоковым Инга лихорадочно налаживала отношения со скульптором Славой: как она ни старалась, лучшей кандидатуры на роль нового супруга найти не удалось.
Впрочем, все это не слишком занимало Лизу. Она беспокоилась только, как бы Инга не решила сэкономить именно на гувернантке, и даже рада была, что работать приходится больше: можно было отложить денег.
Но время шло, снег то ложился на землю, то таял, а в жизни ее не было никаких изменений. Лиза чувствовала только, что стала жестче, и это пугало ее. Но как было оставаться робкой и нежной, если чуть ли не каждый день приходилось ставить на место то Ингу, то родственницу Полины Ивановны, которая из любви к кухонным сварам не давала Лизе проходу?
Только у Коли с Наташей да у Оксаны Лиза оттаивала, переставала держаться настороже. Иногда она и сама не понимала, что мешает ей перебраться к брату, зачем возвращается она в пустую комнату, где никто ее не ждет. Но какая-то необъяснимая сила вела ее туда; наверное, та же, что когда-то увела из родного дома в неведомую и пугающую Москву.
И тогда, и теперь Лиза действовала без ясной цели, словно догоняя тот смутный образ, что маячил впереди — свой собственный будущий образ…
Несмотря на сдержанную неприязнь, которую Лиза ощущала со стороны Инги, та постоянно делилась с ней своими бедами и обидами.
— Лиза, ты единственная, кто меня выслушает, — всхлипывая, говорила Инга, и Лиза не в силах была уйти. — Даже мама занята только собой, не говоря уже о папе! И Юры нет, он не был бы таким равнодушным, он хотя бы пожалел меня по-человечески!..
О брате Юрочке Лиза слышала часто: Инга вспоминала его всегда, когда не ладились ее отношения с миром, как единственную опору; его образ начинал казаться не слишком реальным.
— А давно уехал дядя Юра? — из любопытства спросила Лиза у Тошки.
— Давно, год назад, — ответил он. — Он тоже за границей, но мама говорит, что он все равно не такой, как мой папа.
— А какой дядя Юра? — спросила Лиза, чтобы отвлечь Тошку от щекотливого разговора об отце — что в самом деле у Инги за привычка втягивать ребенка во взрослые дела!
— Веселый, — мечтательно произнес Тошка. — Смелый, добрый и со мной играет. Он мне звонил из Германии и обещал, что, когда вернется, мы с ним поедем на речку Листвянку и будем плавать на лодке от острова до острова.
Выходит, на самом деле существовал этот необыкновенный брат, которого любила даже Инга!
Весна наступила поздно. В начале апреля снег еще не сошел даже в городе, ночью морозило. Переходя по утрам через грязный двор Ингиного дома, Лиза скользила на льду и едва не падала.
Нынешнее утро было особенно неудачным: каблук ее сапога попал в какую-то скользкую ямку, и она все-таки упала, больно ударившись локтем об оттаявший асфальт.
— Что же вы, девушка, ходите так неосторожно! — услышала она и тут же почувствовала, как чьи-то сильные руки подхватили ее сзади под мышки и подняли вверх, точно ребенка.
Оказавшись на ногах, Лиза обернулась. Она увидела своего неожиданного помощника — и остолбенела, не в силах произнести ни слова.
— Что с вами? — удивленно спросил стоящий перед ней мужчина в расстегнутом светлом пальто. — Вы ушиблись?
— Н-нет, — пробормотала Лиза. — Спасибо…
— Не за что! — Мужчина улыбнулся и, кивнув Лизе, пошел к дому.
Лизе невольно пришлось идти за ним, потому что она направлялась в тот же подъезд. Но у входа она помедлила и вошла только после того, как хлопнула сетчатая дверь старого лифта.
«Невозможно, чтобы такое совпадение!.. — подумала она. — Так вот почему мне казалось, что я его уже видела… Может быть, лучше не ходить туда сегодня — им, наверное, не до меня…»
За широбоковской дверью слышался смех, веселые вопли Тошки, Ингины всхлипывания. Лиза остановилась у порога, собираясь повернуть обратно, но дверь неожиданно распахнулась — наверное, Тошка услышал, как она выходила из лифта, потому что открыл ей он.
— Ли-иза! — завопил мальчик. — Мы думали, это ты, а это не ты была, а дядя Юра! А теперь ты пришла! Но мы сегодня не будем заниматься, мы с дядей Юрой гулять пойдем!
— Ну конечно! — согласилась Лиза. — Я так и поняла, что это твой дядя.
— Почему? — Юрий Ратников, успевший снять пальто, обернулся к ней: — О, так мы с вами уже встречались, Лиза!
— Да… — Лиза почему-то смутилась. — Вы похожи на Ингу.
Они действительно были похожи — если только можно назвать похожими людей, у которых полное несходство характеров написано на лице.
Темно-серые, широко поставленные глаза Юрия смотрели прямо и весело; в точно таких же Ингиных глазах, несмотря на радость встречи, читалось привычное недовольство всем и вся. Лиза невольно улыбнулась, заметив, как брат и сестра почти одним и тем же жестом отбрасывают волосы, падающие на лоб.
Но думала она сейчас не о сходстве Юрия и Инги…
Правая бровь Юрия была слегка приподнята — из-за светлого маленького шрама лицо его казалось удивленным. Теперь, спустя год после того, как Лиза увидела его впервые, он не выглядел ни больным, ни страдающим. «Действительно веселый», — подумала Лиза, вспомнив Тошкины слова.
Но первое, что бросалось в глаза при взгляде на Юрия Ратникова, был неподдельный интерес к происходящему вокруг, которого он нисколько не скрывал. И на Лизу он смотрел с этим самым интересом. «Может быть, просто потому, что из-за границы недавно вернулся?» — подумала она.
— Извините, я сегодня помешал вашим занятиям, — сказал он. — Но ведь мы можем погулять вместе, если хотите. Правда, Тошка? Заодно поговорим по-немецки все втроем — вы ведь его немецкому учите, да?
Его вопросительная интонация располагала к нему собеседника не меньше, чем открытое лицо, и Лиза сразу кивнула, соглашаясь.
— Нет, но надо же позавтракать! — воскликнула Инга. — Почему ты не предупредил, что приезжаешь, Юра! Ничего не готово, мне уходить надо… А я так тебя ждала! — добавила она многозначительно.
— Да ведь я насовсем приехал, Ин, — примирительно ответил Юрий. — Наговоримся еще. И я позавтракал у мамы, не волнуйся. Я уже часа три как прилетел.
— Это на тебя похоже, — улыбнулась Инга. — Перемещаешься по городу, как вихрь. Ты на машине?
— Да. — По лицу Юрия промелькнула детская хвастливая радость. — Посмотришь, на какой! Ты таких в жизни не видала!
— Ой, Юрка! — засмеялась Инга. — Думаешь, мы здесь в лесу живем? Давно ты не был дома…
— Наверное. — Он слегка погрустнел. — Многое переменилось, я заметил. Ну ладно, потом разберемся. Одевайся, Тоша, вперед!
— А Юля где же? — спросила Инга уже открывшего двери брата.
— Юля скоро прилетит, она в Париже. Твой ведь тоже там?
— Да нет, вернулся уже… — протянула Инга. — После расскажу…
— Такие странные эти первые часы — дома… — медленно говорил Юрий Ратников, шагая рядом с Лизой по дорожке сада «Аквариум»; Тошка то вертелся между ними, то убегал вперед. — Не могу привыкнуть, никогда так надолго не уезжал. Такое ощущение, будто вверх ногами хожу или выпил лишнее…
— Правда? — обрадовалась Лиза. — У меня тоже так было, когда из Германии вернулась: чуть не упала в аэропорту, голова закружилась.
— А что вы делали в Германии? — тут же заинтересовался Юрий. — Кстати, меня лучше называть на «ты».
— Меня тоже, — улыбнулась Лиза. — Почти то же, что и здесь: была гувернанткой в одной семье.
— У тебя, наверное, жених в Москве, — догадался Юрий.
— Да нет, я просто так вернулась. Сама не знаю зачем.
Они немного помолчали. Неожиданно Ратников свистнул и бросился догонять Тошку. Оказывается, мальчик пытался влезть на дерево, но никак не мог допрыгнуть до нижней ветки. Юрий подсадил его и теперь дожидался, когда подойдет Лиза.
— Скучно же здесь гулять, — сказал он. — Давайте лучше поедем куда-нибудь за город, а? На реку!
— Не терпится? — Лизе все больше нравился неуемный Ингин брат. — Ты ведь только прилетел, успеешь еще!..
— Ну-у, думаешь, я и завтра буду просто так по Москве разгуливать? — протянул он. — Завтра все, за работу. А сегодня — поехали?
Лиза рассмеялась и кивнула. Они быстро вернулись к дому, и Юрий распахнул перед ними дверцу блестящей темно-вишневой машины, припаркованной в углу двора.
— Прошу!
Он бросал на Лизу и племянника короткие взгляды, явно ожидая восхищения, и Лиза не могла отказать ему в этом удовольствии.
— И правда, отличная машина, — сказала она. — Это какая?
— «Форд», но не европейский, а американский, спортивный вариант, — с гордостью объяснил Юрий. — Летает как птица!
Машину он водил отлично — впрочем, Лиза начала догадываться, что так он делает все, за что берется. Но «летать» по Москве было сложно, и это явно сердило Юрия.
— Черт, и не поездишь здесь теперь! — воскликнул он, встав в бесконечную пробку на Садовом кольце. — Вот транспорта развелось! Может, нарушим?
— Нет-нет, это только до моста, — успокоила его Лиза. — Не будем нарушать, ладно?
Она терпеть не могла «хозяев жизни», мчащихся по встречной полосе, а то и вовсе по тротуару.
Юрий неохотно послушался. Впрочем, унывал он недолго. С черепашьей скоростью двигаясь в потоке машин, он рассказывал Лизе и Тошке, как в Берлине ненароком въехал на извилистую улицу с односторонним движением.
— И что, ты думаешь, делали эти водители? — спросил он.
— Наверное, выходили из машин, доставали план города и показывали тебе, как выехать, — тут же догадалась Лиза. — И желали счастливого пути.
— Точно! — Юрий удивленно посмотрел на нее. — А ты откуда знаешь, ты разве за рулем там была?
— Нет, не за рулем, но нетрудно догадаться.
Так, болтая о пустяках, они выбрались из пробки и понеслись по Кутузовскому к Рублевке. Лиза видела, с каким обожанием смотрит на дядю Юру Тошка: еще бы, ведь для того, например, чтобы просто решить, идти ли гулять, Инге требовалось полдня размышлений!
Юрий вел машину уверенно, точно ехал в определенное место. Он свернул на Рублево-Успенское, проехал через Барвиху и остановился, по Лизиному впечатлению, рядом с чистым полем.
— Все, приехали, — заявил он. — Пойдемте!
— Да ведь снег, — попыталась остановить его Лиза. — И что там делать, там ничего же нету!
— Ну да — нету, — возразил Юрий. — Там река под обрывом. Пойдем, пойдем, сама увидишь!
Снег был неглубокий, но мокрый, слипшийся; Лиза с трудом выдергивала из него сапоги, держа Юрия под руку. Она видела, что ему хочется, как Тошке, поскорее побежать через поле к недалекой кромке деревьев, но не могла идти быстрее по этому вязкому месиву.
Река открылась перед ними неожиданно, из-под крутого обрыва. Она еще была покрыта льдом, но ее живое дыхание чувствовалось сквозь подтаявшую весеннюю толщу. Лиза смотрела сквозь блестящие сизые ветви деревьев и не понимала, что притягивает ее взгляд так неотрывно…
— Не понимаю… — точно угадав ее чувства, произнес Юрий. — Почему именно здесь…
— Что? — тряхнув головой, Лиза взглянула на него, оторвавшись от созерцания невидимой реки. — Что ты не понимаешь?
— Да просто: мне часто снился этот берег, и река — именно в этом месте, у этой излучины; хотя я не жил здесь никогда, я совсем у другой реки жил, а сюда — так, выбирались пару раз с ребятами на пикник, но не в апреле, конечно. А снилось все именно таким, как сейчас, — и деревья голые…
Лизе показалось, что взгляд у него растерянный, недоумевающий. Но уже через несколько мгновений он улыбнулся.
— Ведь год всего — а кажется, лет пять! Динамичное время пришло, что и говорить.
Тошка попытался спуститься к реке по обрывистому склону, заскользил вниз. Юрий схватил его за шиворот.
— Погоди, Тош, ты куда это один? Если хочешь, вместе спустимся. Ты хочешь вниз спуститься, Лиза?
Лиза заколебалась. Вообще-то ее совершенно не прельщал спуск по раскисшему склону — от каблуков наверняка ничего не останется, — но ей почему-то нравилось делать то, что предлагал Юрий, и она снова кивнула.
Тошку Юрий по-прежнему придерживал за шиворот, Лиза опиралась о его руку — чувствуя, как легко, без напряжения, он выдерживает ее вес. Они спустились быстро, скользя по глине, и оказались у самой воды, которая темными пятнами выступала на ледяной корке. Никто из них не понимал, зачем они пришли сюда, но и Лизе, и Юрию это казалось таким же естественным, как Тошке, — и чувство естественности происходящего объединило их в эти часы.
Тошка попытался было вылезти на лед, но Юрий решительно положил руку ему на плечо.
— А вот это — нет. Понял, Антон?
Обратно они ехали молча, но Лиза не чувствовала ни малейшей неловкости из-за этого молчания. Юрий первым нарушил его.
— Устали, дорогие спутники? — спросил он. — Лучше было в «Аквариуме» гулять?
— Нет! — ответили Тошка и Лиза в один голос.
— Вот видите! — Юрий удовлетворенно улыбнулся. — Я-то знаю, что нужно человеку для счастья…
Инги дома уже не было, и Лиза пошла на кухню разогревать обед: он стоял на столе в блестящих фирменных судках.
— Инуся в своем репертуаре, — улыбнулся Юрий. — Бедный Широбоков!
— А ты не любишь ресторанных обедов? — поинтересовалась Лиза.
— Да вообще-то мне все равно, — пожал плечами Юрий. — Сейчас в ресторанах хорошо стали готовить. А я, пока учился, в столовке ел каждый день — и ничего, жив, как видишь.
Он сидел у окна, солнечные лучи, пробившиеся сквозь неплотные тучи, освещали его лицо, и Лиза всмотрелась в него повнимательнее.
Он показался ей красивым — да, конечно, он и был красив, Инга не выдумывала, когда так о нем говорила. Да и самой Лизе — тогда, в больнице — его внешность показалась выразительной. И тогда, и теперь ее поразило сочетание мужества и детскости в его чертах: серые, стальные глаза, но взгляд меняется — то решительный, твердый, то совершенно беззащитный; подбородок такой, который принято называть волевым, но на нем — мягкая ямочка.
Лизе хотелось спросить, как он чувствует себя: все-таки впервые она видела его в больнице. Но ей было неловко, да и не хотелось рассказывать о том странном дне, когда, выйдя из его палаты, она почувствовала беспричинное и благодатное спокойствие.
Интересно, где сейчас его жена Юля? Ах да, в Париже, ведь он сказал. Она и тогда опаздывала на самолет — бывает же такая жизнь!..
— А почему ты не стал художником? — спросила Лиза неожиданно для себя: наверное, его необычные глаза заставили ее подумать об этом.
— А почему я должен был стать художником? — удивленно посмотрел на нее Юрий. — Я больше по компьютерам… И почему ты спрашиваешь?
— Нет, просто… Мне показалось, ты не очень похож на технаря…
— Да? — Он прищурился. — Не знаю, едва ли.
Лиза почувствовала, что он не хочет говорить на эту тему, но не поняла почему.
— Ты сколько сегодня с Тошкой сидишь? — спросил Юрий. — Пока Инга не вернется?
— Да.
— Жаль, я бы тебя домой подбросил. Ну что ж, мне пора.
Увидев, что он собирается уходить, Лиза почувствовала легкое разочарование, едва ли не обиду: ей-то казалось, они провели вместе прекрасный день, а он вот уходит без тени сожаления и даже не поинтересуется, увидятся ли они еще раз.
— Счастливо, Юра, — все же улыбнулась она. — Спасибо, день был изумительный.
— Не за что. — Он улыбнулся в ответ, и Лиза тут же забыла обиду, увидев его необыкновенную улыбку. — Тошка, пока! Я заеду, как только посвободнее буду, надо же еще с мамой твоей поговорить.
Лиза и Тошка проводили его до прихожей. Видно было, что Тошка тоже разочарован: зачем дядя Юра уезжает так скоро! Лиза подошла к окну. Сверху Юрин «форд» казался длинным и узким, устремленным вперед. Машина рванулась с места и, не притормозив на повороте, вылетела со двора.
В тот сумрачный апрельский день, когда Лиза так неожиданно, через год после первой встречи, увидела Юрия Ратникова, настроение ее вновь переменилось.
Она сама не могла понять, почему жизнь казалась ей такой безнадежной всего несколько дней назад. В самом деле, что такого страшного с нею происходит? Ну, жилье неуютное, соседи-склочники — разве это повод для уныния? Чувство опоры, которое было ею утрачено, вдруг вернулось к ней — Лиза не понимала почему, но радовалась этой неожиданной перемене.
С Юрием она больше не виделась, но воспоминание о пасмурном весеннем дне, когда они стояли над разбухшей, готовой сбросить лед рекой, — жило в ее душе; Лиза обращалась к этому воспоминанию часто и почти бессознательно, словно бы за поддержкой.
Он появился, как и в первый раз, неожиданно — не только для Лизы, но и для Инги с Тошкой.
Лиза занималась с мальчиком, когда раздался звонок, — и сердце у нее вдруг дрогнуло. Она прислушалась к звукам в прихожей и сразу узнала Юрин голос. Кажется, он был один. Лиза услышала, как брат с сестрой прошли в гостиную, дверь за ними закрылась, и голоса стихли за дверью.
Они столкнулись через час на кухне: Юрий вышел вытряхнуть пепельницу, а Лиза — поставить чайник.
— О, да ты здесь! — удивился он. — Почему же не показываешься?
— Мы занимались, — объяснила Лиза. — Как дела, Юра?
— Все в норме. Втягиваюсь понемногу.
Юрий смотрел на Лизу с тем же веселым интересом, что и в первый раз. Неожиданно он спросил:
— А почему ты не спросишь, чем я занимаюсь?
Лиза засмеялась.
— Знаешь, один человек сказал мне однажды, что по этому вопросу сразу узнают провинциала.
— А ты хочешь выглядеть столичной дамой? — Юрий тоже улыбнулся.
— Нет, просто теперь мне и самой не приходит в голову об этом спрашивать.
— Напрасно. Слушай! — вдруг воскликнул Юрий. — А ты не могла бы помочь мне сегодня? Вот ей-Богу, как я сразу о тебе не подумал!
— Помочь — могла бы. А в чем?
— Да понимаешь, мне надо ехать на прием в немецкое посольство, приглашали с женой, а Юля ведь еще не приехала…
— И ты хочешь, чтобы я изображала твою жену? — удивилась Лиза.
— Да нет, зачем жену? Просто — мою спутницу, вполне достаточно. К тому же, — он слегка смутился, — по-немецки я не очень-то и чувствую себя дурак-дураком. Из-за меня все переходят на английский, а то и по-русски начинают объясняться. Положим, по-английски им нетрудно, но все равно — это их сковывает, я же вижу. А мне сегодня очень важно, чтобы все было непринужденно, от этого многое зависит. Так поедем?
В его голосе прозвучала просительная интонация, и это удивило Лизу: по собственному опыту она знала, что люди с его общественным статусом просить не привыкли, и повелительные нотки прорезываются в их голосах даже помимо желания.
— Конечно, — сказала она.
— Отлично! — обрадовался Юрий. — Вот спасибо!
Лиза снова невольно улыбнулась.
— Ты так меня благодаришь, как будто не на прием приглашаешь, а полы помыть. Ведь там, наверное, будет интересно?
— Честно говоря, для меня это не тот случай, когда я смогу расслабиться. Работа предстоит, тут уж не до интереса. Я и правда очень рад, что ты согласилась. Значит, так: едем к восьми, сейчас четыре. Ты закончила с Тошкой?
— Не совсем, но…
— Отложим ваши занятия. Тебе ведь надо собраться?
Конечно, Лиза собиралась переодеться, но ей было не очень приятно, что Юрий подумал об этом. А если бы платье, бывшее на ней, оказалось у нее единственным, что он сказал бы тогда?
— Мы вот что сделаем, — продолжал он. — Поезжай-ка сейчас домой, а я заеду за тобой в полвосьмого, да?
«Интересно, он специально заканчивает свои командные фразы этим милым вопросом, или это у него само собой получается?» — подумала Лиза. Во всяком случае, эта завершающая интонация обезоруживала ее; она кивнула, соглашаясь.
Инга кисло поморщилась, когда брат объявил ей, что Лиза уходит домой, чтобы подготовиться к вечернему приему.
— Неужели ты один не можешь съездить? — спросила она. — Лиза будет выглядеть в этой ситуации довольно двусмысленно…
— Глупости, — отрезал Юрий. — Ничего двусмысленного, и не надо делать вид, будто на сей счет существуют светские правила.
Впервые за много месяцев сердце у Лизы билось в предчувствии чего-то необычного, когда она торопилась домой. Выбор одежды не казался ей проблемой: роскошные наряды от Берсенева, которые ей попросту некуда было носить, висели в шкафу.
Выйдя из ванной, она распахнула скрипучие дверцы и перебрала платья. Конечно, она наденет свое любимое, из зелено-голубого переливчатого шелка: все говорили, что это платье идет к ее глазам.
Поколебавшись минуту, Лиза достала из потайной коробочки изумрудный гарнитур, подаренный в Германии Паулем. Вообще-то она не любила его надевать, хотя чудесные камни и тончайшей работы оправа приводили ее в восторг. Но с этими драгоценностями была связана неловкость: их подарил человек, от которого она чувствовала себя не вправе принимать подарки…
Она достала флакон «Исси Мияки» — тех самых, что пахли только свежестью. Прическа, туфли… Как давно ей не приходилось заниматься всем этим в предвкушении приятного вечера!
Она спустилась вниз как раз в ту минуту, когда Юрий остановил машину у ее подъезда. Выйдя из кабины, чтобы распахнуть перед ней дверцу, он окинул ее быстрым взглядом, но из-за длинного светлого плаща трудно было понять, что именно на ней надето.
«Ничего, — подумала Лиза с легким злорадством. — Пусть побеспокоится, не поврежу ли я его респектабельности!»
Его плащ был, как обычно, расстегнут, и Лиза заметила, что на Юрии — табачного цвета костюм, светло-зеленая рубашка с маленькими пуговками на воротнике, и галстук подобран в тон рубашке и костюму.
— Вообще-то мы едем не в посольство, а домой к советнику по экономике, — объяснил Юрий по дороге. — Его жена — прелестная женщина, с ней тебе будет легко. Да он и сам — парень хороший, к тому же молодой. Вообще ты не бойся, все будет довольно непринужденно. Просто мне надо решить несколько вопросов, притом незаметно, без видимых усилий, так что ты не отходи от меня далеко, да?
— Теперь ты мне все-таки скажи, чем занимаешься, — попросила Лиза. — Компьютерами?
— Нет, это в прошлом, — ответил Юрий. — Теперь у меня инвестиционная фирма, мы разными вещами занимаемся. Как бы тебе объяснить… Ну вот, существует, допустим, в Европе такая очень крупная компания, которая занимается инвестициями в выгодные проекты. И у нее множество отделений по всему миру — вернее, это довольно самостоятельные компании, но они входят в концерн, и через них происходит инвестирование. Они занимаются разными делами — информацией, покупкой недвижимости, строительством, эксплуатацией зданий — и стараются охватить как можно большее жизненное пространство.
— Спрут, в общем, — улыбнулась Лиза.
— Ну да, в этом роде, — согласился Юрий. — Хотя не обязательно мрачный спрут, просто сеть такая, просто работа, которая так организована — и отлично организована, можешь мне поверить. Через эти связи можно делать все, и, если ты вошел в эту систему, обладаешь огромными возможностями.
— И ты вошел в эту систему?
— Почти, в этом все дело. Я год в Германии только тем и занимался, чтобы в нее войти: изучал, как все это работает, и вообще… Нам, знаешь ли, не слишком там доверяют — удивляться, правда, не приходится, — так что пришлось потрудиться, чтобы это переломить. И сейчас все близко к завершению, поэтому важен каждый шаг.
— Тебе это нравится? — Лиза внимательно вгляделась в его лицо; взгляд Юрия был устремлен на мокрую дорогу.
— Да, — сказал он. — Это очень неузко, понимаешь? И поэтому мне нравится.
— Ты любишь разбрасываться?
— Я не люблю чувствовать себя скованным, вот и все. Я не люблю несвободу.
Глаза у него были прищурены, взгляд стал жестким, и Лиза подумала, что ему уже, наверное, не раз пришлось отстаивать свое право на свободу…
Они проехали по Мосфильмовской улице к посольским коттеджам, ворота медленно открылись перед ними. Постовой проверил документы, и, тихо шурша шинами по гладкому асфальту, машина подъехала к подземному гаражу. Неожиданно Лиза засмеялась.
— Ты что? — удивленно посмотрел на нее Юрий.
— Знаешь, что на табличке написано — вон там, смотри, на детской площадке, к качелям прицеплена?
— Что?
— Пользуясь детскими аттракционами, вы действуете на собственный риск. В общем, за вещи, сданные в гардероб… Только в немецком варианте.
— Да, я тоже там насмотрелся, — улыбнулся Юрий. — Иногда не знаешь, как к этому относиться — вроде все по делу, а смешно. Они мне однажды прислали план совместных мероприятий, так там каждое действие — вплоть до покупки офисной мебели, представляешь! — было расписано до минуты, и это на полгода вперед. Немцы, одно слово…
Жена советника, фрау Эва Виссенберг, встретила их в просторном холле большой квартиры. Лиза заметила, что прямо из холла ведет на второй этаж деревянная лестница.
Она почувствовала едва ли не ностальгию, войдя в этот дом: вспомнился дом Нойбергов — даже смешанный тонкий аромат кофе и цветов был похож…
Приветливо улыбнувшись Лизе и Юрию и поболтав с ними пять минут о необычно холодной весне, фрау Виссенберг удалилась к другим гостям, предоставив им развлекаться пока самостоятельно. Впрочем, к Юрию тут же подошел невысокий черноглазый мужчина, и оба они о чем-то оживленно заговорили. Разговор шел по-английски, и Лиза почувствовала себя неловко: вроде бы переводить не надо, но тогда что ей делать, не стоять же истуканом рядом с Ратниковым? Тот, спохватившись, по-русски представил ее своему собеседнику:
— Мою спутницу зовут Елизавета Успенская. Господин Саймон, культур-атташе Великобритании.
«Ого! — подумала Лиза. — Как с таким и разговаривать…»
Впрочем, волновалась она напрасно: разговаривать с культур-атташе Великобритании оказалось проще, чем с Ингой Широбоковой. Он тут же перешел на русский и завел с Лизой беседу о недавнем балетном фестивале; уже через минуту она забыла, что перед нею — персона грата.
Они взяли по бокалу аперитива с подноса у подошедшей улыбающейся девушки и присели на диван в гостиной.
Дом наполнялся гостями, легкий шум и смех доносились отовсюду, и Лиза почувствовала себя так легко и свободно, как ей давно уже не приходилось себя чувствовать. Даже подзабытый горьковатый вкус кампари придавал ей уверенности.
Юрий уже беседовал с кем-то другим, незаметно оставив Дэвида Саймона с Лизой. Прислушавшись, она поняла, что он снова говорит по-английски и ее присутствие необязательно.
Вскоре их пригласили в овальную комнату рядом с гостиной, где уже было расставлено на большом столе множество блюд, и Лиза снова оказалась рядом с Юрием.
— Ты прекрасно выглядишь, — шепнул он, наклонившись к ней. — И вообще ты молодец!
Лиза слегка зарделась от его слов и главным образом от ободряющей интонации.
— Сегодняшняя встреча — в честь приезда наших дорогих друзей из Германии, — объявила хозяйка, когда гости собрались вокруг стола. — Многие из вас уже знают друг друга по совместной работе, кто-то познакомится сегодня. Мы с мужем рады видеть вас всех у себя и надеемся, что сегодняшний вечер вы проведете приятно.
Она улыбнулась и первой подошла к столу.
— Ты понял, что она сказала? — спросила Лиза.
— Да, это-то нетрудно. Ты только наблюдай: если я начну говорить с кем-нибудь по-немецки — подойди, пожалуйста.
Кивнув, Лиза взяла с отдельного столика тарелку, столовый прибор, завернутый в крахмальную салфетку, и направилась к столу, уставленному закусками. Она была не слишком голодна, но при виде разноцветных канапе у нее потекли слюнки.
Держа в руках тарелки с закусками, гости возвращались в гостиную. Кто-то открыл двери на балкон, и самые стойкие отправились туда, уселись в плетеные кресла.
Лиза старалась держаться рядом с Юрием; впрочем, она видела, что он пока еще не ведет ни с кем серьезного разговора. Правда, он беседовал со множеством людей, но Лиза уже различала перемены его интонации и взгляда и понимала теперь, что в его глазах и голосе нет сосредоточенности.
И, пользуясь этим, она с удовольствием болтала с сухопарой дамой, женой немецкого коммерсанта, которая проявила живейший интерес к воспитанию детей в России и Германии. Это была обычная беседа, Лизе десятки раз приходилось разговаривать на подобные темы у Нойбергов. Но — наверное, потому, что целый год она была лишена нормальных собеседников, — этот разговор увлек ее.
Она вдруг представила всех мальчишек, с которыми приходилось возиться в последние два года — племянника Андрюшку, Александра Нойберга, Тошку, — и ей самой стало интересно объяснять, чем они отличаются друг от друга и в чем похожи. Ее собеседница сначала вежливо кивала, поддерживая разговор, но постепенно и ей передалось Лизино увлечение, и она уже с нескрываемой приязнью смотрела на очаровательную русскую девушку, у которой оказались такие неожиданно живые суждения.
— У вас есть дети, фрау Успенская? — спросила она.
— Нет, я даже не замужем, — ответила Лиза.
— Да? — удивилась немка. — А я думала, господин Ратников — ваш супруг.
— Нет, я его сотрудница и переводчица, — неожиданно для себя объяснила Лиза; но в конце концов должна же она была как-то объяснить свое присутствие.
Тут, кстати, она заметила, что Юрий стоит рядом с хозяином, Франком Виссенбергом, и что-то говорит. Извинившись перед своей собеседницей, Лиза подошла к ним.
Она сразу поняла, что это и есть тот разговор, о котором предупреждал ее Юрий. Его лицо было по-прежнему открытым, жесты — непринужденными, но она почувствовала, как переменился его взгляд, какое пристальное внимание появилось в глазах.
Юрий уже представлял ее советнику раньше, и теперь Лиза просто присоединилась к разговору; впрочем, ей пришлось только переводить. Сначала Виссенберг и Юрий говорили на самые общие темы, и Лиза переводила без затруднений, но когда разговор коснулся дел фирмы, ей пришлось напрячься, чтобы не упустить его нить.
В гостиной Нойбергов в Кёльне ей приходилось говорить о литературе, много рассказывать о России, но никогда еще ее собеседники не говорили на какие-нибудь специальные темы. Она старалась дословно перевести все, что говорил Юрий, и, мгновенно догадываясь, когда он перестает понимать немецкую речь Виссенберга, почти незаметно переводила слова советника на русский. Уже через десять минут она почувствовала себя спокойнее, успевая следовать за разговором. К счастью, они беседовали недолго — все-таки это был дом советника, а не бюро — и вскоре разошлись, по-видимому, довольные друг другом.
— Все нормально? — спросила Лиза.
Тут только она поняла, что, занятая переводом, даже не уловила сути разговора.
— Да, отлично. — Юрий посмотрел на нее с благодарностью. — И кажется — все, кончена работа. Слушай, да ведь ты совсем не ела! — вдруг заметил он. — А там десерт подали! Погоди, сейчас я тебе принесу.
С этими словами он исчез в соседней комнате. Лиза присела на полукруглый угловой диван, наблюдая за гостями. В основном здесь были иностранцы — немцы, англичане, бельгийцы. Среди них Лиза сразу угадывала русских, хотя внешне они мало чем отличались от остальных. Но она давно уже заметила, что даже у самых элегантных ее соотечественников нет той внутренней непринужденности, которая чувствуется в каждом жесте европейцев.
Ей давно уже было интересно: а как она сама-то выглядит со стороны? Лиза не чувствовала себя скованной, но ведь наверняка и она двигается и говорит так же, как другие русские. Впрочем, эти размышления не угнетали ее — даже лучше, когда люди разные, на них интереснее смотреть.
Юрий вернулся через несколько минут, держа в каждой руке по вазочке, в которых была отборная клубника со сливками. Они пересели за один из столов, накрытых белоснежными скатертями, Юрий придвинул бокалы. Девушка тут же подошла к ним.
— Что вы будете пить, господа? — спросила она.
— Хочешь розового вина? — Юрий вопросительно посмотрел на Лизу. — Давай ты «розе» выпьешь, а я «мартеля» немного, да?
— Но ты же за рулем? — удивилась Лиза.
— Ничего, я чуть-чуть, пока поедем, все уже выветрится, — успокоил ее Ратников. — Не бойся, пьяным я не езжу, это исключено.
— Юра! — услышала вдруг Лиза. — Столько народу, я все никак до тебя не доберусь!
Рядом с ними стояла дама лет тридцати в черно-сером переливчатом платье; ее длинная шея была украшена широким жемчужным колье.
— Я думала, ты не один, — протянула дама, глядя тем не менее прямо на Лизу. — А Юля где?
— Юля в Париже, — спокойно ответил Ратников. — Мою спутницу зовут Елизавета Успенская. А это Наташа Кизилина, подруга моего детства, ныне жена бельгийского дипломата.
«Знаем мы этих подруг детства», — подумала Лиза. Ей тут же вспомнилась Рита, подруга детства Виктора Третьякова, которая вот точно таким же высокомерным взглядом окидывала ее, когда они собрались в его подмосковном особняке.
Впрочем, теперь Лиза чувствовала себя совсем иначе, чем два года назад: тогда она не знала, куда руки девать, провалиться была готова под этим презрительным взглядом, теперь же просто кивнула этой Наташе Кизилиной, не переменившись в лице.
— Очень приятно, — протянула дама. — Юра, можно тебя на пару слов? Извините, мы с мужем редко бываем в Москве, давно не виделись с Юрой, — бросила она Лизе, увлекая Ратникова за собой.
Вечер шел к завершению, видно было, что все уже переговорили друг с другом, что уже отдан долг и вежливости, и искренней приязни. Один за другим гости стали подходить к хозяевам, прощаясь.
— Мне было очень приятно познакомиться с вами, — к Лизе подошла жена немецкого коммерсанта. — Когда вы снова посетите Германию, мы с мужем будем рады видеть вас у себя.
Она улыбнулась и протянула свою визитку. Простившись с ней, Лиза огляделась: где же Юрий, не пора ли и им уходить?
Она тут же увидела его через прозрачную балконную дверь: Юрий прощался с каким-то высоким мужчиной — наверное, с мужем Наташи, которая тоже стояла рядом. «Что за удовольствие эти люди находят в том, чтобы кого-то унизить? — подумала Лиза. — Ну что я сделала этой Наташе, почему ей так хотелось продемонстрировать мне свое превосходство?»
— Извини, — сказал Юрий, вернувшись в гостиную. — Мы действительно сто лет не виделись. Хотя я, правду сказать, не очень по Наташке скучал, — улыбнулся он. — Не грусти, не обращай внимания. Нам, кстати, уже и идти пора.
Потом они прощались с хозяевами, потом Юрий помог ей одеться, и они спустились из подъезда прямо в подземный гараж. Культур-атташе Великобритании приветливо помахал им рукой из окна синего «мерседеса».
— Хороший вечер был, правда? — спросила Лиза, когда Юрий вырулил на набережную.
— Ничего, — пожал он плечами. — Неутомительный, во всяком случае. И результативный — благодаря тебе.
Он бросил быстрый взгляд на Лизу, помолчал.
— Послушай, — спросил он через минуту. — А сколько тебе лет, если не секрет? То есть я к тому, что ты выглядишь слишком молодо по сравнению с тем…
— С чем? — заинтересовалась Лиза.
— По сравнению с тем, как держишься, — объяснил он. — Инга говорила, ты два года назад приехала из какого-то городка в Белоруссии — поверить трудно!
— Из Новополоцка, — подтвердила Лиза. — И действительно, два года назад. Просто эти годы были довольно… разнообразные.
— И Наташка тебя не смутила, — продолжал он. — Хотя она вела себя просто по-свински.
— Ну, это я после Германии, — улыбнулась Лиза. — Хотя там таких не было, конечно, — но именно после Германии. Мне трудно объяснить почему.
Юрий кивнул.
— Не понимаю, что ты делаешь у Инги, — сказал он, еще помолчав. — Неужели ты не можешь найти ничего поинтереснее?
— Юра, странно от тебя это слышать! Ну что я могу сказать, устраиваясь на работу? Я такая-разэтакая, возьмите меня, не пожалеете? И как ты думаешь, что мне предлагают?
Он усмехнулся.
— Вот именно. А если я не хочу посещать с шефом сауну? Так что не задавай глупых вопросов.
Они уже ехали через мост у Белого дома. Неожиданно Юрий сказал:
— Слушай, а давай ты будешь работать у меня? По-моему, у тебя отлично получится. И платить я буду больше, чем Инга. Соглашайся, а?
Поймав недоверчивый Лизин взгляд, он добавил:
— Со мной не надо ходить в сауну, честное слово.
— Давай… — медленно произнесла Лиза. — Спасибо, Юра…
— И тебе спасибо! — Он оживился. — У меня отличный работает народ, тебе понравится. Запиши-ка мне свой телефон.
Лиза записала номер телефона в прикрепленную перед ней книжечку с отрывными страницами. Может быть, он еще раздумает, мелькнуло у нее в голове. Слишком уж быстро он это решил… Впрочем, она уже догадывалась, что Ратников многое решает быстро. Она не стала спрашивать, что будет делать, — скорее всего будет переводчицей, а вообще-то он ведь объяснит ей это потом.
По вечерним улицам машина неслась быстро; Юрий уже вел ее по пустынному Рождественскому бульвару. Он въехал в узкий Лизин двор, остановился у подъезда.
— Счастливо, Лиза, — сказал он, помогая ей выйти. — Которое твое окно? Я здесь покурю, пока ты поднимешься — уж больно подъезд у тебя мрачный.
— А ты разве куришь? — удивилась она. — Я не заметила.
— Так, вечерами иногда, — объяснил он. — Осталась привычка со студенческих лет: сидели вечно до утра с ребятами, говорили… Спокойной ночи! Я позвоню на днях.
Простившись с ним, Лиза вошла в подъезд. Лифт остановился где-то вверху, и она ждала, когда погаснет кнопка. Вдруг чьи-то руки обхватили ее сзади, и на мгновение у нее мелькнула мысль, что это какая-то невообразимая Юрина шутка. Но, конечно, это был не он — отвратительный запах перегара ударил ей в лицо.
— Деньги вытаскивай, — прохрипел голос у нее за спиной. — И паспорт.
Это было так неожиданно, что Лиза даже не успела испугаться.
— А паспорт тебе зачем? — воскликнула она, вырываясь из этих вонючих рук. — В нем прописка не московская!
Наверное, грабитель не ожидал такой фразы — руки его слегка разжались, и Лиза отпрянула в сторону. Перед ней стоял верзила неопределенного возраста и довольно мрачного вида. Он был пьян и слегка покачивался, тупо глядя на нее. Впрочем, он быстро оправился от неожиданности.
— Деньги, говорю, давай, пас-с-куда, — повторил он. — Давай сама, пока не придушил!
Денег у нее с собой было немного, но ей вдруг стало противно самой отдать их этому мерзкому типу.
— А ну пусти! — Она попыталась оттолкнуть его, но он, разозленный сопротивлением, действительно схватил ее руками за шею.
«Задушит! — в ужасе подумала Лиза. С кем вздумала спорить?» Верзила сжал пальцы, и она вскрикнула.
— Я тебе поору! — прохрипел он.
Кажется, он уже забыл о своей первоначальной цели, ему просто доставляло удовольствие сжимать пальцы. В глазах у Лизы потемнело. «Господи, как глупо!» — мелькнуло в голове.
Она закричала, насколько хватало сил, забилась в руках верзилы. Неожиданно хлопнула входная дверь, она услышала стремительные шаги в подъезде.
В следующее мгновение пальцы верзилы разжались, раздался глухой удар, и Лиза увидела, как он покатился со ступенек. Юрий уже стоял рядом с ней, плечом отодвинув ее к самому лифту.
Наверное, потому, что верзила был пьян, он тут же поднялся и, угрожающе покачиваясь, пошел на них снизу. Следующий, двойной, удар остановил его, когда он был совсем рядом. Верзила сломался пополам, взвизгнул.
— Ты, мужик, сдурел? Я ж ничего…
Он попятился, снова упал вниз и быстро, на четвереньках, выполз из подъезда.
Юрий часто дышал — то ли от усилия, то ли от гнева; Лиза испуганно вцепилась в его рукав.
— Ох, Юра, я так перепуталась! Не понимаю, откуда он взялся?..
— Я же говорил, подъезд какой-то мрачный!
В тусклом свете лампочки Лиза увидела, что он уже улыбается.
— Да нет, я тысячу раз здесь ходила — и вечером тоже, все было нормально. И вдруг вот… Как хорошо, что ты услышал! И пришел…
— Я же должен защищать своих сотрудников, правда? — Он смотрел на нее весело и ободряюще. — Но, конечно, это я расслабился — хожу себе один, как в Германии…
Лицо его стало серьезным, и Лиза вспомнила, каким безжизненным было это лицо, когда она впервые увидела Юрия — в больнице… Юрий открыл дверь подъезда, выглянул на улицу.
— Быстро как смылся, — сказал он. — Считай, повезло нам.
— Ты так хорошо дерешься, — заметила Лиза с детским восхищением.
— Да? Приятно слышать. Это я боксом увлекался когда-то. Самоутверждался, пока не понял, что удары по голове вредят интеллекту. Но с этим-то ублюдком мне драться ведь не пришлось.
Он брезгливо тряхнул рукой.
— Вот что, давай я тебя наверх отвезу, а то мало ли…
Они вместе поднялись наверх, и, не выходя из лифта, Юрий дождался, пока Лиза откроет дверь.
— На этот раз — спокойной ночи? — Он помахал ей рукой. — До скорого, Лиза!
Взволнованная тем, что с ней случилось, Лиза только кивнула.
Полина Ивановна уже спала, в квартире было тихо. Лиза включила свет в коридоре, на кухне, в своей комнате — только сейчас ей стало по-настоящему страшно. Как же она будет теперь входить в этот проклятый подъезд?
Она выглянула в окно. Ратников стоял внизу у машины и, увидев ее, еще раз помахал ей снизу.
Сергей Псковитин не мог вспомнить, сколько лет знает Юру Ратникова.
Первое воспоминание о нем было: они дерутся из-за новой Юркиной лопатки, тот пыхтит, краснеет, но никак не может вырвать из рук Сергея свое сокровище. Но, конечно, их знакомство началось не в тот день, а гораздо раньше, потому Сергей и не мог вспомнить…
Потом — первое сентября, они пошли в первый класс, и Сергей после уроков ждет, когда Юра выйдет из школы, чтобы вместе идти домой. Наконец Юрка показывается в дверях, но в руках у него два портфеля — свой и Юли Студенцовой. Юля идет рядом с ним, вид у нее независимый, но и Юрка держится небрежно, как будто это не ее портфель он безропотно тащит.
Сергей смотрит на них и вздыхает: придется идти домой одному, он уже знает, что третий — лишний. Что ж, Юлька хоть и девчонка, но зато самая красивая девчонка не только в классе, но и во всей школе, и во всем их дачном поселке.
Они выросли на одной улице и даже были соседями. То есть это только называлось так — соседи, потому что дома стояли рядом. Но дом, в котором жил Юрка, принадлежал его отцу, начальнику Союза художников и академику Владимиру Сергеевичу Ратникову, а мать Сергея просто сторожила дачу, в которую на лето перебиралась семья покойного профессора Лукина.
Накануне переезда Лукиных из Москвы Сергей вместе с матерью переходил жить в летний домик, похожий не то на кухню, не то на сторожку, который стоял тут же, в саду. Правда, Лукины никогда не задерживались позже сентября: вдова профессора тоже где-то преподавала, и ей неудобно было жить не в городе. И вообще она не любила дачной жизни и не чувствовала в ней никакой потребности, так что Сережка долго считал себя настоящим хозяином дачи.
Ратниковы жили здесь постоянно — в огромном деревянном доме, не похожем ни на один дом в поселке. Юрка говорил, что дачу спроектировал для его отца самый знаменитый архитектор во всем СССР.
Дом Ратниковых был похож на корабль, и Сергею все время казалось, что он вот-вот оторвется от фундамента и устремится куда-то вперед.
Эльвира Павловна, мать Юрки и его нудной сестры Инги, говорила, что обожает деревенскую жизнь. Но, конечно, та жизнь, которую вели обитатели «поселка академиков», вовсе не была деревенской. Дети лазили по деревьям, коленки у них постоянно были разбиты, штаны разорваны, и ходили они в ту же школу, что и ребята из соседней деревни, — но на этом сходство и заканчивалось.
Несколько раз в неделю за Эльвирой Павловной приезжала из Москвы черная «волга», а Владимир Сергеевич ездил в город и того чаще. А когда Юрка подрос, к нему стали привозить из Москвы учителя какой-то особенной математики, три раза в неделю.
— Ребенок должен получить приличное образование, — объясняла Эльвира Павловна Сережкиной маме, и та согласно кивала.
Они дружили. Они не просто дружили — все свое детство Сережка помнил как вечное подражание Юрке. Конечно, не потому, что тот был профессорский сынок и у его папаши была персональная машина. Он был не такой, как все: ни один мальчишка ни из деревни, ни из «академки» не был на него похож. Сергей не понимал, в чем состоит эта непохожесть на всех, как никогда не мог с уверенностью сказать, что придет Юрке в голову в каждую следующую минуту.
— Оторви да брось, — укоризненно говорила о Юрке Сережкина мать. — Из такой приличной семьи — а вот надо же, оторви да брось!
Двенадцатилетний Сергей не спорил с матерью, но и не верил ей. Все, что делал Юрка, было необыкновенно; казалось, он и не представлял, что жизнь может быть обыкновенной, все вокруг него вертелось колесом.
Однажды он зазвал Сережку кататься на льдинах.
— Пойдем! — решительно заявил Юрка, вызвав его на улицу как-то в выходной. — Там же нешироко, сам знаешь. Даже Юлька не боится, с нами пойдет.
Ну конечно, подумал Сергей. Как же Юрка не пойдет, если Юлька там будет! Он немного ревновал друга к этой красивой девочке, потому что знал: только она дороже Юрке, чем он, Сергей…
— Чего бояться? — Сергей пожал плечами. — Тоже мне, река!..
Река Листвянка действительно была неширокой, но льдины плыли по ней стремительно, то и дело сталкиваясь друг с другом. Лицо у Юрки было сердитое — как всегда, когда что-то удавалось ему не сразу. Он смотрел на льдины, наклонив голову и засунув руки в карманы короткой куртки. Юлька стояла рядом с ним, и по быстрым взглядам, которые она бросала на Юру, Сергей понимал, что даже она растеряна.
— Может, ты не полезешь туда? — спросила Юлька.
Сергея она ни о чем не спрашивала — знала, что он сделает то же, что и Юра.
— Еще чего! — Юрка решительно шагнул вперед. — Я первый, а ты, если хочешь, за мной, — сказал он Сергею.
Он пробежал вдоль берега вверх по течению — туда, где у самой воды лежала огромная коряга, — и с нее легко перепрыгнул на льдину, которую как раз прибило к берегу. Подождал, не отплывет ли эта льдина, нельзя ли плыть прямо на ней — но та крепко зацепилась за что-то, и Юрка перепрыгнул с нее на другую льдину, на третью — из тех, что громоздились у берега.
Сережка и Юлька как завороженные следили за ним, но он даже не оборачивался. Вся его крепкая фигурка была напряжена, хотя он перепрыгивал со льдины на льдину легко, не вынимая рук из карманов.
Наконец Юрка оказался на льдине, которая не цеплялась за другие, а, едва он ступил на нее, поплыла по течению, все убыстряя ход. Юрка, кажется, не ожидал, что движение будет таким стремительным — он пошатнулся, замахал руками, но все же удержал равновесие, и льдина понесла его вперед.
Хотя речка и была неширокой, Сергею показалось, что Юрка совсем далеко от них с Юлькой. «Что же я стою?» — спохватился он. Сергей быстро сбежал к воде и запрыгал по льдинам к середине реки — туда, где течение несло льдину с Юркой.
— Осторожно! — крикнула с берега Юля; но вообще-то она не была трусихой, в голосе ее и сейчас не чувствовалось страха.
Сергей добежал до последней льдины, прибитой к берегу, и остановился, не зная, что делать дальше. Юрка был недалеко от него, но их разделяла теперь темная вода; ни одной льдины не было между ними.
— Эй, Юрка, стой! — крикнул Сергей. Хотя как тот мог бы теперь остановиться?
Юрка обернулся на его голос, и Сергей увидел, что в глазах его мелькнул испуг. В ту же минуту он снова взмахнул руками, но на этот раз сохранить равновесие ему не удалось. Коротко вскрикнув, Юрка полетел в воду.
Его крик прозвучал одновременно с Юлиным криком на берегу, и Сергей даже не понял, кто из них закричал раньше. Он прыгнул одновременно с этим двойным криком, и ледяная вода обожгла его сильнее, чем обжигает пламя.
Вообще-то Юрка плавал хорошо, но, кажется, одна из льдин ударила его сзади — Сергей не понял, в чем дело, он только увидел, что лицо у Юрки бледное, а движения судорожные, совсем неловкие. Сам он плавал как рыба — все мальчишки завидовали, — и даже сейчас, в обжигающей воде, его руки двигались уверенно и мощно.
Он сразу оказался рядом с Юркой и схватил его за ворот куртки. До берега было недалеко, и доплыл он быстро. Юрка тоже греб одной рукой, вторая висела как-то безжизненно.
Юля бросилась к ним сразу, как только они оказались на берегу — тяжело дышащие, мокрые. Обоих колотила крупная дрожь, вода лилась с них ручьями. Как назло, поднялся ветер, и Сергею показалось, будто он покрывается льдом.
— Домой, побежали скорее! — закричала Юлька. — Вы же замерзнете, вы же умрете!..
«Что сейчас дома будет!..» — мелькнуло в голове Сергея. Но размышлять об этом было некогда, и, собирая последние силы, они бросились к поселку. К счастью, матери дома не было — Сергей понял это издалека, по задернутым занавескам, — и они, все втроем, вбежали в теплую кухню лукинской дачи.
— Раздевайтесь, быстро раздевайтесь! — торопила их Юлька. — Сережа, водка есть у вас?
Непослушными руками Сергей достал из шкафчика над плитой бутылку самогона, припасенную матерью для печника. Пока они раздевались, кутались в снятые с кроватей покрывала, Юлька налила две полных чашки. Ни один из них никогда не пил спиртного. Огненная жидкость обожгла горло, мальчишки закашлялись, но Юлька, не обращая внимания на их кашель, уже растирала их по очереди самогоном.
Вскоре Сергей почувствовал, как приятное тепло разлилось по телу, закружилась голова. Он видел перед собой блестящие Юркины глаза; щеки у друга пылали, и он смотрел на Юльку, двигавшуюся как-то медленно, невероятно легко, и ее золотисто-каштановые волосы летели вокруг головы сияющим ореолом…
Отведя на минуту взгляд от Юльки, Юрка обернулся к Сергею.
— Если бы не ты, я бы погиб, — сказал он серьезно и тихо. — Я никогда не забуду.
Голос у него был торжественный, как в рыцарском романе, хотя язык и заплетался немного. Сергей знал, что его друг как раз увлечен сейчас Вальтером Скоттом, он и ему давал читать то «Айвенго», то «Квентина Дорварда». Но он знал и то, что Юрка не вычитал эти слова в романе…
Потом они легли рядом на разложенный диван, Юля накрыла их тяжелым ватным одеялом и села у них в головах рядом с Юркой. Глаза у Сергея закрывались сами собой, и, засыпая, он видел, как Юля гладит мокрые Юркины волосы.
Сергей так и не понял, зачем Юрка полез тогда на эту льдину. Это был один из загадочных поступков его необыкновенного друга — зачем-то ему было это необходимо, а объяснять он все равно бы не стал, так что Сергей и не спрашивал.
Он не «выставлялся» ни перед Юлькой, ни перед ним — это Сергей знал точно. Хотя, конечно, Юрке не все равно было, что думают о нем окружающие, но с ними, с Сергеем и Юлькой Студенцовой, он был не таким, как с остальными.
Ему, например, с самого первого класса было плевать на насмешки друзей, когда он нес Юлькин портфель, — казалось, он даже не обращал на это внимания. Юлька была для него какой-то особенной, и вскоре Сергей к этому привык, потому что это не мешало их дружбе. Просто — была девчонка, необыкновенно красивая девчонка, о которой Юрка помнил всегда и которая когда-нибудь должна была стать его женой.
Юрка сам сказал ему об этом — вернее, не специально сказал, а как-то мимоходом: мол, это потом, когда Юлька уже будет моя жена; тогда ему было тринадцать. Юлька тоже была при этом разговоре и не возразила ему — сделала вид, что не слышала.
Вообще Сергей скоро совсем перестал ревновать к ней своего друга: у шестиклассницы Юльки уже была своя, отдельная жизнь, и эта жизнь была связана с тем, что Юлька была красавица. Она всегда такая была, и даже в том возрасте, когда все ее ровесницы превратились в гадких утят, — Юлька только расцветала.
Все поселковые и деревенские мальчишки ходили за ней табуном, и не только ровесники — даже шестнадцатилетние и восемнадцатилетние приезжали к школе на ревущих мотоциклах, соперничая за право довезти ее до «академки», где она жила с родителями. Юлька никого не дразнила и не обнадеживала, она была просто неприступна, и причина тому была одна — Юра Ратников.
Многочисленные ухажеры очень скоро это поняли, и весь удар их ревности обрушился на него. И, конечно, на Сергея Псковитина, потому что все, что касалось Юрки, касалось и его.
Юлька, пожалуй, и представить себе не могла, сколько драк выпало на долю ее будущего мужа, и все из-за нее! Он вечно ходил в синяках, однажды чуть глаза не лишился — к счастью, обошлось рассеченной бровью. И если бы не тяжелые кулаки Сергея, который не собирался учитывать любовные переживания непрошеных кавалеров, — ему и вовсе пришлось бы туго, потому что Юрка скорее умер бы, чем уступил соперникам, даже если бой был заведомо неравным.
Вместе они и боксом пошли заниматься — к тренеру из расположенной поблизости воинской части, который за небольшую плату организовал секцию из окрестных мальчишек.
Неожиданно Юрка оказался лучшим учеником: реакция у него была мгновенная, короткие, ошеломляющие удары — неотразимы. Даже Сергей иногда проигрывал ему, не успевая отвечать на его стремительные выпады, хотя о мощных псковитинских ударах легенды ходили и в деревне, и в поселке.
То было самое счастливое время их дружбы — во всяком случае, для Сергея: он понимал своего друга так, как никогда уже не мог понять его потом. Они читали одни и те же книги, вместе гоняли на мотоциклах, и иногда Сергей даже жалел, что не влюблен в Юльку, — ему казалось, что они с Юркой и влюбиться должны в одну и ту же девушку…
Потом в «академке» появился Саша Неделин, и все пошло прахом.
… Двадцать лет спустя Сергей Псковитин вспоминал все это, медленно двигаясь в плотном потоке машин по Садовому кольцу. Вообще-то его не слишком раздражали пробки — он даже любил эти неизбежные остановки в середине бешеного дня, когда у него вдруг появлялось время сосредоточиться или расслабиться. Юра — тот просто зверел, когда приходилось тормозиться.
— Все, Сереж, покупаем «волгу» черную, ставим мигалку и будем ездить по-человечески! — восклицал он; Сергей только подсмеивался над его нетерпением.
Сейчас он возвращался в офис, в дороге ожидая Юриного звонка: вдруг придется разворачиваться и ехать еще куда-нибудь.
Вернувшись из Германии, Юра взялся за московскую работу с удвоенной энергией. Сергей даже сердился на него: все-таки год всего прошел после того, как вышел он из Склифа, и его, слабого, с синими кругами под глазами, Юля увезла в Ниццу — приходить в себя на Лазурном берегу.
Конечно, на курорте Юра не задержался — вскоре он уже звонил из Германии, где с обычным своим упорством добивался именно того, чего ему слишком недвусмысленно велели не добиваться. С уверенностью ожидая его звонка, Сергей заранее вызвал ребят из фирмы по защите информации, и те обшарили весь офис, чтобы убедиться, что их не слушают посторонние.
— Зря ты волнуешься, Серега, — смеялся Юра по телефону. — Я тут в Баден-Баден езжу, воду пью, как Тургенев с Достоевским.
— К рулетке не приохотился? — мрачно поинтересовался Сергей. — Мотор у тебя в заднице, вот что я тебе скажу!
И вот — месяца нет, как он вернулся, а спокойной Сергеевой жизни пришел конец.
Сергей давно уже научился разделять свою работу на две части: то, что он обязан понимать как начальник службы безопасности, и то, что ему совершенно непонятно и, значит, его не касается. Он простить себе не мог того, что произошло год назад.
А все потому, думал он, что разбираться стал, в чем все равно не разобраться — в Юркиных непонятных планах, — и расслабился, упустил из виду…
Но Юра рассказывал ему обо всем, независимо от служебной необходимости — так повелось с детства.
— Еще немного, Серега, чуть-чуть еще — и мы будем работать с ними на равных, — объяснял он свои усилия по завязыванию контактов с немецким концерном. — Если бы ты знал, как меня раздражает, когда меня считают идиотом!..
— Да я-то знаю… — улыбался Сергей. — Неужели немцы тебя идиотом считают?
— Я все понимаю: и что они уже научены горьким опытом — с нашими-то работать, — и что они вообще любят взвешивать все до пылинки, но все-таки… Черт, и не объяснишь им! Самому-то кажется: ведь это ж я, я же не такой…
О том, что случилось год назад, Юра вспоминать не любил. Тогда казалось, все потеряно — даже после того, как он вышел из Склифа: проект по недвижимости с треском провалился, он не смог получить от мэрии ни одного обещанного участка в центре, и это ставило крест на вхождении ратниковской фирмы в мощный европейский концерн.
— Какие проекты мы будем развивать, — сжав зубы, говорил он тогда Сергею. — Если даже начать их не смогли!
Он курил сигарету за сигаретой, а лицо у него и без курева было серым. Сергей давно порывался забрать сигареты, но Юра отводил его руку.
Наконец на кухню вышла заспанная Юля и спокойно выбросила только что распечатанную пачку в окно. Юра даже возражать не стал — Сергей видел, что у него просто нет на это сил.
— Пойдем-ка и правда спать, Юрка. — Сергей встал и положил руку ему на плечо. — Ну что ты переживаешь, себя, что ли, не знаешь? Все будет о'кей, ты очухайся только…
И вот теперь, год спустя, все действительно завертелось и пошло как по маслу: Юрина неуемная энергия сделала свое дело.
Он смог наладить все, что требовали немцы — связи, информационную сеть, дочерние фирмы; и только проклятые новые московские участки маячили перед ним камнем преткновения.
— Все готово, понимаешь, все! — Ратников сидел рядом с Сергеем в машине, которую тот вел по Новому Арбату к мэрии: Юра попросил, чтобы Сергей сам поехал с ним сегодня. — Участки эти я получу, пусть хоть снайперы стреляют! И тогда мы начнем сразу по всему фронту, улавливаешь идею? Все наши фирмы включатся одновременно, а они отлично налажены, можешь мне поверить, ты увидишь, как быстро все это заработает, это ведь отличная система, я сразу понял, как только о ней узнал!
— Типун тебе на язык, Юра, — ответил Сергей. — Какие еще снайперы?
— Да! — вспомнил Ратников. — Я девушку новую взял на работу.
— Что за девушка? — быстро спросил Псковитин.
— Красивая девушка, и такая… В общем, с ней легко работать, не сомневайся. Немецкий отлично знает, держится хорошо. Зовут Лиза Успенская, я уже договорился, она сегодня придет к пяти. Ты меня здесь не жди, пришли кого-нибудь, а сам ее встреть, если я не успею вернуться. — Вдруг Юра усмехнулся. — Я ее, знаешь, вчера даже от хулигана защищал.
Сергей недоуменно вскинул брови, не отрывая взгляда от дороги.
— Ну да, от алкаша какого-то — прицепился к ней в подъезде. По-моему, было довольно смешно, но ей понравилось. Алкаш-то плевый совсем, но я, оказывается, драться еще не разучился.
— Ты разучишься! Говорил же, не ходи один, ты ж не мальчик. Или мало тебе?
— Ну ладно, ладно. — Тон у Юры стал примирительным. — Не буду больше, обещал уже. — Он помолчал немного, потом неожиданно сказал: — Скоро Юля приедет.
Сергей почувствовал тоску в его голосе. Он знал, что эта тоска — не из-за того, что Юля приедет скоро, а из-за того, что ее нет сейчас, что ее давно нет рядом — как она была рядом когда-то…
Он остановил машину у бывшего здания СЭВ, Ратников хлопнул дверцей.
— Ни пуха ни пера! — крикнул ему вслед Сергей.
«Надо было и сегодня охранника с ним послать, — подумал он, медленно отъезжая от тротуара. — Но уж больше он у меня не отвертится! Какие-то алкаши, подъезды… Ладно, поеду взгляну — что за девушка».
Юрка никогда не был бабником, его неизбежные связи в Юлино отсутствие были короткими и ни к чему не обязывающими. Но сейчас Сергей предпочел бы, чтобы он завел себе любовницу, и лучше бы не одну. Юля приедет! Раньше надо было думать…
Юрка женился, едва им с Юлей исполнилось по восемнадцать. К тому времени никто уже не удивился его женитьбе. Даже Эльвира Павловна, которая считала ранний брак моветоном, — и та смирилась.
— Что поделаешь, — по привычке изливала она душу Сергеевой матери. — Ведь Юрочку бесполезно переубеждать, пусть уж делает, что хочет…
Свадьба была в «академке», хотя Юрка давно жил в Москве и на дачу наведывался все реже. Молодые расписались в сельсовете и оттуда, из деревни, пешком пришли в поселок. Только что началось «бабье лето», паутинки липли к Юлиным золотисто-каштановым волосам, неяркие солнечные лучи вспыхивали в ее глазах медовыми звездочками. Легкий ветер ворошил Юрины волосы, подхватывал невестину фату и бросал ему на плечи. Оба они так красивы были в этот день, ничего странного не было в том, что они женятся — кому же быть вместе, как не им… Свидетелем был, конечно, Сергей, свидетельницей — Наташка Кизилина, Юлина подружка.
На свадьбу собрался весь поселок — кажется, никого даже не приглашали отдельно, понимая, что все равно придут все. Бывшие Юлькины ухажеры съехались из деревни на мотоциклах, и Сергей на всякий случай не слишком увлекался гулянкой, был начеку. Хотя смешными теперь казались те, давние, страхи: он даже рад был, если бы вспыхнула драка…
С мучительной грустью смотрел он на Юру — вот, уходит, и не вернуть… Не из-за женитьбы, конечно: все началось гораздо раньше, и теперь Сергей чувствовал неизбывное свое одиночество в огромном и непонятном мире, объяснить который умел единственный человек…
Юля смеялась — не вслух, а как всегда она смеялась, глазами и уголками губ; Юра целовал ее под крики «горько»; ничего необыкновенного не было в этой свадьбе.
Сергей смотрел на Юлю, и чувство, возникшее у него однажды по отношению к ней, было в эти минуты особенно острым: даже сейчас, когда она сидела за длинным столом в саду, прижавшись к жениху, Сергей просто физически ощущал, что у нее есть своя, особая, жизнь, в которую нет доступа никому, даже Юрке, и эта жизнь связана с тем, что Юля — красавица…
Она уже выиграла первый приз на каком-то конкурсе, на нее обратили внимание в недавно появившемся модельном агентстве. Сергей даже думал, что из-за этого она не выйдет за Ратникова: нельзя же участвовать в конкурсе «мисс», будучи замужем. Впрочем, Юрке это, конечно, было все равно, он женился бы на ней при Любых обстоятельствах, и это немного раздражало Сергея.
— Слушай, а правда, что Юля уезжает завтра? — улучив минуту, спросил он своего друга, пока невеста болтала с Наташкой.
— Да, а что?
— Да ничего, мне-то какое дело. И куда она едет?
— В Юрмалу. От своего агентства, на конкурс.
Сергей ничего не сказал — действительно, какое ему дело до того, что Юля на следующий день после свадьбы едет куда-то, чтобы расхаживать по сцене полуголой под похотливыми взглядами мужиков из жюри? Но ведь только Юля оставалась Юре из их общего детства, и Сергей хотел, чтобы она принадлежала его другу безраздельно…
— Думаешь, я боюсь, как бы она мне не изменила? — прищурившись, Юрка смотрел прямо на него, и во взгляде его была жесткая, знакомая Сергею по их боксерским боям, решимость.
— Я знаю, что она тебе не изменит.
Сергей вздохнул: как Юрка не понимает, что дело не в этом!..
Он не мог простить Юле, что она улетела в Париж прямо из склифовской палаты — едва Юрку перевели из реанимации. Конечно, потом она приехала, заставила его перебраться за границу — неизвестно, что было бы с ним, останься он в России; но Сергей помнил, как стучали ее каблучки по больничному коридору… Он не уехал бы в такой ситуации никогда и никуда, а ведь именно они с Юлей были для Юрки не такими, как все — и Сергей не мог простить.
Телефон молчал — наверное, не сглазить бы, все идет нормально. Сергей свернул к Тверским-Ямским и остановил машину у офиса «Мегаполис-инвеста».
Им повезло с этим зданием: в их распоряжении был целый двухэтажный особняк в престижном центре, на тихой улочке. Кажется, раньше здесь были какие-то художественные мастерские, и Юра получил полуразрушенное здание через отца, от Союза художников. Сергей впервые пришел сюда, когда «Мегаполис-инвесту» принадлежал уже весь особняк, а до этого, Юрка рассказывал, они с ребятами сидели в подвале.
Дверь бесшумно открылась перед ним: охрана увидела его на мониторе, когда он только подъехал к дому. После того, как Юру чуть не убили, Сергей превратил офис в настоящую крепость и ничуть об этом не жалел: береженого Бог бережет.
Его кабинет располагался на первом этаже, но прежде, чем пройти туда, Псковитин просмотрел список ожидаемых посетителей, лежавший на столе у охранников. Да, есть такая — Елизавета Успенская.
— Когда вот эта девушка появится, — сказал он, — направьте ко мне, если Ратникова не будет.
Дел у него сегодня было мало: отправил машину к мэрии, просмотрел оперативные отчеты и материалы о предполагаем партнере.
Юра занят был сейчас вожделенным европейским концерном, все его прежние дела шли как по накатанному. Псковитин не забывал наблюдать время от времени, что происходит на подмосковных заводах — особенно один, редкоземельных металлов, постоянно держал его в напряжении: он знал, что такие дела контролируются госбезопасностью и, по правде говоря, предпочел бы, чтобы Юра в это не влезал. Но прибыль была огромная, и Псковитин терпел эту головную боль.
Партнерская фирма, которую Ратников нашел с дальним прицелом — для новой своей системы, — производила хорошее впечатление: ни в каком «кидалове» замечена не была, долгов не имела. Но Псковитин все-таки просидел над бумагами не меньше часа, вызвал сотрудника финансового отдела, который составлял отчет о партнере, и пожалел, что сам не повстречался хотя бы с коммерческим директором: Сергей доверял личному впечатлению.
Правда, он предложил однажды Юре проверять новых сотрудников на детекторе лжи, как это давно делали во многих фирмах. Но Ратников категорически запретил, брезгливо поморщившись.
— Какой я тогда руководитель, — сказал он. — Если доверяю не себе, а машинке?
Псковитин тогда только плечами пожал: он считал это неуместным чистоплюйством. Сам-то он и без детектора постоянно перепроверял всех сотрудников «Мегаполис-инвеста»: человек слаб, вчера не было проблем, а сегодня появились — где гарантия, что этим не воспользуются те, кому не следует?
Он знал, что не только в уютном особнячке на Тверской-Ямской, но и во всей их разветвленной системе его боятся и уважают. Что ж, так и должно быть. За себя он был спокоен: семьей он не обзавелся, алчностью не страдал, его невозможно было ни подкупить, ни запугать, и это знали все, с кем имел дело «Мегаполис-инвест», и лично Сергей Псковитин.
Время прошло незаметно, и он оторвался от бумаг, когда в дверь постучали.
— Войдите!
На пороге стояла девушка лет двадцати — невысокая, с хрупкой, изящной фигуркой. Псковитину сразу бросилось в глаза редкое сочетание цвета ее глаз и волос: светло-пепельный с прозрачно-зеленым. Потом он удивился выражению ее лица: какая-то юная незащищенность соединялась в нем с отчетливым чувством собственного достоинства.
В следующую минуту он понял, что уже видел эту девушку.
— Елизавета Дмитриевна? Садитесь, пожалуйста. Псковитин Сергей Петрович, будем знакомы.
Ему немного смешно было называть ее по отчеству, но таково было установленное им самим правило: никакой фамильярности.
— Скажите, Елизавета Дмитриевна, — сразу спросил Псковитин, — где я мог вас видеть?
— В больнице, — ответила девушка. — В Склифе. Я шла по коридору, вы стояли у палаты. Потом я посидела немного с… с больным, пока не пришла сиделка.
Ну конечно, как он мог забыть! Правда, тогда было не до нее…
— И что же, теперь вы оказались здесь случайно?
— Да, — девушка недоуменно посмотрела на него.
— И Юрий Владимирович не знает, что вы с ним уже встречались однажды?
— Нет. — Она слегка покраснела. — Понимаете, мне было неловко ему об этом напоминать: мне кажется, ему было бы неприятно, что я видела его в таком беспомощном состоянии.
«Надо же, как быстро она это поняла!» — удивился Псковитин. Конечно, Юрка не любит выглядеть беспомощным…
Однако Сергей не любил совпадений и не слишком верил в их случайность. Поживем — увидим, подумал он. Что ж теперь, раз Юра говорит, что уже взял ее на работу.
Ему понравилась эта Лиза Успенская, и он не хотел подозревать ее в каких-то тайных целях. Кстати, он не успел поинтересоваться у Ратникова, чем она будет заниматься.
В этот момент дверь распахнулась, и сам Юрий Ратников показался на пороге.
— Приехал? — удивился Сергей. — Быстро вы, Юрий Владимирович!
По Юриному торжествующему виду он понял, что дело сладилось, и его радость немедленно передалась Сергею.
— Вот, развлекаю Елизавету Дмитриевну в ваше отсутствие.
— Привет, Лиза! — Юра улыбнулся девушке, и Сергей вдруг заметил, что отблеск его торжества отразился в ее глазах. — Ну как, нравится у нас?
— Я еще не поняла. — Лиза улыбнулась ему в ответ. — Холл красивый, и охрана вежливая.
Юра рассмеялся.
— Что ж, пойдем наверх, покажу остальное. Сережа, ты зайди через полчасика — расскажу…
Дверь за ними закрылась.
«Как необыкновенно просияли ее глаза, когда Юра на нее посмотрел!» — подумал Псковитин.
Что-то новое, прежде незнакомое, дрогнуло в его душе: он вдруг подумал о том, что многое бы отдал, если бы эта девочка так взглянула на него…
Лиза работала в «Мегаполис-инвесте» ровно два месяца, но и до сих пор, просыпаясь утром, не могла поверить, что жизнь ее идет теперь совсем иначе, что нет больше ежедневного унижения и безнадежности, от которых она так часто плакала по ночам.
Ей нравился этот дом на Тверской-Ямской — она воспринимала его именно как дом, какой-то единый и живой организм. Конечно, она понимала, что наверняка не все здесь так радужно, как ей кажется — но что из этого? Как ни пыталась она обнаружить хоть какой-нибудь изъян в установившихся здесь отношениях между сотрудниками, ей это не удавалось. Люди были приветливы друг с другом, а Лиза давно уже поняла: этого вполне достаточно, даже если за приветливостью нет ничего, кроме ни к чему не обязывающей любезности.
Тем более ощутимо это было теперь, когда она вспоминала то Ольгу Воронцову, то родственницу Полины Ивановны…
Она быстро поняла, что все здесь — в том числе и стиль отношений, который так ей понравился, — зависит от двух человек. Первый был, конечно, Юра — правда, на работе она называла его только по отчеству и на «вы», справедливо рассудив, что, предлагая перейти на «ты», Ратников ведь не предполагал в ней свою сотрудницу.
Второй был начальник службы безопасности Сергей Петрович Псковитин. Его Лиза побаивалась, хотя он был с ней неизменно вежлив — впрочем, как и со всеми остальными.
То, что говорил Ратников, выполнялось всеми немедленно и с охотой; Лизе ни разу не приходилось слышать, чтобы он с усилием добивался от кого-нибудь выполнения своих распоряжений. То, что говорил Псковитин, выполнялось так же неукоснительно, но без каких бы то ни было эмоций — просто все знали, что повторять он не станет, и выводы последуют мгновенно.
Из осторожных разговоров своих новых сослуживцев Лиза поняла, что Псковитин прежде был каким-то особым военным и служил в таком подразделении, которых больше не было ни в одной стране. Потом это подразделение почему-то расформировали, и Сергей Петрович оказался здесь, в «Мегаполис-инвесте» у Ратникова.
От Юрия она знала, что они с Сергеем Псковитиным дружили в детстве. Да это и без объяснений было понятно: Лиза видела, как относится Сергей Петрович к Юрию.
Это нельзя было назвать отношением к ребенку или к младшему брату, хотя даже в том, как Сергей Петрович смотрел на него, чувствовалась такая бережность, какую трудно было предположить в этом суровом человеке. Но в его отношении к Ратникову не было ни капли снисходительности — даже наоборот: он смотрел на него словно бы снизу вверх, как будто Юрий знал нечто такое, что ему, Псковитину, было совершенно недоступно…
Лиза видела, что Псковитин наблюдает за ней особо. Он делал это ненавязчиво, но властно, и Лиза не обижалась: в конце концов ведь это входит в его обязанности. Тем более что ее работа оказалась самым непосредственным образом связана со всем, что делал Ратников.
Лиза так и не спросила Юрия, чем будет заниматься, это выяснилось как-то само собой. В заведенной для нее трудовой книжке было записано «референт-переводчик», но это совершенно ничего не значило. То есть она, конечно, переводила с немецкого — устно, синхронно, когда возникала необходимость, и это бывало довольно часто. Но перевод был далеко не главным, что она делала, а «главное» она и сама не могла бы определить.
Ратников работал на втором этаже, окна его просторного кабинета выходили в небольшой уютный дворик, обнесенный высоким забором. Однажды он, смеясь, сказал Лизе, что стекла в этих окнах называются «антикрайм» и их не берет даже автомат.
— Сижу, как Брежнев, — добавил он смущенно. — Сережина работа.
Секретаршей у него была Фрида Яковлевна — пожилая дама из тех, которых Лизина мама называла «интересная женщина», — в неизменном элегантнейшем и строгом костюме, с прической, из которой не выбивался ни единый волосок, и с осанкой, которой могла позавидовать восемнадцатилетняя девушка.
Фрида Яковлевна вела всю ратниковскую канцелярию и была невообразимо пунктуальна: трудно было представить, чтобы она забыла сделать необходимый звонок, или потеряла какое-нибудь письмо, или не нашла что-нибудь в компьютере.
Кроме того, она бдительно следила, чтобы Ратников вовремя обедал — обеды приносили всем желающим в офис, их оплачивала фирма.
— Юрий Владимирович, вы обязаны заботиться о своем желудке! — патетически восклицала Фрида Яковлевна, если Юрий пытался улизнуть куда-нибудь в обеденное время.
Лиза видела, что при этих словах он едва сдерживается, чтобы не расхохотаться.
Ей отвели небольшую комнатку рядом с его кабинетом. В старинном особняке много было маленьких помещений, и почти ни одна комната не была многолюдной, и все же Лиза чувствовала: в ее положении есть что-то привилегированное, да и Ратников этого не скрывал.
Он часто приносил ей разные бумага и просил сказать, что она думает о том, что в них написано. Когда он сделал это впервые — это было примерно через неделю после того, как Лиза начала у него работать, — она испугалась.
— Но я же ничего в этом не понимаю, — растерянно сказала она.
— Это не так трудно, как тебе кажется. Обычное дело, никакой специфики, — ободрил Юрий. — Посмотри, Лиза, мне интересно твое мнение.
Уже через месяц, работая таким образом, она немного разобралась в том, что делал «Мегаполис-инвест». И то, что она поняла, потрясло ее.
Неужели все это можно было наладить — и, судя по всему, просто с нуля, ведь Юрий не возглавлял крупный завод, не работал в министерстве? В «Мегаполис-инвест» входили заводы — притом расположенные не только в России, но и в ближнем зарубежье, строительные комплексы, даже банк — конечно, Лиза не могла разобраться во всем.
— Просто невероятно! — сказала она однажды, когда Ратников зашел к ней в конце дня.
— Что? — тут же спросил он, присаживаясь на край стола.
— То, что вы делаете, — объяснила она. — Ведь это все, должно быть, очень трудно — такие разные дела, как их все объединить?
— Ну, не один ведь я это делаю! — возразил Юрий. — Кадры решают все, как сказал известный тиран. И потом, сделать можно все, если голова не забита безжизненными догмами и если есть навык видеть явление в целом. Я ведь прикладную математику заканчивал в МГУ, это, знаешь, очень воспитывает мышление. А вообще-то дело не в специальности. Есть, например, одна финансовая группа, очень мощная. А ее президент, между прочим, бывший безработный режиссер.
Лиза снова мимолетно подумала, что он не похож на технаря. И его глаза — внимательные, широко поставленные; в их темно-серой глубине то и дело вспыхивали непонятные искорки…
Вскоре она поняла: он подсовывает ей в основном свои проекты — на разных стадиях разработки. И суждение, которого он от нее ждет, связано с предполагаемой реакцией людей — партнеров и исполнителей.
Вот и сегодня: зашел к ней, с головой погруженный в собственные мысли, и, усевшись, как обычно, на край стола, спросил:
— Как ты думаешь, что бы мне ответили, если бы я все-таки предложил подписать этот договор?
— Кто?
— Что — кто?
— Кто должен вам ответить?
— Ну, какая разница? — удивился Юрий. — Просто — некая абстрактная личность, выполняющая определенную руководящую функцию.
— Так не бывает, — улыбнулась Лиза.
— Да я понимаю! — Ратников нетерпеливо махнул рукой. — Я понимаю, но не могу же я сейчас исходить из того, любит ли эта личность Достоевского!
— Почему же, неплохо было бы знать что-нибудь в этом роде, — возразила Лиза. — Или хотя бы: насколько она порядочна, эта личность. Ведь посмотрите: по-моему, этот договор составлен так, что партнер раньше вас узнает о начинающейся прибыли. Разве не важно, как он привык себя вести в подобных ситуациях?
Юрий удивленно посмотрел на нее.
— Действительно… — протянул он. — Я просто зевнул — конечно, так этот договор составлять нельзя!
— Но почему? — удивилась Лиза. — А вдруг он все-таки окажется порядочным?
— К сожалению, на это рассчитывать не приходится, — усмехнулся Ратников. — Я должен исходить именно из того, что он непорядочен, и не дать ему себя обойти.
Лиза не знала, что ответить. За этими словами стояли какие-то неведомые ей годы, которые научили Ратникова думать иначе, чем привыкла думать она, — и возразить ей было нечего…
В дверь постучали.
— Да, войдите! — крикнул Ратников.
Сергей Петрович не стал входить в комнату: когда в ней находились Лиза и Юрий, в нее уже не втиснуть было его широкоплечую фигуру.
— Заняты? — спросил он.
— Да нет, ничего. Лиза меня убеждает, что надо верить в человеческую порядочность.
— Да? — Псковитин тоже усмехнулся. — Счастливый ты, Юра: вот мой вид ни у кого не вызывает желания говорить мне такие восхитительные вещи.
— Что-нибудь случилось, Сергей?
— Ну почему — случилось? Пришел попрощаться — пятница сегодня, забыл? Домой иду. У меня дел здесь завтра нет. Прийти?
— Зачем, раз нет дел? Я, может, тоже завтра не приду, — добавил он с некоторым сомнением в голосе. — Пора отдохнуть наконец, да?
— Неужели? Приятно слышать.
— Слушайте, — вдруг сказал Юрий. — А не кажется ли вам, дорогие коллеги, что мы уже сегодня заслужили небольшой отдых?
Он спрыгнул со стола.
— Точно, как это мне сразу в голову не пришло! Сережа, у тебя какие планы были на сегодня?
— Какие бы ни были, — улыбнулся Псковитин. — Все равно ведь ты говоришь о них в прошедшем времени…
— Лиза, ты хочешь поехать с нами? — Юрий обернулся к Лизе.
— Да, — ответила она.
— Вот и отлично! Тогда — вперед!
— Только учти, Юра, — Сергей придержал его за рукав, — за рулем гонять по улицам — это сразу забудь. У меня здоровье не казенное.
— Нет-нет, — успокоил его Ратников. — За рулем не поеду. Я же выпить хочу, какое — гонять?
Они спустились вниз, когда почти все уже разошлись. Псковитин задержался на минуту, отдавая распоряжения охранникам, Ратников и Лиза вышли на улицу.
Июньский вечер сразу овеял их ласковым теплом; было совсем светло.
— А почему ты не спросишь, куда мы поедем? — спросил Юрий.
— Ой, правда — а куда? — вспомнила Лиза. — Я думала, вы сами скажете, Юрий Владимирович.
— Отчество оставь, пожалуйста, и «вы» — тоже, — сказал он. — Смотри, мы уже на улице. Вы разрешите, Сергей Петрович? — обратился он к подошедшему Псковитину.
— Что?
— Чтобы Лиза называла меня по имени и на «ты», как мы с ней однажды договорились?
— Пожалуйста, — улыбнулся Псковитин. — И меня тоже, если можно, — неожиданно добавил он. — Я смотрю, Лиза считает меня глубоким стариком. А мы, между прочим, с Юрой в одном классе учились.
Темно-серый «мерседес» подъехал к тротуару, Лиза с Юрой сели сзади, Сергей рядом с водителем, и машина плавно двинулась вперед. Лиза заметила, что еще одна машина вдет перед ними, другая сопровождает сзади. Поймав ее удивленный взгляд, Ратников сказал:
— Что поделаешь, пятница сегодня, народ расслабляется — мало ли что. У Сережи с этим делом строго.
— Конечно, ты бы предпочел с алкашами драться по подъездам, — заметил Псковитин.
Лиза покраснела: зачем он рассказал об этом Сергею?
Широкие плечи Псковитина почти загораживали от нее лобовое стекло; иногда он слегка поворачивал голову, и Лиза видела его в профиль.
Вдруг она поняла, на кого он похож — на римского воина! Да, точно такой профиль был у скульптурного легионера в Пушкинском музее. Она хотела сказать ему об этом, но, конечно, не сказала: перед Псковитиным она испытывала необъяснимую робость.
В пятницу вечером поток машин устремлялся за город, но их внушительный кортеж все пропускали безропотно. Лиза поймала себя на том, что ей это не слишком приятно: она вспомнила, как Коля последними словами честил крутых, подсекавших его подержанный «фольксваген». Впрочем, их водитель ехал довольно спокойно, и она перестала об этом думать.
Лиза не поняла, в каком направлении они едут: она вообще не слишком хорошо ориентировалась на выезде из Москвы, а из всех шоссе узнавала только Рублевское, по которому ездила в загородный особняк Виктора. Но спрашивать не стала: ей было так спокойно сидеть рядом с Юрой, видеть перед собою мощные плечи Псковитина… И какая разница, куда они ее везут?
Вскоре машина свернула вправо и минут через пятнадцать остановилась под сенью высоких деревьев. Выйдя из нее, Лиза увидела перед собой ярко освещенное двухэтажное здание, из окон которого неслась музыка. Судя по всему, это был ресторан: в окнах видны были танцующие, тянуло аппетитными запахами с кухни.
— Как он называется? — спросила она.
— «Под сенью» и называется, — ответил Юра. — Ты не против? Бывает ведь такое настроение, когда хочется шума и многолюдства, да?
— Да ведь мы все равно уже приехали, — улыбнулась Лиза. — Не против.
Четверо охранников обступили их как-то незаметно. Правда, Лиза заметила, что и остальные посетители были окружены телохранителями.
— Здесь неплохо, — сказал ей Псковитин. — Народу многовато, но зато в лесу — смотри, какие сосны. На балконе можно сидеть, воздухом дышать, и кухня хорошая.
Они вошли в большой холл, стены которого были отделаны светлым деревом, поднялись на второй этаж по скрипучей широкой деревянной лестнице. Внизу уже было людно, почти все курили, но — наверное, из-за хорошей вентиляции — дым не висел в воздухе. На стенах в холле и вдоль лестницы во множестве висели охотничьи трофеи: головы лосей и кабанов, медвежьи шкуры, огромные оленьи рога.
Зал второго этажа тоже был оформлен в охотничьем стиле, причем с большим вкусом. Лиза осторожно прикоснулась к роскошному ружью, висевшему у камина.
— Не выстрелит, — сказал Сергей. — В этих ружьях бойки сточены: очень уж народ оживленный, трудно поручиться… Куда сядем, в кабинет или в зал?
— Мне все равно, — ответила Лиза. — Вы же лучше знаете.
— Можно так, — решил Юра. — Сядем в кабинет, но двери откроем. А ребята в зале посидят.
Метрдотель уже стоял рядом с ними и, услышав слова Ратникова, провел их в кабинет с балконом-эркером. Здесь было еще красивее, чем в общем зале. Пол был устлан волчьими шкурами, на одной из стен развешана коллекция старинных кинжалов.
— Тоже — только ножны, — поймав Лизин взгляд, пояснил Сергей.
Официант, одетый в мягкую замшевую куртку — тоже по-охотничьи, — принес меню. Лиза открыла свою карту: названия блюд звучали аппетитно.
Цены поразили даже ее, бывавшую и в «Метрополе», и в «Национале» с Виктором, и в дорогих немецких ресторанах. Но если два года назад она в подобной ситуации испуганно захлопнула бы карту, то теперь спокойно выбрала какие-то особенные охотничьи закуски, а на горячее — рябчиков, которых никогда не ела. Все это она перечислила Юре, который заказывал официанту ужин на всех.
— А ребятам… — начал было он.
— Ребята на службе, — отрезал Псковитин. — Дома поужинают. Сок молодым людям принесите апельсиновый, — сказал он официанту.
Через распахнутые высокие двери кабинета доносился гул из зала, музыка. Лиза только теперь оценила преимущество их места: наблюдая за всем, что происходило вокруг, они могли спокойно разговаривать. На минуту ей показалось, что здесь, между ними, создалось какое-то особое пространство; впервые в жизни она физически ощутила то, что называют аурой…
Лиза выпила шампанского, и голова у нее сразу слегка закружилась: оказывается, она была голодна, и с удовольствием принялась за еду. Юра и Сергей пили какую-то особенную золотистую водку, настоянную на травах.
— Рыжики соленые хороши, — заметил Псковитин. — Они их здесь, говорят, в дубовых бочках сами солят.
— Да? — удивился Юра. — Не знаю, не замечал.
Говорить они начали незаметно — о работе. К тому же, это был не тот разговор, который могла бы понять и Лиза: Сергей и Юра говорили совсем другим языком, чем были написаны, например, ратниковские проекты, которые она читала.
Поняв, что и прислушиваться не стоит, Лиза принялась разглядывать кабинет. Кроме кинжалов, на стенах висели старинные гравюры, изображающие охоту; ее заинтересовал изящно составленный букет из лесных цветов, ягод и папоротника, казавшийся совершенно свежим.
Дверь, ведущая на балкон, тоже была открыта, и Лиза слегка поежилась от потянувшего сквозняка.
— Юра, по-моему, мы заставляем Лизу скучать, — сказал Псковитин и, протянув руку, прикрыл балконную дверь.
— Да, — спохватился Юрий. — Извини, Лиза. Видишь, о чем говорят теперь русские мальчики в трактире — о процентных ставках.
— Новые русские мальчики, — усмехнулся Псковитин.
— Я — старый, — сказал Юра, прищурившись. — Я — старый русский, и ты, Сережа, — тоже. Но все равно: о процентных ставках сейчас говорить необязательно.
— Ну, так поговори о другом, — не стал спорить Сергей. — О чем хочешь. Мне все равно, Юра, честное слово — мы так давно не сидели с тобой. Ты заметил — ведь первый раз после твоего возвращения, не считая одного вечера…
— Неужели? — удивился Ратников. — Слушай, а ведь я и в самом деле не заметил! Надо же, свинья какая! Влез в работу — и все, с концами…
Но поговорить им не пришлось. В распахнутых дверях кабинета вдруг возникла очаровательная женская фигурка.
— Юрочка, неужели ты? — воскликнула девушка, входя в кабинет. — Сколько лет, сколько зим! Привет, Сережа!
— Карина! — обрадованно сказал Ратников. — До чего я люблю постоянство: полжизни можно болтаться по белу свету, потом приехать домой — и встретить Карину все в том же кабаке!
Карина, которой так обрадовался Ратников, выглядела не старше Лизы. Она была похожа на капельку ртути — подвижная, в узких блестящих брючках и открытой блузке с тонкими бретелечками. В ее крошечных ушах, открытых короткой стрижкой, посверкивали бриллианты.
— Где же ты был, Юрочка? — Она подошла к столу, и Ратников встал, придвигая ей стул. — А мы без тебя ску-ча-а-ли…
Лицо Карины было еще более подвижным, чем фигурка: на нем постоянно мелькали все новые милые гримаски, большие черные глаза с задорно подведенными уголками так и стреляли по сторонам.
— Ты с кем здесь, Кариночка? — спросил Псковитин.
— Ну-у, какая разница, Сережа? — капризно протянула Карина. — Ты бы лучше шампанского налил, какой ты невнимательный! А как зовут твою девушку?
— Лиза, — ответил Ратников. — Почему его — может, это моя девушка, а, Кариша?
— Да все равно! — засмеялась Карина. — А я так без вас скучала, Юрочка! Сережа без тебя тоже редко здесь бывал, да и вообще — мы все по тебе скучали, вот правда!
Она щебетала мелодично и с такой искренней радостью, что Лиза даже не успела понять, как относиться к ее неожиданному вторжению.
— Юра, пойдем потанцуем? — тут же предложила Карина. — Тут такой новый мальчоночка играет в ансамбле — просто отпад! Нога сами в пляс идут. Пойдем, пойдем!
Послав Сергею и Лизе воздушный поцелуй, она подхватила улыбающегося Ратникова под руку, и они исчезли в зале.
— Любит Юра, когда все ходуном ходит, — провожая их взглядом, сказал Сергей. — По-моему, он энергии набирается в таких случаях, как ни странно. Как ты думаешь, может такое быть?
— Почему же нет?
Лиза вспомнила, что говорил когда-то об энергетических полях мистический фокусник Гриша Кричинский, с которым она познакомилась у Виктора.
Словно угадав ее мысли, Сергей сказал:
— Нет, он не подзаряжается, это совсем другое. Ему наоборот — выплеснуть надо, тогда он хорошо себя чувствует. Такой парадокс. Я сам удивляюсь: он-то называет это — отдохнуть, но я же вижу, как он отдыхает — на самом деле так же, как и работает. — Помолчав, Сергей сказал: — Может быть, мы тоже потанцуем, Лиза?
Кивнув, Лиза поднялась из-за стола. Ей почему-то стало грустно, и она была благодарна Сергею за приглашение.
Как давно она не танцевала! Она даже припомнить не могла, когда в последний раз шумела вокруг нее толпа танцующих, когда сама она, с кружащейся от выпитого вина головой, чувствовала себя каплей в этом гуляющем море.
Зал был полон, и, как сразу заметила Лиза, большинство людей в нем были сильно пьяны. Они шумели, слышался громкий женский смех, крики, тосты, произносимые заплетающимися языками, — в общем, это была разливанная гулянка, балансирующая на грани пьяного скандала, которой Лиза прежде непременно испугалась бы.
Но сейчас, положив руку на плечо Псковитина, она чувствовала себя совершенно спокойной. Танцевал он неплохо, хотя и не слишком грациозно. Ансамбль действительно играл отлично — особенно ту пронзительную, трогательную мелодию, под которую они двигались сейчас среди других пар.
Лиза едва доставала Сергею до середины груди, и он смотрел на нее, склонив голову; широкая седая прядь в его волосах особенно была заметна сейчас. Время от времени вскидывая на него глаза, Лиза встречала его внимательный взгляд и смущалась, сама не зная отчего: он смотрел на нее, как никогда не смотрел прежде.
— Вы давно знакомы с Юрой, правда? — спросила она, чтобы что-нибудь сказать.
— Правда, — ответил Сергей. — Лет сто.
— Мне показалось, вы очень хорошо к нему относитесь.
— Можно и так это назвать. Ты все-таки говоришь мне «вы», Лиза? Не надо, пожалуйста. Ведь мы и правда ровесники с Юрой, почему же?..
— Извини, не буду больше. Как-то нелегко привыкнуть. Ты в самом деле выглядишь старше. А правда, — вдруг решилась спросить Лиза, — что ты служил в каких-то особенных войсках?
— В «Вымпеле», — подтвердил Сергей. — Очень даже особенные были войска.
— Ты жалеешь, что их больше нет?
— Да. Но я не жалею, что больше в них не служу.
— Как это может быть? — удивилась Лиза.
— Это не тот разговор, который хочется вести в ресторане, да еще танцуя с девушкой, — сказал Сергей. — Потом поговорим когда-нибудь, если будет желание.
Они танцевали молча, и Лиза все время чувствовала, как осторожно Сергей держит ее за талию — точно хрупкую статуэтку.
— Вторая фигура кадрили, господа! — вдруг услышала она. — Кавалеры меняют дам!
Юра и Карина оказались рядом с ними, и Юра постучал по плечу Псковитина. Тот улыбнулся и, кивнув Лизе, подхватил Юрину партнершу. Та капризно надула губки — кажется, не слишком радуясь замене.
— Так не забудь же, Юрочка!.. — крикнула она вслед Ратникову, увлекавшему Лизу в центр зала.
Юра танцевал совсем иначе, чем Сергей, Лиза почувствовала это сразу. Он обнял ее мгновенным, как вздох, движением, и до самого конца «кадрили» она ощущала трепет его сильных рук, пронизывающее тепло его пальцев.
В зале было тесно, но ей казалось, что Юра скользит по поскрипывающему полу, точно они и в самом деле танцуют кадриль. Его вообще легко было представить на настоящем балу; Лиза подумала мимолетно, как пошел бы ему мундир кавалергарда.
Он тоже был гораздо выше Лизы и время от времени наклонялся к ее уху, чтобы сказать что-нибудь — иначе не расслышать было в общем гуле; Лизины волосы взлетали от его дыхания.
— Щекочут, — улыбнулся Юра, прикасаясь к ним щекой. — Ты такая красивая сегодня, Лиза…
Она почувствовала, как слезы неожиданно подступили к ее глазам после этих слов — хотя ей было так легко с ним, точно и она знала его сто лет. Может быть, просто выпила слишком много шампанского?
Ее щека почти прикасалась к его плечу, она видела детскую ямочку на его подбородке. Наверное, ему было жарко: Лиза чувствовала, как вздымается его грудь. Она осторожно положила на нее руку и сразу ощутила жар, исходивший от него.
Танец закончился неожиданно, на высокой щемящей ноте — и она осталась стоять с Юрой посреди зала, в толпе людей, положив руку ему на грудь. Он не двигался, точно ожидал еще музыки, но музыканты уже переговаривались, собираясь играть следующий танец; зазвучали динамичные аккорды рока. Лиза опустила руки, и Юра повел ее обратно к столу.
Сергей уже ждал их в кабинете. Они сразу выпили, и странное, какое-то растерянное, выражение, мелькнувшее на мгновение на Юрином лице, тут же развеялось.
— Нравится тебе здесь? — спросил он Лизу.
— Да, — ответила она. — Только немного… шумно. Здесь, наверное, дерутся часто?
— Да, бывает, — подтвердил Псковитин. — Правда, Юра? Но ведь везде дерутся. Ты не бойся, мы тебя в обиду не дадим.
— Я и не боюсь, — улыбнулась Лиза.
Она снова отвела глаза от внимательного взгляда Сергея. Почему он смотрит на нее так, как будто размышляет о чем-то?
Они еще пили, ели, танцевали. Мелькали вокруг них какие-то незнакомые лица, Карина, охранники; Лиза кружилась по залу то с Сергеем, то с Юрой. Ей нравился искрометный ритм этого вечера, но в самой глубине души она чувствовала печаль — и боялась признаться себе в причине этой печали: кружась вместе с нею, легко подхватывая ее и смеясь, Юра больше ни на мгновение не прикоснулся щекой к ее волосам…
Присаживаясь за стол, чтобы выпить еще — принесли Юрин любимый «мартель», — они болтали о каких-то пустяках, то и дело хохотали без причины. С чего-то начался разговор об Амстердаме, Юра сказал:
— Отлично понимаю Петра Великого! Было ему о чем подумать в этом городе!..
Лиза вспомнила, что и сама думала о Петре Великом, возвращаясь с Нойбергами из Голландии. Вдруг она засмеялась.
— Что? — спросил Юра.
— Да просто: вспомнила, как Коля, брат, рассказывал… Они недавно неделю были с женой в Амстердаме и Андрюшку брали, десятилетнего. И конечно, им хотелось посмотреть квартал Красных фонарей. Они днем пошли и его взяли, не хотел в отеле оставаться. Так он пилил их всю дорогу: вам бы только к проституткам, лучше бы на селедку деньги потратили, которую в океанской воде вымачивают!
Сергей и Юра засмеялись.
— Помнишь, мы тоже с тобой в Амстердам летали как-то? — спросил Юра.
— Хм, да… — усмехнулся Псковитин. — Очень приятная была поездка, как не помнить! Прекрасная там, знаешь ли, архитектура…
На этот раз засмеялась Лиза. В голове ее уже стоял звон, лица Юры и Сергея плыли перед глазами, но ей по-прежнему хорошо было с ними и уходить не хотелось.
Она почти не помнила, как спустились вниз. Официант складывал в багажник их машины какие-то пакеты, и Лиза вдруг догадалась, что это и имел в виду Псковитин, когда говорил, что «ребята» съедят ужин дома…
Было темно, свежий ночной ветер немного охладил ее разгоряченное лицо. Правда, дорогу домой она все же вспоминала с трудом.
— Куда девушку повезем? — спросил водитель.
— На Рождественский бульвар, — ответила Лиза заплетающимся языком.
— Да ведь ты все еще там живешь! — услышала она Юрин голос. — Какой же я идиот!
Сергей помог ей выйти из машины, Юра тоже вышел, но в подъезд ее проводил охранник.
— Домой, Юра? — услышала она за спиной голос Псковитина.
— Да нет, я обещал тут…
Дверь подъезда захлопнулась за нею.
Юрий зашел к ней в комнатку утром в понедельник — веселый, гладко выбритый, своей легкой, немного враскачку, походкой. Как всегда на работе, он был в отлично отглаженном костюме, от него чуть-чуть пахло дорогим одеколоном. «Интересно, это он сам так завязывает галстук?» — подумала Лиза.
— Как самочувствие, Лиза? — спросил он.
— Уже ничего, — Лиза не могла сдержать радостную улыбку, глядя на него. — Но в субботу, конечно, голова просто раскалывалась.
— Да, и мы с Серегой «мартель» перемешали с водкой. А все он — полезная, на травах! Но ничего — поплавали утром немного, все и прошло.
— Спасибо, Юрий Владимирович, вечер был чудесный.
— Ну, за что же спасибо! Это ты украсила нашу компанию. Послушай, Лиза, — тут же спросил он. — Что это за жилье у тебя на Рождественском? Ты снимаешь, надо полагать?
— Да.
— Квартиру?
— Нет, комнату в коммуналке. Но там всего одна соседка, старушка.
— Все равно, — не допускающим возражений тоном заявил Ратников. — Жить там неприятно, я уверен, хотя и сам люблю старый центр. Тебе надо найти что-нибудь получше.
— Я уже искала, — попыталась было объяснить Лиза. — Моя соседка — еще наилучший вариант, попадаются такие…
— Без соседей. Нормальную квартиру в нормальном доме. Сейчас и без того везде опасно, зачем еще специально ходить по трущобам? Знаю я эти домики на бульварах — притоны, больше ничего. Хочешь в центре — можно и там найти что-нибудь поприличнее.
— Но… я не знаю…
Лиза не решалась сказать, что на приличную квартиру, да еще в центре, у нее просто не хватит денег. Да еще прописка… Впрочем, Ратников и сам знал, в чем дело.
— Видишь ли, — сказал он. — Мы, конечно, не всем сотрудникам покупаем квартиры, вот так, сразу, но у нас и не многие их снимают. Да никто, по-моему, не снимает, во всяком случае из центрального офиса. Я не думаю, что это будет слишком обременительно — платить за твое жилье. Так что, раз ты не против, Сергей подыщет что-нибудь. Он у нас знаешь какой, — добавил Юра с гордостью. — Вообще не понимает, что такое проблемы!
— А вы понимаете? — улыбнулась Лиза.
— И я не понимаю! — засмеялся Ратников и вышел из комнаты.
Лиза не знала, каким образом Псковитин искал для нее квартиру, но уже к концу дня он принес ей список из пяти адресов.
— Но я ведь не могу так, — растерялась Лиза. — Надо посмотреть, и потом — сколько это стоит?
— Цены нас устраивают, — ответил Псковитин. — А посмотреть, конечно, надо. Кто-нибудь с тобой съездит, это ведь все поблизости.
Он остановился в дверях, словно хотел еще что-то сказать. Лиза тоже смотрела на него ожидающе.
— Я пришлю кого-нибудь, — повторил Псковитин.
Дверь за ним закрылась.
Всю следующую неделю Лиза занята была переездом.
Квартира, которую она выбрала в тот же день, когда Псковитин принес ей адреса, находилась у метро «Аэропорт», в писательском доме, увешанном мемориальными досками. Хозяин жил в Америке, Лиза договаривалась с его дочерью.
— Конечно, многие сдают под офис, — объяснила она. — Но мы, видите ли, боимся. Сейчас законы такие непонятные, и вообще… Мы предпочитаем частное лицо, о котором имеем рекомендации.
«Интересно, обо мне-то какие рекомендации?» — удивилась Лиза, но спрашивать об этом не стала.
Тот же разбитной охранник, с которым она ездила выбирать квартиру, перевез ее вещи.
— И всего-то? — удивился он, увидев чемоданы и коробки, стоящие посреди комнаты на Рождественском. — Тю, плевое дело!
В подъезде писательского дома сидела аккуратная старушка и вязала свитер. Над ее головой вывешено было объявление: «Уважаемые товарищи! Спрашивая вас о том, к кому вы идете, вахтер не проявляет бестактность, а выполняет решение общего собрания жильцов!» Впрочем, для того, чтобы проникнуть в подъезд без ключа, все равно надо было поговорить с хозяевами по домофону.
Лизе сразу понравилась просторная комната — хотя окна ей удалось отмыть с большим трудом. Она не сразу привыкла к тому, что ни с кем не столкнется на кухне, что не надо постоянно быть начеку, отражая нападки какой-нибудь склочницы, или отворачиваться, видя, как отправляется «на работу» Полина Ивановна…
Впервые она устраивала жилье по собственному вкусу, и это оказалось невероятно приятным занятием! В аэропортовских переулках было множество хозяйственных магазинов, в которых она с удовольствием покупала бесчисленные мелочи, казавшиеся необходимыми.
Лиза давно не ходила по хозяйственным, и теперь была удивлена: как много, оказывается, появилось всего, что она видела только в Германии! Она вспомнила, как, уезжая из Кёльна, жалела о том, что нельзя захватить с собою вот эту красивую сушилку для посуды или какой-то особенный состав для глажки белья, после которого оно выглядело безупречно.
Теперь она купила светлые занавески и палас необычной расцветки. Особенно интересно было выбирать цветы; Лиза сразу съездила в цветочный на Люсиновской за любимой своей азалией…
Квартира преображалась на глазах, словно одушевляясь от ее усилий, и Лиза подумала, что впервые сможет пригласить к себе в гости Колю с Наташей и детьми и Оксану.
Всем этим она занималась вечерами: дел на работе было много. Но дела не пугали Лизу, ее угнетало другое: Юрина неожиданная мрачность, погруженность в какие-то, явно неприятные, заботы. Сосредоточенно-суров был и Сергей Псковитин.
— Что-нибудь случилось, Сергей Петрович? — однажды спросила она осторожно.
— Нет, — ответил он.
Лиза ожидала, что он добавит еще хоть что-нибудь, но Псковитин молчал, и она поняла, что расспрашивать его бесполезно.
Ратников больше не приносил ей бумаги «для впечатления», да и вообще Лиза видела его редко, он почти не выходил из кабинета. Узнать что-нибудь у железной Фриды Яковлевны тоже не представлялось возможным. И Лиза переводила с немецкого письма, приходящие в «Мегаполис-инвест», заодно осваивая компьютер.
То есть она, конечно, видела Ратникова — но обычно в его кабинете или в конференц-зале, когда он вызывал ее, чтобы переводить во время переговоров. Ей становилось грустно от того, что он не просит ее задержаться, как это бывало прежде, не спрашивает о ее впечатлениях от собеседников; она выходила вместе с посетителями.
Он часто собирал совещания — обычно с начальниками отделов — или подолгу разговаривал со Псковитиным. Уходили они оба поздно; однажды, проходя мимо особняка вечером, Лиза увидела, как светятся окна ратниковского кабинета.
Он зашел в ее комнату неожиданно, когда она уже собиралась уходить домой и разбирала последние бумаги, которые не успела перевести.
— Лиза, — окликнул он.
— Да? — Лиза подняла голову. — Вам что-нибудь нужно, Юрий Владимирович?
— Нет, ничего. То есть — да. Сережа зовет на лошадях поездить. Едем вместе?
— Конечно! — тут же ответила Лиза. — Я…
— Я тоже рад, — сказал он. — Так устал в последнее время, некогда голову поднять. Все срывается, понимаешь? Опять! И я не могу понять, в чем дело, хоть убей — не могу!
— Вы о немецком проекте говорите? — спросила Лиза, зная, что именно этим он был занят постоянно.
— Да. Я подготовил все, что требовалось, но — какой-то разлад, который я не могу объяснить. Как будто кто-то разрушает с завидным упорством. Это долго рассказывать, что именно — но разваливается все, как карточный домик!
Лицо у него было невеселое; Лиза даже не предполагала, что Юра бывает таким.
— Может быть, у вас есть враги? — спросила она.
— Может быть, — невольно улыбнулся Ратников. — У нас были кое с кем… конфликты, особенно год назад. Но Сережа проверил все по таким каналам, где не может быть ошибки. Те, кого я могу считать своими врагами, пока не знают, чем мы занимаемся, это абсолютно точно. Ладно! — он хлопнул ладонью по столу. — Поехали покатаемся, а то мы совсем раскисли, Серега прав.
Лиза знала, что Юрий и Сергей часто ездят то на ипподром, то в бассейн, то в какой-то спортзал побоксировать — размяться, как выражался Ратников.
— Но мне надо переодеться, — сказала она.
— Проедем мимо твоего дома. Кстати, как тебе живется на новом месте?
— Отлично. Спасибо.
— Не за что. Спускайся, мы ждем.
Они поехали втроем на ратниковском спортивном «форде»; правда, за руль сел Сергей. Лиза быстро забежала домой, надела джинсы и клетчатую рубашку, заколола волосы, которые обычно рассыпались у нее по плечам легкими пепельными локонами.
Лавируя между машинами, Псковитин развернул «форд» на Ленинградском проспекте, и они направились к ипподрому.
— Ты на лошади ездила когда-нибудь? — спросил Юра.
— Да, — ответила Лиза.
Ей не хотелось рассказывать ему, где именно она каталась на лошади: это было на подмосковной даче Виктора. Но Юра и не стал расспрашивать.
Она вспомнила, как приятно было сидеть в седле, сжимая ногами живые лошадиные бока, поглаживая лошадь по жесткой гриве, как мелькали прозрачные листья над ее головой, когда они с Викторовым другом Павлом ехали через лес…
Потом, уже в Германии, она раз в неделю возила в спортивную школу Александра — он занимался вольтижировкой — и каждый раз проезжала несколько кругов. Так что бояться ей было нечего.
Оба они — и Юра, и Сергей — сидели в седлах как влитые. Но, глядя на них, Лиза понимала: они чувствуют себя совсем по-разному, они выглядят совсем по-разному — как и в танце, разница их темпераментов была очень заметна.
Особенно когда они скакали наперегонки по большому кругу. Лиза уже сидела в это время на скамейке и в те несколько мгновений, когда всадники оказывались рядом с нею, успевала разглядеть сосредоточенное, исполненное азарта Юрино лицо и спокойное — Сергеево, на котором не шелохнулся ни один мускул.
Она так и не поняла, кто из них пришел первым, когда они, раскрасневшиеся, тяжело дышащие, подъехали к ней.
— Было так красиво! — воскликнула Лиза. — Поскачете еще?
— Конечно! — тут же ответил Юра.
— Нет, — сказал Сергей. — Растряслись слегка — и хватит. Тебе незачем много прыгать.
Лиза вспомнила, как туго была перебинтована его грудь в Склифе, и прикусила язык.
— Тогда что же — в душ, потом ужинать, да? — сказал Ратников. — Здесь хороший ресторан есть поблизости — помнишь, французский?
— Когда Юля прилетает? — спросил Сергей.
— Не знаю, — нехотя ответил Юра. — Мы думали — может, я к ней слетаю на недельку. Но ты же видишь — никакого просвета… На выходные приедет, наверное.
Они отдали поводья конюхам, пошли в душ.
Посвежевшая, чувствующая себя легкой после верховой езды, Лиза ждала их после душа у выхода с ипподрома. Юра, снова веселый, с влажными волосами, прилипшими ко лбу, бросил спортивную сумку на заднее сиденье и сел за руль.
«Как все-таки странно, что они так вот приглашают меня с собой, — думала Лиза. — Зачем?»
Но ей так хорошо было с ними, что не хотелось раздумывать об этом. И почему-то запоминалась каждая минута — как будто они считанные были, эти минуты…
Она видела Юрины глаза в зеркале заднего вида; он то и дело встречался с нею взглядом и улыбался. То есть губ его она не видела, но глаза улыбались ей, и искорки вспыхивали в их темно-серой глубине…
Французский ресторан был у самого аэровокзала — Лиза и не знала, что это совсем рядом с ее домом. Впрочем, если бы и знала — не ходить же туда обедать?
— Устрицы ты любишь? — спросил Юра.
— Да.
— Тогда, значит, устрицы — хотя, по-моему, ничего вкусного.
— А что ты называешь вкусным? — заинтересовалась Лиза.
— Жареную картошку, — смущенно ответил он.
— С «мартелем», — добавил Сергей.
Он заказал еще какую-то еду, немецкой минеральной воды для себя, водки для Сергея и белого вина для Лизы.
— Хочешь, я за руль сяду? — предложил Сергей.
— Да нет, пить не хочу. Хорошо себя почувствовал, собрался… Хотя завтра ведь придется — черт, а я совсем забыл! Вот некстати… Лиза! — повернулся он к ней. — Ты можешь выручить меня еще раз?
— Могу, — удивленно ответила она. — А почему еще раз?
— Ну, ты же выручила меня однажды — помнишь, на приеме у Виссенбергов?
— Но ведь я теперь работаю у тебя, Юра! Если надо что-то переводить…
— Да нет, в том-то и дело, что не надо, — объяснил он. — Просто мне завтра придется ехать в один дом, в котором невыносимо скучно. На светский раут, — усмехнулся он. — И не поехать нельзя, это давняя подруга моей матери, она меня помнит в пеленках, она обижена, я не думаю о родных, и все такое…
— И твоя мать тоже там будет? — испуганно спросила Лиза.
— Нет. Но я там должен быть. Сдуру пообещал, теперь что же делать? Может быть, ты поедешь со мной?..
На мгновение Лиза подумала: «Как глупо я буду там выглядеть в такой ситуации — зачем ему это? Но, взглянув в открытое лицо Юры — в его глазах было просительное выражение, — она тут же поняла, в чем дело: он просто хочет, чтобы она поехала с ним, и ничего больше! Значит, с ней он чувствует себя лучше…»
Лиза еще не успела ответить, как Юра уже понял, что она скажет, и его глаза просияли.
— Умница, вот умница! — сказал он. — Я бы там с ума сошел один. Они, знаешь, все там такие… Эзотерики доморощенные, я от них больной выхожу. Кстати, может быть, и сеанс спиритизма устроят, тебе интересно будет. Это те, пищеславцы и вещетворцы — помнишь, Сереж?
— Не помню, — ответил Сергей. — Это уже без меня было.
Псковитин молчал, вертя в руках вилку. Он уже выпил водки, но лицо его нисколько не переменилось. Лиза всегда чувствовала на себе его взгляд — даже сейчас, когда он опустил глаза.
— Все будет отлично, Серега, — сказал Ратников. — Я подумал, взвесил все спокойно…
— Когда это ты успел все спокойно взвесить?
— Ну, пока скакали, и потом… У меня один план появился, я еще подумаю, и завтра тебе расскажу. Надо просто зайти с другой стороны — иначе за все это взяться, понимаешь? Как будто ничего еще не сделано, все заново!
— Смех с тобой, Юрка! — На мрачном лице Сергея мелькнула короткая улыбка. — Пока скакали…
Они посидели недолго: Сергей был невесел, а Юра действительно не хотел расслабляться. Рядом с Лизиным домом, выйдя из машины, он спросил еще раз:
— Ты не передумала? Тогда надень завтра что-нибудь — ну, что тебе нравится… Чтобы домой уже не заезжать после работы, да?
Весь следующий день Лиза не видела Ратникова: кажется, он рассказывал Псковитину свой «план», о котором мельком упомянул в ресторане; потом куда-то уехал, с кем-то вернулся, долго разговаривал в кабинете…
Как всегда, когда Ратников был занят чем-то, непосредственно не связанным с жизнью их уютного особняка, народ слегка расслаблялся, норовил заняться своими делами; тем более что и Псковитин был занят выше головы.
Лиза зашла за чем-то в информационный центр. В первой, проходной, комнате никого не было, дверь во вторую была слегка притворена, и из-за нее доносились голоса. Лиза сразу узнала Раю и Верочку — двух молоденьких компьютерщиц, похожих, как сестрички. Она уже собралась было зайти к ним, в смежную комнату, но остановилась, невольно услышав, о чем они говорят.
— И ты думаешь, они просто так?.. — спрашивала Верочка. — Ой, Рая, какая же ты наивная! Он же посмотри какой мужик — обалдеть…
— Да ну, Верунь, конечно, просто так! Ты его жену видела? Вот это женщина, от такой не загуляешь!
— Ну и что? Смотри, вскипел, выключай, Рая! Жена — где она, эта жена? Жена под боком должна быть, тепленькая-готовенькая. А так — что он, монах?
— Ой, не смеши — монах! Да ему только мигнуть — любая побежит. А сам искать не захочет — Псковитин ему хоть богиню Венеру приведет. Лизка дура будет, если упустит свой шанс. Видела, как он на нее смотрит?
— Обыкновенно смотрит — как на всех.
— А в комнату к ней он тоже обыкновенно бегает?
— Да там и комната-то — сесть негде, не то что лечь. Неудобно же…
— Ничего, можно уместиться. Да и необязательно прямо в комнате, можно и получше найти местечко.
Кровь прихлынула к Лизиным щекам — да ведь это о ней они говорят! О ней и о Юре…
— Да ну, — с сомнением в голосе произнесла Рая. — Не может быть. Он вроде ни с кем еще здесь… Или, может, не замечали?..
— А с кем ему? С Фридой, что ли, или, может, с тобой? У него вкус хороший, а ты на нее посмотри — все при ней, и одета она как, видела ты?
— Да она вроде бы ничего, неплохая. Не корчит из себя…
— Я ж и не говорю, что плохая. Наоборот, говорю, эффектная девушка — глазки, волосы, смотрит так…
Лиза тихо вышла из информационного центра. Щеки у нее пылали. Хотя — чему удивляться? Конечно, Ратников ведет себя с ней не так, как со всеми, это не могло остаться незамеченным.
Но даже сейчас она гнала от себя эти мысли, даже после того, что услышала… Лучше просто не думать об этом — какая разница, что о ней говорят?
Лиза давно уже привыкла не обращать внимания на сплетни. Еще в Новополоцке всегда оказывалось, что она отличается от окружающих, что ей скучны общепринятые забавы, и она невольно ведет себя иначе, чем другие, вызывая разговоры за своей спиной: почему не пошла смотреть порнуху на видаке, почему не гуляет с Кротовым, когда он самый классный парень в школе, — и так далее… Как ей было обращать внимание на все это?
Она старалась убедить себя, что и услышанный ею разговор — не более чем обычная женская болтовня и размышлять о нем нечего. Но мысли приходили к ней невольно — конечно, это не были мысли о том, что думают о ней Рая и Верочка…
Значит, это правда, что он смотрит на нее как-то по-особенному?..
Ратников зашел в ее комнату вечером, часов в семь. Обычно Лиза, конечно, уходила раньше, но сегодня ждала его.
— Все! — сказал он, входя. — Извини, Лиз, никак не мог пораньше вырваться. Да и звали к восьми.
Он снова выглядел бодрым, тяжелой усталости, которая так бросалась в глаза еще вчера, — как не бывало.
Лиза ждала, что он похвалит ее нежно-сиреневое платье, которое она с таким тщанием отглаживала вчера — легкое, трепещущее, «греческого» фасона, — но Юра ничего не сказал об этом. Впрочем, почему ему должно быть дело до ее платья?
Они вышли из особняка. У входа стоял тот же «мерседес», в котором они ездили в загородный ресторан; охранник уже сидел рядом с шофером.
Лиза пожалела в душе, что Юра не поведет машину сам: ей нравилось смотреть, как лежат его руки на руле, нравилось ловить его взгляд в зеркальце заднего вида и совсем не хотелось присутствия посторонних людей в те короткие минуты, когда они могли разговаривать друг с другом.
— Не разрешает мне Сережа самому ездить, — сказал Юра, останавливаясь на тротуаре рядом с машиной. — Прав, конечно — а все-таки жаль. Мне так это нравится, даже по Москве! А уж по автобану…
— Но почему? — Лизе стало жаль его: она и сама видела, какой детский восторг вызывает у него новенький спортивный «форд». — Ты ведь отлично водишь!
— Не в этом дело. Просто действительно опасно сейчас в Москве — не из-за алкашей подъездных, конечно, хотя и влететь по глупости тоже не хочется. Но есть и похуже обстоятельства…
— Скажи, Юра, — вдруг решилась она спросить. — Что с тобой было год назад — в тебя стреляли?
— А ты откуда знаешь? — Он удивленно посмотрел на нее.
— Просто… — Лиза смутилась: ей не хотелось рассказывать ему о той встрече в Склифе. — Говорят ведь…
— Ну да, — неохотно ответил он. — Из-за моей же спешки и неосторожности. Мне, понимаешь, так хотелось создать этого «спрута» — так ты его назвала, да? — и поскорее, и из ничего. Ох, Лиз, я передать не могу, какое это чувство — когда уже понимаешь, как все должно возникнуть — из ничего, из какой-то непонятной смеси должно возникнуть что-то действующее, живое!
Они стояли в тени старой липы, солнце пробивалось сквозь ее кружевную листву, стремительные блики скользили по Юриному лицу.
Лиза залюбовалась им — теми самыми искорками в глубине его глаз… Она не только понимала, о чем он говорит — она чувствовала, почему наполняет его восторгом то, что другим могло показаться обыкновенным, едва ли не скучным делом. Его душа светилась для нее так ясно, точно не было между ними никаких преград…
— Ну, и мне плевать было на все — на звонки, ласковые предупреждения, — закончил он смущенно. — Вот и получил.
— Но кому это мешало — то, что ты хотел войти в какой-то концерн? — воскликнула Лиза.
Он улыбнулся.
— Да мало ли кому! Есть люди. Это новые возможности, это другой уровень влияния. А все ведь уже поделено, Лиз, все работает по заведенному — зачем людям лишние трудности, когда они уже усвоили, как должны себя вести, чтобы хорошо жить? И не думай, что я такая уж жертва — сам виноват, надо было учитывать психологию коллег. У нас ведь вообще не любят, когда высовываются, а тем более если это грозит чьим-то реальным доходам…
— А Сергей? — спросила Лиза. — Разве он не знал?
— Ты с ним лучше об этом вообще не говори, — попросил Юра, улыбнувшись. — Он слишком болезненно воспринимает этот случай.
«Еще бы!» — подумала Лиза.
По лицу Юры пробежала мимолетная тень.
— Я только не понимаю, — сказал он задумчиво. — Что же теперь-то?.. Ну, ладно, потом об этом! — оборвал он сам себя. — Ты выглядишь изумительно, и прическа новая какая-то. Поехали на раут! — При этих словах он снова улыбнулся. — Это немного смешно, вот увидишь. Ты вообще-то как — любишь светскую жизнь?
Он смотрел на нее веселыми глазами, слегка наклонив голову.
— Я не знаю… По правде говоря, я никогда не вела светскую жизнь. И потом — разве она сейчас существует?
Услышав ее ответ, Ратников расхохотался.
— Ты умница, Лиза, я все больше в этом убеждаюсь! Конечно, ее не существует, и это совершенно естественно.
— Почему?
— Потому что светская жизнь может быть только там, где жизнь вообще подчиняется каким-то правилам — внутренним и, значит, внешним. А у нас сейчас — откуда? Каждый дует в свою дудку и ориентируется только на собственные желания. Каждый черпает свободу полными ложками, и, видимо, это занятие надоест еще не скоро. Не будем о грустном, милая моя, чудесная девушка, — поехали!
Дыхание у Лизы перехватило, когда он произнес последнюю фразу. Конечно, он произнес ее легким, шутливым тоном, но ей вдруг показалось, что голос его дрогнул.
Но они уже садились в машину, и Лиза не успела заглянуть в его глаза.
— Ты мне хоть расскажи, — попросила она, мягко покачиваясь на кожаном сиденье «мерседеса». — Куда мы едем? И как мне…
— Мы едем на Патриаршьи пруды, — сказал Юра. — Хозяйка — подруга моей матери, я тебе говорил, зовут ее Маргарита Семеновна. А об остальном тебе беспокоиться не надо. Разве ты неловко чувствовала себя у Виссенбергов?
— Виссенберги — другое дело, — попыталась объяснить Лиза. — Но здесь-то… Хотя ты прав — какая разница?
Они довольно долго добирались через наглухо забитый машинами центр. «Хорошо все-таки, что он не за рулем, — подумала Лиза. — Уже извелся бы давно…»
«Светский раут» должен был состояться в двенадцатиэтажном доме из желтого кирпича — одном из тех, что незаметно вклинились в семидесятые годы между ветшающими старинными особнячками и постепенно облепились бронзовыми досками в память великих партийцев.
Дверь открыла сама хозяйка — высокая, изящная женщина неопределенного возраста «после сорока». Увидев ее, Лиза замерла за спиной у Ратникова, желая только одного: провалиться сквозь все шесть нижних этажей.
— Юра! — воскликнула Маргарита Семеновна. — Боже, неужели ты все-таки нашел время и для нас!
— Нашел, Ритуля, нашел. Да ты ведь знаешь, я не обманывал — правда, занят был.
Они вошли в квартиру, и Ратников представил Лизу:
— Лиза Успенская, работает у меня референтом.
Ритуля окинула Лизу быстрым оценивающим взглядом, потом брови ее удивленно приподнялись, и Лиза внутренне сжалась, ожидая какой угодно реакции. Но хозяйка только сдержанно кивнула ей и обернулась к Ратникову:
— Юрочка, радость моя, как ты себя чувствуешь? Вижу, вижу — посвежел, красавец неотразимый, как всегда! Как Юля?
— Ничего. Звонила, передает привет. Она приедет в эти выходные.
— Надолго? — поинтересовалась Ритуля.
— Еще не решила. У нее ведь тоже дела, ты знаешь.
— Как ее агентство?
— Вот-вот.
— Ну, дай Бог. Проходи, Юрочка, все уже здесь. Проходите, пожалуйста, — кивнула она и Лизе.
«Она совсем не изменилась, — думала Лиза, идя вслед за Ритой и Юрой в гостиную. — И взгляд тот же. Сейчас назовет меня «мадемуазель»…»
Но Рита словно бы демонстративно не смотрела в ее сторону. В гостиной уже собралось не менее двадцати человек, но комната была далеко не тесной, и гости разместились на многочисленных диванах, креслах и банкетках у стен. Мебель в доме была изысканная. И не просто старинная — все было подобрано с таким вкусом, что даже не искушенная в различных стилях Лиза поняла: как много усилий, наверное, приложила хозяйка, чтобы ее квартира приобрела такой вид!
Здесь не чувствовалось той непринужденности в общении, которая сразу была заметна в доме Виссенбергов, да и в любом немецком доме. Гости словно бы оценивающе приглядывались друг к другу.
— Здесь многие незнакомы? — тихо спросила Лиза.
— Думаю, да. Я и то кое-кого не знаю, — ответил Юра, наклонившись к ее уху.
Рита в это время беседовала с гостями то в одном, то в другом углу комнаты, улыбалась, кивала, ахала… Лиза наблюдала за ней украдкой, не желая встретить ее взгляд. Было заметно, что Рита чувствует себя прекрасно среди множества своих гостей, и ее удовольствие относится даже не столько к каждому из них, сколько к самой атмосфере разговоров, ахов и улыбок…
— Друзья мои! — произнесла она, слегка похлопав в ладоши; взоры собравшихся обратились к ней. — Извините, что еще не готова пища, необходимая для нашего духовного оздоровления.
— Ничего, Маргарита Семеновна, — ответил ей полный, дородный мужчина в мятом льняном пиджаке. — Голод в живом существе может выглядеть неприятно, но еще неприятнее — полная и безразличная сытость…
Лиза слушала их, не зная, удивляться или смеяться. Но все собравшиеся хранили полную серьезность, и она сдержала улыбку. Мельком взглянув на Юру — как он-то воспринимает эти странные слова? — она заметила, что его подбородок слегка подрагивает, как всегда, когда он готов рассмеяться.
Гости вернулись к своим разговорам, и Лиза повнимательнее пригляделась к ним. Уже было заметно, что образовалось несколько кружков, собравшихся вокруг разных людей. Человек пять обступили человека в мятом пиджаке, внимательно вслушиваясь в то, что он говорит — неторопливо и тихо.
Но Лизино внимание привлек мужчина, являвшийся центром другого кружка — состоящего из наиболее изысканно одетых дам и импозантных мужчин. На вид он был постарше Ратникова, одет в свободный светлый пиджак из дорогой ткани, скрывавший изъяны его полноватой фигуры. Несколько длинных светлых прядей были тщательно зачесаны на небольшую лысину. Заметив Ратникова, этот мужчина солидно кивнул ему — то ли здороваясь, то ли приглашая присоединиться к его кружку, — но тут же отвернулся, чтобы продолжить разговор со своим собеседником.
В те несколько мгновений, что он смотрел в Юрину сторону, Лиза заметила, какой жесткий у него взгляд — не смотрит, а словно обыскивает.
— Кто это? — спросила она, когда, незаметно передвигаясь по гостиной, они оказались в противоположном от этого человека углу.
— Потом, — ответил Юра.
Лиза тут же решила, что больше не задаст ему ни одного вопроса: в самом деле, как он может ей рассказывать о людях, которые стоят совсем рядом?
В этот момент большая дверь, ведущая в гостиную, распахнулась, впуская целую процессию. Впереди шел высокий костлявый человек неопределенного возраста, одетый в столь же неопределенного покроя одеяние, и нес огромное деревянное блюдо с тремя большими буханками черного хлеба. Он выступал так величественно, что Лизе показалось, будто его выход сопровождается торжественным маршем. У каждого из членов процессии на таких же деревянных подносах стояли миски, наполненные какой-то жидкой пищей.
Они принялись обносить гостей этим супом и хлебом; каждый отламывал себе по куску от буханок. Лиза беспомощно оглянулась на Юру: что надо делать, неужели есть эту подозрительную похлебку? Поймав ее взгляд, он взял ее под руку и, обойдя процессию за спинами гостей, оказался среди тех, кто уже вкушал пишу. Лиза вздохнула было с облегчением, но тут же услышала рядом с собою голос:
— Вижу, милая барышня, вам не хочется поучаствовать в нашем обряде?
Перед нею стоял тот самый человек не слишком опрятного вида, в мятом льняном пиджаке. В руках он держал миску и хлеб.
— А ведь этот хлеб приготовлен людьми, исполнившимися благоговения и смирения, — продолжал он. — Кстати, вы обратили внимание, как русский человек вкушает пищу? Нет более наглядного смирения, чем сама поза еды — со склоненной головой, как бы в знак уничижения и благодарности. Заметьте, что люди Запада, по видимости, лучше нас воспитанные, едят выпрямившись, поднося ложку высоко ко рту, — они как бы стоят выше пищи и снисходят к ней, точнее, позволяют ей возноситься до себя.
Речь его лилась как по писаному, и Лиза смотрела на него уже почти с испугом.
— Наши же люди едят рабски, низко склоняясь к тарелке, словно бы заискивая перед едой. Но чьи же они рабы — пищи или Подателя ее? Ведь и всякая тварь склоняется перед щедростью Творца, сознавая свое бессилие прокормить себя! Хлеб наш насущный… Не так ли, господа?
Его последние слова были обращены уже к Юре.
— Не знаю, не думаю, — пожал плечами тот. — По-моему, ваши трактовки несколько избыточны. И суп, насколько я знаю, невкусный, хоть и приготовлен с благоговением.
Рита незаметно подошла к ним, коснулась Юриного рукава.
— Ну что ты, мой милый, споришь с Викентием Тихоновичем! Он много думал над тем, что говорит. Ты знаешь, что он написал новую работу? «Теология приема пищи» — так, Викентий?
По-прежнему минуя взглядом Лизу, она повернулась к мужчине. Тот с достоинством кивнул.
— Вот видишь, Юрочка, не надо спорить. Пойди лучше перекуси там, у столика, если супа не хочешь. Там и аперитив, пойди!
— Это что, опять коньяк собственного изготовления? — спросил Ратников, улыбаясь. — Ты, Ритуля, неисправима, но я тебя люблю!
Он направился к столику, на который показывала Ритуля; Лиза последовала за ним. На овальном столе красного дерева сервированы были такие изысканные закуски, которые нелегко встретить даже в дорогом ресторане.
Юра тут же обнаружил среди многочисленных бутылок свой «мартель», Лиза выбрала редкостное бургундское «Мюзини».
— Как это странно… — сказала она.
— Что? Похлебка и «Мюзини»? — усмехнулся Юра. — Конечно, несколько эклектично. Но такой это дом, Ритуля обожает шокировать публику контрастами. Меня другое удивляет: ну ладно я — я ее действительно с пеленок помню и люблю, но почему остальные-то клюют на этих пищевых теологов, которых она собирает? Ты представить себе не можешь: ведь сюда действительно рвутся, как на великосветский прием! По-моему, просто уж так установилось, престижно стало здесь бывать. А вообще-то она писательница, бестселлеры пишет.
«Я знаю», — едва не ответила Лиза, но прикусила язык.
Тем временем прием благоговейной пищи был окончен, и гости без помех болтали, пили, подходя друг к другу с бокалами в руках — видно было, что даже те, что были здесь впервые, стали чувствовать себя непринужденно.
— Юрий Владимирович! — услышала Лиза и обернулась в сторону Ратникова.
Рядом с ним стоял тот лысеющий господин, который был центром самого импозантного кружка с начала вечера.
— Какая с вами девушка красивая!
— Елизавета Дмитриевна Успенская, моя сотрудница.
— Очень, очень приятно! Петр Григорьевич, будем знакомы. Извините, Юрий Владимирович, а ведь я собираюсь похитить вас на несколько минут. Надеюсь, вы разрешите, Елизавета Дмитриевна?
Впрочем, он не стал дожидаться Лизиного разрешения и, мягко взяв Юрия под локоть, пошел с ним вместе на огромный балкон, превращенный в настоящий сад. Лиза видела, что они присели там среди каких-то экзотических растений.
В этот момент она почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд и обернулась. Рита стояла в дверях гостиной и смотрела на нее так повелительно, что Лиза невольно подошла к ней. Они вместе вышли в небольшую комнатку, примыкавшую к гостиной.
Похоже было, что эта комната и предназначалась для бесед с глазу на глаз: здесь стоял низкий резной столик и два глубоких кресла с шелковой обивкой. Рита села в одно из них.
— Садитесь же, — сказал она, указывая Лизе на другое.
— Я рада видеть вас, Маргарита Семеновна, — произнесла Лиза. — Несмотря ни на что…
— Вот именно — несмотря ни на что. Я вижу, вы отлично умеете устраивать свою судьбу, мадемуазель! Юра Ратников! Интересно, с ним вы тоже на улице познакомились?
— Не совсем. Но какое это имеет значение?
Глядя на Риту, Лиза не чувствовала ни смущения, ни раздражения — даже недавняя неловкость прошла. Только легкая печаль воспоминаний…
Точно таким же повелительным тоном разговаривала с ней эта одноклассница Виктора Третьякова, когда они познакомились у него в подмосковном особняке в день Лизиного рождения… Лиза вспомнила ее бесцеремонный вопрос: «И что же, вам нравится Виктор Станиславович?» Тогда ее бросало то в жар, то в холод при виде надменного Ритиного лица, теперь же она легко чувствовала себя рядом с этой женщиной. Может быть, это было связано только с тем, что Лиза знала: она не злая, эта Ритуля, просто ядовитая слегка. А может быть — позади осталось время, когда Лизу могла смутить светская дама…
— Вы переменились… — медленно произнесла Рита.
Ее лицо тоже сразу переменилось: исчезла надменность, в глазах промелькнуло заинтересованное внимание.
— Я рада, что встретила вас, — повторила Лиза. — Ведь у меня даже телефона вашего не осталось. И ничьего не осталось телефона — ни Павла, ни Гриши Кричинского…
— Вы, однако, могли бы заглянуть в салон к Берсеневу, или к Неретинскому, или, в конце концов, к Вите в офис — если так уж интересовались нами, — заметила Рита.
— Я не могу назвать это интересом… Вы правы: я просто не решалась это сделать. Ведь прошлого не вернуть, Маргарита Семеновна, правда? Я вспоминаю Виктора с благодарностью. Где он сейчас?
— В Швейцарии, — ответила Рита. — Его мальчик окончил там школу, учится теперь международной юриспруденции в Лозаннском университете. Витя отошел от дел — хотя не думаю, что это сильно сказалось на его благосостоянии. Он очень переменился — как-то резко постарел, стал выглядеть в точности на свой возраст, — ведь этого не было раньше, вы помните?
Лиза кивнула. Воспоминания нахлынули на нее, затуманивая взор. Но вспомнила она почему-то тот вечер расставания, когда они сидели с Виктором в джелатерии у Красных ворот и он сказал: «Я устал, Лиза, это и значит — старость… И при всем желании я не могу не спать ночами, думая о вас!»
— И вы ни в чем себя не вините? — спросила Рита. — Мне кажется, это произошло с ним именно после расставания с вами…
— Я виню себя, хотя и понимаю, что не виновата перед ним, — ответила Лиза. — Что я могла сделать, Маргарита Семеновна? Я не любила его, и он это знал. Я никогда не говорила ему, что люблю его, и ничего между нами не было. Вы мне не верите? Поймите, я могла бы ничего этого не говорить вам, и никому другому я и не стала бы этого говорить. Но с вами связаны счастливые воспоминания — и с Павлом, с Гришей…
Рита слушала ее внимательно. Налет равнодушной светскости совершенно исчез с ее лица, оно вдруг стало казаться старше. Видно было, что Лизины слова затронули какие-то живые струны в ее душе — может быть, те самые, из-за которых любил ее Юра…
— Вероятно, так оно и есть, — задумчиво произнесла она. — Но к Юре, наверное, вы относитесь иначе?
Лиза ожидала этого вопроса, но он все-таки смутил ее.
— Я… Простите, Маргарита Семеновна, я не могу вам ответить. Я работаю у Юры, мне приятно его общество, и ему, кажется, тоже — это все, что я могу сказать.
— Он редкий человек, — сказала Рита.
— Я знаю, это сразу понятно.
— И он любит свою жену, учтите. Может быть, вам показалось, что это не так: они подолгу живут порознь, она очень независимая деловая женщина. Но это какой-то особый роман, я с самого их детства наблюдала за его развитием. Видите ли, Лиза, — Рита неожиданно назвала ее по имени, — они оба мало значения придают постороннему мнению, для них обоих важнее то, что думают они сами, а не окружающие, потому они и живут так, как считают для себя возможным. Он дорожит Юлей, гордится ею, это всегда так было, с самого детства, можете мне поверить.
— Но… Зачем вы говорите мне об этом, Маргарита Семеновна? Разве я претендую на…
— Может быть, и не претендуете, — остановила ее Рита. — Я только хочу вас предупредить, что и не надо претендовать — для вашей же пользы. Вы стали мне очень симпатичны — мне было бы жаль, если бы вас постигло разочарование. А еще больше мне не хотелось бы, чтобы Юрина жизнь осложнялась — у него и так забот достаточно, даже к старой тетке не мог вырваться!
Она легко поднялась с кресла, Лиза тоже встала.
— Вы зашли бы к Берсеневу, — сказала Рита. — Он рад вам будет, зря вы стесняетесь. Ваше платьице ведь он делал? Оно очаровательно, но это слишком характерный фасон, он был моден в прошлом году. Никита с удовольствием придумает для вас что-то новое — ведь вам, наверное, неплохо платят в Юриной фирме? А теперь извините — я должна идти к гостям.
Лицо Риты снова стало непроницаемым для любых чувств, кроме ни к чему не обязывающей любезности.
«Может быть, никакого «света» и нет на самом деле, — подумала Лиза, — и эти пищеславцы, конечно, смешны, но в Рите есть что-то заставляющее брать себя в руки…»
Она вошла в гостиную одновременно с Юрой.
— Я очень советую вам подумать, Юрий Владимирович! — громко сказал ему вслед лысеющий собеседник. — Мое предложение может оказаться для вас решающим!
Не отвечая Петру Григорьевичу и даже не оглядываясь в его сторону, Ратников подошел к Лизе.
— Извини, я задержался.
— Ну что ты, Юра! Мы с Маргаритой Семеновной пока поговорили…
— Да? — удивился он. — Не напугала она тебя? Ритуля любит холода напускать!..
— Нет, вовсе нет. У нас с ней были общие знакомые.
— Лиз, а тебе не надоело здесь? — спросил Ратников. — Я бы, честно говоря, поболтал еще с Ритулей пару минут — и ушел. Скучно здесь, ей-Богу! Как ты на это смотришь?
— Как хочешь, Юра.
Видно было, что настроение у него испортилось — похоже, что после разговора с Петром Григорьевичем. Он быстро подошел к Рите, и Лиза увидела, что они скрылись в той самой «комнате бесед».
Пока Юра беседовал с хозяйкой, Лиза рассматривала его недавнего собеседника, который успел вернуться к своим дамам. Она еще раз убедилась, что первое впечатление не обмануло ее: как ни старался этот Петр Григорьевич принять вид добродушного любезника, в каждом его взгляде чувствовалась внимательная жесткость и даже — как ей показалось — готовность к мгновенному удару.
Она заметила, что и его внешняя мешковатость на самом деле больше похожа на пружинную мощь, словно он был не посетителем светской гостиной, а сотрудником псковитинской службы…
Впрочем, ей не пришлось долго разглядывать этого человека: вскоре вернулся Юра.
— Пойдем? — спросил он. — Можешь не прощаться с хозяйкой, здесь не принято. Она, кстати, очень хорошо о тебе отзывается, просто удивительно для Ритули! Говорит, ты одушевляешь любой разговор. Она, правда, считает, что это необязательно, хотя и привлекательно.
Они незаметно прошли к выходу. Стоя у лифта, Юра сказал:
— Извини, Лиза, я отнял у тебя вечер. Было скучно, смешно — даже мне, а уж тебе-то точно. Мы с тобой потом куда-нибудь еще пойдем, да? Куда-нибудь, где шумно, весело, много молодых и веселых людей — тебе ведь это нравится?
— Почему ты так решил? — удивилась Лиза. — Особенно про молодых и веселых…
— А почему бы и нет? Ты сама молодая, веселая и красивая, тебе должно быть скучно киснуть в гостиной с пищеславцами. Да мне и самому скучно, я же говорил. Спасибо тебе — без тебя мне вовсе тошно было бы. Я ведь не хожу теперь по таким местам.
Они вышли на улицу, остановились у подъезда.
— А раньше ходил? — спросила Лиза.
— Раньше… Давно, лет пятнадцать назад. Был один человек, который водил меня по разным этим… пищеславцам, вещетворцам. Их же много тогда было — ковчежники еще, да всех не упомнишь!
— И тебе это нравилось? — удивилась Лиза.
— А чему ты удивляешься? Мне же восемнадцать тогда было, я ко всему присматривался, во всем искал что-то… относящееся ко мне. А они ведь не только похлебку едят, там много слов было таких… завораживающих — про невольный храм и веселую мудрость… Что ты, Лиза! — Он снова повеселел, улыбнулся. — Чуть не свихнулся, голова шла кругом! Ты представить себе не можешь, как меня начало это угнетать — вот то, что ничего нельзя с этим сделать, понимаешь? Все эти мысли, эти образы жизни, связанные с людьми и втягивающие меня — они есть, но непонятно, что мне с ними делать — такому, какой я есть! Сейчас кажется смешно, а тогда… Чуть не дошел до депрессии. Но что об этом вспоминать!
— Не знаю… — медленно произнесла Лиза. — А мне не верится, чтобы меня могли любые слова заворожить, если их станет произносить тот, в мятом пиджаке…
— Ты — другое дело, — Ратников коснулся ее руки легким своим, неуловимым движением. — Ты вообще не поддаешься неживым идеям, да?
— Не знаю, Юра… Я не думала об этом.
— Вот и хорошо, что не думала. Послушай, — предложил он. — Давай пешком пройдемся немного — смотри, вечер какой чудесный!
Действительно, наступившая темнота овеяла все вокруг таинственным очарованием. Гладь Патриаршьего пруда переливалась в свете полной луны и фонарей; загадочно темнели аллеи…
— А Сергей что скажет? — лукаво спросила Лиза.
— А ты ему не рассказывай, он и не узнает. Мы машину отпустим, погуляем немного, и я тебя домой провожу, да?
Она кивнула, и Ратников подошел к «мерседесу», стал что-то говорить шоферу.
Сердце у Лизы билось быстро и словно бы испуганно. Она сказала Рите, что не может ответить — но все меньше оставалось у нее сомнений, хотя она упорно гнала от себя эти мысли…
Машина отъехала от подъезда, Ратников вернулся к Лизе.
— Все, отпустили нас! — сообщил он. — Можем гулять без конвоя.
Он стоял прямо перед нею, и Лиза впервые опустила глаза под его взглядом. По Юриному лицу тоже мелькнула та тень мгновенной растерянности, которую она заметила после их «кадрили» в ресторане. Они медленно пошли к пруду, остановились у темной ограды над водой.
— Здесь каток был, — сказал Юра. — Давно, не только теперь, ты знаешь? Барышни катались прелестные вроде тебя, кавалеры ухаживали за ними. Я вот думаю: правда, была идилличнее тогдашняя жизнь, или это только теперь кажется?
— Правда, — ответила Лиза, точно сама она пришла из той жизни и могла рассказать Юре, каким там все было.
Она заметила, что улыбка мелькнула на его лице в неярком свете фонарей.
— Конечно, ты похожа, — сказал он, словно продолжая не сказанную ею фразу. — Даже не верится… Какая-то другая жизнь связана с тобой — я не о прошлом веке говорю, но — другая жизнь, я такой не знал, со мной не было так…
Он замолчал. Сердце у Лизы билось так стремительно, что она чувствовала его у самого горла. Чтобы как-то остановить его пугающее биение, она спросила:
— Юра, а что это за человек говорил с тобою — там, у Маргариты Семеновны?
Он посмотрел на нее каким-то отрешенным взглядом, словно не слышал вопроса — или слышал не вопрос, а только ее голос; потом тряхнул головой.
— Бандит, — ответил он нехотя. — Обыкновенный бандит, вор в законе.
— Как это — вор в законе? Почему же он там был? — растерялась Лиза.
— Да очень просто. Это ведь модно теперь — иметь в друзьях или хотя бы в знакомых бандита, престижно. И полезно. А он, можешь себе представить, порвал со своим прошлым, проникся духом христианства. На храм Христа Спасителя жертвует, вот как трогательно. Интервью недавно давал крупной газете — говорит, оттого, что я перестал быть вором в законе, я ведь не стал плохим человеком! Вот так.
— Но… Чего же он от тебя хотел? — спросила Лиза и тут же испугалась своего вопроса — точнее, испугалась услышать ответ.
— В Думу предлагал избираться — он же еще и в Госдуме депутат. У них там разборка была в Подмосковье, убили одного из их фракции — наехали просто из-за долгов, никакой политики. Место вакантно, он меня и приглашал. Притом бесплатно, вот какое доверие.
Юра засмеялся, видя ее растерянность.
— Да ты не бойся, ничего опасного! Поговорили и разошлись.
— А ты не хочешь в Думу?
— Зачем? За мной прокуратура не охотится. И вообще я сам люблю делать свои дела, без их грязной крыши. Да ну их к черту, Лиза, о чем мы говорим!
Но он тут же замолчал, словно оборванный им разговор был спасительным щитом, без которого они должны были бы говорить о другом — и не могли…
Они пошли дальше по аллее и, перейдя дорогу, оказались у входа в маленькое кафе, расположившееся в бывшем парадном.
— Зайдем? — спросил Юра.
— Зайдем.
Лиза немного успокоилась, когда они оказались в ярко освещенном небольшом зале и сели за деревянный стол с букетом мелких роз посередине.
— Что тебе взять? — спросил Ратников.
— Все равно. Я не хочу есть — возьми то же, что и себе.
— А я-то как раз хочу! Проголодался в гостях. Здесь картошка есть с грибами, хочешь? Ну, и я тогда не буду.
— Нет-нет, — возразила Лиза. — Ты поешь, какая разница, хочу я есть или нет?
— Да просто, — ответил он. — Мне так нравится делать что-нибудь вместе с тобой. Я тебе этим не надоел еще?
— Юра, ну что ты говоришь? — расстроилась Лиза. — Как ты можешь мне надоесть?
— Очень просто, — ответил он. — Но мне это было бы тяжело.
По его лицу она видела, что он не рисуется и не пытается ее увлечь — в какой-то момент ей даже показалось, что он сдерживает себя, чтобы не стараться увлечь ее… «Как странно, — подумала она. — Почему он не уверен в себе сейчас, разве такое с ним бывает?»
— Закажи картошку с грибами, — улыбнувшись, попросила она. — И мне тоже.
Они вышли из кафе, когда короткая летняя ночь опустилась на город. Но даже в эти часы Москва не засыпала окончательно: прохожие фланировали по Тверской, девочки снимали клиентов у ресторанов и прямо у мостовой, целовались на ходу парочки и бродили подозрительные мускулистые парни, окидывая гуляющих изучающими взглядами.
Лизе всегда становилось легко и весело, когда она оказывалась на этих улицах, точно пузырьки искристого вина покалывали ее кожу; даже перед подозрительными типами она не испытывала страха.
— Ты, наверное, любишь Москву? — спросил Юра, взглянув на нее.
— Да. Я ее сразу полюбила, мне даже не верится сейчас, что я всего три года как приехала. Да еще ведь год в Германии… А ты разве не любишь?
— Люблю, конечно, — ответил он. — Но мы выросли не в городе, и я этому очень рад. Почти в деревне, хотя, конечно, дача — не деревня.
— Мы — это кто?
— Ну, я, Сережа и… И Юля, моя жена, — закончил он. И словно для того, чтобы говорить дальше, добавил: — И Саша Неделин. Но он позже появился, нам тогда уже по шестнадцать было.
— А кто это — Саша Неделин? — спросила Лиза; она тоже не хотела упоминать о Юриной жене. — Он здесь сейчас?
— Нет. Наверное, уехал. Не знаю.
Лиза поразилась тому, каким замкнутым стало Юрино лицо. Но из-за чего? Из-за того, что разговор зашел о его Юле? Или об этом Саше Неделине?
Ей всегда было легко говорить с ним, но сейчас она чувствовала: надо уйти, их разговор все ближе подходит к тому моменту, когда больше не скрыться будет за ничего не значащими темами — и она боялась этого момента. Она не произнесла этого вслух, но Юра спросил:
— Ты устала, Лиза?
Она ничуть не устала, но его вопрос показался ей спасительным.
— Наверное, я поеду домой… — ответила она. — Я думаю, ты устал больше, чем я.
— Я редко устаю, — возразил Юра. — То есть я устаю, конечно, но только тогда, когда делаю не то, что хочу.
— А разве такое бывает?
— К сожалению. Хотя я стараюсь этого избегать. Как же я мог устать сегодня?.. Сейчас я тебя отвезу.
Он говорил отрывистыми фразами, потом подошел к обочине и остановил первую же проезжающую машину.
До ее дома они доехали быстро. Перед тем как выйти из машины, Юра попросил водителя:
— Минутку подожди, сейчас поедем на Котельническую.
Они остановились у самого подъезда. Лиза чувствовала, что не прерывается между ними та невидимая нить, которая связывает их мгновенным пониманием, — но сейчас именно это мучило ее.
По Юриному лицу она видела, что он испытывает то же самое: они понимали друг друга, и это мешало им расстаться сейчас, и не позволяло не расставаться…
— Лиза, я… — он замолчал, точно споткнулся.
— Не надо, Юра, — сказала она. — Тебе не надо растравлять свою душу…
— А тебе? Я виноват перед тобой, и я это понимаю.
— Но в чем же, Юра? Оставь это, тебе ли в чем-то себя винить!
— Ты понимаешь, о чем я говорю… Но я не могу сказать больше ничего.
— Эй, командир, так едем или остаемся? — крикнул водитель. — Ты быстрей давай думай, время — деньги!
Не оборачиваясь к водителю, Юра взял Лизину руку, поднес к губам.
— Все, — решительно сказал он. — Больше не буду. Спасибо тебе!..
Он пошел к машине стремительной своей походкой; Лиза вошла в подъезд, собрав все силы, чтобы не обернуться.
Единственное, чего боялся в своей жизни Сергей Псковитин, — было смятение. Он и сам не определил бы точно, что называет этим словом — это было какое-то непонятное состояние души, из-за которого люди совершали необъяснимые и неадекватные поступки, ломали собственные жизни и переставали себя контролировать.
С ним такого почти не случалось — во всяком случае, в последние пятнадцать лет. И Сергей знал: он сам сделал все для того, чтобы волна необъяснимого не могла сбить его с ног. Знал он и то, что многим ради этого пожертвовал, ограничив свою жизнь определенным кругом занятий и желаний, — и он дорожил собственной душевной и житейской устойчивостью.
И, в общем-то, это было не так уж трудно — особенно в последние пять лет, когда он снова был рядом с Юрой и ежедневно чувствовал ту живую, подхватывающую волну, которая исходила от его друга.
Если бы кто-нибудь осмелился сказать Псковитину, что за какие-нибудь несколько месяцев обрушится здание, в надежности которого он был совершенно уверен, — он в лучшем случае посмеялся бы над этим нахалом. Особенно если бы тот еще добавил, что это произойдет из-за прозрачно-зеленых женских глаз.
Отношения Псковитина с женщинами складывались так просто, что о них не стоило и говорить. Когда-то, в ранней юности, он был уверен, что женится — ведь все женятся, значит, и он, тем более что его, не по возрасту сильного пацана, давно уже распирало от властных мужских желаний.
Но время шло, его отношения с женщинами давно уже не были целомудренными — а женитьба казалась чем-то нереальным и даже ненужным. Представить себе, что любая из девчонок, которых он катал на мотоцикле, а потом целовал в кустах или на колхозном сеновале, стремясь поскорее исполнить свое — да и их — жадное желание, — представить себе, что какая-нибудь их них будет жить с ним постоянно, он не мог даже в самом невообразимом сне.
Он не был с ними груб — наоборот, в отличие от большинства мужчин всегда старался доставить удовольствие не только себе, но и женщине. Но то, что он испытывал после сладких любовных утех, можно было назвать только снисходительностью.
Сергей нравился женщинам — и даже опытным, замужним женщинам, — когда был совсем еще мальчишкой. Они сразу чувствовали, какое наслаждение может заключаться в благосклонности этого высокого крепкого паренька, — и наперебой брались обучить его хитрым плотским премудростям.
И Сергей был благодарен им — тем первым женщинам, давшим ему уверенность в себе в те самые годы, когда все его ровесники втайне боялись, что не смогут подтвердить свое мужское достоинство.
Особенно Катю Рослякову, свою первую, он вспоминал с непреходящей приязнью.
Катя была капитаншей — так она сама себя называла. Или говорила еще, лукаво посмеиваясь:
— Была я капитанская дочка — папаша-то повыше так и не поднялся, а стала вот теперь — капитанская жена.
Надежд на то, что капитан Росляков, ее муж, поднимется выше, чем отец, — было не слишком много. И так уж ему повезло, что его, недалекого, хотя и исполнительного взводного, перевели из дальневосточной глухомани в престижный Московский округ.
Одна Катя знала, чего это стоило: не зря же она под видом поездок за шмотками в Москву посещала полковника Ревунко из самого Генштаба — на одной тихой квартирке в Чертанове, от которой у полковника имелись ключи.
Полковник Ревунко приезжал к ним в гарнизон с инспекцией и тогда еще глаз положил на красавицу Катю. Да и как было ее не заметить, когда она так и бросалась в глаза любому мужику — яркая, черноглазая и чернобровая, с неожиданно светлыми волосами, волнующе подобранными вверх, с пикантной родинкой на шее?
Конечно, полковнику Ревунко хотелось иметь такую завидную любовницу, как Катя, поближе к Москве, а не где-то в медвежьем углу на Дальнем Востоке. А что для этого пришлось перевести сюда ее мужа, повысив его заодно в звании, — так ведь сколько их, бессловесных пешек, перемещается по бескрайним просторам родины!
Попав в вожделенный подмосковный гарнизон, Катя сохранила верность полковнику Ревунко и приезжала к нему в Москву по первому вызову — она была порядочной женщиной. Но ее пышное, цветущее тело требовало и более страстных услад, чем мог ей дать стареющий полковник, а уж тем более капитан Росляков, тихий пьяница.
Ничего удивительного, что ее внимание привлек Сергей Псковитин.
Катя любила приходить на боксерские тренировки, которые проводил в гарнизонном спортзале лейтенант Медведев. Мальчишек в его секцию ходило много: каким же еще спортом мечтали заниматься деревенские пацаны — тем более что Медведев обещал впоследствии организовать и секцию дзюдо.
Катя садилась на гимнастического «коня», отодвинутого к стене, и, болтая ногами в красных босоножках, с интересом смотрела, как машут кулаками мускулистые пареньки, яростно стараясь победить друг друга.
— Ты бы, Катерина, хоть полы тут мыла, что ли, — говорил Медведев. — За просмотр денег берут, не знаешь?
Но Катя только отмахивалась от спортивного фаната Медведева — что он понимает в жизни, кроме соревнований? Она сразу пригляделась к одному из парней — самому рослому и широкоплечему. Сергею было тогда пятнадцать лет, но выглядел он на все восемнадцать, и Катя с удовольствием это отметила.
Понаблюдав за ним дня два, она догнала его однажды, когда он вместе со своим товарищем Юркой — тоже парнишкой ничего — уже выходил за КПП.
— Эй, ребята, подождите! — позвала Катя.
Сергей оглянулся и сразу встретил взгляд этой женщины — безмятежный и призывный взгляд, не оставляющий сомнений в ее намерениях даже у него, совсем неискушенного в таких делах пацана.
— Вы, я видела, на мотоциклах приехали? — спросила Катя, не отводя глаз от Сергея. — Может, подбросили бы до деревни — мне сметаны надо взять у Пантелеевны. Знаешь, в конце улицы живет? — Это она говорила уже одному Сергею.
— Что, Серега, подбросишь? — спросил Юрка. — Я бы и сам, но ко мне сейчас математик приедет — неудобно опаздывать.
По Юркиным глазам Сергей видел, что тот и вправду не прочь подбросить роскошную Катю, но уступает эту возможность товарищу. Они тогда немного фраерились друг перед другом своей мужской небрежностью, которой на самом деле не было и в помине. Только к Юле это не относилось…
— Отчего не подбросить, — солидно кашлянул он. — Знаю Пантелеевну…
До Пантелеевны, впрочем, они добрались не скоро. Для начала Катя предложила немного покататься — уж больно погода хорошая. Стоял июнь, все поляны в лесу были усыпаны земляникой.
— А у меня — гляди — и банка есть! — радостно сообщила она. — Думала, для сметаны, а лучше давай-ка земляники наберем — я потом еще банку у Пантелеевны одолжу.
Все это было так волнующе, понятно и просто, что у Сергея во рту пересохло. Он-то сразу заметил Катю, как только она появилась в спортзале неизвестно зачем. И, отдыхая после раундов, тайком поглядывал на ее белые лодыжки, обтянутые красными ремешками, и на ее полные, слегка раздвинутые, ноги.
Он остановил мотоцикл посреди залитой солнцем поляны. Стояла тишина, только звенели сосны, стрекотали кузнечики, свистели птицы — стояла настоящая лесная тишина…
— О, много как земляники! — Катя стрельнула глазами в его сторону. — Наедимся и наберем, я варенье потом сварю.
Она отошла на пару шагов от мотоцикла и наклонилась, отставив попку, обтянутую модной юбкой. Не раздумывая ни минуты, Сергей подошел к ней сзади, прижался к ее округлившейся юбочке и тут же ощутил прилив тайной мужской силы — такой, какой прежде ощущал только по ночам, в изматывающих отроческих снах.
Видно, это почувствовала и Катя: не разгибаясь, она слегка потерлась о него мягким задом, потом быстро выпрямилась и прижалась всем телом, обхватив шею полными белыми руками и одновременно приникнув к Сергеевым губам умелым и жгучим поцелуем.
Он потянул ее за собой, клонясь назад и напрягая мускулы, подхватывая ее на живот. Катя испуганно охнула было — боялась упасть — но, поняв, что он легко удерживает ее, прижалась еще крепче.
Так они и оказались на земле, утонули в высокой траве — она лежала на нем сверху, раздвинув ноги, а он искал то самое заветное место между ними, стараясь прижаться к нему покрепче.
Она ласкала его, плавно двигаясь на нем, заглядывала в запрокинутое лицо, шептала в самые губы:
— Ах ты, миленький, нравится тебе так?
Трусов на ней не было: Катя рассудила, отправляясь на завоевание невинного паренька, что неизвестно, как он отреагирует, когда она начнет их стягивать в самый волнующий момент. И Сергей понял это, опустив руку вниз и нащупав под задравшейся юбочкой пушистый островок. Пальцы у него задрожали, он стал торопливо расстегивать «молнию» на брюках, но Катя тут же перекатилась на спину, увлекая его за собой. И вот уже он оказался над нею, и она сама расстегнула его ширинку.
Катя много умела такого, что делало ее восхитительной любовницей, но для первого раза она решила ограничиться вещами традиционными — не испугать бы мальчика. Сергей был неумел, неловок, он торопился, не попадал во влажную, манящую глубину между ее раздвинутых ног. Но Катя была терпелива, приподнималась ему навстречу, подправляла его — с замиранием сердца ожидая наслаждения, которое должно было наступить, когда он наконец войдет в нее.
Она не прогадала в своих ожиданиях: уже через несколько минут сама она постанывала, покусывала его плечо, голос ее изменился до неузнаваемости — стал хриплым, едва ли не грубым.
Сергей задрожал над нею почти сразу, в глазах у него потемнело. Но прежде чем испытать этот ни с чем не сравнимый восторг, он почувствовал, как Катя забилась под ним, вскрикнула, частыми толчками сжимая внутри себя его напряженную плоть.
Да, это был настоящий мужчина, а не какой-нибудь полковник Ревунко или капитан Росляков!
Потом они лежали рядом, глядя в высокое небо, Катя покусывала травинку и смеялась чему-то. Потом она приподнялась на локте, заглянула в Сергеево лицо, по которому еще катились капли пота.
— Понравилось, сладенький? — спросила она, слизывая эти соленые капли. — Смотри-ка, чистенький какой, и грудка еще не обросла. Ох, какой ты мужик будешь, завидую твоим девкам! Смотри же, пока и со мной побудь еще — я тоже женщина не из последних, потом поймешь.
А ему бы и в голову не пришло с ней расстаться — хотя те самые девки, о которых она говорила, появились сразу же и во множестве. Но Катя была вне конкуренции.
Он и сам не понимал, в чем дело. Конечно, перепробовав за какой-нибудь год достаточно женщин, он быстро убедился, что Катя действительно хороша, при любом сравнении.
Свои страстные умения она продемонстрировала ему в ближайшее же время. Особенно восхитительно было оставаться с нею в пустом спортзале, ключи от которого она без труда добывала.
— Правда, что ли, полы тут помыть, — посмеивалась Катя. — Смотри-ка, платье как запылилось!
Ему нравилось сажать ее на того гимнастического «коня», на котором она сидела в первые дни, раздвигать ее ноги, погружаться в нее, вспоминая, как вожделенно он хотел ее тогда…
Или, наоборот, он садился на «коня» сам, а Катя ласкала его, дразнила быстрыми поглаживаниями, потом доводила до экстаза своими подвижными губами и языком…
Все это было невообразимо приятно, но вскоре он понял, что почти то же самое умеют и другие женщины. Сергей догадывался, что Катя нравится ему не этим — точнее, не только этим. Нет, она не была исключением — в том смысле, что и ее он не хотел бы видеть рядом с собой постоянно. Но его привлекала ее невероятная податливость, готовность раствориться в каждом его движении — притом чувствовалось, что ей доставляет удовольствие угадывать его желания и предупреждать их.
И ему нравился ее безмятежный взгляд, наполнявший его спокойствием и уверенностью в том, что мир устроен разумно и правильно…
Может быть, он не думал обо всем этом так отчетливо в тот мучительный год, когда метался по окрестностям на мотоцикле и чувствовал, что душа его, оставшись в одиночестве, мечется еще отчаяннее…
Но только встречи с Катей успокаивали его тогда — и не потому, что спадало физическое напряжение, этого-то можно было достичь с кем угодно. Он не думал, чтобы это была любовь. Но, во всяком случае, чувство к Кате до сих пор оставалось самым сильным чувством к женщине, которое пережил Сергей Псковитин…
Да, он нравился им, когда был мальчишкой. А уж потом, когда двадцатишестилетний майор Псковитин вернулся из Афгана — с суровым взглядом многое повидавших глаз, с широкой седой прядью в волосах и железными мускулами, — тогда женщины были готовы ради него на все. Но он к тому времени уже понял, как мало они значат в его жизни…
А когда он начал служить в «Вымпеле», вопрос о женитьбе и вовсе перестал его волновать: еще не хватало взваливать на кого-то тревоги своей беспокойной жизни, а на себя — тревогу за близких людей.
Так возводилась крепость, в которой он чувствовал себя неуязвимым.
Чувство, похожее на зависть, которое возникло у него, когда Лиза Успенская посмотрела на Юру сияющими глазами, — не забылось на следующий день, как он был уверен.
По долгу службы ему надлежало понаблюдать за нею: все-таки новый человек появился в фирме, да к тому же в непосредственной близости от Ратникова — следовало исполнять свои обязанности. И он наблюдал, присматривался, старался видеть ее почаще, уверяя себя в том, что делает это только из соображений безопасности.
В том, что Лиза не агент конкурирующих фирм или налоговой инспекции, он убедился очень скоро. Но необходимость видеть ее как можно чаще не проходила. И вскоре, не веря себе, Сергей стал замечать, что сердце его начинает учащенно биться, даже когда он просто встречает ее в коридоре.
Сперва он попытался объяснить себе самому, что все обстоит легко и просто: Лиза, несомненно, красива, и нет ничего удивительного в том, что она вызывает у него определенный интерес. Псковитин вовсе не относил себя к аскетам и прекрасно знал, как лучше всего действовать в подобных обстоятельствах.
Но почему же такое необъяснимое волнение охватывало его, когда он встречал взгляд ее удивительных глаз — и что, собственно, было в них удивительного?
Она казалась маленькой и хрупкой, как Дюймовочка, и вызывала желание накрыть ее ладонью, и собственная ладонь из-за этого казалась ему огромной. Но вместе с желанием защитить ее неизвестно от чего у него появлялось и другое, совсем непонятное чувство: он сам нуждался в ее защите, точно был не могучим мужчиной в расцвете лет, ростом под метр девяносто, а тем мальчишкой, который когда-то остался один на один со всем непонятным и пугающим миром…
Уже одного этого было достаточно, чтобы Псковитин растерялся: с Лизой оказалось связано то самое смятение чувств, которого он не хотел допустить ни в коем случае.
Но было и более зримое обстоятельство, которого он не мог обойти: Сергей видел, что происходит между нею и Юрой.
То есть между ними, собственно, ничего такого не происходило. Юра был с нею предупредителен, весел и добр. Конечно, он стремился сделать для нее как можно больше — но и этому удивляться не приходилось: такой уж он был, Юра, все это получалось у него как-то само собою, даже без его воли.
Но не зря Сергей знал его столько лет, не зря Юра был его единственной опорой, и не зря не было для Сергея никого дороже, чем Ратников. Он знал каждый его жест и видел, как оживляется Юра, когда Лиза оказывается рядом, — такой радости Сергей не замечал на его лице уже давно. А уж чтобы так заглядывать кому-нибудь в глаза — этого и вовсе никогда не было с Ратниковым, даже в далекие годы их детства, когда Юрка сказал, что Юля будет его женой.
Юра ни разу не говорил с Сергеем о Лизе — и тот понимал, что его друг не разрешает себе даже думать о том, что в действительности привязывает его к этой девушке. Но зачем нужны слова, когда у Сергея было безошибочное чутье на все, что касалось Ратникова!..
И все-таки, поняв, что, как мальчишка, влюбился в Лизу Успенскую — а понял он это очень быстро, несмотря на новизну этого чувства, — Сергей продолжал надеяться неизвестно на что.
На то, например, что Лиза вдруг тоже полюбит его — почему бы и нет, ведь он «не в поле обсевок», как говорила его мать? Или — что Юра вдруг увлечется кем-нибудь и забудет о ней. Зная Ратникова, он понимал, что это-то уж и вовсе несбыточно, но все же тешил себя иллюзиями…
Да что говорить: когда в ресторане, куда они пришли втроем, появилась Карина и Юрка явно обрадовался ей, — Псковитин встрепенулся. Хотя — почему бы Юре и не обрадоваться этой девушке, для этого совсем не надо было испытывать к ней хоть какие-нибудь чувства.
Кариночка была очаровательной полупрофессионалкой, любительницей богемных спонсоров. Впрочем, она не отказывала и денежным «новым» — что едва не оказалось для нее роковым.
С Юрой и Сергеем она была знакома уже года три, и знакомство произошло при романтических обстоятельствах. Проще говоря, Ратников изрядно набил морду одному хаму, бросавшему Каринке в лицо пачку долларов и громогласно требовавшему близости тут же, на ресторанном столе.
Когда Сергей, спокойно закусывавший на балконе, среагировал на шум в общем зале и ворвался туда, готовый ко всему, — дело было уже сделано. «Нового» поднимали с пола, лицо и рубашка его были залиты кровью, Кариночка рыдала, сидя на столе, где предполагалась близость, а три мрачных охранника окружали Юру, предусмотрительно прислонившегося к стене и спокойно потряхивавшего разбитым кулаком.
Псковитин быстро расшвырял охранников, слегка надломил руку самому рьяному и, ткнув в бок ногой пострадавшего, велел ему Бога благодарить, что отделался разбитой мордой. Псковитина знали к тому времени хорошо — возражений не последовало.
«Новому» действительно повезло: если бы что-нибудь подобное случилось после Юркиного ранения, когда врачи уже велели ему избегать сильных физических нагрузок, — Псковитин обошелся бы с пострадавшим покруче.
Во всяком случае, с тех пор они ездили в «злачные места» только с охраной.
— Я тебе что, мальчик? — сказал Псковитин. — Стар я уже, с сопляками драться. А ты, видно, молод чересчур!
Насчет старости он, конечно, ввернул в шутку, но Псковитин действительно чувствовал себя старше Юры, так было всегда.
Но почему же в таком случае его так опечалило, что и Лиза воспринимает его как старшего?..
После той ковбойской драки, когда Кариночка немедленно предпочла Ратникова, прилипнув к нему тут же, в ресторане, Сергею и в голову не пришло печалиться.
— Вот, пожалуйста, типичное женское коварство! — притворно возмущался он, высаживая их у Карининого дома на улице Чехова. — Я тебя, прелесть моя, спас от троих, а Юрка — всего от одного! И кто после этого едет к тебе ночевать?
Если бы можно было так просто разобраться во всем теперь!
Он вовсе не был мизантропом, хотя то, что ему пришлось повидать в Афгане, а потом и в антитеррористическом «Вымпеле», не располагало к человеколюбию. Сергей любил хорошую компанию, не менее хорошую выпивку и закуску, мог сходить и в театр, если было с кем. И скажи ему кто-нибудь, что он будет мрачно сидеть за столом рядом с Ратниковым, — он ни за что бы не поверил. Не так уж часто у них с Юрой выдавалось время, чтобы посидеть спокойно и поговорить не о делах; Сергей дорожил такими минутами.
Ему было даже почти все равно, что именно говорит Юра, хотя он внимательно вслушивался в каждое его слово. Он просто радовался тому, что они снова вместе — за пять лет он не мог к этому привыкнуть. И воодушевлялся вместе с Юркой, начинал верить в его планы, поначалу казавшиеся завиральными — да и как было не верить, если Юрка умел реализовать их буквально из воздуха!
Тогда, вернувшись домой после ипподрома и отойдя немного от неожиданного прилива тоски, Сергей понять не мог, что это с ним произошло. Они так хорошо провели вечер, и Лиза была с ними — разве этого мало?
Но в какое-то мгновение он понял — мало, невыносимо мало для него, что она сидит рядом и смотрит на Юру таким взглядом, от которого душа переворачивается! Сергей хотел, чтобы так она смотрела на него, он отдал бы за это все, кроме…
Вот в этом и была причина его тоски, из-за которой Сергей сидел за столом у себя в квартире на Юго-Западе и пил в одиночестве «Абсолют».
Юра зашел к нему в кабинет на следующий день после того, как они с Лизой ездили на какой-то раут. Лицо у него было невеселое, и прежде это сразу встревожило бы Сергея — но теперь он заставил себя подумать: наверное, опять из-за немецкого проекта.
— Что нового? — спросил он Ратникова.
— Ничего особенного, — пожал плечами тот. — Да, ко мне Подколзев подкатывался вчера.
— Это который? — заинтересовался Псковитин. — Тот самый?
— Какой же еще.
— И чего хотел? — лицо Сергея посуровело.
— В Думу звал, фракцию укрепить. Вместо Цыпкина покойного.
— И чем кончилось?
— Да ничем, послал подальше. О чем с ним говорить?
Известие о неожиданном предложении крупного мафиози встревожило Псковитина. Юра не лез в политику, и это все знали. Отчего же вдруг такой странный заход?
— А где он тебя нашел? — поинтересовался Сергей.
— Он тоже в гостях был — ну там, куда мы ездили с Лизой.
— И что, он часто бывает в этом доме?
— Нет… — удивленно произнес Юра. — Я его раньше вообще там не видел. Но я ведь и не был там сто лет, а хозяйка любит экзотику, вполне могла пригласить.
— Или он мог напроситься, — заключил Псковитин. — Юра, будь осторожнее, не лезь на рожон. Я проверю, что это еще за предложения такие, а ты, главное, держи себя в рамках, не заносись далеко. Лучше меньше, да лучше. И охранников не отсылай, — добавил Псковитин.
Вообще-то он не хотел говорить об этом Ратникову: неудобно, ведь Юра отослал охрану именно тогда, когда хотел прогуляться с Лизой. Но сейчас было не до тактичности.
— А что охрана, Сережа? — усмехнулся Ратников. — Кому надо будет — раскошелится на снайпера.
— Ты сплюнь лучше! — Жизнь приучила Псковитина быть суеверным. — Береженого Бог бережет. Да, а не мог Подколзев что-нибудь пронюхать о Юлином агентстве и сам глаз положить? — спросил Сергей.
— Не думаю. Она же всю жизнь в модельном бизнесе, никто и не заметит, чем именно она занимается, платья демонстрирует или свое агентство открывает. Тем более во Франции, не в Москве. Нет, не думаю.
Все равно надо проверить, решил Псковитин. Юлино модельное агентство вот-вот должно было открыться в Париже, из-за него она и была занята выше головы.
Юля была их ровесницей, а тридцать три — мягко говоря, не самый лучший возраст для супермодели. Едва ли она снова станет «лицом» журнала «Вог», а сдавать позиции и уходить на второй план было не в ее характере. Конечно, это модельное агентство было делом ее, а не Ратникова, но деньги в него вложил и он, и всяческую поддержку обеспечивал «Мегаполис-инвест» — мог ведь и неправильно понять какой-нибудь Подколзев.
А модельный бизнес, и это все знают, — самое удобное дело для отмывания любых денег. Туристический все-таки контролируется госбезопасностью — кто ездит, куда, — а здесь попробуй уследи. Самые крутые московские ребята вложили деньги в эти агентства, записанные на верных любовниц — так, на всякий случай.
— Приедет она? — спросил Сергей.
— Да, послезавтра.
— Сам будешь встречать?
— Конечно! Ну поедут со мной, не волнуйся — я же веду себя, как пай-мальчик. Только я сам за рулем!
— Ох, Юрка! — Псковитин не мог сдержать улыбку. — Не понимаю, как ты можешь в бизнесе работать? Тебе бы гонщиком пойти, на «Формулу-1»!
— Может, и пойду еще! — улыбнулся в ответ Ратников. — Жизнь, знаешь, такие повороты дает — не угадать…
Юрину недавнюю грусть Псковитин постарался отнести за счет немецкого проекта. Но ему почему-то и в голову не пришло, что именно с этим проектом может быть связан заход Подколзева.
Юля прилетела поздним вечером в пятницу, а уже в субботу утром Сергея поднял с постели Юркин звонок.
— Серега, не разбудил?
— Какая разница! Случилось что-нибудь?
— Да нет, просто… Я подумал — может, заедешь к нам вечерком, посидим?
«Вот новость!» — удивленно подумал Псковитин. Никогда такого не было, чтобы в первый день после встречи с женой Ратников собирался провести вечер в компании — обычно у него находились с ней занятия поинтереснее. Тем более что она и прилетела-то на пару дней!
— Или, если хочешь, — предложил Юра, — пойдем куда-нибудь. Говорят, в «Империи звука» приятно бывает…
Час от часу не легче! Поссорились они, что ли?
— Ну, пошли… — ответил он. — Скажи только, когда и куда. Не хотелось бы вам мешать…
— Почему же мешать? Просто посидим вместе, разве плохо?
Сергей, конечно, спорить не стал.
Они встретились часов в десять у ночного клуба «Империя звука» на Тверской, неподалеку от Кремля. Этот клуб организовали отпрыски знаменитых актеров, режиссеров и прочих великих людей, и всего за пару лет он превратился в одно из самых престижных мест ночной Москвы. Молодые хозяева отлично сумели сориентироваться в рыночной культуре, которую их отцы находили пошлой, — и заведение процветало. В нем, как говорили, изысканность московских богемных домов каким-то немыслимым образом сочеталась с бьющей в глаза роскошью, милой сердцу «новых».
Все это объяснил Сергею Ратников, договариваясь о встрече.
— Может, природа на них творчески отдохнула, — засмеялся он в телефонную трубку. — Ну а мы у них отдохнем!
Юля выглядела точно так, как и ожидал Сергей — если вообще можно было сказать, что он ожидал встречи с нею. Она стояла рядом с Юрой — высокая, ростом почти с него — и, держа мужа под руку, смотрела на посетителей клуба, выходящих из роскошных лимузинов, тем же взглядом, каким смотрела когда-то на своих деревенских ухажеров. Вид у нее был совершенно непроницаемый, и легкая улыбка в самых уголках причудливо изогнутых губ только усиливала это впечатление.
Сергей вспомнил, как Юра однажды рассказывал ему: именно эта улыбка, которую так нелегко уловить и почти невозможно сфотографировать, именно это ощущение загадки, которую заключало в себе ее лицо, походка — и сделали Юлю супермоделью, звездой «Вог» и предметом обожания фанатов и фанаток во всем мире. Конечно, в те годы была еще и мода на русских, но Юля хороша была сама по себе, независимо от моды.
Если бы Сергей привык обращать внимание на женскую одежду — кроме белья — он тут же заметил бы, как изысканно одета Юля Студенцова, верная спутница их детства. На ней было длинное вечернее платье, отливающее бронзовыми проблесками, которое, однако, не бросалось в глаза больше, чем небрежно сколотые волосы его обладательницы. Пряди волос, выбиваясь из прически, падали на открытые плечи — в вечернем сумраке казалось, что плечи светятся нежным, матовым сиянием. Корсаж платья был вырезан так, что вырез как раз и повторял линию плеч, подчеркивая их плавные очертания. На Юлиной высокой шее посверкивала ленточка замысловатой цепочки, оттеняя пленительную впадинку между ключиц.
Юрка тоже был хорош — в темно-оливковом костюме, светлой рубашке тончайшего полотна и галстуке с необычным геометрическим рисунком. И при взгляде на него тоже сразу заметна была не одежда, а неповторимое выражение его широко поставленных темно-серых глаз, глядящих на все с таким живым интересом, точно этот мир открывался им впервые…
Легкий вечерний ветерок перебирал Юрины темно-русые волосы, и он иногда отбрасывал их со лба быстрым движением.
На них оглядывались — очень уж эффектна была эта пара. «Зачем ему Лиза? — вдруг подумал Сергей. — Разве ему мало того, что он вот уже пятнадцать лет женат на красивейшей женщине, какую только можно себе представить?»
Он приехал на такси: выпьют ведь, надо полагать. Псковитин, как и Ратников, никогда не позволял себе садиться за руль пьяным, хотя был уверен, что провел бы машину по московским улицам, даже если бы на ногах не стоял.
Юрины глаза обрадованно сверкнули, когда он увидел Сергея. Он сделал шаг ему навстречу, Юля осталась на месте.
— Извини, опоздал, — сказал Псковитин, хотя приехал вовремя.
— Нет, это мы раньше немного, — возразил Юра.
Сергей видел, что тот действительно рад ему, и в этом, собственно говоря, не было ничего удивительного. При других обстоятельствах. Но сейчас, когда после необычно долгого отсутствия приехала Юля, — Сергей совсем не ожидал, что Юра решит провести вечер вместе. Да и Юлька какая-то отрешенная — правда, вид у нее всегда невозмутимый, но сегодня, кажется, чересчур.
— Привет, Сережа, — сказал она, когда Сергей подошел к ней. — Как дела?
— Спасибо, нормально, — ответил Сергей. — Давно не приезжала, даже я соскучился.
Он сказал это машинально, не вкладывая в свои слова даже желания сделать комплимент и не ожидая ответа.
— Да? А вот Юра, по-моему, не очень.
Юля произнесла эту фразу абсолютно спокойно, но Сергей почувствовал, что она обижена.
Она приезжала в Москву довольно часто — во всяком случае, не реже раза в месяц. А иногда и «без расписания» прилетала, когда выдавались свободные часы: Юля привыкла пользоваться самолетом, как другие пользуются метро.
И короткий свой отпуск они с Юрой всегда проводили вместе — в каких-нибудь экзотических местах. Хотя Сергей знал, что больше всего Юрка любит Крым, к которому привык с детства. Он сказал ему однажды:
— Я, знаешь, отплыл как-то от берега на Адриатике — где это мы отдыхали, маленькая такая глухомань под Венецией? — оглянулся на берег: отель стоит, пляж километров на двадцать, вот и все. Как вспомнил Ялту, домики эти на горах — обидно, больно, Сережа, и больше ничего…
Сергей понял тогда, о чем он говорит: ни о каком отдыхе в Крыму, раздираемом на части войной между бандитскими группировками, пока не могло быть и речи.
И, в общем, семейная жизнь Ратниковых была достаточно стабильной, несмотря на то, что вот уже лет десять Юля делила свое время между Москвой и Парижем, а Юра — между бизнесом и женой. Сергею казалось, никому из них даже привыкать не пришлось к такому, а не иному образу жизни, все получилось как-то само собой. О детях разговор не заходил, и Сергей даже не знал, что думает об этом Юра после пятнадцати лет законного брака.
В этот раз Юля долго не могла приехать, и не было ничего удивительного, что она не очень радовалась вечеру, который им предстояло провести втроем.
— Ничего правда не случилось, Юра? — спросил Сергей, когда они входили в зеркальную дверь клуба, немного пропустив Юлю вперед.
— Нет, — Ратников слегка покачал головой.
Небольшой полутемный зал был полон, сиял и мигал разноцветными огоньками подиум, слышались звуки настраиваемой аппаратуры — точно в оркестровой яме перед оперой.
— Да, — сказал Юра, оглядываясь. — Теперь понятно, на чем сыграли наши мажоры.
Мажорами он назвал мальчиков-хозяев, детей именитых родителей; впрочем, и сам он, по своему происхождению, вполне мог бы сейчас к ним относиться — если бы характер его был другим.
Сергей поискал глазами свободный столик. «Интересно, — подумал он, — да здесь, пожалуй, стоять бы не пришлось!»
Но к ним уже спешил высокий худощавый паренек с тонкой мальчишечьей шеей; одет он был в мешковатый пиджак цвета раздавленной земляники.
— Юра! — обрадованно воскликнул он. — А я тебя едва узнал!
— Что, так изменился? — спросил Ратников, пожимая руку молодому человеку.
— Да нет, просто не ожидал у нас увидеть — ты же, говорят, игнорируешь тусовки.
Тут он заметил Юлю и Сергея, и лицо его просияло гордой улыбкой.
— Ну, все здесь! — воскликнул он. — Юленька, неужели ты специально ради нас приехала?
— Ради кого же еще, Костик? — уголки Юлиных губ дрогнули в улыбке. — Видишь, в первый же вечер — прямо к вам.
— Правильно! — сказал Костик, не уловивший в ее голосе иронии. — У нас сегодня презентация новой программы, не пожалеете. Знаешь, кто будет? Сам Стас Незвецкий!
Это имя ничего не говорило ни Сергею, ни, кажется, Юре с Юлей. Зато Костика Сергей наконец вспомнил: тот был моложе их лет на десять, и они, разумеется, мало внимания обращали на сопливого пацана, сынишку солиста Большого, хотя тот и жил в их «академке».
Посетители клуба уже вовсю выпивали и закусывали — как в нормальном ресторане. Необычность клубного интерьера, о которой так много говорили в Москве, заключалась главным образом в том, что он был стилизован под «русский модерн». Однако утонченность, свойственная началу века, разумеется, нарушалась: как иначе было привлечь денежных нуворишей, не привыкших вдаваться в стилистические тонкости?
Изобиловали подчеркнуто дорогие предметы, многие из которых попросту показывали в телерекламе «Стиль жизни от Холдинг-центра». Словно изящнейший, выполненный летящим пером силуэт был наспех закрашен масляными красками. На стенах висели картины в манере Бакста и Бенуа, оправленные в массивные рамы «под золото».
— Да-а, столик надо было заказывать! — заметил Юра. — Кто ж знал, что у вас такой лом!
Говоря это, он подмигнул Сергею.
— Для вас — найдем! — горячо откликнулся на незамысловатый комплимент Костик.
Действительно, он провел их к столику, стоящему не слишком близко к подиуму, откуда тем не менее все было отлично видно и слышно.
— Это — для лучших гостей! — сказал Костик. — Смотрите же, почаще к нам приходите!.. Ну, не буду вам мешать — наслаждайтесь!
С этим приятным пожеланием Костик растворился в пестрой толпе: видимо, отправился вылавливать наиболее достойных.
— Ума не приложу, Юра, — заметил Сергей. — Отчего твое присутствие так желательно для этих пацанов?
На самом же деле он подумал: может быть, они просто попадают под неотразимое обаяние Юркиного взгляда, и им, как и многим другим, как и деловым партнерам Ратникова, необъяснимо хочется быть объектом того веселого интереса, который светится в его глазах.
— Брось ты, Серега, — махнул рукой Ратников. — Это потому, что мы с тобой сегодня не одни, а с Юлей!
Едва они успели усесться, на сцене появился высокий эффектный парень в блестящем костюме и объявил Стаса Незвецкого. Как уже успел краем уха расслышать Сергей, Стас был молодой, но не восходящей, а уже взошедшей звездой.
Музыканты наконец настроились, и в ту же минуту сам Стас показался на подиуме. Его появление было встречено восторженными криками из полутемного зала. Стас начал петь, и даже Сергей быстро понял, что голоса у него нет совсем: это чувствовалось, несмотря на все электронные преломления, которые проходил каждый звук.
Но музыка — она потрясла Сергея, не считавшего себя большим ее знатоком! Живые, томительные звуки скрипки сочетались с аккордами синтезатора; звуки обрушивались и звенели, звали, томили — они заполняли, казалось, не только полутемный зал, но и бесконечное пространство над домами, над Москвой и над землей…
Сергею хотелось, чтобы Стас поскорее замолчал и не мешал ему нырять в эти мощные волны.
— Правда — империя, — произнес Юра, когда отзвучала первая песня. — Ну и звукореж у них, не говоря уж о музыкантах!
Сергей ждал следующей мелодии, с раздражением наблюдая, как Стас раскланивается под аплодисменты и восторженные крики поклонников.
Незвецкий был высоким, спортивного вида парнем, но что-то в его внешности казалось необычным.
— Смотрите, как он вписывается в здешний интерьер, — сказал Юра, точно угадав, что Сергей размышляет о Незвецком. — Мускулы, майка черная — все при нем, а глаза — как у кокаиниста, и грим, и голову так откидывает — вот-вот начнет Северянина читать!
Толпа поклонниц уже стояла возле подиума, снизу вверх обожающе глядя на кумира. Он не заставил их долго ждать, и Сергей снова погрузился в звуковую бездну, которую, как случайный вскрик, то и дело прорезал голос певца.
Когда Стасова программа закончилась и присутствующие отхлопали, откричали, — никто уже не мешал полностью заняться выпивкой и закуской. «Империя звука» мгновенно превратилась в обыкновеннейший ресторан, притом не слишком высокого уровня.
— Не кажется вам, что мы здесь засиделись? — спросила Юля. — Программа окончена, можно идти — по-моему, дома гораздо приятнее.
Она говорила это как бы в пространство, но, конечно, ее слова относились не к Сергею, не от него она ждала решения. Юра молчал.
В это время Сергей заметил, что Стас Незвецкий уже сидит за соседним с ними столиком. Однако он не выпивал, а беседовал с молоденькой корреспонденткой; перед ним лежал включенный диктофон.
— Стас, скажи — ты любишь красивых девушек? — спрашивала корреспондентка.
— Пожалуй, — задумчиво отвечал Стас. — Я влюбчив, но должен предупредить ваших читательниц: одной девушки мне мало — я слишком влюбчив. А вообще-то, — заключил он, — в женщине мне больше всего нравятся не ножки, а извилины!
Услышав эти слова, улыбнулась даже Юля. Юрка и вовсе расхохотался, толкая Сергея под столом ногой.
— Как ты думаешь, Серега, — спросил он, давясь смехом и стараясь говорить потише, чтобы не привлечь внимания Незвецкого, — в каком месте ему нравятся у женщин извилины?
Стас, наверное, все-таки услышал его смех: он резко обернулся. Но взгляд его остановился не на смеющемся Ратникове, а на Юле — и Незвецкий замер с уже открытым для возмущения ртом.
Юля смотрела прямо на него, на губах ее порхала та самая неуловимая для фотографов улыбка; не узнать ее Стас не мог. Забыв про корреспондентку, он встал из-за стола и направился к Юлии Студенцовой.
Кругом кричали, танцевали, кто-то уже бросал музыкантам деньги, чтобы они исполнили «Малиновку», как в старом добром привокзальном ресторане; гулянка шла вовсю.
— Вы разрешите? — Стас остановился перед нею. — Вы разрешите пригласить вас потанцевать, Юлия Студенцова?
Поклонницы, обступавшие его столик, зашушукались. Юля выдержала паузу — что, кажется, не стоило ей ни малейшего усилия — и, по-королевски кивнув, встала, одновременно подавая руку Незвецкому.
Когда они танцевали, удалившись от столика, взгляды собравшихся устремлялись только на них — и неизвестно, кто привлекал больше внимания: певец или супермодель.
Проводив жену взглядом, Юра усмехнулся:
— Может, нам с тобой надо было дружно подняться и сказать, как в фильме: «Ана нэ танцует»?
— Да пусть уж, — улыбнулся Сергей. — Юля любит танцевать…
— Любит? — спросил Ратников, и Сергей удивленно посмотрел на него, расслышав какие-то странные интонации в его голосе. — Ты думаешь, она любит танцевать?
— Что ты имеешь в виду?
— Я сам не знаю, — лицо у него было теперь просто печальным. — Я не уверен, любит ли она — во всяком случае, это не отражается в ее глазах…
— Что — не отражается? — спросил Сергей. — Любовь к танцам?
— Что? — Юра тряхнул головой. — Да ничего. Просто — Юля права, можно ехать. Сейчас, натанцуются — и поедем, да? Мы на машине, я не пил — поехали к нам, а?
Сергей смотрел на Юру со все возрастающим изумлением. «Да что ж это с ним? — думал он. — Сейчас еще и переночевать у них предложит… Как будто боится остаться наедине с женой!»
Неожиданная, но простая и ясная мысль вдруг обожгла Псковитина: он понял причину внезапных Юриных просьб…
Незвецкий подвел Юлю к столику.
— Я надеюсь… — произнес он тем самым тоном, который Юра называл северянинским.
— Юля, ты домой хотела? — спросил Ратников. — Можем ехать. Или ты побудешь еще?
— С какой стати мне здесь быть, Юра? — Она удивленно посмотрела на мужа. — Да ты никак ревнуешь, а? Вот новость! Юрочка, ты ревнуешь меня к мальчику, неужели?
Ратников пожал плечами. Все втроем они прошли к выходу, пробираясь между танцующими. Костик подскочил к ним у самой двери.
— Ну, как вам, ребята? — спросил он.
— Отлично! — искренне ответил Ратников. — Кто вам придумал название, а, Костя?
— А звукореж наш и придумал. Классно работает, правда?
— Правда, — подтвердил Псковитин. — Даже певец ему не слишком мешал. Ну, бывай, Костя, спасибо.
— Мы придем еще. — На прощание Юля одарила мальчика пленительным взглядом невозмутимых глаз. — Спасибо за чудный вечер!
Юлин темно-синий «рено», на котором она ездила в Москве, стоял рядом с паркоматом, недавно появившимся на Тверской. Впрочем, паркомат не работал, а рядом с ним прохаживался солидного вида мужчина и получал наличными с желающих оставить машину.
До «высотки» на Котельнической набережной доехали по вечерним улицам быстро. Юра молчал, глядя на дорогу, и Сергей, сидевший рядом с ним, не знал, как прервать это молчание. Молчала и Юля, ее почти не слышно было на заднем сиденье.
Они вошли в огромный подъезд, и Сергей вспомнил, как пришел сюда впервые, когда Юрка только что купил эту квартиру.
— Ничего себе! — удивился он тогда. — Зачем подъезды-то большие такие — лучше бы квартиры сделали побольше!
— Не волнуйся, — улыбнулся Ратников. — На квартиры тоже осталось. А что, пусть будут большие подъезды, разве плохо? Это ведь что-то значит…
— То есть? — удивился Псковитин.
— Это значит, что у здания есть какая-то скрытая идея, которая не умещается в его назначение, понимаешь? Я, когда квартиру здесь решил покупать, специально присмотрелся — и в МИДе, и в «Украине». Да и в Университете то же самое. Они все не примитивные, не для того только, чтобы есть да спать…
— Нравится тебе сталинская мощь! — усмехнулся Псковитин.
— При чем здесь мощь, да еще сталинская! Я и сам пока в этом не разобрался — что так привлекает в этих излишествах…
Сергей не понял тогда, о чем говорил Юра. Так бывало часто: он не понимал, но это было неважно. Когда Ратников говорил что-нибудь такое, Сергей видел то, чего не видели многие понимавшие — Юрину светящуюся душу…
Юрка любил сидеть на кухне — да разве он один, многие в Москве сохранили привычку к кухонным посиделкам, даже если семья переставала ютиться в малометражке и в них не было больше необходимости.
Но Юля накрыла кружевной скатертью низенький столик в просторной гостиной, расставила бокалы, нарезала сыр, принесла фрукты. И они уселись втроем в огромные кресла вокруг стола, глядя друг на друга — люди, знающие друг друга с того самого момента, когда вспыхнуло их сознание в младенческой тьме.
Они молчали.
После того как мгновенная и мучительная догадка пронзила Сергея, он украдкой наблюдал за Ратниковым и Юлей, с тоской ловя подтверждение ее… На столе горели свечи в хрустальных подсвечниках, живые огоньки пламени плясали в Юлиных глазах; Юрины глаза были опущены.
Сергей не считал себя особенно проницательным человеком — во всем, что касалось едва уловимых нюансов человеческого поведения. Жизнь приучила его быстро анализировать ситуации, доверять чутью в ожидании опасности — и все это требовало столько сил, что на другие тонкости их просто уже не оставалось.
Но сейчас он чувствовал себя так, словно у него открылось какое-то необъяснимо зоркое понимание происходящего. Он понимал, о чем думал Юра, когда смотрел на танцующую жену. Он понимал причину непроницаемости ее взгляда. Он понимал, что именно позволяет ей держаться с той светской непринужденностью, которой многие так никогда и не достигают. Юля была настоящая светская женщина, и дело было не только в парижской выучке — скорее выучка лишь пришлась впору. В ней, в ее восхитительном теле и загадочной душе, чувствовалась какая-то неведомая дистанция — Сергей отчетливо ощущал ее, хотя не понимал, от чего так отстранена жена его друга Юля Студенцова…
Он спросил ее об агентстве, хотя его мало интересовали подробности — во всяком случае, до тех пор, пока они не затрагивали безопасности «Мегаполис-инвеста». Юля рассказала вкратце, и Псковитин еще раз отметил, как точно, без лишних слов, она умеет изложить главное — она и в школе была отличницей, ее часто вызывали, чтобы подвести итоги урока или что-нибудь в этом роде. Ничего удивительного, что она тоже занялась бизнесом, подумал он.
Сергей знал толк в красивых женщинах, и хотя Юля никогда не привлекала его как мужчину, он даже безо всякого практического интереса понимал, как она хороша. Неудивительно, что молоденький Стас Незвецкий обалдел, едва взглянув на нее!
В свои тридцать три года она сохранила девическую матовость кожи, стройность фигуры и блеск пышных золотисто-каштановых волос. Но вдобавок ко всему этому Юля приобрела то, чем не обладают юные девушки: поразительное умение держаться, выверенность каждого движения, жеста и взгляда.
«Зачем ему Лиза? — снова с тоской подумал Псковитин. — В Юльке же все есть, что нужно для счастья…» Но в то же мгновение, когда подумал об этом, он усомнился в своей уверенности, глядя в таинственные свечные блики в ее глазах.
В эти минуты, у себя дома, рядом с любимым и любящим мужем, Юля была настолько сама по себе, что казалась инопланетянкой… «Может, она всегда была такая? — подумал Сергей. — Да ведь я не замечал как-то, и Юрка, по-моему, тоже».
Ему не пришло в голову, что сам он каким-то магическим образом заметил Юлину отстраненность только тогда, когда она стала очевидной для Ратникова…
— Как я устала, Юра, — вдруг сказала она. — Просто передать не могу, как я устала. Пока работаю — не чувствую, а стоит попасть в Москву — и хочется лечь на диван, ноги вытянуть и смотреть в потолок; сил нет.
Она смотрела на мужа взглядом, в котором было ожидание: любая женщина могла рассчитывать после этих слов на сочувствие, хотя бы показное — а уж тем более естественно было ожидать сочувствия от такого человека, как Юра. Но он молчал, и в Юлиных глазах снова промелькнула обида.
Сергей понял, что пора уходить — зачем присутствовать при этом незримом выяснении отношений, зачем вообще мешать их выяснить в спокойной обстановке?
— Ну, ребята, — сказал он, поднимаясь. — Спасибо за отличный вечер, мне пора. Я, знаешь, Юлька, тоже устал, хоть из Москвы и не выезжал давно. Пойду, правда, лягу на диван и буду в потолок смотреть. Я тебе не нужен до понедельника, Юр?
— Ты-то ему всегда нужен, — ответила за мужа Юля. — Ладно, Сережа, пока. Приеду снова — увидимся.
Но увидеться им пришлось еще до ее отъезда.
Ратников зашел к нему утром в понедельник, когда Псковитин только что приехал в офис.
— Слушай, — сказал он. — Ты не мог бы сегодня Юлю проводить в Шереметьево?
— Конечно, мог бы. А ты что — нет?
— Да, понимаешь, Ростальцов из Англии вернулся, англичан привез, а мы ведь как-то мало ими последнее время занимались, не упустить бы… Один — член парламента, завтра утром уезжает. Я должен с ними сегодня вечером разговаривать. Думал, она в воскресенье улетит, проводил бы сам — а у нее дела оказались в понедельник, вот и… Так отвезешь?
— Без проблем, — пожал плечами Псковитин. — Когда самолет?
Юркино объяснение было более чем основательным, Псковитин тоже знал о приезде англичан. И все-таки — не было прежде таких англичан, из-за которых Юра не проводил бы жену…
Сергей заехал за Юлей к «Националю», подождал у бокового входа. По телефону она объяснила, что должна закончить какие-то переговоры: в «Национале» вскоре открывался парижский «Максим».
— Ты будешь на открытии? — спросил Сергей, когда Юля села в машину.
— Нет, не получается. Я потом приеду, устроим здесь презентацию нового агентства.
Лицо у нее было невеселое — но едва ли потому, что ей не удается быть на открытии московского «Максима». Сегодня, как, впрочем, и всегда, она выглядела неотразимо: в длинном красном плаще из какой-то воздушной ткани, который не столько согревал ее, сколько оттенял безупречную стройность.
Был конец дня, на улицах уже начались пробки, и они выбирались на Ленинградский проспект с черепашьей скоростью. Юля долго молчала, словно размышляя о чем-то, молчал и Сергей, не желая ей мешать.
— Скажи, Сережа, — вдруг нарушила молчание она. — У Юры кто-то появился?
«Ничего себе вопросик!» — подумал Псковитин. Даже если бы это было так — еще не хватало становиться информатором его жены!
— Ну, Юля, — укоризненно произнес он. — Спроси что-нибудь полегче. Что я, сторож при нем?
— Ты все время рядом с ним, — возразила Юля. — Кому знать, как не тебе — необязательно, чтобы он тебе сообщал. А иначе — я не понимаю, что с ним происходит. Он какой-то в этот приезд… Я вижу, он не рад мне, хотя и старается держаться так же, как обычно. И проводить не поехал…
— Да у него просто переговоры сейчас, — попытался объяснить Сергей. — Ты же сама теперь этим занимаешься, должна понимать.
— Я понимаю. Но мне показалось, он воспринял эти переговоры с облегчением. Сережа, я не слепая — хотя, конечно, мало остается времени на все это. С ним что-то происходит — что?
— Ну, вы редко видитесь, живете практически на два дома, — сказал Сергей. — Чему ж ты удивляешься? Он же не мальчик, чтобы всегда быть в восторге.
— Ты не понимаешь. Дело не в двух домах, он ведет себя по-другому… Ну, я не хочу объяснять подробно. Мы всегда жили порознь — во всяком случае, расставались периодически. И никогда такого не было. Мы оба привыкли, нас обоих это устраивает — и вдруг… Значит, у него кто-то появился, я не вижу других причин.
Сергей пожал плечами. Что он мог сказать? Конечно, у Юрки всегда бывали какие-то бабы — чему удивляться, когда жена далеко! Некоторых Сергей знал — хоть ту же Кариночку, некоторых — нет; но, во всяком случае, он был уверен, что все эти связи ничего не значат для Юры. И Юля не могла об этом не знать: она была женщиной без лишних комплексов.
Но самое удивительное заключалось в том, что у нее, красавицы и супермодели, кроме Юры, никогда не было никого! Ратников ни с кем, включая Сергея, не обсуждал интимные вопросы, но об этом он сам сказал ему однажды, и тот почему-то понял, что это правда.
Это было какое-то неназванное, но неотменимое условие их брака, еще до того, как они поженились — с того дня, как Юля поехала на свой первый подмосковный конкурс красоты. Не то чтобы Ратников ставил ей условия — она сама поставила их себе и никогда от них не отступала. Юрка сказал ему тогда об этом просто:
— Ей не нужны любовники, вот она их и не заводит. Ей есть на что тратить силы, время, и ей проще прилететь в Москву даже на одну ночь, чем затевать эту волокиту. И потом, она ведь меня любит, и я ее люблю.
В последнем сомневаться не приходилось: вся их жизнь, с самого детства, была тому доказательством. Сомнения появились у Сергея только в последнее время, но он вовсе не собирался делиться ими с Юлей — достаточно того, что она поняла сама.
— Я не знаю, Юль, — сказал он. — Поговори с ним сама, при чем здесь я?
— Как ты себе это представляешь? — прищурилась она. — Я спрошу: Юрочка, нет ли у тебя любовницы? Очень будет мило! Ладно, что об этом говорить.
Она действительно замолчала, глядя на запруженную машинами дорогу. Сергей видел, что Юля обижена, уязвлена. Но он не мог прочитать других чувств в ее прищуренных глазах…
Когда он возвращался из Шереметьева, невеселые мысли одолевали и его самого.
Прежде Лизе трудно бывало разобраться в собственных чувствах. Она не понимала, что связывает ее с Виктором, и инстинктивно не верила, что это может быть любовью. Она безоглядно отдалась первой своей любви, забыв обо всем ради Арсения, — и все-таки ей долго пришлось сомневаться в том, как она относится к нему, когда он решительно не захотел иметь ребенка.
Но то, что происходило с нею теперь, невозможно было считать сомнениями.
Наоборот — она сама, едва ли не через силу, заставляла себя сомневаться в собственных чувствах, потому что боялась той бездны, которая за ними открывалась.
Дело было не только в том, что Юра был женат. Юлия, которую она видела однажды и мельком, казалась ей полуреальной ослепительной красавицей, и Лиза не чувствовала перед нею никакой вины.
Но ведь впервые за многие годы — да что там, впервые в жизни! — она чувствовала необыкновенное душевное спокойствие, уверенность в том, что завтрашний день принесет счастье — и все это было связано с теми отношениями, которые сложились у нее с Юрой.
Она видела, как освещается его лицо, когда он смотрит на нее, она чувствовала себя счастливой в его присутствии — и понимала: все это слишком дорого, чтобы могло быть походя разрушено в поисках более близких отношений, которые ведь неизвестно еще, чем обернутся…
Ей приходилось собирать всю свою волю, чтобы быть благоразумной и довольствоваться тем, что есть, не пытаясь достичь в отношениях с Юрой ничего иного.
Ей было хорошо сидеть между ним и Сергеем Псковитиным — все равно где: в ресторане или в автомобиле, или в конференц-зале, или на скамейке ипподрома. Каждая минута, проведенная с ними, звенела в ней, напоминая о своей неповторимости…
Лиза понимала, что эта доверительная простота мгновенно прекратится, если ее отношения с Ратниковым перейдут за ту незримую черту, до которой их еще можно было считать просто дружескими.
И — ее смущал, тревожил взгляд Псковитина, который она чувствовала на себе постоянно. Она физически ощущала тяжесть этого взгляда.
Лиза прекрасно понимала, что в отношении к ней Сергея есть все, что угодно, кроме недоброжелательности, — и все-таки ей было неловко, когда она ясно читала в его глазах вопрос, ожидание, надежду… Чем она могла ему ответить?
В свои, совсем еще молодые, годы Лиза вовсе не была избалована мужским обществом. Конечно, она постоянно становилась предметом мужского интереса, к ней «цеплялись», ее хотел похитить молодой бандит в Новополоцке, на ней хотел жениться солидный и порядочный шофер — сосед ее матери; как она смутно припоминала, был еще преподаватель Новополоцкого политехнического, который пытался излить ей душу в надежде на взаимность. И был еще Пауль Кестнер, мечтавший видеть ее хозяйкой его кёльнского дома…
Но все они — желающие, требующие, вожделеющие, любящие — помогли ей понять только одно: встретить настоящего мужчину невообразимо трудно, их почти нет — тех, что были бы достойны хотя бы уважения. А уж любви…
И теперь ей дорого было расположение Сергея Псковитина: она чувствовала, что та неколебимая надежность, которая исходит от него, — редчайшая редкость. К тому же она видела, как относится он к Ратникову, и понимала, что стать между ними яблоком раздора — было бы преступлением.
«Пусть все так и будет, — думала Лиза. — Разве мне плохо с ними, разве им плохо со мной до тех пор, пока ни с одним из них не перейдена черта?..» Ей хотелось замедлить эти счастливые мгновения — и тут же хотелось поторопить их, все их отдать за один Юрин взгляд…
В какой-то момент Лизе показалось, что хрупкое равновесие достигнуто — во всяком случае, она видела, что Ратников тоже не в силах его нарушить. Но их прогулка по ночной Москве, после которой он с трудом оторвался от ее руки, ясно показала ей, что не нужно питать в себе успокоительных иллюзий. Все было ясно между ними, как бы ни старались они оба отдалить мгновение полной ясности…
С колотящимся сердцем, раздираемая противоречивыми желаниями, ждала Лиза, куда понесет ее непредсказуемый поток времени.
Но на следующий день после ночной прогулки надо было идти на работу, и ей стоило больших усилий собрать свою волю, чтобы выглядеть невозмутимой.
Она не видела Ратникова весь следующий день. Едва ли он скрывался от нее, просто люди потоком шли в этот день в его кабинет. Даже на следующий день они лишь мимолетно встретились в коридоре, и Юра улыбнулся ей той счастливой и ободряющей улыбкой, за которую ей не жаль было жизнь отдать.
Сидя в своей комнатке за компьютером и переводя очередное деловое письмо, Лиза вспоминала, как он входил сюда, едва выдавалась свободная минута — погруженный в свои мысли, держа в руках очередной проект, о котором он хотел знать ее мнение. Как садился на край стола, глядя на нее чуть исподлобья, с живым, сияющим в темно-серых глазах интересом… Как можно было этим не дорожить, как можно было это разрушить!..
Она почти радовалась, что не видит его в эти дни: в одиночестве ей легче было прийти к душевному равновесию.
Она боялась только, что в конце недели, если Юра, как это часто бывало, предложит какую-нибудь совместную прогулку, она будет просто не готова к тому, чтобы держаться в его обществе спокойно, весело и радоваться одному лишь его присутствию.
Поэтому, когда в пятницу вечером Сергей Псковитин зашел за ней, сердце у нее дрогнуло.
— Лиза, — спросил он, останавливаясь на пороге, словно боясь не поместиться в ее комнатке. — Ты очень занята сегодня вечером? Может быть, пойдем куда-нибудь?
— А что, Юра уже освободился? — спросила она, потому что не знала, чем занят он теперь.
— Юра? — в голосе Псковитина вдруг промелькнул оттенок горечи. — Почему Юра? Я просто предлагаю тебе поехать куда-нибудь вдвоем — поужинать или в театр, куда хочешь.
Он смотрел на нее, и во взгляде его была почти мольба — такая неожиданная, невероятная в суровых глазах этого человека.
Лиза покраснела, смутилась до слез. Она невольно обидела его своей уверенностью в том, что они могут ездить куда-то только втроем — как будто Сергея можно было воспринимать только как приложение к Юре…
— Извини, — поспешила она исправить свою оплошность. — Я не сразу тебя поняла. Конечно, мы можем поехать куда-нибудь. Но, наверное, уже поздно брать билеты в театр? Смотри, до любого спектакля часа два осталось…
— А ты хочешь в театр? — лицо его просветлело. — Найдем билеты, Лиза, не волнуйся! Куда?
— Куда хочешь, Сережа, — ответила она. — Я ведь не собиралась сегодня в театр и афишу не смотрела. Куда тебе нравится?
— Тогда, может, в Кусково поедем? — предложил он. — Там вокальный вечер сегодня в Шереметьевском дворце… Бетховен, Шуберт.
По правде говоря, Лиза слегка удивилась: Сергей Псковитин не производил впечатления завсегдатая вокальных вечеров. Словно отвечая на ее сомнения, он поспешил пояснить:
— Я там вообще-то не был ни разу. Но мне, знаешь, показалось, тебе должно в Шереметьевском дворце понравиться. А билеты есть, я уже звонил — возьмем прямо в кассе перед началом.
Он смотрел на нее вопросительно, словно не веря в то, что она согласится. Никогда, ни за что на свете она не могла бы ответить отказом на этот его взгляд…
— Конечно, понравится, — сказала она. — Я тоже не была в Кускове, спасибо, Сережа.
И все-таки на сердце у нее была тяжесть: ей нелегко было провести вечер с ним наедине, как бы хорошо она к нему ни относилась… Тем более что он был молчалив, и надеяться на то, что ей достаточно будет просто слушать его, — не приходилось.
Но им повезло, что они выбрали именно Кусковский парк! Едва они оказались за чугунной решеткой и дивная аллея открылась перед ними в вечерних лучах июльского солнца, Лиза почувствовала драгоценную и спасительную легкость. Кажется, и Сергей отошел от напряжения, которое от него исходило с той самой минуты, как он остановился в дверях ее комнатки.
Они медленно пошли по аллее к дворцу, любуясь его обветшалой и подлинной красой. Ангел с крестом, окруженный строительными лесами, возносился над куполом церкви, словно благословляя идущих.
Они успели к самому началу, и Лиза даже пожалела, что не остается времени, чтобы погулять по парку до концерта. «Но ведь можно и потом? — подумала она. — Теперь поздно темнеет…»
Небольшой светлый зал был не совсем полон, зрители рассаживались, многие здоровались друг с другом — видно было, что здесь в основном собираются знакомые.
— Жаль, далеко это, — сказал Сергей. — Могло бы людей быть побольше, в пятницу-то.
Кивнув, Лиза принялась разглядывать роспись на потолке, скульптуры, картины и вензеля на гербах, украшающих зал. Особенно хороши были две мраморные женские фигуры, стоящие по обе стороны огромного зеркала: они казались близнецами, но, присмотревшись, можно было легко уловить то несходство их лиц и поз, из-за которого каждая воспринималась как истинное произведение искусства.
Конферансье объявил исполнителей, раздались первые аплодисменты. Оказалось, что будут петь народные песни, и Лиза почувствовала легкое разочарование. Хоть и Бетховен, а все-таки не хотелось слушать про то, как молодая крестьянка жаждет выйти замуж за Патрика…
Но все это оказалось совсем иначе, чем она предполагала. Пожилая певица с осиной талией и огромными глазами была не просто старательной исполнительницей.
Уже после третьей песни Лизе показалось, что ее голос светится, что он осязаем — так живо и чудесно звучал он под светлыми сводами зала. Краем глаза она видела, что и Сергей сначала заинтересовался, а потом и увлекся пением. Он вообще казался ей восприимчивым, готовым чувствовать гораздо больше и тоньше, чем представлялось при его внушительной и грубоватой внешности.
— Хорошо, правда? — прошептала она, поворачиваясь к нему.
Сергей кивнул, и Лиза вдруг увидела, как дрогнула его рука — словно он хотел протянуть ее к ней. Она поспешно перевела взгляд на певицу.
Полтора часа без антракта пролетели незаметно. Певица завершила концерт «Ave Maria» Шуберта, и в те мгновения, когда летели вверх чистые звуки, Лиза почувствовала, как вслед им устремляется ее душа, готовая воспринимать все самое ясное и чистое, что только может быть на свете…
С этим чувством вышла она из зала. Сергей шел рядом, не говоря ни слова — наверное, он тоже почувствовал, что слова излишни в том приподнятом состоянии, в котором оба они находились.
— Как неожиданно все бывает, правда? — нарушила наконец молчание Лиза. — Думаешь: обычный вечер, а вдруг — душа переворачивается.
— Я не думал, что будет обычный вечер, — ответил Сергей.
— Ты знал, что это такая хорошая певица? — удивилась Лиза.
Но тут же она поняла, что он имел в виду совсем другое: даже по его голосу было понятно, что чудесное пение — для него все-таки не самое сильное впечатление сегодняшнего вечера… Она тут же смутилась: снова надо было как-то справляться с этой неизбежной неловкостью.
То, что чувствовал Сергей, было для нее так же ясно, как если бы он говорил об этом вслух. Вообще она легко угадывала его чувства — но угадывала словно бы не душой, не в виде едва уловимых импульсов, а обычным женским пониманием, которое тоже никогда не подводило ее. Это не были неотразимые, мгновенные озарения, которые приходят вместе с любовью, когда образуется неразрывная, как пуповина, нить между двумя сердцами. Но и того, что она просто понимала, — было достаточно.
Они медленно шли по широкой аллее. Темнело поздно, и даже сумерки еще не сгустились в старинном парке. Мраморные статуи встречались на их пути, и Лизе казалось, что они внимательно смотрят им вслед.
Она не знала, о чем говорить с Сергеем, и видела, что и он чувствует себя стесненно. Она смотрела на его суровый профиль и снова думала о том, как велико его сходство с римским легионером.
— Помнишь, ты говорил, что жалеешь о том, что нет больше этих войск, в которых ты служил, но не жалеешь, что сам в них не служишь? — спросила она. — Я не поняла тогда, что ты имеешь в виду…
— А! — вспомнил Псковитин. — Да просто я им благодарен, этим войскам, и я знаю, чего они стоят, какие там были люди — достойные люди. Ясное дело, жаль, что все порушено, еще аукнется, да поздно будет. Но я же знаю, кому они подчиняются, — и не хочу больше подчиняться этим людям. Они предатели.
Он замолчал, и Лиза заметила, каким жестким стал его взгляд.
— Наверное, тебе неприятно об этом говорить? — поспешно сказала она. — Извини, я ведь просто так спросила…
— Почему — неприятно? Теперь уже все равно. Когда нас расформировывали — тогда убить был готов всех этих сволочей. А сейчас даже рад: как представлю, что надо было бы выполнять их… гадские приказы — нет, с меня хватит.
— А тебе нравится в «Мегаполисе»? — спросила она.
Сергей пожал плечами, улыбнулся.
— Какая разница, как Юрка это называет? «Мегаполис» так «Мегаполис» — мне все равно. Это, наверно, Саша ему название придумал. А с меня достаточно, что я работаю с ним — мне, знаешь, нелегко дались те годы, когда мы расставались.
— Почему же вы расставались, Сережа? Ты знаешь, я все время чувствую какую-то недоговоренность во всем, что касается вашего прошлого, и не могу понять, в чем дело. И спрашивать не хочется — не хочется лезть к вам в души…
Сергей посмотрел на нее внимательно, словно бы оценивающе. «Какого цвета у него глаза? — вдруг подумала Лиза. — Как странно, я воспринимаю его облик настолько в целом, что даже не замечаю цвета его глаз…»
— Это мне труднее объяснить, чем про «Вымпел», — медленно сказал он. — Там-то все понятно: шла борьба за власть, нас боялись, нам плюнули в лицо — и все дела, ничего особенного. А с Юрой… Ну, с виду-то все просто было: он не мог же всю жизнь на даче просидеть, подрос немного, перебрался в Москву. Друзья, интересы новые — с его-то головой! Конечно, мне не все было понятно.
— Это пищеславцы, ковчежники? — улыбнулась Лиза.
— А что, он тебе уже рассказывал? — спросил Сергей. — Нет, эти-то так — ерунда, он их быстро раскусил. Были и другие люди…
— Но неужели его это так увлекало, что вы из-за этого стали друг другу чужими? — удивилась Лиза.
— Мы не стали друг другу чужими, — сказал Сергей. — Я не могу правильно сказать… Мне не стало места в его душе, ты понимаешь? А для меня это было все равно, как если бы мне не стало места на земле. Я не знал, что с собой делать, я просто не умел. Мне было страшно, я ничего не понимал, вообще потерял все жизненные ориентиры. Это странно, я понимаю, я же не выгляжу… беспомощным. Но это так было, что поделаешь. Я и в Рязанское ВДВ из-за этого пошел: казалось, там все будет просто.
Слушая немного сбивчивый рассказ Сергея, видя его волнение, Лиза понимала: он говорит сейчас о том, что больше всего задевает его душу — может быть, он ни с кем и не говорил об этом…
Неожиданно он замолчал, словно наткнулся на невидимую преграду.
— Ему было не до меня, — закончил Сергей. — Но он в этом не виноват.
— Это из-за Саши Неделина? — вдруг догадалась Лиза. — Я уже несколько раз слышала о нем — и все время разговор как-то обрывается… Мне показалось, Юра не хочет об этом говорить.
— Правильно показалось, — согласился Сергей. — Он и не будет о нем говорить, и ты лучше не спрашивай — зачем его мучить?
— Но почему? Что ему сделал этот ваш Неделин, кто он вообще?
— Он кто? Да никто, обычный такой был мальчик в очках, умный. Я его сразу невзлюбил, как только он появился — как чувствовал… Ну а Юрка не отходил от него — слушал, как пророка какого-то.
— И что же потом было?
— Знаешь что, Лиза, давай не будем об этом говорить? — Сергей посмотрел на нее, и сквозь странную покладистость, сквозившую в его взгляде весь сегодняшний вечер, Лиза заметила привычную твердость. — И с Юрой не говори об этом, ладно?
— Конечно, не буду, — пожала плечами она. — Если это так болезненно…
Но с Сергеем ей говорить было, в общем-то, не о чем, и оба они снова замолчали. Становилось прохладно, Лиза едва заметно поежилась. Сергей тут же снял куртку и набросил ей на плечи.
— Ты такой внимательный, Сережа, — сказала она, улыбнувшись и кутаясь в его куртку. — Ты словно родился для того, чтобы защищать…
— Наверное, — согласился он. — Я не против, если защищать тебя…
— И Юру? — тут же спросила она.
— Да, и Юру, это правда, — голос у него дрогнул. — Если бы не это…
— Тогда давай и не будем об этом говорить, Сережа, прошу тебя!
Ей нетрудно было объяснить ему свои желания: по отношению к нему они были ясными, как стекло. Только не хотелось его обидеть, на это и были направлены ее усилия.
— Я сама думала об этом, я так нелегко об этом думала, — произнесла она. — И мне дорого все, что есть между нами — уже ведь есть и я в вашей жизни, правда? Я не могу разрушить…
— Я — тем более, — тихо сказал он. — Надо же так — чтобы именно ты…
Они остановились у церкви, неподалеку от выхода из парка. Сергей смотрел себе под ноги, Лиза — на него, ожидая, когда он поднимет глаза. После того как она высказала то, что чувствовала к нему, ей стало легче, она больше не ощущала той мучительной неловкости, которая не отпускала ее прежде.
— У тебя такие глаза… — сказал Сергей, отрывая взгляд от дорожки. — Я бы многое мог выдержать, но твой взгляд… Я ж тоже не железный, Лиза, что мне делать?
Это было сказано так беспомощно, что она вдруг поняла: он действительно не знает, что делать с собой, действительно не умеет сладить со своей душой. И ведь на этот раз не спросишь у Юры…
— Ты похожа на одну женщину, — вдруг сказал он.
— На какую? — заинтересовалась Лиза.
— Да нет, это я неправильно сказал — вообще-то ты совсем на нее не похожа. — Он улыбнулся своим мыслям. — Я с ней познакомился, когда мне пятнадцать было. У нее тоже особенный был взгляд, хотя совсем другой. Нет, не похожа — забудь!
— Поедем по домам? — предложила Лиза. — Я так рада, что мы пошли на этот концерт. И поговорили… А где Юра сегодня? — вдруг спросила она.
Она думала об этом весь вечер, но не решалась спросить Сергея.
— Жена его приехала, — ответил он.
Лиза почувствовала, что сердце ее забилось в пугающей пустоте. К чему делать вид, что ей дороже всего душевный покой? Достаточно было подумать о Юре и о его жизни, отданной другой женщине, — и все эти опоры, казавшиеся такими прочными, рухнули в одно мгновение…
Она попыталась принять невозмутимый вид, но Сергей уже успел заметить, как изменилось ее лицо.
— Чего ты стесняешься, Лиза? — Он невесело усмехнулся. — Сердцу не прикажешь, я же понимаю. Зачем ты как будто клянешься, что он тебе будет безразличен?
— Сердцу — да, — ответила она, едва сдерживая слезы. — Но себе-то можно приказать, Сережа, разве нет?
Он посмотрел на нее тем же внимательным и словно бы оценивающим взглядом, и ей показалось, что в глазах его промелькнуло что-то, похожее на уважение.
— Можно, — согласился он. — Можно по крайней мере попробовать.
Она поняла, что это он говорит уже не для нее, а для себя.
«Надо просто не думать об этом, — говорила сама себе Лиза, провожая взглядом псковитинский «опель», отъезжающий от ее подъезда. — Если Сергей может держать себя в руках — неужели я не сумею?»
Как ни странно, она казалась себе сейчас сильнее, чем Сергей — во всем, что касалось чувств, — и вместе с тем ощущала такую же беспомощность, которую, наверное, ощущал и он, оставаясь без Юры, наедине с непонятным и тревожным миром…
Легко было говорить: можно приказать себе быть спокойной. Оставаться такой оказалось гораздо труднее.
Единственное, что выручало Лизу, — была невероятная занятость Ратникова, не оставлявшая им времени даже для разговоров наедине. Да и Псковитин был занят выше головы, и его Лиза видела нечасто. Кажется, он взял на работу человека, которого готовил себе в заместители, и теперь «натаскивал» его, заставляя разобраться в разветвленной системе безопасности «Мегаполис-инвеста».
Впрочем, иногда Лиза думала, что и Сергей пытается таким образом обуздать собственную душу.
Работы у нее было немного, потому что, как ей давно стало ясно, главная работа возникала у нее в «Мегаполис-инвесте», если к ней обращался Ратников; переводить письма мог бы любой другой переводчик.
На день своего рождения она съездила к маме в Новополоцк: та давно уже волновалась из-за нее, не зная, чем занимается теперь ее Лиза.
— Как мне не волноваться! — всхлипывала она, обнимая ее на пыльном перроне. — Сколько уж не приезжала ты! По телефону-то легко говорить — все, мол, хорошо, — а мне бы в глаза тебе посмотреть, глазами-то не обманешь!
Знакомое, полузабытое чувство ежедневного покоя охватило Лизу, едва она вошла в их маленькую квартирку. Все здесь было так же, как год назад, как пять лет назад, как в каждый день ее рождения в прежние годы, когда еще не уезжала она отсюда.
На столе, прикрытый вышитой салфеткой, стоял праздничный пирог с малиной, в комнатах пахло ванилью — это был тот самый покой, которого невозможно достигнуть, который дается сам собой, в награду душе…
Мама уже хлопотала на кухне, доставала из холодильника Лизин любимый холодник — никто не умел его готовить так, как она.
Лиза приехала всего на два дня, и, узнав об этом, Зоя Сергеевна едва не расплакалась снова.
— Как же так, Лизонька? Побыла бы, рассказала…
— На работу ведь надо, мама, — объясняла Лиза. — Отпуск мне не положен еще, просто я по тебе соскучилась — вот и приехала.
Они разговаривали за полночь, и Лиза вдруг поймала себя на том, что старается казаться равнодушной, когда речь заходит о руководителе «Мегаполис-инвеста».
— Неужто и за квартиру они платят! — поразилась Зоя Сергеевна. — Надо же, хорошие какие люди!..
Потом, вглядевшись в Лизины глаза, она спросила:
— Не договариваешь ты что-то, Лизонька, я же вижу. Не пойму только, о ком? Неужели ты все одна, никого у тебя нет? Такая красивая ты стала…
Лиза не чувствовала изменений в собственной внешности, но мать сразу заметила то светящееся очарование, которое появилось в облике дочери. Свет лился из ее глаз, и каждый, кто видел ее, поражался тому, какое странное, неназываемое ощущение вызывают в нем эти глаза. Какое-то особенное понимание человеческой души появилось у нее, и невозможно было разгадать секрет этого ее дара…
Да и просто красива она стала! То есть она всегда была красива — с необыкновенными своими светло-пепельными волосами, с виноградной зеленью огромных глаз и нежными очертаниями губ. Но теперь из ее облика исчезла та незавершенность, которая так заметна была в нем прежде. И определенность, появившаяся в ней, была связана именно с Лизиной отданностью чьей-то душе, в которую, казалось, постоянно всматривались ее внимательные глаза.
Но чья это душа так притягивает ее дочь — мать не знала…
— Ты не влюбилась, Лизонька? — осторожно спросила она.
— Почему ты решила?
— Да так — почему ж тебе не влюбиться? И ты не о себе как будто бы думаешь, так мне кажется…
Лиза ничего не ответила. Конечно, она думала не о себе. Ей вообще несвойственно было думать о себе, но раньше всегда приходилось это делать: и потому, что больше подумать о ней было некому — мама и брат не в счет, — и потому, что ей надо было разобраться с собственной душой, иначе не понять было этого непредсказуемого, порою угрожающего мира.
Но теперь — теперь были мысли и чувства, поглощавшие ее без остатка, не оставлявшие сил для раздумий о себе…
Здесь, дома, когда ей не надо было держать себя в руках, казаться невозмутимой и веселой, — она думала о Юре постоянно. Она даже не думала о нем: она чувствовала его постоянно — как если бы он был в соседней комнате, нет, ближе, чем в соседней комнате; как если бы его глаза все время смотрели на нее то с обычным его веселым интересом, то с совсем другим чувством, которое они оба боялись называть…
Мать только вздыхала украдкой, глядя на нее.
Но в Москву Лиза возвращалась с твердой решимостью быть сильнее обстоятельств, не позволять себе разрушать то, что стало ей дорого.
И время словно бы помогало ей в этом.
Наступил август — месяц, в который, как она знала, Ратников всегда уезжал в отпуск. Правда, на этот раз он собирался ехать в Германию — не столько отдыхать, сколько снова улаживать что-то со своим немецким проектом.
Он сам сказал ей об этом, зайдя как-то в ее комнату.
— Меня уже, знаешь, просто азарт берет — да что он, заколдованный, проект этот? — сказал Юрий, сидя, по своему обыкновению, на краю стола. — И ты знаешь, о чем я подумал? Ведь это Подколзев сейчас занимается международными инвестициями — как мне раньше в голову не пришло! То-то он приставал со своей Думой… Это, конечно, еще только предположения, но я сам должен проверить все в Германии — чтобы уж точно убедиться, что дело не в немцах. Да?
Он смотрел на нее вопросительно и даже просительно — словно ожидал, что она посоветует что-то. И ей показалось, что не совета об инвестиционном проекте ждет он от нее…
— А у Сергея когда отпуск? — спросила она, отводя глаза.
— Мне тоже интересно, — усмехнулся Ратников. — Сейчас-то он уж точно не уйдет: и меня не будет недели две, и с замом своим новым он возится — нет, сейчас не уйдет.
В глазах его мелькало рассеянное выражение — видно было, что он думает сейчас не об отпуске Псковитина, да, пожалуй, и не о собственном отпуске. Лиза не спрашивала, куда именно он едет, как собирается отдыхать. Наверняка он проведет отпуск с женой — зачем растравлять себе душу вопросами?
Она замечала, что в последнее время он как-то спокойнее смотрит ей в глаза, словно тоже решил для себя что-то. И она не знала, радоваться ей этому или печалиться…
Дни, когда она не видела его, сливались для нее в одно пустое пятно — как будто были вычеркнуты из жизни. Она физически ощущала никчемность своего существования и с ужасом думала: «Что же я дальше буду делать?»
Но и когда он вернулся, мало что изменилось в ее жизни. Работа, квартира в писательском доме, короткие встречи с Юрой в коридоре или во время каких-нибудь конференций, тяжелый и печальный взгляд Псковитина — ото всего этого веяло безнадежностью…
Хотя внешне в ее жизни не было совершенно никаких проблем: у нее было достаточно денег, ей не приходилось думать о завтрашнем дне — чего еще желать во времена, когда жизнь большинства людей представляет собою жестокую борьбу за выживание?
Однажды, в конце сентября, разбирая в шкафу летние платья, Лиза вдруг ощутила ту острую, неизбывную тоску, избавиться от которой, как она знала по опыту, можно было, только совершив хоть какой-нибудь поступок. Она даже беспомощно огляделась — словно ожидая, что кто-нибудь выручит ее, подскажет, что ей делать. Но тишина стояла в комнате, тишина была за вечерним окном, тишина обволакивала ее плотной пеленой…
На следующий день, в субботу, она вышла на улицу с твердым желанием пойти куда-нибудь — где жизнь сама вынесла бы ее из этой бессмысленности, дала бы ей шанс встрепенуться. Ведь сколько раз уже выручала ее Москва, незаметно подхватывая в свой мощный поток!..
Лиза вышла из метро на Арбатской площади и медленно пошла к Арбату, свернула в какой-то переулок. Небольшой особнячок фисташкового цвета, чистые, невысокие ступеньки…
Ноги сами вынесли ее к этому дому, и, подняв глаза, Лиза увидела знакомую надпись «Модная лавка Никиты Берсенева». Она стояла у самых ступенек, не решаясь нажать на кнопку звонка; воспоминания нахлынули на нее. Она, счастливая, юная, вот точно так же стоит у этого крыльца, и ожидание какого-то неведомого счастья соединяется в ее душе с простым и радостным ожиданием самой обыкновенной примерки у необыкновенного русского кутюрье. Неужели это было? Если бы вернуть, с тоской подумала Лиза. То счастье, которое таилось в самом ожидании…
Пока она размышляла об этих отвлеченных вещах, дверь тихо открылась перед нею. На пороге стояла улыбающаяся женщина в недлинной юбке-тюльпане и элегантном светлом пиджаке.
— Я вижу, вы не решаетесь войти? — спросила она. — Разве вы не договорились с Никитой Алексеевичем?
— Нет, — удивленно ответила Лиза. — Он не знает, что я приду. Я даже не уверена, что он помнит меня…
— Тогда я сообщу ему о вас, — тут же предложила женщина. — Знаете, вы так трогательно выглядите — я заметила вас на мониторе. Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь входил сюда с таким естественным видом… К тому же ведь на вас его платье! — пояснила она, словно оправдывая собственную предупредительность.
И, предложив Лизе подождать внизу, женщина поднялась по лестнице-волне наверх. Печальная нимфа все так же закрывалась рукой от входящих — и Лизе показалось, что она наблюдает за нею из-под мраморной руки.
— Лиза! — услышала она. — Вот так гостья, вот кого не ожидал!
Никита Берсенев быстро спускался по лестнице, и, увидев его, Лиза улыбнулась от неожиданной радости. Он был все такой же, каким она видела его три с лишним года назад — стареющий, седеющий юноша с легкой походкой.
— Представьте себе, а я ведь вспоминал вас совсем недавно! — Берсенев уже наклонился к ее руке. — Просматривал старые эскизы, вот и вспомнил нашу с вами коллекцию. Вы были прекрасной моделью, Лизонька, куда же вы пропали?
— Я не решалась, Никита Алексеевич… Мне казалось, вы можете быть обижены на меня…
Она не продолжала, но Берсенев понял, что она имеет в виду свое расставание с Виктором.
— Лизонька, — рассмеялся он. — Простите старого циника, но я столько повидал на своем веку любовных крушений — стал бы я из-за этого менять о вас свое впечатление! Витя ведь взрослый человек, мало ли, как бывает! Рита мне говорила, вы были у нее, даже и ко мне зайти думали — почему же не зашли?
— Сама не знаю, — искренне ответила Лиза.
Действительно, почему?
— На открытие «Максима» собираетесь? — поинтересовался Берсенев.
— Нет, — удивилась Лиза. — Какого «Максима»?
— О, вы не знаете? Карден открывает московский «Максим» в «Национале», весь бомонд взбудоражен, все платья шьют. Собственно, все уже и готовы, я даже удивился, что вы так поздно.
— Да я не собираюсь на открытие, — улыбнулась Лиза. — Я ведь просто так к вам зашла, Никита Алексеевич, правда.
— Значит, — притворно обиделся кутюрье, — мое искусство показалось вам тогда настолько малопривлекательным, что вы не жаждете продолжить совместную работу?
— Какая же она совместная? Вы с меня только мерки сняли, а так — сами все придумали!
— Ох, не скажите, Лизонька, — возразил Берсенев. — Вы обладаете таким редкостным шармом — и не уверяйте меня, моя дорогая, будто вы об этом даже не догадываетесь! — что шить для вас — и удовольствие, и высокое искусство.
Он загорелся — точно так же, как и прежде, — и с воодушевлением продолжал:
— Да-да, шить для вас оч-чень нелегко! С одной стороны, вы заслуживаете самой изысканной и выразительной одежды, но с другой — ваш облик сам по себе так выразителен, что ни одно платье ни в коем случае не должно его затмевать или, упаси Бог, вступать с ним в противоречие. А сейчас, — он окинул ее внимательным взглядом, — сейчас вы стали еще более женственной, ваша трепетность — я до сих пор помню, вы показались мне похожей на бабочку! — сочетается теперь с мягкостью черт и невыразимым очарованием! Это настоящее женское очарование, можете мне поверить, Лизонька, — очарование женщины, которая создана природой для того, чтобы быть спутницей и возлюбленной!
Лиза только грустно улыбнулась, слушая его. Спутницей и возлюбленной! Может быть, он и прав, но спутницей и возлюбленной она могла быть единственному человеку — и это было невозможно…
— Нет, Никита Алексеевич, спасибо вам огромное — я не буду на открытии «Максима», — сказала она.
— И это вас очень печалит, Лизонька? — Он внимательно посмотрел на нее. — Ну хотите, я достану для вас приглашение?
— Да что вы, Никита Алексеевич, зачем!
Ей действительно было безразлично и открытие «Максима», и любое другое событие, которое не связывало ее с Юрой.
— Да, вы не светская львица, моя дорогая! — заметил Берсенев. — Хотя погодите — вы ведь именно львица, насколько я помню? Ведь это день вашего рождения мы праздновали как-то в конце июля у Вити в подмосковной? Ну, конечно, вы Лев по зодиаку, то есть очаровательная львица!
— Какая уж там львица, — невольно улыбнулась Лиза.
— Ну почему? Разве львица — это та, что рычит и бросается? Я, правда, не знаток этих астрологических штучек, это Гриша у нас любит, но мне кажется, вы очень даже стойко можете бороться за свое счастье и самоотверженности вам не занимать. Как львице по отношению к своим детенышам!
— Да ведь у меня нет детенышей, с чего вы взяли? — Лиза продолжала улыбаться, слушая Берсенева.
— А мужчины — те же детеныши, уверяю вас, ну никакой просто разницы! Так что, милая моя львица, зря вы падаете духом. Да-да, вы именно упали духом, потому и пришли сюда, разве нет? Я, разумеется, польщен вашим доверием, Лизонька, но унывать у вас нет никаких причин. Какие-нибудь любовные переживания, ведь правда?
Лиза кивнула, хотя вовсе не собиралась ни перед кем открывать душу.
— Ну-у, вам ли переживать из-за любовных неурядиц! — Берсенев ободряюще коснулся ее плеча. — Любой мужчина сочтет за счастье, чтобы на него устремились такие глаза, как у вас — которые для него и созданы Богом! И при этом, заметьте, это не глупые пуговицы, в ваших чудных глазах светится ум и понимание!
— А если он не считает это за счастье, как тогда быть, Никита Алексеевич? — Лиза сама удивлялась своей неожиданной откровенности.
— Вы ошибаетесь! — горячо заявил Берсенев. — Нет такого мужчины, который бы от этого отказался, потому что таких женщин — раз-два и обчелся, особенно теперь. Милая вы моя, да ведь даже моя обожаемая супруга, которая всего-то и была, что натурщицей в художественном училище, — и та была занята только собой, и той было не до меня! А вы говорите!.. И знаете что, — он решительно взял ее под руку, — пойдемте-ка ко мне в мастерскую. Вы, конечно, необыкновенная девушка, Лизонька, и чувства у вас глубокие, и ума не занимать. А все-таки лучшее лекарство от хандры для любой нормальной женщины — это новое красивое платье, я в этом неоднократно убеждался.
— Но Никита Алексеевич, я не могу шить у вас! — запротестовала Лиза. — У меня просто нет таких денег!
— Прелесть вы моя, это вы мне говорите о деньгах! — рассмеялся Берсенев. — У вас нет, а у меня как раз-таки есть, и я совершенно уверен, что могу иметь их ровно столько, сколько мне необходимо — поверьте, я еще не потерял ни репутацию, ни квалификацию. Так что финансовый вопрос мы с вами обсудим позже, а сейчас я предлагаю вам обсудить фасон — ну, как будто бы вы собираетесь на открытие «Максима», например.
И, говоря все это своим приятным голосом с легкой картавинкой, Берсенев увлек Лизу наверх, в свою знаменитую мастерскую со стеклянным потолком.
«Может быть, он и прав, — думала Лиза по дороге домой, стоя у дверей вагона в метро. — Спутница и возлюбленная…»
Она думала об этом с горечью, но, как ни странно, неожиданный для нее самой визит к Берсеневу вывел ее из состояния безнадежности.
Если бы еще не видеть Юру так часто, подумала было она, но тут же ужаснулась этой мысли: во что превратилась бы ее жизнь, если бы не удавалось хоть бы видеть его — пусть мельком, как это чаще всего и происходит теперь?
Сергея она тоже видела не так часто, как прежде, но уже через месяц после их разговора в кусковском парке Лиза поняла: ее уверенность, что отношения между нею и Псковитиным выяснены окончательно, — совершенно напрасна. В глазах Сергея опять читались и суровость, и печаль, и какая-то немая просьба…
«А может быть, не надо усложнять себе жизнь? — иногда думала Лиза. — Сергей любит меня, в этом не приходится сомневаться, он одинок, ничто не мешает нам быть вместе; и ведь я отлично знаю, как он надежен и порядочен — чего же больше?»
Она понимала, что многие женщины сочли бы за счастье связать свою жизнь со Псковитиным, но лишь ум подсказывал ей сомнения. В душе ее сомнений не было совсем, а она давно уже поняла, что не в силах приказать собственной душе…
Никита Берсенев сшил для нее чудесное платье из матовой бледно-зеленой тафты с нежными, едва заметными разводами.
— Вам еще не надоел зеленый, Лизонька? — спросил он, когда восхищенная Лиза разглядывала платье у него в мастерской. — Между прочим, он считается неблагоприятным для людей искусства — что, по-моему, совершеннейшая глупость. Все-таки это лучший ваш цвет, а ведь я хотел развеселить вас этим новым нарядом — зачем же отказываться от того, что вам особенно идет, не так ли?
Полюбовавшись на себя дома перед зеркалом, Лиза со вздохом повесила платье в шкаф. «Наверное, во мне нет как раз того, что присуще настоящей женщине», — подумала она.
Вопреки тому, что говорил Берсенев, не слишком порадовало ее это платье. Нет, ей совершенно не хотелось на светскую тусовку, но когда она вспоминала, как Юра сказал во время «кадрили» в ресторане: «Ты такая красивая сегодня, Лиза…» — сердце у нее сжималось…
… Строчки на экране компьютера замелькали перед нею, слились в какую-то невнятицу.
— Что с тобой, Лиза? — услышала она и быстро обернулась.
Юра стоял на пороге комнаты и смотрел на нее встревоженно. Лицо у него было какое-то осунувшееся, под глазами — темные тени. Но как он мог понять, что с нею что-то происходит? Ведь она сидела спиной к двери, да и вообще — его не было в комнате, и они не виделись весь сегодняшний день, да и вчера — что было вчера? — да, вчера они тоже виделись минут пять в информационном центре.
Но — он стоял в дверях, и в глазах его была тревога.
— Ничего, — тут же ответила она, стараясь повернуть голову так, чтобы свет от лампы не падал на лицо.
— Мне показалось… Мне показалось, ты плачешь, — тихо сказал он.
— Это из-за компьютера. Никак не могу привыкнуть. Болят глаза, когда подолгу смотрю на экран.
Она говорила отрывисто и одновременно пыталась смахнуть слезы, делая вид, что поправляет прическу. Сейчас, в эту самую минуту, она только радовалась, что видит его — и перед этой радостью отступили все остальные чувства.
— Лиза… Я хотел попросить тебя… — Голос у него был неуверенный. — Ты не могла бы съездить со мной сегодня в ресторан?
Это прозвучало так неожиданно! Юра говорил тем самым голосом, каким ребенок просит оставить на ночь открытой дверь в детскую, потому что ему страшно одному, или разрешить посмотреть поздно заканчивающийся фильм. Она и представить не могла, что так можно приглашать в ресторан, — и невольно улыбнулась.
— Просто удивительно, Юрий Владимирович! Вы говорите таким тоном, точно просите о чем-то тягостном и невыполнимом!
— Правда, Лиза? — Лицо его просияло. — А мне казалось…
— Что?
— Мне казалось, я обидел тебя, и ты никуда не захочешь пойти со мной, — твердо договорил он.
А она-то думала, что выглядит невозмутимой и даже веселой!
— Юра, — укоризненно сказала Лиза, забыв собственное правило не называть его в офисе по имени. — Зачем ты это говоришь? Я вовсе не думаю, что мы с тобой должны видеться часто, и вообще — что ты должен уделять мне внимание. Мало ли у тебя дел!..
— Не в этом дело, — он даже поморщился слегка, точно от навязчивой, ноющей боли. — При чем здесь дела!
Он смотрел ей в глаза таким неотрывным взглядом, словно они встретились после долгой разлуки и он не может наглядеться на нее. Губы его слегка дрогнули, как будто он хотел что-то сказать, но в последний момент передумал и сказал совсем другое.
— Как хорошо, что ты согласилась! Сегодня «Максим» открывается, ты не слышала? Это ресторан такой парижский, карденовский — теперь в Москве тоже будет. Но сегодня скучновато может быть, — произнес он извиняющимся тоном. — Тебе бы завтра интереснее было пойти — завтра актеры будут, музыканты. А сегодня — официоз: из правительства кто-нибудь, из мэрии, Дума. Но меня приглашают сегодня…
— Дума? — спросила Лиза. — Это Подколзев твой?
Юра расхохотался.
— Выходит, Дума — это только Подколзев, да еще мой? Там и другие тоже есть, поприличнее. Хотя — знаешь, как их называют? Думаки!
Лиза тоже рассмеялась. Настроение у нее изменилось мгновенно. Да и могло ли быть иначе, когда предстоял вечер с Юрой, все равно где — в «Максиме» или у черта на рогах! Но Берсенев — просто удивительно, словно чувствовал он с этим новым платьем!..
На мгновение, правда, у Лизы мелькнула мысль, что Юра должен был идти туда с женой — и по каким-то причинам ее нет, вот он и… Но она тут же отогнала от себя эту печальную тень — какая разница, как должно было быть? Этот вечер принадлежит им двоим, и она будет радоваться каждой минуте, думая только о том, что вот сейчас он рядом, а не о том мгновении, когда между ними хлопнет дверь ее подъезда.
— Мне надо переодеться, — сказала она.
— Мне тоже, — согласился Юра. — Я буду тебя ждать ровно в семь у твоего подъезда. Ты почему улыбаешься?
— Да просто так. Так дети договариваются на улицу выйти: я буду у твоего подъезда… Помнишь, мы к Виссенбергам ездили?
— Конечно! Я все помню, Лиз, каждую минуту. Так я тебя жду в семь, да?
Октябрьские вечера давно уже не напоминали о лете, и, выходя из лифта, Лиза почувствовала, как тянет холодом из-под двери подъезда. Она не надела даже плащ — ведь, наверное, это не принято, приезжать на такие вечера в плаще, как в кинотеатр?
Платье трепетало от сквозняка, переливаясь матовой зеленью, холодный ветерок шевельнул лепестки прозрачного цветка, причудливо приколотого Берсеневым у глубокого выреза, взметнулись легкие оборки-рукава, едва прикрывающие плечи.
Она спустилась вниз ровно к семи, но из окна было видно, что темно-серый «мерседес» уже стоит внизу. Юра курил, стоя у машины; увидев, что он поднял голову вверх, Лиза отпрянула от окна и выбежала к лифту.
Он быстро пошел ей навстречу, отбросив недокуренную сигарету, и Лиза даже приостановилась: он шел стремительно, словно преодолевая невидимую преграду, и на миг ей показалось, что мощная волна несется перед ним. Может быть, волна его воли?..
— Расплеснется в шумном беге… — сказала она, останавливаясь в двух шагах от него.
— А я кто — дядька Черномор или тридцать третий богатырь? — Он охотно подхватил ее шутку.
Он стоял перед нею, глядя на нее блестящими, счастливыми глазами, и ей показалось, что он не находит слов.
— Невозможно делать дурацкие комплименты! — выдохнул он наконец. — Ты моя красавица ненаглядная…
Голова у нее закружилась, она невольно схватила его за руку, чтобы не споткнуться на ровном месте. Он слегка привлек ее к себе и накрыл ее руку своей ладонью.
— Поедем, — шепнул он, давним своим, мгновенным движением прикасаясь щекой к ее волосам. — Спасибо тебе, моя хорошая!..
Он всю дорогу не отпускал ее руки, то и дело поднося ее к губам, и вся дорога слилась для нее в линию огней, мелькающих в его глазах. Ей не хотелось сейчас ни в какой «Максим» — ей никуда не хотелось, только бы не кончалась эта дорога, только бы сияли его глаза и вздрагивали губы, прикасаясь к ее руке…
Она словно ото сна очнулась, когда «мерседес» мягко притормозил у входа в «Националь». Юра осторожно выпустил ее руку; охранник открыл перед ними дверцу.
Небольшая толпа клубилась у входа, подъезжали все новые машины. У подъезда остановился даже «роллс-ройс» — огромный, как-то нарочито выглядящий на московской улице; в Германии такую машину Лиза видела только однажды — когда на кёльнской Рудольфплатц снимали фильм. Из машины был почтительно выпущен мужичок неприметной внешности, в отлично сшитом черном костюме.
Впрочем, сейчас все эти «роллс-ройсы», женщины в вечерних платьях и их владельцы казались Лизе призраками — она видела только Юру, и ей стоило больших усилий не смотреть на него неотрывно.
Его многие знали здесь, с ним беспрестанно здоровались солидные, улыбающиеся люди, лица которых сливались для нее сейчас в одно слепое пятно — хотя в любой другой вечер она уже расспрашивала бы, кто есть кто.
Из огромного зеркала в фойе глянула на нее совершенно незнакомая девушка. Неужели это я? — поразилась Лиза: таким странным показался ей собственный смятенный взгляд. Ее светло-пепельные волосы падали на плечи, одна легкая прядь чуть прикрывала тонкую ключицу и цеплялась за изумрудное колье; то же смятение, что и в прозрачно-зеленых глазах, сквозило в очертаниях слегка подкрашенных губ и, казалось, даже в нежном, светящемся овале лица.
— Смотри, волосы какого цвета — как у Нади Ауэрманн! — услышала она завистливый шепот у себя за спиной. — Тоже, наверное, крашеные!..
Она почти не разглядела «максимовских» интерьеров, бурно обсуждавшихся вокруг. Кажется, это был обычный ресторан, роскошный — но она уже давно не робела в ресторанах и как должное воспринимала вежливость и предупредительность официантов.
— Нет, все-таки с шехтелевскими интерьерами сравнить нельзя, — произнес кто-то мягким баритоном. — Месье Карден, конечно, очарователен, но «Националь» и без «Максима» был неплох.
Эти слова произнес какой-то седовласый господин, обращаясь к своей спутнице — пожилой полнеющей даме с пышными черными волосами, уложенными величественным венцом вокруг головы. Лиза мельком взглянула на него, и его лицо показалось ей знакомым — да, конечно, это был знаменитый кинорежиссер Парин; даже в том состоянии, в котором она находилась сейчас, она тут же узнала его. Парин был едва ли не единственным, кто пришел сюда в сопровождении сверстницы — вероятно, жены. Все остальные лысеющие и полнеющие посетители сопровождались очаровательными девочками, годившимися им даже не в дочки, а во внучки.
И, кажется, Парин был единственным, кого она узнала, — даже странно, что делает здесь режиссер, ведь Юра сказал, что сегодня будет официоз? Официоза, впрочем, тоже хватало: появился мэр Москвы, окруженный плотным кольцом охраны; прошел могущественный министр, не сходивший с телеэкранов — его сопровождала ослепительно-красивая жена, вызывавшая множество сплетен в газетах из-за того, что ради нее министр аморально оставил первую семью.
Лиза держала Юру под руку. Постепенно она начала чувствовать, как передается ей его спокойствие, его умение держать себя в руках. Она почувствовала, что невозможно быть его спутницей на этом вечере, глядя на окружающих бессмысленно-туманными глазами.
А ей нравилось быть его спутницей! Конечно, не потому, что на нее устремлялись удивленные, изучающие или завистливые взгляды. Это было простое желание женщины — гордиться мужчиной.
— Юра, а почему же здесь режиссер? — спросила она наконец.
— Парин? Ну, он же не только режиссер — он бизнесмен, один из самых богатых людей в Москве. Говорят, он к тому же и крупный мафиози — оружие, даже наркотики, — но только говорят, доказать никто никогда не сможет.
— Юрий Владимирович! — услышала Лиза.
Рядом с ними стоял Подколзев собственной персоной, и Лиза вдруг поймала себя на том, что нисколько не удивляется его появлению: как будто он был каким-то неизменным атрибутом определенного стиля жизни.
Подколзев широко улыбался, но глаза у него были прежние — жесткие, обыскивающие глаза. Ратников коротко кивнул ему и отвернулся. Но Подколзев, ничуть не смущаясь, обошел вокруг него и снова оказался у него перед глазами.
— Рад вас видеть, Юрий Владимирович. А, все та же очаровательная девушка с вами! — он кивнул в сторону Лизы. — А Юлия Георгиевна что же, по-прежнему во Франции?
— Разве вы знакомы с моей женой? — поинтересовался Юра, глядя на Подколзева прищурившись.
— Нет, не имел счастья, к сожалению. Но наслышан, что…
— В таком случае почему вас так интересует, где она в данный момент находится? — оборвал его Ратников. — Извините, нас зовут.
С этими словами он прошел в другой конец зала, пропуская Лизу перед собой.
— Зачем ты с ним так, Юра? — вполголоса спросила Лиза. — Он какой-то опасный человек, неужели ты не чувствуешь?
— Может быть, — пожал плечами Ратников. — Но тогда тем более не стоит с ним разговаривать. Думаешь, если я начну перед ним заискивать — он станет менее опасным?
Лиза понимала, что он прав, и все-таки ей было не по себе, когда она вспоминала скрытую угрозу, таившуюся в глазах Подколзева.
Но Ратников, кажется, вовсе забыл о нем: он разговаривал с тем самым неказистым мужичонкой из «роллс-ройса» — как выяснилось, одним из владельцев торгового порта во Владивостоке. Лиза всмотрелась в Юрино лицо — интересно, как он относится к этому собеседнику? Но в его глазах читалось только вежливое равнодушие, по которому ничего нельзя было определить.
— Он скучный? — спросила она, когда разговор был окончен.
— Обыкновенный, — пожал плечами Ратников. — Почему ты решила?
— Мне показалось, он тебе совершенно неинтересен, — ответила она.
— Да, — Юра улыбнулся. — Он мой партнер, я с ним сегодня только говорил днем, мы уже все обсудили. А вечером говорить с ним не о чем, это ты права.
И совсем другими стали его глаза — внимательными, даже настороженными, — когда он заговорил с сухопарым мужчиной в элегантном темно-сером костюме — рядом с этим как раз и скучала во время разговора миленькая девушка лет семнадцати, с пухлыми губками и крошечным вздернутым носиком.
Взглянув на эту девушку, Лиза неожиданно поняла, что кажется ей таким странным в облике дам на этом вечере: все они были одеты настолько похоже, что их вечерние туалеты казались едва ли не униформой.
На этой девушке, как и на многих других, как и на спутнице Кардена — французской актрисе — было длинное платьице-комбинашка золотого цвета и такие же золотые туфельки на высоких каблуках. Удивительно, подумала Лиза, где же те платья, которые заказывались к этому вечеру у Берсенева? Неужели он мог сшить такое количество одномастных — золотых и серебряных — туалетов, как-то не похоже на него! Хотя разве мог бы переубедить любую из этих девочек, чьи глазки горели от светского восторга, — разве мог бы ее переубедить самый великолепный кутюрье, если ей хотелось иметь такое же платье, как у спутницы Кардена?
С сухопарым мужчиной Юра говорил о немецком проекте, это Лиза поняла сразу, едва вслушалась в разговор. Кажется, они обсуждали даже не конкретный проект, а самую возможность организации в России четкой системы, в которую включалось бы множество фирм разного профиля. Неудивительно, что девочка скучает! — втайне улыбнулась Лиза.
— Жаль, Юрий Владимирович, — говорил высокий мужчина, глядя на Ратникова с таким же внимательным и несколько настороженным интересом. — Я раньше не знал, что вы этим интересуетесь. Если хотите знать мое мнение — дело безнадежное. Вы же опытный человек — неужели вы думаете, можно быть уверенным, что никто из членов этого вашего доморощенного концерна не схалтурит, не потянет одеяло на себя — да в конце концов, попросту не украдет и не решит вас же «кинуть»? У нас ведь не Германия, нельзя об этом забывать!
Юра собирался что-то ответить, но, поймав скучающий и недовольный взгляд девочки в золотом, тут же улыбнулся.
— Лен Сергеевич, не будем утомлять наших дам — в конце концов они пришли сюда отдохнуть, правда? А вам я буду очень признателен, если вы позвоните мне. Возможно, мне и удастся вас переубедить!
С этими словами он протянул мужчине с таким странным именем свою визитку.
— Видишь, не все подколзевы, — сказал он Лизе, когда Лен Сергеевич с дамой отошли от них. — Но вообще-то я увлекся — глупо говорить о делах у «Максима»! Смотри лучше, какие здесь пепельницы.
Пепельницы не показались Лизе какими-то особенными, но Юра объяснил ей, что это знаменитые на весь мир максимовские пепельницы, таких нет больше ни в одном ресторане.
— Посмотришь, что в конце вечера будет, — улыбнулся он.
— А что? — удивилась Лиза.
— Да все начнут их опускать в сумочки и карманы — невзначай так, как будто так и надо. Это уже хорошим тоном считается, даже в Париже — стащить пепельницу на память от «Максима». У нас, ясное дело, приживется обычай, можно не сомневаться!
«Вечер Анны Павловны был пущен», — вспомнила Лиза толстовскую фразу, хотя даже самые импозантные посетители все-таки едва ли напоминали персонажей «Войны и мира».
Голоса становились все громче, гости ходили по залу, рассаживались, болтали; хлопали пробки от шампанского.
— «Мюзини» понравилось тебе? — спросил Юра. — Помнишь, у Риты? Здесь особенное, очень старое.
Несмотря на то что обстановка была довольно непринужденная, Лизе все время казалось, что за ними наблюдают. Сначала она подумала, что просто на ней перекрещиваются взгляды тех, кто интересуется неизвестной спутницей Ратникова, и ей даже стало слегка не по себе. Но потом она поняла, что ее тревожит чей-то единственный взгляд — нацеленный, как дуло пистолета. И еще прежде, чем она отыскала того, кто смотрел так, она поняла, кто он.
Подколзев расположился далеко от них и, как обычно, был окружен небольшой толпой. Но взгляд его буравил толпу, настигая Ратникова и Лизу. И, встретив этот взгляд, она почти инстинктивно передвинула стул так, чтобы находиться между ним и Юрой — как будто Подколзев и вправду мог достать пистолет.
Издалека заметив Лизино перемещение, Подколзев усмехнулся и, раздвинув своих собеседников, направился к ним.
— Юра, он опять идет! — тихо воскликнула Лиза, прикасаясь к его рукаву.
— Кто? А-а! Ну и что? Ты испугалась, Лиз — да ну, ерунда какая! Ясно, чего-то он хочет от меня, но пугаться зачем же?
— Юрий Владимирович, уж простите мою навязчивость, — начал Подколзев, подсаживаясь к ним. — Вы, конечно, не тянетесь ко мне — а зря, между прочим, вон в Думу наш кандидат прошел без сучка-задоринки!
— Поздравляю, — заметил Ратников.
— Напрасно иронизируете. Знаете, сколько стоит сейчас место в Думе?
— Знаю. Ну и что?
— А то, что раз платят — значит, есть за что. Проще говоря, я знаю о ваших делах с немцами и полагаю, вы зря пренебрегаете нашей поддержкой, оч-чень зря! Непростительное высокомерие, Юрий Владимирович, вы же деловой человек, а не аристократ липовый из нового дворянского собрания.
— Не пойму я, господин Подколзев. — Юра говорил теперь медленно и раздельно, и Лиза видела, как в глазах его высвечивается холодная злость. — Вы покупаете или просто угрожаете?
— Боже упаси, Юрий Владимирович! Вы человек бесстрашный, вам кто ж станет угрожать! — сказал Подколзев, делая ударение на слове «вам». — Тем более вы сейчас на коне — и дела идут, и девушка вот появилась красивая и, судя по всему, не случайная — какие могут быть угрозы? И купить вас м-м-м… трудно, разве не так? А мы бы с вами сработались, Юрий Владимирович, уважаю я таких людей, как вы, и усиленно добиваюсь их расположения.
— Каких это — таких?
— Хм, я, знаете ли, не умелец — объяснять, словами описывать, не писатель. Но такие люди, как вы, с таким характером, везде есть, в любой среде, и везде, поверьте, пользуются большим уважением.
Юра расхохотался так весело, что на него обернулись люди за соседним столиком.
— Да-а, господин Подколзев, отличный комплимент! Учитывая ваше прошлое, разговоры про уважаемых людей в любой среде… Ну, спасибо, не ожидал!
— Ничего смешного, Юрий Владимирович. — Подколзев тоже улыбнулся, но глаза его не осветились улыбкой. — Еще раз повторяю: не советую пренебрегать, и не только из-за думского голоса.
— А я вам советую. — Юра перестал смеяться; Лиза никогда не слышала, чтобы он говорил таким ледяным, жестким тоном. — Не вмешиваться в мои дела. И надеюсь, больше мы к этому разговору не вернемся.
— Не понимает Юрий Владимирович. — Подколзев неожиданно обернулся к Лизе. — Не понимает, не желает понимать, кто может быть ему надежным партнером, не там ищет! Хоть вы бы ему посоветовали, а, Елизавета Дмитриевна? Вы, по моим наблюдениям, девушка разумная…
Как ни опасалась Лиза Подколзева, это заявление разозлило ее.
— Интересно, зачем это вы за мной наблюдали и когда? — словно со стороны услышала она свой голос и удивилась тому, как явственно звучит в нем уверенность в собственной силе. — Думаете, меня проще запугать, чем Юрия Владимировича?
— Ого, какие коготочки! — протянул Подколзев. — Поздравляю, Юрий Владимирович, отличное приобретение!
Лизе пришлось тут же вцепиться в Юрин рукав: она уже поняла, что последует за этими словами, когда Ратников начал подниматься из-за стола.
— Юра, перестань, прошу тебя! Не хватало еще скандала из-за этого ничтожества!
— А что? Юрий Владимирович — без комплексов, за ним не задержится, живо в ухо засветит, — спокойно заметил Подколзев. — Ладно, ухожу, не буду разрушать вашу идиллию. Приятно было поближе познакомиться, Елизавета Дмитриевна.
— Вот гад! — произнес ему вслед Ратников. — Надо было и засветить, раз нарывался.
Лиза невольно улыбнулась, несмотря на то, что разговор с Подколзевым подпортил ей настроение.
Впрочем, Юра был совершенно спокоен и тут же принялся рассказывать о знаменитом «по де фе», которое ожидалось на сегодняшнем вечере.
— Вот это — еда! — сказал он с таким аппетитом в голосе, что у Лизы потекли слюнки. — Значит — «мясо на огне», варится одновременно в семи кастрюлях, и результат — за уши не оттащить!
— Просто удивительно, Юра, — сказала она. — Ты мне не казался гурманом… Откуда ты все это знаешь?
— Ну, почему же не знать, если я это ел? Это же не таблицы Брадиса, можно и запомнить.
Лиза вдруг подумала о том, что это «мясо на огне» он ел в Париже и, конечно, сидел в парижском «Максиме» с женой. «Зачем я думаю об этом? — тут же одернула она себя. — Разве я не знала, разве он скрывал это от меня?»
«По де фе» действительно оказалось великолепным. Господин Карден с удовольствием сообщил гостям, что это мясо — фирменное блюдо лучшего повара Франции, его близкого друга Огюста Эскофье. Лиза краем глаза заметила, как совсем юная девочка за соседним столиком глянула после его слов в собственную тарелку с нескрываемым уважением.
Может быть, в любой другой вечер ей было бы интересно подольше посидеть в таком ресторане, разглядывая редкостных гостей. Но сегодня воспоминания о дороге сюда, о Юриных блестящих в полутьме машины глазах, о его губах, осторожно касающихся ее руки, — накатывались на нее волнами, и в эти мгновения ресторанный шум становился таким далеким…
— Поедем, Лиза? — услышала она Юрин голос. — Ты устала?
— Нет, что ты! — возразила она почти испуганно. — Наверное, ты еще не со всеми поговорил…
— Да ну, что здесь — стол переговоров? Поедем, поедем — по-моему, ничего интереснее «по де фе» не ожидается. Пепельницу хочешь?
— Ой, Юра, не надо! — Лиза даже испугалась при мысли о том, что он будет запихивать пепельницу в карман. — И к тому же я ведь не курю!..
— Да я шучу, шучу, не бойся! Или салфетку взять? — тут же снова поддразнил он.
Они оказались не единственными, кто покидал вечер раньше времени: режиссер Парин и его дама уже стояли у выхода.
— Что, Юра, отметился? — спросил Парин. — Я так ни за что бы не поехал, если б не Лидия Андреевна.
— Не понимаю, Алеша, чем ты недоволен? — певучим голосом произнесла жена. — По-моему, прелестно посидели, очень мило получилось здесь, парижское прямо-таки местечко.
— Ну его к бесу, понабегут теперь бандиты, и весь тебе Париж! Как там папа, а, Юра, — скрипит?
— Ничего, все нормально, Алексей Васильевич. Работает, теперь доволен.
— Ну, привет ему передавай, и Элечке тоже. Все позвонить не соберусь никак. Кто мог думать, Юрочка, как жизнь повернется!
И, ласково похлопав Ратникова по плечу, Парин вышел на улицу под руку с Лидией Андреевной — прямо к мощному черному «мерседесу» с тонированными стеклами.
Их машина тоже подъехала к самому входу — Лиза даже не успела вздрогнуть под порывом осеннего ветра. Словно счетчик невидимый включился в ее голове, и каждый щелчок отдавался болью: минута, еще одна — скоро мелькнут справа огни метро «Аэропорт»…
Она не сразу поняла, что они едут совсем в другую сторону. Ей только показалось, что дорога длится слишком долго — по ночным-то улицам. Взглянув в окно, она заметила, что машина объезжает пустой постамент на Лубянке, выходит к набережным — и тут же вся кровь бросилась ей в лицо. Она поняла, что Юра везет ее не к ней домой — и не в силах была поднять на него глаза.
Это должно было произойти, это должно было произойти непременно, и она ждала этого, и боялась, и не решалась признаться себе самой, отчего трепещет ее сердце каждый раз, когда между ними захлопывается дверь ее подъезда!.. И вот — они едут куда-то вдвоем, Юра не произносит ни слова — и она понимает, что не нужны сейчас никакие слова…
Громада «высотки» на набережной выросла перед нею совершенно неожиданно — как ни странно, Лиза до сих пор не знала, где живет Юра. Здесь, на Котельнической, она была только однажды: заходила по просьбе Наташи в Библиотеку иностранной литературы посмотреть немецкую цитату.
Они вышли из машины, остановились у величественного подъезда. Она не чувствовала холода, хотя ветер подхватывал ее легкое платье. Юра не отпускал машину, глядя на Лизу с каким-то странным, почти молящим ожиданием.
— Я не спросил тебя… — сказал он наконец. — Я не мог отвезти тебя сейчас и расстаться, я не могу больше так, Лиза…
Он выговорил ее имя растянуто и нежно, и она вздрогнула, проваливаясь в манящую глубину его голоса…
— Отпусти машину, Юра, — сказала она.
Лицо его просияло, он махнул шоферу и обнял ее за плечи.
Квартира встретила их таким пугающим молчанием, что Лизе стало не по себе, едва они вошли в темную прихожую. Юра тут же нажал на выключатель, вспыхнул старинный светильник высоко под потолком.
Когда они ехали в машине и он не отводил ее руку от своих губ, когда он обнял ее у подъезда, Лиза не чувствовала ни малейшего смущения, только счастливый трепет, только желание продлить каждое мгновение. Но сейчас, в глухой и словно бы зловещей тишине его огромной квартиры, она растерялась, почувствовала неловкость и неправильность происходящего. Может быть, если бы он поцеловал ее сразу, в прихожей, вся неловкость тут же исчезла бы — но и Юра смотрел на нее как-то растерянно, словно не решаясь прикоснуться к ней.
Они прошли в просторную гостиную, и, остановившись на пороге, Лиза беспомощно огляделась. Хотя Юра и зажег стоящий в углу высокий торшер, похожий на фонтан — со множеством лампочек на длинных изогнутых стеблях, — ей казалось, будто тьма подступает со всех сторон, выдавливает ее из этой комнаты, из этого величественного дома, отрывает от Юры…
Она выпила у «Максима» немного шампанского и «Мюзини», но не чувствовала даже легкого хмеля — наверное, от охватившего ее волнения. Сейчас ей хотелось выпить, и, кажется, Юра почувствовал это, потому что тут же предложил:
— Знаешь, какое есть вино? «Бахчисарайский фонтан», года два уже стоит. Я его любил в юности — молодое вино, похоже на красное шампанское, но очень молодое. Опасное, — улыбнулся он. — Кажется легким, а в голову бьет мгновенно. На пляже хорошо было пить в Крыму…
Вспыхнула подсветка в баре, на низеньком столе оказалась бутылка с белой и красной розами.
— Я сейчас виноград принесу, да? — сказал он. — Правда будет, как в Крыму.
Его даже не слышно было на кухне — так велика была эта квартира. Неожиданно Лиза поняла, отчего так неловко ей здесь: присутствие другой женщины, его жены, было так ощутимо, что казалось почти физическим. Стараясь не вглядываться в то, как расставлена мебель, какие висят на стенах картины, Лиза все равно знала, что все это сделано здесь ею, что ей принадлежит каждый угол этого жилья, что здесь витает ее дыхание…
Это было странное ощущение — одновременно с присутствием здесь невидимой женщины, Лиза чувствовала и какое-то безнадежное запустение этого дома. При мысли о том, как Юра входит сюда вечерами и все это огромное, пугающее молчание обрушивается на него одного, — сердце у нее сжалось.
Он снова показался в дверях, поставил на стол большое блюдо с золотисто-зеленым прозрачным виноградом. Он был уже без пиджака и галстука, рукава светлой рубашки закатаны.
— Выпьем за тебя, Лиза, — сказал он, садясь в кресло напротив.
— Почему? — спросила она.
— Это долго объяснять. — Он смотрел на нее, не отводя взгляда, и ей казалось, будто тонкий невидимый луч соединяет их глаза. — Можно, я просто так на тебя посмотрю?
Ее поражала его неожиданная робость: Юра не был болтлив, но она ни разу еще не чувствовала, чтобы разговор доставлял ему затруднения. Теперь же он казался ей растерянным мальчиком, и это новое, непривычное его состояние наполняло ее душу каким-то щемящим чувством.
— Правда, Юра, — сказала Лиза через минуту. — Удивительное вино, никогда такого не пила!
— Лучше «Мюзини»? — улыбнулся он. — Я «мартеля» выпью, да?
Он порывисто поднялся и достал из бара начатую бутылку. Плеснул в тот же высокий бокал, в котором только что искрился «Фонтан», но не выпил, а остановился рядом с Лизой. Она подняла глаза: Юра смотрел на нее, и ей показалось, будто непреодолимый магнит притягивает ее к нему…
Она забыла о гнете, который ощущала в этом чужом пространстве, о своем недавнем смущении, смятении, растерянности — она приподнялась навстречу его призывному взгляду и сама не заметила, как ее руки легли на его плечи.
Тот удивительный внутренний жар, который она впервые ощутила, танцуя с ним «кадриль», снова пронзил ее, когда она почувствовала его тело под тонкой рубашкой. А губы у него, наоборот, были прохладные, нежные и твердые одновременно… Их первый поцелуй напоминал вдох перед тем, как броситься в глубокую воду — и длился он, пока не потемнело в глазах.
Он обнимал ее, прижимая к себе, и ей казалось, что ее тело впадает в его тело, как река. Иногда, на мгновение отрываясь от ее губ, он прикасался пальцами к ее волосам, щекам — нежным, летящим движением — и снова прижимал к себе, словно проверив, что она действительно существует, что не пропала, пока глаза его были полузакрыты во время поцелуя.
Лиза не знала, сколько длились их объятия, сколько поцелуев уместилось в каждой минуте… В какой-то момент ей показалось, что она взлетает в воздух, и прежде, чем она поняла, что это происходит на самом деле, — Юра уже держал ее на руках, как ребенка, и ее руки обвивали его шею.
Он пронес ее по коридору, через полусвет и полутьму, осторожно опустил на кровать и сам сел рядом с нею, наклонился, не в силах ни на секунду оторваться от нее. Она почувствовала, как его губы скользят по ее щекам, по шее, как его поцелуи обтекают ее ключицы, вливаются в ложбинку груди. Страсть и нежность смешались в ее душе, страсть и нежность!
Его сияющие глаза были теперь открыты, она видела их почти вплотную к своим глазам, и ей казалось, что прямо из его глаз исходит шепот:
— Милая моя, любимая, как же я жил без тебя…
И она отвечала ему — его губам, глазам, она шептала слова любви единственному человеку, в каждом вздохе которого заключалось счастье ее жизни.
Она расстегнула его рубашку, и в то мгновение, когда обнажились его плечи, — она увидела, что и ее тела больше ничто не стесняет: платье словно само собою исчезло, упало на ковер.
Все происходило само собой, незаметно подчиняясь движениям его сильных рук. Они уже лежали, прижавшись друг к другу, обнаженные, поверх прохладного покрывала, и Лизе казалось, что он целует ее всю, что на все ее тело хватает его губ и рук. И она целовала его плечи, грудь, пальцы, когда они оказывались рядом с ее губами — и тут же вновь встречались губы, сливаясь в поцелуе.
Тело его полыхало, как огонь, но не обжигало, а лишь горячило. Она чувствовала, как растет его желание, как все более прерывистым становится дыхание — ему, как и ей, хотелось одновременно и продлить наслаждение взаимных ласк, и поскорее слиться воедино, ощутить общий трепет тел, погруженных друг в друга.
Неожиданно он оторвался от ее губ, она почувствовала, как его поцелуи скользят вниз, ласкают ее живот, как его голова опускается еще ниже — и, пронзенная трепетом наслаждения, она погрузила пальцы в его рассыпающиеся волосы. Может быть, она даже сделала ему больно, сжимая пальцы, едва не теряя сознание от непрерывного тока, вливавшегося в ее тело, когда Юрины губы касались заветных его уголков.
Потом, в то самое мгновение, когда наслаждение почти достигло высшей точки, — она почувствовала, что его прерывистое дыхание снова щекочет ей шею, что он входит в ее тело своей горячей плотью и двигается в той тайной глубине, куда только что стремились его губы.
Она чувствовала внутри себя каждое его движение, хотя восторг охватывал ее всю, выплескивался счастливыми вскриками. Все, что происходило с ними сейчас, происходило одновременно; они не просто принадлежали друг другу — они были друг другом, как будто никогда и не существовали раздельно, и никогда больше не будут раздельно существовать.
Юрины глаза снова были полузакрыты, по лицу его волнами пробегали все те чувства, что сотрясали его тело, исторгали стон из его груди.
— Лизонька моя, Ли-и-за, ох, как же хорошо…
И самое сильное его содрогание она ощутила в себе вместе с собственным, пронзившим ее сильнее тока, сильнее одной только телесной сладости — так, как пронзает осуществленная любовь!..
Юра застыл над нею, словно возвращаясь из неведомых пространств; пот струился по его лицу, падал на Лизины губы солеными каплями, смешиваясь с ее счастливыми слезами.
Полумрак спальни охватывал их, лежащих теперь рядом, в объятиях друг друга. Юра целовал ее лицо с невыразимой нежностью, его глаза полны были нежностью, как бездонные колодцы. Но Лиза совсем не чувствовала в нем спокойной удовлетворенности — наоборот, видно было, как он взволнован, как порывается что-то сказать…
— Лиза, Лизонька! — вдруг произнес он, слегка отодвигаясь от нее. — Можно я закурю?
— Конечно, Юра, о чем ты спрашиваешь!
— Я волнуюсь, мне так много надо сказать тебе… Нет, не много! Лиза, хорошая моя, я люблю тебя — и это все, что я хочу тебе сказать! Я представить не мог, что это так…
Его слова сотрясали ее душу так же, как его плоть сотрясала ее тело.
Юра протянул руку к столику рядом с кроватью, вспыхнул огонек сигареты, ярче высвечивая его лицо. Он словно боялся взглянуть на Лизу, пытаясь справиться со своим волнением. Тут же затушил сигарету в пепельнице, стоящей на столике, и снова обернулся к ней.
— Юра, милый, хороший мой, почему ты так взволнован?
Она вглядывалась в его лицо, стараясь разгадать причину его тревоги, но не могла понять… То, что она услышала, прозвучало так неожиданно, что Лиза едва не заплакала.
— Я не мог поверить, что ты можешь меня любить.
Услышать эти слова от самого удивительного, самого необыкновенного мужчины, какого она видела в жизни, — как непонятно это было, как необъяснимо! Но она не стала убеждать его — какие слова могли передать то, что происходило сейчас в ее душе?
— Единственный мой, я тебя люблю, — сказала она, приникая к нему, и он прижался щекой к ее волосам, замер, точно ее слова продолжали звучать в нем.
Потом она приподнялась на локтях, приложила ладони к его щекам, коснулась пальцами его ресниц, влажных, потемневших волос у него на лбу.
— Юра, счастье мое, я жить не могу без тебя, дышать не могу…
Она снова положила голову ему на грудь, чувствуя виском, как колотится его сердце.
Шрамы на его груди еще не посветлели — красные, напряженные, они казались совсем свежими. Их было несколько — один совсем близко от левого соска, и Лиза вздрогнула, увидев их прямо у своих глаз. Юра почувствовал ее испуганное движение, его рука тоже дрогнула на ее плече.
— Что с тобой? — шепнул он.
— Тебе… Тебе не больно? — спросила она. — Они выглядят так, как будто вот-вот лопнут… Я не подумала, что тебе может быть тяжело… все это.
Она не видела его улыбку где-то над своей головой, но тут же почувствовала, что он улыбнулся в полутьме.
— Не лопнут. Все прошло, Лизонька, не о чем волноваться. А хоть бы и не прошло — все равно… Я не хочу об этом думать, я о тебе буду думать, да?
Прошептав это, он подхватил ее под мышки, как маленькую — как когда-то на улице у Ингиного подъезда, вспомнила Лиза, — и подтянул повыше: так, что их губы снова оказались рядом и сомкнулись…
Они не спали всю ночь — отдаваясь неодолимой силе, влекущей друг к другу их души и тела, сотрясающей и ласкающей, страстной и нежной силе. Любовь, всепобеждающая любовь соединила их этой ночью, и никто был не в силах и не вправе их разъединить.
Никогда он не видел Юру таким.
Сергей вспоминал те моменты, когда ему непонятно было, какое чувство отражается в Юриных глазах — когда тот смотрел на льдины, плывущие по темной воде, когда Юля медленно двигалась в золотистом полумраке комнаты и Юрка не отводил от нее глаз… Когда он слушал Сашу Неделина и думал о своем, прищурившись, глядя то на пламя лесного костра, то на его отблески в речной воде…
Все-таки их было не так уж много, этих моментов — почти все, что происходило с Юрой, было понятно Сергею; он чувствовал даже то, что не мог выразить точными словами.
Но таким он не видел его никогда. И запрещал себе понимать, хотя разгадка была проста — достаточно было взглянуть на Юру и Лизу, чтобы понять: произошло то, что должно было произойти между ними неизбежно. И Сергей отводил глаза, подавляя в себе чувство скрытой и неизбывной боли…
Он даже знал, когда это произошло: догадался по тому, что в понедельник утром Юрка выглядел совершенно отрешенным — никогда такого не бывало с руководителем «Мегаполис-инвеста», способным с ходу «завести» любое количество самых разнохарактерных людей.
— Случилось что-нибудь? — спросил Сергей, зайдя к Юре, как обычно, перед недельной планеркой.
— Случилось? Нет. Или — случилось, не знаю; не от слова «случай». Не обращай внимания, сейчас приду в себя.
Трудно было не обратить внимание! Но Ратников быстро взял себя в руки, это он умел. Совещание он уже проводил, как обычно — мгновенно улавливая главное в докладах начальников отделов, отдавая короткие и точные распоряжения и твердо держа в руках бразды правления своим «Мегаполисом» и работающими в нем людьми.
Сергей задержался и после совещания: надо было обсудить то, что находилось в стадии становления и не предназначалось для широкого круга. Псковитин знал, что это-то и есть самое важное для Юры: ни успешно работающие заводы, ни налаженные английские фирмы, ни корабли во Владивостоке не вызывали у Ратникова такого острого интереса, как уже созданная, готовая к работе «система», состоящая из информационной службы, проектирующих, строительных, эксплуатационных фирм, на которую Ратников положил столько времени, к которой привлек столько людей и которая вот-вот должна была заработать в полную силу, включившись в мощный европейский концерн через Германию.
— Меня что-то настораживает, Юра, — сказал Сергей, когда они остались одни.
— Почему? — тут же спросил Ратников.
— Трудно объяснить… Наполовину — интуитивно, я нюхом чую какую-то опасность, но выводы делать пока рановато. А наполовину — реально. Я просто не уверен в этом Звонницком.
Звонницкий был начальником службы информации — новой, созданной Ратниковым специально для этого проекта и располагавшейся не в центральном здании «Мегаполис-инвеста». В руках Звонницкого оказались сосредоточены важнейшие нити «системы» — пожалуй, после Ратникова он оказывался самой влиятельной фигурой в ней.
Сейчас, пока «система» еще не включилась на всю катушку, служба информации занималась тем, что собирала банк данных обо всех российских фирмах, могущих представлять хоть какой-нибудь интерес в будущем, — и уже по тому, как велик был составленный ею подробный список, можно было понять масштаб готовящегося проекта.
— Я в нем не уверен, — повторил Псковитин. — Это впервые такое — что я не могу на все сто поручиться за человека, от которого так много зависит. Вроде и работает нормально, и, ты говоришь, профессионал высококлассный — а я не уверен, что он работает только на нас…
— Ты знаешь что-то конкретное?
— Ну-у, если б знал! Другой был бы разговор… Говорю же: какие-то очень косвенные свидетельства того, что доверять ему опасно. Как хочешь, Юра, — я бы его сменил, и чем скорее, тем лучше!
— Хорошее дело, Серега! — Ратников встал, прошелся по кабинету. — Заменить человека, который все наладил, который так или иначе владеет всей информацией! Во-первых, это даже технически трудно, а во-вторых — по-моему, в этом случае гораздо больше опасность, что он начнет работать против нас: и от обиды, и просто для заработка. Разве нет?
— Да, — нехотя согласился Псковитин. — Это-то и неприятно: как будто сами себя в угол загнали… Ладно, что попусту воздух сотрясать! Посмотрю еще — может, зря нервничаю.
Ему был не слишком приятен этот разговор: он считал Звонницкого своим проколом — в конце концов, в его обязанности входила всесторонняя проверка и он должен был все сделать задолго до того, как тот начал работать. Черт его знает, как он проморгал…
Настроение у него было из-за этого настолько испорчено, что он почти забыл странную Юрину отрешенность и взволнованность, которая так бросилась ему в глаза с утра.
Но потом, через несколько дней — он просто не мог не замечать, что душа его друга взбудоражена, что ему стоит огромных усилий включаться каждый день в обычную деловую жизнь.
Псковитин всегда знал, что бизнесмен Ратников сильно отличается от своих коллег — отличается каким-то душевным избытком, в котором не было никакой необходимости для успешной коммерческой деятельности. Порою Сергей видел, что Юре приходится сознательно «выключать» какие-то свои способности, чтобы соответствовать тому, чем он занимался сейчас.
Он всегда был такой — и в детстве, занимаясь математикой, мог всю ночь читать какие-то малопонятные «слепые» ксерокопии, никакого отношения к математике не имеющие, или, например, объяснять Сережке, почему человеческая внешность не совпадает с отражением в зеркале…
Но теперь он его ни о чем не спрашивал: сначала просто потому, что знал — все, что возможно, Юрка и сам ему расскажет, а потом — потому что догадался и стало не до расспросов…
Если Юра выглядел потрясенным, растревоженным, то Лиза, наоборот, казалась такой счастливой, как никогда прежде. То удивительное сияние, которое лилось из ее глаз, стало теперь настолько сильным, направленным — как казалось Сергею, — что ему хотелось зажмуриться, встречая ее взгляд: он знал, что это сияние предназначено не ему…
Они оба были счастливы с Юрой, в этом не было никакого сомнения — хотя даже в эти, первые, дни их взаимного счастья в Юрином взгляде, обращенном на Лизу, никогда не гасла тревога. Да он как будто боится, что она исчезнет! — поразился Сергей.
Юрка больше не предлагал вечерами проехаться куда-нибудь. Заезжал только по утрам в бассейн, как они делали это всегда. Но и в эти утренние ясные минуты, выходя из воды чуть уставшим и посвежевшим, он был сосредоточен на том, что происходило в его душе. И он думал о чем-то, думал мучительно и напряженно — Сергей видел, что эти мысли омрачают его счастье…
Псковитин отдавался работе яростно, это было теперь единственным, что спасало его от мучительных размышлений. Но это — днем, а вечерами, если оставался дома, давили невыносимым одиночеством даже стены квартиры на проспекте Вернадского.
Он давно уже знал, что женщины, появлявшиеся время от времени, не способны успокоить его душу — а теперь их было мало даже для его тела; впервые Сергей почувствовал, как неразрывна связь между телом и душой…
Каждая минута того вечера, который они провели с Лизой в Кускове, стояла у него перед глазами так ясно, как будто все это происходило вчера. Он и представить себе не мог, что будет, как мальчик, вспоминать прогулку с девушкой по дорожкам парка — и как куртка сохранила тепло ее тела…
Сергей и сам не понимал, почему вдруг сказал Лизе, что она похожа на Катю Рослякову. Ничего общего не было у нее с этой чернобровой, вечно жаждущей плотской любви женщиной. Да он и не любил ведь Катю, несмотря на то, что провел с нею немало приятнейших часов, — а от одного взгляда на Лизу сердце у него сжималось.
Сергей не привык нащупывать внутреннюю, неназываемую связь между явлениями, и сейчас его мучило и сердило то, что он не понимает, почему светящийся Лизин взгляд вдруг вызвал у него эти юношеские воспоминания.
И он набрасывался на работу, засиживался до ночи в своем кабинете, мотался целый день по городу, встречаясь с людьми, — приглушая, как зубную боль, свое неизбывное одиночество…
А дел у него было предостаточно, их всегда было много в «Мегаполисе»: Юрина энергия словно вызывала их, выводила из глубин человеческой жизни, закручивая в тугие узлы.
Сейчас Псковитин занимался Звонницким — по сути, делал то, что должен был сделать давным-давно, в сотый раз перепроверяя его связи. И чем дальше заходила проверка, тем мрачнее становился начальник службы безопасности…
Собственно, началось все с мелочи: выяснилось, что Звонницкий, которого все работавшие с ним люди считали отличным специалистом по информационным сетям и человеком довольно узким, ограниченным во всех житейских потребностях, — выяснилось, что он имеет политические пристрастия, ходит на какие-то сомнительные конференции, посвященные вопросам глобального мирового переустройства. В общем-то, в этом не было ничего предосудительного — Сергей знал, что Ратников лояльно относится к любым политическим взглядам, кроме тех, которые он называл бесчеловечными. И почему бы их новому сотруднику не увлекаться какими бы то ни было идеями, не имеющими непосредственного отношения к его работе?
Но люди, собиравшиеся на этих конференциях, — вот кто привлек внимание Псковитина! Без всякой радости он обнаружил, что там бывают не только писатели, артисты и прочая богемная шушера, как ему показалось сначала, а и крупные бизнесмены — все, как один, с определенной репутацией и крепко связанные с политикой — что уже само по себе было неприятно. Следовало тщательнейшим образом проверить, чем занимается в этой компании Звонницкий, — и Псковитин уже не тешил себя иллюзиями, что тот просто просиживает штаны, слушая бойких говорунов.
Такая проверка требовала времени и была неприятна Псковитину главным образом тем, что затрагивала вопросы неконкретные, двусмысленные, связанные с человеческими убеждениями и идеями.
«Может, предложить Юрке самому этим заняться?» — думал он иногда, понимая, что подобные материи доступнее Ратникову, чем ему. Но совесть и самолюбие удерживали его от этого: ведь он уже проверял Звонницкого, когда Ратников назвал того в качестве возможного главы новой информационной службы, — проверил и дал положительный ответ. Как же теперь взваливать на Юру груз собственной возможной ошибки?
Сергей размышлял об этом утром, лежа в кровати и затягиваясь первой сигаретой, — он давно уже привык курить с утра, хотя отлично понимал, что это не укрепляет здоровье. Впрочем, сигарета, выкуренная в постели, не мешала ему потом делать привычную свою, десантную еще, утреннюю разминку. Потом он ехал в бассейн или на теннисный корт, включаясь в свой обычный дневной ритм. Только бегать по утрам он не любил, ему приходилось заставлять себя это делать — почему-то терпеть не мог старательных спортсменов, трусящих по парку в сопровождении собачек.
Мокрый ноябрьский снег лепился к оконному стеклу, нагонял тоску — хотя Сергей давно уже приучил себя не обращать внимания на погоду. Но когда окна были залеплены этой серой кашей, собственное одиночество казалось ему особенно безнадежным…
Месяц прошел с того дня, когда он понял, что Лиза потеряна для него. С той самой минуты, когда он догадался, что произошло между нею и Юрой, у него и мысли не появилось о том, чтобы «побороться за свое счастье» — это было так же смешно и безнадежно, как бороться с самим собой, и не потому, что Юра был сильнее, а просто потому, что Сергей заранее знал: победа над ним была бы на самом деле поражением. Юрка вообще был вне той сферы Сергеевой жизни, где мыслима была борьба.
И он молчал, сжав зубы, понимая, что Лиза потеряна безвозвратно, и больше всего боясь теперь, что Юрина душа снова закроется для него.
Была суббота, но это ничего не значило: Псковитин собирался сегодня в «Мегаполис» — он, как и Юра, оставлял себе только один выходной день, да и то не всегда.
Для себя он никогда не вызывал ни машину, ни охрану, скрывая это от Юрки, чтобы не подавать дурного примера. Правда, Ратников заметил это однажды, но в ответ на его подколку Сергей тут же заявил:
— В меня не стреляют у собственного подъезда, а если и вздумает какая сволочь — у меня реакция все равно получше, чем у любого охранника.
Это было правдой: несмотря на то, что Псковитин отбирал людей в охрану более чем тщательно, обращая внимание на боевой опыт бывших афганцев, — с ним, командиром разведывательно-диверсионного батальона, никто из них не мог тягаться. Он страшно жалел даже не о том, что в тот февральский день Юра выходил из подъезда без охранника, — он жалел, что сам не был рядом с ним.
Тогда Юрку спасло только старое, в три обхвата, дерево во дворе: после того, как несколько пуль из ТТ попали в Ратникова, он упал так, что контрольный выстрел в голову сделать было невозможно.
— Время просто выбрали неудачное, — смеялся он потом. — Если б вечером — обошли бы деревце и дострелили, а так — народ набежал, неудобства…
Может, так оно и было, но Сергей считал, что в тот раз Юрку хотели только попугать, да перестарались — при чем тут дерево, кому оно может помешать, так же, как и набежавший народ!.. Его укрепляло в этом убеждении и то, что покушение не повторили: он знал, что если бы Юра стал в тот раз предметом охоты по-настоящему — все было бы уже давно кончено.
А то, что он так и не нашел тогда этих людей, — Псковитин добавлял к числу постыдных, невыносимых воспоминаний, которых у него даже и после Афгана было немного…
После того случая он ни разу не позволил себе расслабиться, обрубал все хоть мало-мальски опасные связи, которые могли бы возникнуть у «Мегаполис-инвеста» из-за Юриной готовности рискнуть. И вот теперь эта головная боль — Звонницкий с его информационными сетями, к которым Сергей чувствовал стойкую, по-мальчишески упрямую неприязнь — с тех самых пор, как Саша Неделин забивал Юрке голову всеми этими глобальными идеями…
Сегодня он поехал не в бассейн, а на корт — и поэтому разминулся с Ратниковым, который никогда не играл в теннис по утрам, предпочитая плавание. Сергей увидел его спортивный «форд» только у здания «Мегаполиса» и сердито хмыкнул: все равно норовит гонять один, и за рулем!
Гулкой пустоты не чувствовалось в старинном особняке, даже когда людей в нем не было. В этом и было особое, живое тепло старых зданий: наверное, тени, населявшие их, не оставляли места для пустоты. А в их особняке, судя по всему, жили добрые призраки: ни в одном помещении Псковитин не чувствовал себя так хорошо, как здесь, хоть и относился скептически к этим Юриным измышлениям о старых тенях.
Узнав от охранника, что Ратников уже у себя, он сразу поднялся к нему наверх, чтобы выругать за лихачество на машине.
— Юра, ты бы хоть на работу ездил по-человечески! — сказал он с порога, но тут же словно споткнулся об Юркин взгляд.
Тот стоял у огромного, во всю стену, окна, перед которым располагался его рабочий стол, и смотрел на вошедшего Сергея с таким отчаянием, какого тот и предположить в нем не мог.
— Юр, что это с тобой? — испуганно спросил он. — Тебе плохо?
— Сам не знаю, Серега. Мне хорошо — и сердце разрывается, хоть в воду головой. — Помолчав, он объяснил: — Юля звонила. Она, конечно, старается не подавать виду, но я же слышу — у нее слезы в голосе, она уже догадывается, что случилось. А что я ей могу сказать, чем успокоить?
В эту минуту, видя Юрино отчаяние, Сергей как-то забыл, что и его собственные душевные муки были связаны с тем, о чем говорил сейчас его друг. Поэтому он спросил Юру без всякой задней мысли:
— А может, это все пройдет? Ну, с Лизой?.. Вы ж с Юлей все-таки столько лет — всю жизнь, считай…
— Не пройдет, — ответил тот. — Я долго держался, я же сразу почувствовал, кто она для меня… Думал, будем дружить, — усмехнулся он. — Да что там обманывать — мне просто хотелось ее видеть все время, не мог себя перебороть. Я не жалею, Серега! — сказал он с такой страстью, какую Сергей не мог вспомнить в его голосе. — Но я Юлю жалею…
Сергей молчал — что он мог сказать?
— Думаешь, на жалости долго можно продержаться? — спросил он наконец.
— Да нет, это я не так сказал. Если бы только жалость! Я забыть не могу, понимаешь? Как бежали тогда с реки, самогон пили — помнишь? И потом, как первый раз с ней — в деревне на сеновале, сухая ромашка в волосах запуталась… Это теперь одни воспоминания — но я их не могу пересилить. Хотя все переменилось…
— Воспоминания — конечно, воспоминания… — сказал Сергей. — А все-таки, Юр, — вы ведь давно уже с Юлей… врозь живете, и вообще… Ведь все в прошлом, ты сам понимаешь!
Видеть Юрку в таком состоянии было настолько невыносимо, что Сергей, забыв о себе, готов был бросить ему любой спасательный круг. Юра слегка поморщился.
— Ну при чем здесь «врозь»? Я знаю, все так думают: мы отдалились, не заметим, как расстанемся. Это ерунда, Серега! Это же не она мне навязала такую жизнь — просто так сложилось у нас обоих, и я жил так и ни разу не сказал ей, что меня хоть что-то не устраивает. А теперь, значит — извини, дорогая жена, я себе нашел молоденькую девочку, она всегда рядом и смотрит мне в рот? Ведь так это выглядит, каково Юльке это понимать? Я же ненавижу это все — выставки этих девочек сопливых, которыми они друг перед другом хвастаются, как лошадками! А сам…
— Что ж ты делать будешь, Юра? — спросил Сергей, зная, что это для Ратникова всегда было главным: что делать в той или иной ситуации?
— Не знаю. Такой сволочью, как сейчас, я себя никогда еще не чувствовал. Перед Лизой, перед Юлей… Перед собой. Ты же понимаешь — это не то что к Карине ездить после кабака…
Еще бы не понимать! Сергей вспомнил Лизин светящийся навстречу Юре взгляд — какая уж тут Карина…
— Ладно, Сереж! — Ратников пристукнул ладонью по столу. — Разберусь, не маленький. — Лицо его тут же осветилось. — Хотя с ней я себя чувствую именно маленьким, надо же такое! То есть это тоже неправильно я говорю — ее на все хватает одновременно, понимаешь? С ней всяким можно быть — каким ты в состоянии быть, таким и будешь…
Сергей вздрогнул при этих Юриных словах: он вспомнил, какое чувство вызывала Лиза у него самого, и поразился совпадению, которого сам не мог выразить так точно. Он не хотел больше говорить об этом.
К счастью, и Юра тут же спросил его о Звонницком — эта тема волновала последнее время их обоих.
— По-моему, ты все-таки преувеличиваешь, — сказал Ратников. — Ты же сам говоришь: не прослеживается никаких деловых контактов, о которых мы могли бы не знать.
— Я молчу пока, Юра. Как смогу сказать что-то пояснее — скажу. Как он работает — в порядке все?
— Да отлично работает, я очень им доволен! Дотошный, нудный даже, а память, а скорость соображения — как у компьютера, ей-Богу! Он вообще-то золотой человек для дела, не хочется верить в плохое…
— Ну и не верь пока. Все равно уже — не скрывать же от него что-то, раз он работает!
— Да это и невозможно, я же тебе говорил! Он на ключевом месте, это нереально — скрыть хоть что-нибудь.
— Слушай, Юр, — спросил Псковитин. — А почему ты его поставил туда — что-то я о нем раньше не слышал…
— А я давно о нем знаю, — ответил Ратников. — Еще с тех пор, как…
— Это из тех, Сашкиных? — вдруг догадался Сергей.
— Да. А что?
— Дурак ты, Юрка, вот что! — возмутился Псковитин. — Ты забыл, как ты с ними расстался? Елки-палки, а я-то думал: откуда он взялся, этот Звонницкий!
— И что ты хочешь сказать? — Лицо у Юры стало напряженным, даже правая рассеченная бровь делала его не немного удивленным, как обычно, а сердитым. — Пойми, это не те люди, чтобы мстить! Мы с тобой уже привыкли всех подозревать — все правильно, у нас жизнь теперь такая. А это прошлая жизнь, понимаешь? Да, я с этими людьми разошелся, но это — моя юность, это вопрос моей души, моих жизненных устремлений, а не проблема экономического шпионажа!
Сергей видел, что Юрка взволновался, что он заводится, и мысленно обругал себя за то, что высказал ему свои подозрения — вместо того, чтобы потихоньку проверить эту линию, которая могла быть связана с Юриной «прошлой жизнью».
— Ладно, ладно, — примирительно сказал он. — Будем считать его ангелом. Я еще кое-что проверю для очистки совести — и все.
Юра никогда не спрашивал у Сергея, как он проверяет людей: знал, что это происходит не через «детектор лжи», — и ладно. Он понимал, что у подполковника Псковитина имеется достаточно связей в разных сферах, где работают теперь его бывшие сослуживцы.
— Надолго ты сегодня? — спросил Сергей.
— Нет, часов до пяти посижу.
По той едва заметной счастливой полуулыбке, которая мелькнула на Юрином лице, Сергей понял, что он встретится сегодня с Лизой.
— Юра, — решился он спросить, как ни тяжело дался ему этот вопрос. — Ты прости, что я лезу: ты где теперь живешь, на Котельнической? Ты пойми, я ж не потому…
— Да я понимаю, ну что ты! Я сам не разберусь, где. Вроде к ней не переезжал, но почти всегда у нее остаюсь. Не могу я ее на Котельническую привозить, и она чувствует — не хочет, мы даже не заговариваем об этом…
Сергей понял то, чего не договорил Юра: он ждал Юлиного приезда, чтобы попытаться решить все окончательно.
— Ладно, — Сергей тяжело поднялся из-за стола. — Ты один все-таки не езди. Ну что тебе стоит ребят вызвать? До понедельника, Юр. Если что — звони, я дома.
— Слушай, Сережа, ты почему не женишься? — вдруг спросил Ратников, когда Сергей уже стоял у двери. — Такие женщины вокруг тебя вьются! Я иногда как подумаю — приходишь один в свою эту берлогу юго-западную…
Сергей только усмехнулся: давно ли Юрка сам приходил один в свою Котельническую берлогу! Наверное, сейчас только почувствовал, по контрасту…
— Дуры, — спокойно объяснил он — не говорить же Юрке о том, что было с недавних пор истинной причиной! — Дуры попадаются, не хочу хомут на себя надевать. Вот как попадется не дура — сразу женюсь, честное пионерское.
Юра улыбнулся ему вслед; спускаясь вниз по лестнице, Псковитин спиной чувствовал его улыбку.
С ним ей было хорошо во всем.
Она чувствовала его присутствие всегда, и это было необыкновенное ощущение: он был одновременно и внутри ее, как часть ее души, и вместе с тем именно его существование во внешнем мире наполняло смыслом ее жизнь.
После той ночи, само воспоминание о которой заставляло ее задыхаться от счастья, Лиза жила словно в тумане. Наверное, она странно выглядела со стороны: иногда, если случайно обращала внимание на окружающих, — ловила на себе удивленные взгляды прохожих, но тут же забывала о них.
В таком же состоянии, похожем на сомнамбулическое, она выполняла какую-то работу в «Мегаполисе», совершенно машинально. И хорошо еще, что ее работа была связана с Юрой: как только он появлялся, все в ней прояснялось, менялось; предметы и события приобретали отчетливые очертания.
Он подходил к ней, улыбался, заглядывал в глаза, и она тут же ловила невидимый луч, исходящий из его глаз, — и с этого мгновения они становились неразрывны.
Она не удивлялась тому, что он может работать, быть погруженным в свои дела, усталым, сердитым или довольным: что бы с ним ни происходило, она чувствовала каждый его шаг, как собственное сердцебиение, и ничто в его жизни не было для нее посторонним.
Домой она всегда уезжала одна: не потому, что Юра стеснялся их близости, а просто потому, что ее рабочий день заканчивался гораздо раньше, чем его. И она ждала его допоздна в своей тихой квартире, и знала, что он придет.
Заканчивался январь — сырой и слякотный в этом году, с промозглым ветром и быстро тающим мокрым снегом. Юра приходил, когда сумерки совсем сгущались, и по тому, как учащенно начинало биться сердце, Лиза чувствовала его приближение раньше, чем раздавался короткий, нетерпеливый звонок.
Кажется, эти мгновения в маленькой прихожей, когда он обнимал ее, еще не успев снять плащ, были единственными, когда она не чувствовала того живого жара, что исходил от него всегда, — только свежесть январьского воздуха, прохладу блестящих капель, тающих на его волосах… Они стояли в темной прихожей долго, словно боясь пошевелиться, прислушиваясь к дыханию друг друга и не размыкая объятий.
Потом они ужинали на кухне, и Юрины глаза уже искрились любимыми ее таинственными искорками, щеки розовели, и голос был веселым.
— Тебе не скучно здесь, Юра? — спросила она однажды. — Может, ты хочешь куда-нибудь поехать поужинать?
— Тебе скучно? — тут же подхватился Ратников. — Лиза, куда ты хочешь, скажи — немедленно поедем!
— Нет, нет, не мне! — Она приложила руку к его губам. — Тебе?
Он улыбнулся.
— Мне — нет. И куда ехать? Я ведь и раньше не любил этого всего. А теперь…
Она не спрашивала, что — теперь. Это было понятно без слов.
Сначала ей казалось, что весь он понятен ей, что нет ни одного уголка в его душе, который оставался бы темен для нее. И только когда прошел месяц, другой — Лиза поняла, что для этого мало той женской интуиции, которой она обладала в избытке.
Он был старше ее — именно это она с удивлением поняла однажды. За каждой его фразой, за каждым движением и за каждой привычкой стояло прошлое, которого она не знала, и не всегда об этом прошлом можно было просто догадаться.
Как ни странно, у нее никогда не было такого ощущения неведомого прошлого в то время, когда она встречалась с Виктором Третьяковым. Там все было проще: Лиза даже не задумывалась о том, что он вдвое старше ее, это как-то само собою подразумевалось. Пожалуй, ей интересно было — особенно в начале их знакомства — узнать что-то о его жизни, но это был обыкновенный интерес к новому человеку, и не более того.
А Арсений был молод, и прошлое у него было самое обыкновенное: школа, институт, работа в Склифе. Лиза даже не расспрашивала его никогда обо всем этом — не потому, что ей это было безразлично, а потому, что она словно бы заранее знала, что он ей расскажет, — и не ошибалась.
С Юрой все было совсем по-другому. Она чувствовала его возраст не по усталости — какая там усталость, при его-то кипучей и легкой энергии! — а по тому, как вдруг, в какой-нибудь мимоходом брошенной фразе, даже взгляде, открывалось перед нею, как много им передумано и перечувствовано.
Иногда это пугало ее: ей казалось, что они далеки неизмеримо, что она для него — просто игрушка, девочка, забава в то время, которое свободно от главной его жизни, что ей никогда не понять происходящего в его душе, что они никогда не будут близки по-настоящему.
У нее не было никаких реальных оснований для таких мыслей — наоборот, она никогда и представить себе не могла, что мужчина может относиться к женщине так бережно, как относился к ней Юра. И все-таки Лиза признавалась себе, что именно с интимной сферой их отношений более всего связана ее смутная тревога.
В ту, первую, их ночь все получалось, как ей казалось, само собою: движения их были настолько слитны, тела подчинялись какой-то неведомой силе — и какие тут могли быть размышления, какие сомнения! Но потом, через несколько дней, ее охватил страх — да ведь она ничего не умеет, чем она может привлечь его, чем удержать?
Ее сексуальный опыт и в самом деле был невелик, да к тому же все, что происходило у нее с Арсением, покрылось теперь какой-то поволокой — иногда ей даже не верилось, что все это было с нею, и тот опыт никак не мог ей пригодиться. Да Лиза и сомневалась, что в любви возможен какой-то опыт — ведь это не ремесло, не профессия…
И она волновалась до дрожи в коленях, до полуобморока, когда следующим вечером после той ночи Юра позвонил в ее дверь…
Наверное, он почувствовал ее волнение — взгляд его стал вопросительным и даже тревожным.
— Что-нибудь случилось, Лизонька? — спросил он, останавливаясь в дверях. — Мне не надо было приходить?
Вместо ответа она положила руки ему на плечи, и лицо его просияло. Он прикоснулся губами к ее волосам, застыл, держа ее в объятиях. Потом взял в ладони ее лицо и поднял его вверх — ласково и властно.
— Ты не приедешь больше ко мне на Котельническую? — спросил он, и Лиза покачала головой, чувствуя, как счастье и слезы подступают к горлу одновременно.
Юра кивнул и не стал ни о чем расспрашивать — прошел в комнату, и она пошла за ним. Он был без плаща, в мягком светло-сером пуловере и потертых джинсах, и Лизе вдруг показалось, что он всегда был в этой комнате — так естественно было его присутствие здесь.
— Не надо было тебе убегать. Я же все и так понимаю, мы бы вышли с тобой вместе, — сказал он, останавливаясь посреди комнаты. — Но — ерунда, неважно, да? Иди ко мне, моя хорошая…
Люстра была выключена, мягкий свет торшера заливал комнату, и у Лизы перехватило дыхание: так красив был Юра — высокий, стройный — в этом золотистом свете, такою нежностью лучились его глаза.
Он обнял ее осторожно, точно боясь испугать, но тут же она почувствовала, что не только нежность, но и страсть, неодолимое желание владеет им сейчас, заставляет вздрагивать его пересыхающие губы. И она прильнула к нему, отвечая его страсти, безоглядно отдаваясь его воле.
— Я скучал по тебе, Лиза моя, — прошептал он в промежутках между поцелуями. — Я так скучал по тебе — как только дверь за тобой закрылась…
В тот вечер она снова не поняла, как внимательно он прислушивается к ней, как незаметно направляет каждое ее движение. Это уже потом, гораздо позже, ей показалось, что ему как будто бы и неважно собственное наслаждение, и все, что он делает, — делается для нее… Такое открытие могло бы наполнить ее счастьем, гордостью и благодарностью — но к этим чувствам примешивалась непонятная тревога. Связанная именно с тем, что она совсем не знала его и не могла понять…
Юра был неутомим в любви, и Лиза очень скоро забыла боязнь собственной неопытности: она не думала о его опыте и не хотела думать, но его счастливой страсти с избытком хватало на то, чтобы близость доставляла радость им обоим.
Он мог делать с нею все, что хотел, она не чувствовала ни стеснения, ни неловкости, подчиняясь ему, — да и какое могло быть стеснение, когда он легко и мгновенно приподнимал ее над собой, и потом бедра его двигались под нею, между ее раздвинутых ног, и каждое его, снизу вверх, движение доставляло ей неизмеримое наслаждение, пронзало ее сладкими судорогами…
И ей казалось, что он совсем не устает! Когда оба они отдыхали от любовного жара, Юра вдруг брал ее на руки и начинал ходить с нею по комнате, как с ребенком, и это тоже получалось у него легко, как будто не сотрясала их только что страстная лихорадка, как будто подушка не была мокрой от пота, струившегося у него со лба.
— Родной мой, ты не устал? — спросила как-то Лиза, услышав его прерывистое дыхание в полутьме в эти минуты отдыха. — Ты дышишь тяжело…
— Не обращай внимания. Это не из-за того… Просто легкие не совсем в порядке, давно. Сейчас пройдет.
Она ожидала, что он объяснит ей, что с ним, но Юра молчал, и вскоре его дыхание стало ровным, и он поцеловал ее.
— Я останусь у тебя сегодня? — спросил он в тот, первый, вечер.
— Да.
Он остался, и ночью, то и дело просыпаясь, Лиза чувствовала его горячее тело рядом, прижималась к нему, и Юра, не открывая глаз, гладил ее плечо, на котором лежала его рука.
Больше он не спрашивал ее, можно ли остаться. Она привыкла к тому, что его радиотелефон звонит иногда среди ночи на полу у дивана, и он разговаривает с Владивостоком или Нью-Йорком, а наутро рассказывает ей, в чем было дело.
Но он не просил у нее ключ и каждый раз звонил у двери, приходя, и вещей его не было здесь: по утрам он вставал затемно, уезжал к себе на Котельническую и появлялся в офисе в свежей рубашке, в отглаженном костюме, как всегда прежде. И если он уезжал куда-нибудь в командировку, он никогда не заезжал к ней прямо из аэропорта.
Она не хотела говорить с ним об этом. Да и о чем говорить — просить перевезти домашние тапочки? Разве она не видела, как сияют его глаза ей навстречу, не слышала, как торопливо взбегает он по лестнице — лифт не доезжал до ее этажа, — разве этого мало и все дело в том, где он бреется по утрам? Так убеждала себя Лиза, но что-то ныло у нее в сердце, когда утром, набросив длинный халат, она провожала его до двери, а потом смотрела в окно, как он вдет к машине — словно уходит навсегда…
Он сам сказал ей однажды:
— Не обижайся. Я не создан для того, чтобы разрушать, — может быть, это малодушие…
Она поняла, что говорить об этом не надо, — и не говорила. Но вообще-то они говорили друг с другом так же легко, как молчали — они с самого начала стали понимать друг друга с полуслова или вообще без слов.
— Если бы ты знала, какое у меня было удивительное детство, — говорил Юра в полутьме.
Огонек сигареты едва освещал его лицо. Он привык курить в постели, стал курить и здесь, у Лизы, как только понял, что ей это не мешает.
— Мне раньше казалось, родители больше думали о себе, чем о нас, — да, может быть, так оно и было. Но все равно — это как-то само собою получилось, просто оттого, что мы жили на даче постоянно. Я помню, мне шесть лет было, когда я вдруг понял, что у меня есть душа, — и потом все время к ней прислушивался и боялся: а вдруг она умерла?
Он улыбнулся — Лиза чувствовала, когда он улыбается, даже если не видела его лица.
— Ты думал, что, если она умрет, от тебя останется только пустая оболочка? — спросила она.
— Да? — Он не удивился, что она поняла сразу. — Но это, знаешь, не только радостное было состояние, но и мучительное — настоящее раздвоение личности. Я едва не свихнулся, пацаном ведь был. Лезу на дерево и вдруг думаю: а она что делает сейчас? Чуть не оборвался…
— А я совсем этого не боялась, и что она умрет — тоже не боялась. Наоборот — думала: раз она у меня есть — какая же смерть? Смерти не будет…
— Ты и сейчас так думаешь? — он затянулся сигаретным дымом.
— Сейчас я не думаю об этом. Я о тебе думаю, Юра, я всегда думаю о тебе, и это то же самое — смерти не будет…
Он снова улыбнулся, прижался щекой к ее волосам.
— Ты такая хорошая, Лиза моя родная…
Они сами не замечали, как засыпали — да и сон ли это был? Лиза ни на мгновение не переставала чувствовать его рядом с собою, и иногда просыпалась в страхе: не снится ли ей Юра? Но он действительно лежал рядом, она всматривалась в его лицо в рассветных сумерках и вспоминала тот мартовский серый день, когда впервые увидела его в склифовской палате. Глаза его были так же закрыты тогда, и вдруг ей начинало казаться, что и выражение его лица не изменилось: та же печать какого-то неизбывного страдания лежала на нем сейчас, и она не могла разгадать причину. Это было так несовместимо с Юрой, с его живым, веселым нравом, что Лиза пугалась, вглядываясь в горькие морщинки у его губ…
— С тобой что-то происходит? — спросила она однажды.
— Почему ты решила?
Это было рано утром, Юра собирался уходить, уже стоял в дверях. По квартире разносился запах кофе — Лиза всегда варила кофе перед его уходом, ожидая, что он предложит выпить его вместе. Но он уходил, и этот невыпитый утренний кофе был словно бы зримым выражением того необозначенного запрета, который всегда присутствовал в их отношениях.
— Ты такой… грустный, когда спишь…
— Когда сплю зубами к стенке! — он засмеялся. — Значит, хороший, да?
И хотя он обратил все в шутку, Лиза почувствовала, что он не будет говорить на эту тему, что его глубоко скрытая печаль находится как раз в тех уголках души, куда ей нет доступа…
Это и мучило ее, не позволяло быть совершенно счастливой. Тем более что вскоре и в обычной, «дневной» их жизни все чаще стали возникать ситуации, в которых она чувствовала себя лишней.
Нет, Юра не избегал ее, он по-прежнему рассказывал ей обо всем, чем был наполнен его день, и в делах «Мегаполис-инвеста» она, пожалуй, разбиралась уже не хуже Фриды Яковлевны. Но о том, что его угнетает, он с ней не говорил, и любая ее попытка узнать о причине его печали натыкалась на твердую стену отказа.
Хотя, конечно, она догадывалась, в чем дело. Лиза никогда не была малодушной, не боялась признаваться себе самой в неизбежном — но сейчас она, словно страус, пыталась спрятать голову в песок и сделать вид, что все в их общей жизни безмятежно.
Иногда, отвечая на телефонный звонок, он вдруг выходил на кухню — и она знала, что это не из-за того, что он скрывает от нее коммерческие тайны.
Звонила его жена. Лиза не знала, о чем он говорил с ней, но это всегда были долгие разговоры, и после них Юра даже не пытался казаться веселым. Он молчал, глядя перед собой невидящими глазами, и Лиза молчала тоже; потом он отводил от нее глаза.
Она старалась не думать о том, что будет дальше: в конце концов, она ведь догадывалась, на что шла, связывая с ним свою душу, — хотя бы на то, что ей так никогда и не придется связать с ним свою судьбу…
Так что и на работу, в особняк «Мегаполис-инвеста», они тоже приходили порознь, и это получалось само собой. Лиза не слышала вокруг себя каких-то новых разговоров, не встречала коротких понимающих взглядов — все относились к ней так же, как и прежде, хотя ей казалось, что ее отношения с Ратниковым ни для кого не являются тайной. Но все любили здесь своего неутомимого начальника, и иногда Лиза думала, что просто тень благожелательности к нему падает и на нее.
Она избегала Сергея Псковитина, словно была в чем-то виновата перед ним. Впрочем, он был сейчас очень занят и, кажется, ему было совсем не до Лизы. Во всяком случае, ни один мускул не вздрагивал на его суровом лице, когда они встречались где-нибудь на лестнице. К тому же она была не единственной переводчицей в «Мегаполисе», и у Псковитина не было необходимости обращаться к ней по работе.
«Неужели Юре и правда не скучно проводить вечер за вечером со мной наедине? — думала она. — Конечно, он не был любителем светской жизни, это правда, но все же — столько привлекательных мест, где можно провести время, ведь он не старик, во всем разочаровавшийся, и, хотя и устает, вовсе не выглядит по вечерам выжатым, апатичным — совсем наоборот!»
— Ты правда не хочешь никуда поехать? — спрашивала она его в самом начале, когда их отношения не были ничем омрачены, по крайней мере на первый взгляд. — Юра, ты скажи мне — может, ты просто со мной не хочешь нигде показываться? Так ведь это необязательно, ты можешь и один поехать куда-нибудь, к чему мне жертвы?
— Маленькая ты еще все-таки у меня, Лизонька. — Он сажал ее к себе на колени. — Маленькая, как зернышко, что-то еще вырастет? У меня много обязанностей, мне хватает — зачем мне еще куда-то ездить по вечерам? Я целый день мотаюсь, голова кругом идет от встреч — к чему мне вечером видеть все те же лица? Ты расскажи мне лучше, почему ты рисование бросила в шестнадцать лет — помнишь, ты говорила?
И они заговаривали об этом, и уже через несколько минут Лиза забывала обо всем, стараясь объяснить ему каждую минуту своей прошлой жизни. Она видела, что Юра понимает все, о чем она говорит ему, — это понимание светилось в темно-серой глубине его внимательных глаз. И, успокаиваясь под его взглядом, Лиза все-таки чувствовала в глубине души, что его мир не так распахнут для нее…
— Лиз, — сказал он как-то вечером в воскресенье. — Я тут решил вечер один устроить у нас в особняке, как ты на это смотришь? Знаешь, случайно пришло в голову, сидел в конференц-зале и подумал: а ведь пропадает зал, что этим стенам до наших совещаний, таких ли они видели людей! Это Владимирских был особняк, очень была известная в Москве семья. А теперь мы со своими инвестициями… Девочки сидят в информационном центре — глазки, как пуговки, бухгалтер головы не поворачивает от компьютера. Тоска зеленая и какое-то убожество.
Когда только он успевает об этом подумать? Лиза невольно улыбнулась, глядя на него.
— Что, смешны мои потуги? — спросил Юра, улыбаясь ей в ответ. — Ну и ладно, пусть смешно. А я все-таки пианиста одного приглашу хорошего, вот увидишь. Он и поэт еще, стихи свои почитает — хотя они, по-моему, пустоваты, но ничего.
— Почему же смешно, Юра? — слегка обиделась она. — Я люблю стихи и музыку люблю — ты молодец!
Она думала, Юра говорит о каком-то неопределенном вечере, но оказалось, все это должно произойти в четверг: он уже договорился с пианистом и поручил Рае и Верочке из информационного центра накрыть стол после концерта.
Лиза зашла к ним во время обеда, предупредив Фриду Яковлевну, что будет обедать у девчонок. Верочка торопливо допечатывала какую-то справку — кажется, для Псковитина.
— Ты не знаешь, Лиз, чего это Ратников пианиста позвал? — спросила она, быстро перебирая пальчиками по клавишам.
— Ой, ну понятно же, Верунь, — ответила ей Рая. — Он человек интеллигентный, любит серьезную музыку…
— Нет, ну все-таки… Странно как-то — если б хотя бы современное что-нибудь… Рая, я тебе обед свой отдам: у меня сегодня второй день диеты, только овощи вареные.
— Вы тут, я смотрю, уже обедаете, а, девочки? — раздался голос Сергея. — А справочка моя готова, Веруня?
— Готова, Сергей Петрович! — бодро ответила Верочка. — А на концерт вы придете в четверг?
— Почему же нет? Приду, я люблю музыку.
— Ой, правда? — с сомнением в голосе спросила Рая. — Ну надо же… А знаете, что классика будет?
— А я что, по-твоему, — попсу должен любить? — заметил Псковитин. — Или тебе, Веруня, потанцевать негде?.. Хороший вопрос! — усмехнулся Псковитин. — Лиза, ты очень занята после обеда? Зайди ко мне, пожалуйста.
И, не дожидаясь ее ответа, Псковитин вышел из комнаты.
Когда, ровно через час, Лиза постучалась к нему в кабинет, взгляд у нее был встревоженный. Псковитин поднялся ей навстречу из-за стола, подвинул кресло.
— Что-нибудь случилось, Сергей Петрович? — спросила Лиза.
— Нет.
Она облегченно вздохнула — действительно, мало ли для чего он хочет ее видеть, почему сразу надо думать, будто что-нибудь случилось?
— Ничего не случилось, — продолжал он. — Но я хотел предупредить тебя, чтобы ты, по возможности, удерживала Юру от необдуманных поступков.
Ей почему-то сразу вспомнился последний разговор с Подколзевым в «Максиме» и то, как Юра едва не ударил его, — и в груди у нее похолодело. Псковитин смотрел на нее прямым тяжелым взглядом, глаза у него были непроницаемые — как в первый день их знакомства в этом кабинете.
— Сергей Петрович, вы думаете обо мне что-то… плохое? Вы не доверяете мне? — спросила она, встретив этот взгляд.
Что-то промелькнуло в его взгляде — тоска, нежность или отчаяние — она не успела понять; и снова ничего нельзя было прочитать в этих светлых спокойных глазах.
— Ничего подобного, ты же знаешь — иначе разве я стал бы говорить с тобой об этом? Просто Юра не всегда бывает выдержанным, склонен действовать импульсивно. Он всегда такой был. — При этих словах Псковитин улыбнулся. — Весь он в этом. А обстоятельства сейчас не самые благоприятные. Да ты не волнуйся, Лиза, — добавил он, заметив ее тревогу. — В общем-то, все нормально, это я так, для профилактики. Ты же с ним рядом, должна знать. Но если будут какие-то конкретные предостережения, я тебе сразу их выскажу.
— Я поняла. Только это едва ли возможно — его удержать…
— Да.
Он кивнул, показывая, что сказал все, что хотел. Лиза встала, пошла к двери.
— Как ваша жизнь, Сергей Петрович? — спросила она, приостановившись у самого выхода. — Мы почти не видимся теперь…
— Я жалею об этом Лиза, но ничего ведь не поделаешь, правда?
Теперь она видела, что лицо у него просто грустное. Но что она могла ему ответить? Она осторожно прикрыла за собою дверь кабинета начальника службы безопасности.
Четверговый концерт начался в восемь. Часов в семь Лиза помогала девочкам готовить стол, даже болтала с ними о чем-то. Но мысли ее были далеко, и несколько раз она отвечала невпопад на Верочкины вопросы о пирожках и бутербродах.
Она больше не пыталась обманывать себя в том, что происходит с Юрой. Последнюю неделю он приезжал к ней совсем поздно, уезжал рано — но дело было даже не в этом. Ей казалось, что он смотрит на нее словно издалека — в глазах его было какое-то мучительное прощание, и все обрывалось у нее в груди, когда она встречала этот взгляд. И он опускал глаза.
Позавчера он приехал часа в два, от него слегка пахло коньяком, но он не был пьян — да она и не видела его пьяным ни разу.
— Лиз, мы посидели немного с Сергеем, — сказал он, останавливаясь на пороге. — Извини, я не предупредил тебя и с собой не позвал. Нам надо было вдвоем посидеть — и мне, и ему.
— Зачем ты говоришь это, Юра? В чем ты оправдываешься, ну, подумай сам?
Лиза ждала, что он пройдет в комнату, но он по-прежнему стоял на пороге, даже не расстегивая плащ, и вдруг ей показалось, что он сейчас повернется и уйдет…
Но это было невозможно, и не потому только, что она не могла представить себе собственной жизни после того, как это случится, — это было невозможно, потому что не прервалась между ними та незримая связь, которую она чувствовала всегда, потому что они по-прежнему принадлежали друг другу больше, чем могут принадлежать только тела! Он любил ее, она не ошибалась — и он стоял на пороге, готовый уйти…
Какое-то странное оцепенение овладело ею вдруг: она поняла, что не может ничего сказать ему, что не может просто взять его за руку и отвести от порога. Но он сам шагнул к ней, обнял и тихо произнес:
— Прости меня, если можешь, моя хорошая. Ты же все понимаешь. Что мне делать? Сердце разрывается, Лиза…
В это мгновение она не могла даже заплакать, такой болью была она пронзена. Никогда она не видела его таким, никогда в его глазах не было столько тоски и растерянности…
«Может быть, мне уйти самой?» Она впервые подумала об этом в ту минуту — и эта мысль ужаснула ее, заставила похолодеть. Нет, на это у нее не хватит сил, это просто невозможно!
Даже в его ночных объятиях чудилось ей прощание, даже в его невыразимой нежности, с которою он целовал ее и гладил по голове, когда они лежали рядом в темноте после жарких ласк. «Если он уйдет, меня больше не будет, — вдруг подумала она с мучительной отчетливостью. — Не знаю, что это значит — но меня не будет, я просто исчезну…»
Конференц-зал в особняке «Мегаполис-инвеста» был просторный и все-таки не казался большим: было в нем то очарование старинного пространства, которое чудесным образом сохранял весь этот вполне современный офис. Лиза давно уже поняла, на что похож их конференц-зал: на тот зал в Шереметьевском дворце, где они с Сергеем Псковитиным слушали музыку в вечер их объяснения. Но сейчас она не думала об этом — даже о музыке она не думала…
Народу в зале было довольно много: пришли все сотрудники, не только из центрального офиса — но, в общем-то, предполагалось посидеть по-домашнему и посторонних не приглашали.
Сергей Псковитин сел рядом с Лизой; Ратникова еще не было.
— Лиза, ну-ка возьми себя в руки, — негромко сказал он, наклонившись к ней с высоты своего роста. — Что такое, в самом деле! Не думал, что ты можешь так расклеиться.
Лиза бросила на него быстрый удивленный взгляд. Но вид у Псковитина был, как всегда, спокойный — хотя она заметила, что он старается не смотреть на нее, словно скрывая от нее что-то.
— Я постараюсь, Сережа, — ответила она так же негромко. — Но мне тяжело, ты же понимаешь…
— Понимаю. Я бы все сделал, чтобы тебе было легко, — но это не в моих силах. К сожалению.
Это он произнес совсем тихо, опустив голову.
— Спасибо. Я не буду больше. Ты прав, Сережа, — нельзя же так…
— И на него не обижайся. Он же не слюнтяй, ты знаешь.
При этих словах Лиза невольно улыбнулась, а Псковитин продолжал:
— Но он и не подлец. Был бы подлец — проще было бы дело. Только вряд ли он бы тебе тогда был нужен… Так что вариантов нет.
Он замолчал, увидев в дверях Ратникова. Тот быстро прошел к ним и сел рядом с Лизой. Она снова сидела теперь между ними, чувствуя присутствие их обоих рядом, как это было прежде, — и ей вдруг стало легче, словно отпустила непонятная боль в груди…
Когда все наконец расселись и зал наполнился шорохами ожидания, Ратников вышел вперед и остановился невдалеке от рояля.
— Что ж, дорогие коллеги, я рад, что вы пришли, чтобы послушать прекрасного пианиста Виталия Гремина. И я просто рад видеть вас всех вместе. Те из вас, кого водили в детстве на концерты в консерваторию, помнят, наверное, как смешно было слушать перед началом объяснения тети в длинном платье — как надо понимать музыку Поэтому я ничего объяснять не буду — слушайте, вот и все.
Он вернулся на свое место, и Лиза видела, какими взглядами провожают его собравшиеся: ей никогда прежде не приходилось видеть, чтобы так много людей смотрели на одного с любовью…
Пианист был высокий, сутуловатый мужчина лет сорока. Его длинные прямые волосы, падающие на плечи, как-то не вязались с черным фраком. Он прошел к роялю быстрой походкой, потом на мгновение остановился, окинул взглядом зал и, слегка кивнув — то ли удовлетворенно, то ли просто приветственно, — сел к инструменту.
— Григ, ля-минорный концерт для фортепиано, — объявил он, и лицо у него стало внимательным и встревоженным, точно он прислушивался к чему-то, не слышимому остальным.
Лиза надеялась, что музыка захватит ее, поможет забыть обо всем, что угнетало и тревожило — как это уже бывало с нею.
Но сегодня ей казалось, будто она находится под каким-то прозрачным колпаком — ни один звук не долетал до нее. Вернее, долетали только звуки, обычные звуки рояля — и больше ничего. И ничто не могло ей помочь…
В какое-то мгновение она готова была встать и просто выйти из зала: было невыносимо слушать музыку, не доходящую до сердца, ее терзал каждый звук, хотелось заткнуть уши, убежать…
Она взглянула на Юру. Лицо его вдруг показалось ей таким осунувшимся, словно бы постаревшим, что она испугалась: что с ним? И дыхание тяжелое, как это бывало с ним иногда, ночами… Он почувствовал ее взгляд, посмотрел на нее, улыбнулся, но его улыбка показалась ей невеселой.
Виталий Гремин играл дальше, вещь за вещью. Лизе казалось, она не выдержит больше ни минуты — и все-таки она сидела в этом потоке непонятно почему терзающих звуков, голова у нее болела и кружилась, перед глазами вспыхивали разноцветные бесформенные пятна, и она не понимала, что происходит с нею.
— Лиза, тебе плохо? — Псковитин снова наклонился к ней.
Она посмотрела на него благодарно.
— Нет, я просто спала сегодня мало, ничего страшного.
Она едва дождалась того момента, когда окончился концерт. Наверное, Виталий Гремин играл очень хорошо: даже у Верочки раскраснелись щечки, она встала и восторженно хлопала.
— Ой, правда, Рая, как красиво! А я думала, скучно будет, раз классика! Ну надо же!
Лиза не чувствовала ничего, кроме холода страшного предчувствия.
После концерта перешли в комнату для приемов, где были накрыты столы для фуршета.
— Познакомься с Виталием, Лиза, — сказал Юра. — Он мой старый приятель, и Сережин тоже.
Псковитин стоял рядом. Лиза только сейчас подумала, что он весь вечер не отходит от нее, хотя никогда прежде не уделял ей столько внимания при всех.
— Спасибо, вы прекрасно играли, — сказала она Гремину. — Юрий Владимирович говорил, вы и стихи пишете?
— Писал, — уточнил Виталий. — Писал и перестал, к счастью.
Он смотрел на Лизу доброжелательно, с заметным интересом. Несмотря на то что ей было сейчас ни до чего, Лиза заметила, как выразительна мимика его смуглого лица — казалось, все в его лице подтверждало то, что он говорил словами.
— Почему же к счастью? — спросила она, чтобы поддержать разговор.
— Да внял предостережениям вашего шефа о некоторой пустоте моих стихов. Ну а раз внял предостережениям — значит, писать мне вовсе не следовало.
— Зря ты меня припутываешь, Виталик, — вмешался Юра. — Я, может быть, просто выразился не так. Я тебе сказал только, что в традиционных стихах содержится гораздо больше информации, чем в авангардных — вот и все. Ты же помнишь, Саша читал тогда об информационной эстетике, об информативности поэтического текста, я и сказал, что в классических текстах информации наверняка должно быть гораздо больше, чем, например, в твоих.
— Почему? — удивилась Лиза.
Ее начинал занимать этот разговор; впрочем, так было всегда, когда Юра увлекался какой-нибудь мыслью или темой хотя бы на минуту — и мгновенно увлекал других.
— Да просто: в классической форме информация распределяется еще и в ритме, в рифме, а Виталик в своих экспериментах всего этого не использовал, и информации не хватало для всего пространства стиха.
— Почему ты стиховедением не занялся, а, Юра? — подмигнул Виталий Гремин.
— Руки не дошли, — улыбнулся Ратников. — Может, на старости лет, вместо огорода…
— Мало ли чем он мог бы заняться! — заметил Псковитин.
Он смотрел на Юру тем взглядом, которым часто смотрел на него — словно любовался им со стороны.
Лиза почувствовала себя спокойнее: в самом деле, почему она так расклеилась? Разве Юра сказал ей, что собирается уйти, зачем она доверяет каким-то неуловимым и, может быть, вовсе выдуманным приметам?
— А где Саша сейчас? — вдруг спросил Виталий Гремин. — Я его уже года два не видел, даже удивительно: он раньше ходил на мои концерты, звонил. Уехал, что ли?
Лиза заметила, что Юрино лицо стало замкнутым — как всегда, если речь заходила об этом неведомом Саше. Что за история связана с ним?
— Уехал, — ответил Псковитин. — Вернулся в Новосибирск, в свой Академгородок.
— А-а! А я думал, в Штаты: голова-то у него варила дай Бог, можно было ожидать, что он здесь не задержится, — сказал Виталий.
Юра пожал плечами:
— Может, он потому и задержался. Мы же с тобой не уехали, да? Или мы идиоты?
— Да нет, — усмехнулся Виталий. — Не совсем. Но, знаешь, Юра, мне совершенно не хочется заводить патриотическую песню. Я не уехал, хотя и мог, и ты не уехал, хотя еще как мог, — но это наше с тобой дело, правда? Вопрос наших пристрастий и жизненных потребностей, и обойдемся без теории…
— Да что ты на меня набросился! — слегка возмутился Юра. — Нашел борца за патриотизм! Все же понятно, зачем объяснять.
— А мне тут, представляешь, месяц назад режиссер знакомый рассказывал: ему запретили во время гастролей в провинции играть один спектакль — вы, говорят, своей постановкой оскорбили православную церковь. И кто говорит — губернатор, бывший секретарь обкома!
Все засмеялись, и Лиза вместе со всеми. Ей нравились Юрины друзья, нравилось, что они понимают друг друга с полуслова — как с этим длинноволосым пианистом Виталием Греминым. Вечер пошел незаметно, легко — и ее печаль почти исчезла.
На прощание, стоя на улице у входа в «Мегаполис», Виталий неожиданно протянул ей свою визитку.
— Мне будет приятно, если вы позвоните, Лиза, — сказал он. — А особенно — если придете меня послушать. У меня хороший концерт будет через неделю в Большом зале консерватории — приходите!
— Мне жаль, что мы так мало говорили с вами, — ответила Лиза, не покривив душой.
— Ничего, поговорим еще. Зато вы прекрасно слушаете, это не многим дано. Думаю, Юра не очень на меня обидится, если я приглашу вас как-нибудь в ресторан.
С этими словами он кивнул Лизе и сел в машину, которая должна была отвезти его домой. Псковитин разговаривал о чем-то с Ратниковым, покручивая на пальце ключи от своего «опеля». Наконец они простились, и Юра подошел к Лизе.
Она заметила, что оживление, появившееся на его лице во время разговора с Греминым, снова исчезло, он смотрел на нее все тем же непонятно-печальным взглядом, который она так часто замечала в последнее время.
Все уже давно разошлись, они вдвоем стояли перед освещенным входом в особняк.
— Лиза, — сказал он. — Я должен тебе сказать…
Сердце у нее дрогнуло и заколотилось — значит, она не ошибалась…
— Я не смогу сегодня поехать к тебе. Приехала Юля. Я не знаю, что сказать тебе, Лиза, милая, не знаю, что тебе сказать!..
Она видела, что он хочет обнять ее, и вместе с тем понимала, что он не сделает этого — все это отражалось в его глазах, на его лице.
— Что ж тут скажешь, Юра? Значит — так…
Она села в машину, Юра остался стоять у входа и, обернувшись, она долго смотрела, как он стоит неподвижно, засунув руки в карманы плаща, и неотрывно смотрит ей вслед.
Ей даже не пришлось сдерживать слезы: в той безнадежной пустоте, куда проваливалось сердце, не было слез…
Квартира встретила ее таким пугающим молчанием, что Лиза невольно отшатнулась за порог, не в силах войти. «Я не смогу быть здесь без него, — подумала она с неожиданной ясностью. — Я не смогу без него сидеть на этой кухне, зажигать этот торшер. — Она вспомнила, как мягкий золотистый свет заливал, очерчивал его высокую, стройную фигуру, когда он впервые пришел сюда и стоял посреди комнаты, улыбаясь ей, и глаза его светились счастьем… — Но где я смогу быть без него? — Эта мысль пронзила ее холодом и болью: она поняла, что такого места на земле просто нет…»
Она вошла, машинально опустилась на неразложенный диван; у нее не было сил даже на то, чтобы снять пальто, бессмысленность любого движения сковывала ее, не давала пошевелиться.
Она не помнила, сколько просидела так, на краю дивана: время остановилось для нее… Телефонный звонок раздался неожиданно, и Лиза как-то вяло удивилась собственному равнодушию: она не сразу сняла трубку. Но, наверное, это потому, что звонил не Юра: она не столько знала это, сколько чувствовала.
— Лиза, ты что делаешь? — услышала она голос Сергея. — Почему к телефону не подходишь?
— Разве? — спросила она, едва шевеля языком. — Наверное, спала.
— Что значит — «наверное»? Знаешь что — я приеду сейчас. Минут через двадцать буду.
— Не надо, Сережа, — ответила она. — Я уезжаю, не надо ехать.
— Куда это еще? — спросил он. — Что-то я не слыхал, чтобы ты уезжать собиралась! Лиза, прекрати ты это!
— Не приезжай, Сергей, — сказала она. — Я тебя очень прошу, не надо приезжать, я не хочу. Ну могу я не хотеть тебя видеть?
Она понимала, что делает ему больно этими словами, — но у нее действительно не было сейчас сил видеть его, не было сил даже на благодарное чувство, которое вызывал у нее этот человек.
— Можешь, — ответил он, помолчав. — Ты все-таки позвони, если что, это я просто так говорю, без намерений: позвони мне, прежде чем что-то предпринимать.
Она сидела с коротко гудящей трубкой в руках, и время снова шло незаметно, безжизненно, без отсчета минут и часов…
Новый звонок — на этот раз в дверь — прозвучал так неожиданно, что Лиза вздрогнула. Это был не Юра, она была уверена — но кто? Она никого не ждала… Но в конце концов — какая разница? Кто-то пришел, может быть, Сергей — только зачем?
На пороге стояла Юлия — молча, глядя на Лизу непроницаемо-поблескивающими глазами. Ее длинная шуба из сапфировой норки тоже отливала нежным блеском в тусклом свете лестничной лампочки. Длинные золотисто-каштановые волосы были распущены по плечам и падали на высокий воротник шубы блестящими волнами.
Лиза видела ее второй раз в жизни — и теперь, как и в первый раз, в палате Склифа, она снова поразилась ослепительной красоте этой женщины.
— Вы разрешите войти? — наконец спросила Юлия.
Голос у нее был глубокий, с богатыми модуляциями — это чувствовалось даже в короткой фразе. Лиза отступила на шаг, пропуская ее в прихожую. То оцепенение, в котором она находилась весь вечер после того, как рассталась с Юрой, оказалось для нее сейчас спасительным: она смотрела на его жену спокойными глазами, не чувствуя ни растерянности, ни смущения.
Юлия сняла шубу едва заметным движением плеча и, не глядя, оставила ее на тумбочке для обуви; потом прошла в комнату.
Какая походка у нее удивительная, подумала Лиза с неожиданной для самой себя ясностью. Одного взгляда на то, как шла эта женщина, даже по крошечной комнатке, было достаточно, чтобы позавидовать мужчине, которому дано прикоснуться к такой красоте: в каждом шаге Юлии, в каждом движении ее бедер была удивительная притягательность, дразнящая и отстраняющая одновременно. Она была в узкой черной юбке из матово поблескивающей плотной ткани, поверх глубоко вырезанной блестящей черной блузки был надет белый легкий пиджак.
Юлия окинула комнату мгновенным оценивающим взглядом, потом села на стул, непонятно почему стоявший посредине ковра, и положила ногу на ногу, ожидающе глядя на Лизу. Это была отлично выдержанная пауза: словно Юлия ждала, что Лиза первой начнет разговор, хотя явилась к ней сама. Лиза молчала: о чем ей было говорить с Юриной женой и зачем?
— Что ж, вы очень привлекательно выглядите, — произнесла наконец Юлия. — Собственно говоря, мне хотелось всего лишь взглянуть на, так сказать, причину перемен в нашей жизни. Понятное желание, не правда ли?
Лиза не ответила, и Юлия продолжала, глядя на нее все тем же прямым и непроницаемым взглядом — особенно удивительным потому, что Лиза инстинктивно чувствовала, как волнуется сейчас эта блестящая красавица при всей ее редкостной выдержке.
— Мне почему-то казалось, что вы должны быть похожи на куклу Барби — какая глупость, я ведь знаю, что у Юры хороший вкус. Но, как вы понимаете, я пришла не для того, чтобы делать вам комплименты.
— Для чего вы пришли? — спросила Лиза.
В эту минуту ей было даже все равно, уйдет ли Юлия сейчас или будет сидеть здесь час, два — хоть до бесконечности; ощущение времени так и не возвращалось к ней.
— Действительно, для чего? Это глупо — приходить к вам и выяснять отношения. Но я же сказала: мне просто хотелось посмотреть на вас — разве я не имею права на это любопытство в такой неординарной ситуации, какая сложилась с недавних пор в нашей с Юрой семье? Мы ведь знакомы с ним лет двадцать пять и даже больше — вы можете вообразить себе, что это довольно много?
Двадцать пять лет! Произнесенная вслух, эта цифра потрясла Лизу. Да, она знала, что Юлия — его давняя, детская еще любовь, ей говорили об этом Рита, Сергей, но только сейчас она вдруг поняла, что Юра знал и любил эту женщину еще тогда, когда ее, Лизы, не было на свете…
— Да, звучит впечатляюще, — сказала Юлия, заметив смятение, промелькнувшее в Лизиных глазах. — Мне и самой не верится иногда, но это так: я помню своего мужа столько, сколько помню себя. Вы думаете, он сможет это перечеркнуть из-за одного взгляда юных глаз — даже таких прелестных, как ваши?
— Чего вы хотите от меня? — спросила Лиза, удивляясь тому, как спокойно звучит ее голос.
Кажется, и Юлия слегка удивилась этому — во всяком случае, именно тень изумления промелькнула в ее быстром взгляде, брошенном на Лизу.
— Ни-че-го! — отчеканила она. — Я хотела, чтобы вы подумали о том, что вы делаете с ним, на что его обрекаете. Я понимаю, было бы глупо требовать, чтобы вы подумали обо мне, о моих чувствах — ваш эгоизм в этом отношении вполне естествен. Но о нем вы все-таки могли бы подумать, не правда ли? Не знаю, успели ли вы понять, до какой степени он способен на глубокие переживания…
— Успела, — ответила Лиза. — Вы попали точно в цель, Юлия…
— Георгиевна, — спокойно подсказала та. — Вот и хорошо, что вы так проницательны. И умны, вероятно, особенно учитывая ваш юный возраст. Поэтому я не буду долго вас задерживать: если вам нравится быть источником его душевных мук — вы будете продолжать себя вести так, как сейчас, если нет — вы сами найдете способ его от этих, мягко говоря, волнений избавить. Разумеется, я не призываю вас к каким-то трагическим поступкам, Боже упаси. Надеюсь, вы сами найдете приемлемый для всех выход.
Произнеся эту длинную и отчетливую фразу, Юлия поднялась со стула; легкая волна запаха утонченных духов докатилась до Лизы. Юлия пошла к двери, на минуту остановилась на пороге прихожей.
— Милая девушка, — сказала она снисходительно. — Жизнь длинна, у вас будет еще много влюбленностей. Заметьте, я не подозреваю вас в корыстных побуждениях что-то в вашем облике исключает такую возможность. Но, уверяю вас, и в этом смысле ваша жизнь как-нибудь устроится: сейчас так много состоятельных мужчин, правда? А его надо пожалеть и оставить в покое, вы же сами это понимаете… Ведь вы не собираетесь сражаться за него со мной, как львица?
— Как львица? — Лиза слегка вздрогнула. — Нет, я не львица, зря вы беспокоитесь. С вами я, может быть, и сражалась бы — но для чего мне победа, и над кем — над Юрой?
Лиза смотрела на Юлию спокойно и печально: совершенно неважно было, что еще скажет теперь эта женщина, дело было не в ней и не в ее словах…
Юлия всмотрелась в Лизу с еще большим вниманием — казалось даже, что она хочет задержаться, сказать еще что-то… Но если такое желание и мелькнуло в ее глазах — она тут же сдержала его.
— Прощайте, всего вам хорошего. Я рада, что вы меня правильно поняли, — произнесла она.
— Прощайте, Юлия Георгиевна, — сказала Лиза ей вслед.
Юлия набросила на плечи шубу, легко, точно бывала здесь не раз, отперла дверь — и исчезла в полумраке лестничной площадки. Лиза осталась стоять посредине комнаты, не в силах пошевелиться.
Легкое душевное возбуждение, охватившее ее с появлением Юлии, мгновенно прошло. «Что ж, она не сказала мне ничего, чего я без нее бы не понимала, это правда», — подумала Лиза. Ей показалось даже, что Юлии и не было вовсе, что ей все померещилось — и только едва уловимый, утонченный запах духов подтверждал недавнее присутствие этой невообразимо прекрасной женщины с золотым ореолом волос.
Теперь ее оцепенение стало особенно странным: течение времени не восстановилось для нее, но каждое движение стало четким, быстрым, словно подчинялось какой-то осмысленной цели. Она принесла из прихожей дорожную сумку, поставила на диван. Потом вдруг заметила, что снятая с телефона трубка так и дышит короткими тревожными гудками, и положила ее на рычаг. Потом распахнула шкаф, сняла несколько платьев с вешалки, бросила в сумку. Сверху, даже не завернув, положила какие-то туфли, попавшиеся ей в прихожей, принесла из ванной зубную щетку и мыло, бросила поверх туфель. Она словно бы выполняла какой-то ритуал под названием «сборы в дорогу» — на самом деле ей было совершенно неважно, что взять с собой, ей вообще ничего не нужно было…
Застегнув сумку, она оделась и остановилась на пороге — с сумкой в руках, обводя комнату прощальным взглядом. Здесь не было ничего, что напоминало бы ей о Юре, — и поэтому комната казалась ей пустой оболочкой, и ничто в ее душе не дрогнуло, когда она запирала снаружи дверь. Она машинально вскинула к глазам руку с часами: поезд уходил поздно, она наверняка должна была успеть на Белорусский.
Садясь в остановившуюся перед нею машину на противоположной стороне Ленинградского проспекта, Лиза не видела, как темно-синий «опель» Псковитина резко повернул к ее дому, а через пять минут стремительно влетел в переулок Юрин спортивный «форд».
Когда Лиза сказала ему однажды: «Но себе-то можно приказать», — он посмотрел на нее с уважением, словно она говорила нечто, ему неведомое. Но это было уважение только к ней самой, а не к ее словам: то, о чем она, возможно, задумалась впервые в жизни, давно уже было для Сергея Псковитина непреложным жизненным законом.
Он понимал, что иначе просто не выдержит. Наверное, ни один человек на свете, глядя на этого могучего мужчину, не подумал бы, какую глубокую внутреннюю робость испытывает он перед жизнью. Нет, он не боялся ничего, чего принято бояться, чего боится большинство людей: нелепой и случайной смерти, боли, болезни — все это казалось ему недостойным даже внимания, не то что страха.
Его страх — если это мучительное чувство вообще можно было назвать страхом — сидел гораздо глубже: он не выдерживал того необъяснимого, что содержит в себе человеческая душа, что способно сломать ее хрупкую оболочку и бросить ее в хаос такого же необъяснимого мира.
Он был вполне здоров психически, и это не раз подтверждали строгие медкомиссии, но мучительное, неизбывное чувство одиночества, заставлявшее его покрываться холодным потом не от ночного кошмара, а средь бела дня, — это чувство не поддавалось никакому медицинскому учету.
Единственное «практическое правило», которое он выработал для себя, — был жесткий, безжалостный и постоянный контроль собственных чувств и поступков. Не позволять себе задумываться о том, что непонятно, подчинять каждое свое действие только соображениям целесообразности, вообще совершать только практически необходимые действия — все это помогало ему обуздать необъяснимость и непонятность мира.
Он и в военное училище пошел, конечно, только из-за этого: там и стараться особенно не приходилось, жизнь волей-неволей подчинена была дисциплине, а когда утром надо было одеться за сорок пять секунд, некогда оказывалось размышлять о бесконечном дне впереди.
Если бы Юра не отдалился от Сергеевой жизни, не исчез из нее — все было бы иначе. У Псковитина никогда не было особенной тяги к воинской дисциплине, он был вполне в состоянии рассуждать и принимать решения и едва ли избрал бы для себя военную карьеру, в которой до принятия самостоятельных решений приходится пройти долгий путь.
Но Юра ушел, уехал и исчез — хотя Москва была совсем рядом, можно было доехать на электричке.
И Псковитин схватился за соломинку…
Мать плакала, когда он сообщил ей, что уже получил характеристику из военкомата в Рязанское воздушно-десантное училище.
— Сереженька, да как же это? — Слезы неостановимо катились по ее лицу, задерживаясь в морщинках у рта. — Для того ли я старалась, одна тебя растила? Господи, дура я старая, как же я проглядела-то? Мне б пойти к военкому, бумажку какую подписать — мол, запрещаю, один сын, я вдова… Ты ж учился хорошо, ты ж такой умненький у меня! И для чего — с парашютом сигать? Москва рядом, учись на здоровье, к чему Бог способности дал, — нет, выбрал страх какой!.. Да там небось одни сироты учатся детдомовские, до кого родителям дела нет!
Сергей, как мог, успокаивал мать, пытался даже заговаривать о долге перед Родиной: ему казалось, на нее должны подействовать подобные соображения. Но его простая, необразованная мама, вся жизнь которой прошла на фоне бесконечных газетных лозунгов, не поддавалась на эту несложную уловку.
— Господи, ну при чем тут Родина?! Думаешь, совсем я из ума выжила, поверю глупости такой? Ты ж из-за другого хочешь туда, а мне не говоришь… За что наказание такое дал Бог, за что?!
Под материнские слезы и причитания связалась с армией его жизнь — и все же поначалу он был благодарен судьбе за то, что она дала ему твердую опору, обнесла стеной, за которую не мог прорваться хаос…
Но Афгана он не хотел — не хотел провести свою душу через это горнило, из которого многие выходили обугленными, с каменными сердцами. Но выбора уже не было, и Сергей пошел той дорогой, которая сама разворачивалась перед ним — выжженной дорогой этой бессмысленной войны.
Он не любил вспоминать то время — стальную твердость собственной руки, сжимающей то нож, то автомат; коротко отдаваемые команды, от которых зависела чужая жизнь; смерть, кровь, жару, волны ненависти и жестокость, жестокость без границ…
Однажды ранним утром, перед тем, как уходить в горы, он мрачно сидел за столом у себя в комнате — всегда оставлял себе перед такими делами несколько минут полной тишины и одиночества, — докуривал папиросу и смотрел, как ползет по столу ящерка, похожая на доисторическое животное в миниатюре. Ящерка ползла медленно, никуда не торопясь — взобралась на изогнутый край большой, солдатами сделанной пепельницы и уставилась на Псковитина ничего не выражающими круглыми глазами.
Он посмотрел в эти глаза, затушил окурок рядом с перепончатой лапкой и тяжело поднялся из-за стола.
За эту неделю он потерял половину батальона и, по правде говоря, совершенно не надеялся, что выведет из ущелья остальных. А уж тем более выйдет сам. Он уже даже обрадоваться не смог, услышав гул вертолетов… После этого боя, после этой недели в окруженном «духами» ущелье, и появилась в его волосах седина.
Странно было открывать дверь в комнату, видеть аккуратно заправленную кровать, начищенные сапоги в углу, посуду на столе…
Ящерица сидела все на том же месте, на изогнутом краю пепельницы, даже головы не повернула; мятый окурок лежал рядом с перепончатой лапкой. Сам Восток смотрел на Псковитина остановившимся взглядом, остановившимся временем…
«Господи, куда мы пришли? — подумал он с глухой тоской. — И что я делаю здесь?»
Если бы все это продлилось еще год, он бы, может быть, не выдержал: чувствовал, что его предел совсем близок. Но время оказалось к нему милосердно — словно в награду за то, что не было у бойцов его батальона другого такого человека, на которого они готовы были молиться в этом аду…
Осталась широкая седая прядь, майорские погоны в двадцать шесть лет и возможность блестящей карьеры — только вот он давно уже понял, что она ему не нужна…
В «Вымпеле», правда, все было иначе. Псковитин с детства не любил разговоров о высшем смысле человеческой деятельности, они казались ему напыщенными и неестественными, но только в «Вымпеле» он понял, что значит этот смысл и как велика разница между убийством моджахеда и обезвреживанием террориста, захватившего самолет.
На какое-то время ему показалось, что он обрел желанное равновесие, что наступила наконец передышка после Афгана, — и тут же все кончилось, оборвалось бессмысленно, по чьей-то корыстной воле.
— Сволочи они, конечно, — сказал ему командир, прощаясь. — Но за себя ты, Серега, не бойся, нам бояться нечего, мы не пропадем, хотя б на это у них ума хватит.
Действительно, от заманчивых предложений отбою не было каждому из офицеров: только полный дурак мог не понимать, что они собой представляют при любой политической конъюнктуре…
Что ж, он уже готов был поступать в академию, несмотря на горечь, которая осталась из-за предательства, совершенного по отношению к ним. Может быть, если бы армия была его душой, его жизнью, он перенес бы этот развал и распад более болезненно — но, несмотря на то, что с нею было связано столько лет, в глубине его всегда жило понимание: это только замена, только возможность как-то скрыться от одиночества…
Старая профессорша Лукина позвонила ему ночью, и он онемел, сжимая трубку до побеления пальцев.
— Ты проснуться, что ли, не можешь, Сережа? — шелестел в трубке старушечий голос. — Никто не ожидал, она ведь и не болела…
Мать категорически не хотела переезжать к нему, в его двухкомнатную квартиру на Юго-Западе.
— Чего уж мне, Сереженька? — объясняла она. — Здесь всю жизнь прожила, зачем перебираться? И Вере Францевне тоскливо будет без меня. А до Москвы-то недалеко, ты приедешь, как сможешь, в выходные — мне и хватит…
Она давно уже не перебиралась на лето в сторожку в саду: время сроднило их с Верой Францевной, вдовой профессора Лукина, сгладило разницу между ними. Та жила теперь на даче постоянно — потому, наверное, что и для нее не было больше смысла в городской жизни, — и они коротали долгие вечера с Сережиной матерью в воспоминаниях и молчании, доступном только очень близким людям.
Сойдя с электрички на платформе Листвянка, Сергей понял, что со смертью матери обрывается последняя нить, привязывавшая его к этому месту…
— Святые люди так умирают, — говорила Вера Францевна, встречая его у калитки лукинской дачи. — Села в кресло вечером, чаю выпила. Я пошла телевизор включить, пришла ее звать — а она сидит мертвая, и глаза закрыты. Святая смерть, Сережа, дай Бог каждому такую!..
Похороны были немноголюдные, такие же тихие и незаметные, как жизнь его матери. Стоя над могилой на деревенском кладбище, Сергей вдруг почувствовал пронзительно и ясно, что все заслоны, которые он выставил перед жизнью, — только иллюзия, что он по-прежнему беспомощен в своем одиночестве перед всем этим огромным и непонятным миром…
И вдруг, в это же мгновение полной безнадежности, слыша, как падают комья земли на крышку гроба, он понял, что одиночество кончилось, — почувствовал это так же ясно, как чувствовал в детстве запах дыма от лесного костра, свежесть реки под обрывом…
Юра стоял чуть поодаль, и Сергей увидел его сразу, как только пронзило его вдруг это странное, ничем не объяснимое чувство спокойствия и защищенности. Увидев, что Сергей заметил его, Юра подошел к нему быстрой своей, чуть раскачивающейся походкой, остановился рядом и посмотрел таким долгим и внимательным взглядом, что душа у Сергея перевернулась, и он, как ребенок, едва сдержал слезы.
Юра не произнес ни слова, но был рядом с ним весь этот бесконечный день, во время неизбежных поминок, на которые собрались соседи и окрестные старушки, во время каких-то посторонних разговоров о смерти, земле пухом — и смерти не стало, и осенняя земля дышала покоем и тишиной…
Они сидели на кухне лукинской дачи одни, когда разошлись все, кто приходил сюда в этот день. Темнота подступила к окну, слышался далекий лай собак в деревне.
Сергей открыл скрипучий шкафчик, висевший над плитой. Здесь, за высокими стопками тарелок, мать всегда держала бутылку водки — на всякий случай, расплатиться с нужным человеком. Он вдруг вспомнил, что здесь же взял бутылку самогона много лет назад, когда они прибежали с реки, мокрые и леденеющие, и Юля растирала их, вся золотая в свете лампы…
Они выпили с Юркой молча, не чокаясь, и тот сказал — впервые за этот длинный день:
— Если ты меня простишь, я с тобой не расстанусь.
Между ними никогда не было разговоров о чьей-то вине, но Сергей не удивился его словам: он-то всегда знал, что Юра понимает все, что произошло. Десять лет, разделившие их, исчезли, вместившись в эти Юрины слова, и Псковитин понял: все пройдет, все опоры рухнут, не выдержав натиска времени и пустоты, — а этот взгляд, эта мощная волна спокойствия и силы, идущая от Юры Ратникова, — не пройдет никогда.
Он не помнил, что ответил Юрке, — да это было и неважно, самое главное тот почувствовал без слов, как чувствовал всегда. Они разговаривали допоздна: словно получив от Сергея разрешение на долгий рассказ, Юра говорил о тех годах, которые прошли где-то в другой жизни.
— Я понимаю, ты вправе думать: вот, прижало его, он обо мне и вспомнил…
— Я не думаю, — перебил его Псковитин. — Мне это неважно, Юр, — почему ты вспомнил…
Юра посмотрел на него быстрым и благодарным взглядом, продолжал:
— Я не поэтому вспомнил о тебе, Серега, поверь. Но меня и вправду прижало, я держусь из последних сил.
— То есть? — вскинул бровь Псковитин. — Наехали, что ли?
— Я не об этом. Конечно, наезжают, в меру круто. Пока еще зовут под «крышу» — то одни, то другие, кусочек-то лакомый.
— А ты, ясное дело, под «крышу» к ним не хочешь? — усмехнулся Сергей.
— Не хочу! — решительно произнес Юра. — Не хочу и не пойду, хоть сдохну!
— Но ведь все так работают, Юра, тебе ли не знать! Жизнь такая, нельзя по-другому…
— Можно, — глаза у Юры стали стальными. — Можно. А если я не могу — надо идти в дворники, вот и все. Пойми, я не из-за своих амбиций не хочу идти под бандитов. Просто им нельзя уступать, ни на шаг. Иначе они меня все равно сожрут со временем — зачем я им буду нужен? Был бы я палаточник — другое дело: плати себе потихоньку и горя не знай. А для меня это просто закон самосохранения: раз уступил — и конец, проглотят — не подавятся.
Он встал, закурил, прошелся по кухоньке. Сергей прикрыл дверь, чтобы сигаретный дым не шел через коридор в комнату, где спала Вера Францевна.
— Но я все-таки не об этом хотел тебе сказать, Сережа. Бандиты бандитами, а мне не из-за них тяжело сейчас. Мне кажется, я теряю нить, по которой шел, утрачиваю смысл…
— Тебе надоело, неинтересно стало? — спросил Сергей, зная Юркину способность остывать к делу, которое казалось ему исчерпанным.
— Нет. Если бы надоело — ты же понимаешь, я бы взялся за другое. Но мне стало казаться, что не я управляю своим делом, а оно управляет мной, понимаешь? Оно определяет мой образ жизни, оно мне диктует все — как одеваться, где проводить вечера, с кем общаться и кого избегать… Меня просто пот прошиб, когда я это понял: да что ж, думаю, такое, и ради этого я положил годы? А тут еще эти наезды начались, как только раскрутился — теперь, значит, еще и задницу им лизать, чтоб в живых оставили и дали работать?
— Лизать ты все равно не будешь, — сказал Сергей. — Да и не надо это, ты прав. Я все понял, Юра, — и я согласен.
Псковитин сказал: «Я понял», — хотя на самом деле, как он сам догадывался, ему была ясна только часть сказанного. Но это было неважно — так всегда бывало между ними и прежде, еще в детстве: он внимательно слушал Юрку и тут же выхватывал из его речи то, что относилось непосредственно к нему, Сергею. Нет, это не значило, что остальное было неважно для него, наоборот: именно в «остальном» и видел он Юркино умение обуздать жизнь, привести ее в ясную форму при помощи неясных слов. Псковитин успокаивался, слыша его непонятные слова и видя ясный блеск его глаз…
И, отвечая на вопросительный Юркин взгляд, он пояснил:
— Ты же хочешь, чтобы я тебе помог? Ну, я и сделаю, что смогу.
Так переменилась Сергеева жизнь, и он был благодарен судьбе за эту перемену — за это спасение от бессмысленности и пустоты…
В ту ночь он спросил все-таки:
— А что Саша об этом говорит — ну, насчет «крыши» и чтоб свою службу безопасности делать?
— Ничего, — отрезал Юрка. — С Сашей разошлись пути, я просто не хотел тебе говорить — чтобы ты не подумал, будто я из-за этого пришел к тебе.
Сергей не стал спрашивать, почему это произошло — он только вздохнул с облегчением: все равно он уже не ушел бы от Юры, а видеть постоянно Сашу Неделина ему вовсе не хотелось.
С практической точки зрения в Юрином предложении не было ничего ошеломляющего: многие сослуживцы Псковитина разбрелись по коммерческим структурам во время общей неразберихи и нищеты. Из разговоров с ними Сергей знал, что в этой работе нет ничего особенно невыполнимого.
Конечно, у него не было экономического образования, он никогда не работал в бизнесе. Но зато у него было безошибочное чутье защитника, за которое ценили его солдаты в Афгане и сослуживцы-офицеры в «Вымпеле». Ну и связи, конечно, и немалые практические знания — это тоже на дороге не валяется.
И ему некого было бояться. Нет, он не фраерился, не нарывался — но он не боялся никого, и это сразу чувствовалось.
Правда, к счастью, стремительный взлет «Мегаполис-инвеста» был еще впереди, и поэтому на Ратникова еще не успели наехать по-крупному. А когда спохватились, примерно через год, — было уж поздно: фирма была защищена непрошибаемой стеной псковитинской службы безопасности.
Сергей знал, что теперь их не может разделить ничто. К нему наконец пришла та спокойная уверенность в себе и в будущем, без которой мир распадался на отдельные непонятные фрагменты.
И вдруг, когда все шло так хорошо и ясно, — появилась Лиза, и сияние ее зеленых глаз пронзило Сергея любовью и болью…
… Он повесил трубку первым. Что ж, она не хочет его видеть, было бы странно, если бы не так. Она сидит сейчас у себя в комнате и смотрит в стенку, как будто пытается прочитать на ней ответ: что ей теперь делать? И он ничем не может ей помочь…
В последнее время Сергей просто заставил себя быть спокойнее, хотя сердце его разрывалось по-прежнему. Но видеть то, что происходит с Юрой, было ему тяжело до отчаяния, и однажды он не выдержал.
Они сидели с Юркой в ресторане «Под сенью» — почему-то оба любили этот загородный кабак в охотничьем стиле, и Сергей сам предложил поехать сюда сегодня.
Юрка крутил в руке бокал с глотком коньяка на дне, глаза его были опущены. Шум вечернего зала не долетал сквозь закрытую дверь кабинета. Понятливый официант вошел бесшумно, убрал тарелки, принес новые, наполнил бокалы и исчез.
— Юра, — произнес наконец Псковитин. — Ты что, извести себя решил? Ну подумай сам, из-за чего? Не заладилось с женой, полюбил другую — что, редко такое бывает?
Сергей говорил резко — чтобы привести Юрку в чувство, чтобы хотя бы тоном своим дать ему понять: дело обычное, нечего тянуть из себя душу. Он старался в этот момент не думать о том, что эта «другая» — Лиза…
Юра усмехнулся его словам.
— И правда, дело житейское. Брошу ту, пойду к этой — есть над чем задумываться!.. Ладно, Серега, не старайся — думаешь, я совсем в тряпку превратился? Я бы, честное слово, хотел стать сейчас самой настоящей тряпкой, поплакаться на Лизином плече: что мне делать, реши, подскажи! Или чтобы само все решилось как-нибудь. Да не получается…
Псковитин понял: действительно, нельзя помочь — ни Юре, ни Лизе. Придется смириться с тем, от чего хочется выть. Это и есть то самое, необъяснимое и неодолимое, что его, Сергея, ломает и корежит, над чем он не властен, чего он не в силах выдержать. А Юрка — может, и выдержит. А Лиза…
Что происходит с Лизой, он не знал, и поэтому не спускал с нее глаз — на всякий случай. Все-таки ведь она — хрупкая девушка, мало ли что придет ей в голову, если жизнь оторвет от нее человека, которого она любит…
Кажется, она не замечала, что он наблюдает за ней: слишком занята была своими переживаниями, Юрой — до него ли? «Надо, надо не упускать из виду», — уверял себя Псковитин, встречая ее в коридоре «Мегаполиса».
И он вглядывался в ее глаза, тонул в их прозрачной глубине и не мог оторваться от них — при чем здесь наблюдение, к чему обманывать себя выдуманными причинами?..
Он любил ее так, что темнело в глазах, когда он разрешал себе думать об этом — вернее, он не разрешал, но мысли о ней все-таки пробивали броню запрета. Но если бы Сергей спросил себя, способен ли реализовать свою любовь к Лизе — той ценой, которую надо было бы за это заплатить, — он не думал бы ни секунды.
Впрочем, он и не спрашивал себя об этом. Может быть, его выбор был сделан в тот прозрачный осенний день, когда золотые листья медленно кружились в воздухе и падали на свежую могилу. А скорее всего, гораздо раньше — когда льдины громоздились друг на друга и неслись по просыпающейся реке…
Он особенно много работал теперь, но ему не приходилось выдумывать для себя дела — их всегда было много.
Сейчас он занимался Звонницким. Собственно, Псковитин уже понял, что деятельность этого человека явно направлена не только на процветание фирмы. Но он все-таки надеялся еще, что в результате проверки окажется, что Звонницкий — всего лишь мелкий воришка, потихоньку приторговывающий незначительной информацией, что за ним никто не стоит, и его попросту можно будет с треском выгнать. Впрочем, Псковитин проводил проверку не для того, чтобы получить заранее известный результат, и у него было достаточно мужества, чтобы встретить любое известие.
То, что Звонницкий принадлежал к группе специалистов-компьютерщиков, с которой Ратников был связан в начале своей работы, через Сашу Неделина, — казалось ложным следом. Те люди давно рассеялись по белу свету — впрочем, некоторые работали теперь и в Москве, вращались в довольно влиятельных кругах. Но к деятельности «Мегаполиса» никто из них, кажется, не мог питать интереса.
Но кому же все-таки передавал он информацию — вот что волновало Псковитина. А то, что информация уходит, больше не составляло для него тайны, важно было только понять, в каких масштабах, — и Сергей уже собирался поговорить об этом с Юрой: одному ему было не разобраться в хитросплетении информационных потоков, в центре которых находился «Мегаполис-инвест».
В день четвергового концерта Псковитин как раз решил, что пришло время поговорить с Ратниковым. Он весь день просидел над бумагами, прослушал несколько оперативных записей — и настроение у него после этого было мерзкое.
Может быть, поэтому он не сразу заметил, как печальна сегодня Лиза, как измученно-тяжел Юрин взгляд. Сергей заглянул в его кабинет перед самым концертом.
— Идешь? — спросил он Ратникова.
Тот разговаривал по телефону и коротко кивнул Сергею, одновременно прощаясь с телефонным собеседником. Пока он еще говорил, Псковитин повнимательнее всмотрелся в его лицо.
— Что, Юра? — спросил он, когда тот положил трубку. — Говорил с Юлей?
— Да.
— Ты что-то решил?
— Как можно в этом «решить»? — почти взорвался Юра. — Это я насчет инвестиций могу «решить», просчитать варианты, взвесить все «за» и «против»! А здесь как — подумать и выбрать, что поудобнее? Хорош бы я был со своим решением!
— Значит, все останется, как есть? — Псковитин с невольной жестокостью требовал от него ответа.
— Не трави душу, Серега! Я бы и рад — но не могу переступить, понимаешь? И прекратим этот разговор.
Ратников встал, потом вспомнил еще что-то.
— Последний звонок — и все. Ты меня не жди, я приду прямо в зал.
Отъезжая от особняка после концерта, Сергей видел, что Лиза о чем-то говорит с Юрой. И уже в зеркало заднего вида заметил, что она села в машину одна… Потому-то он и звонил ей домой, потому, несмотря на ее резкий отказ, выехал из дому тут же после звонка и, проклиная чертовы пробки, лавировал в потоке машин по дороге к улице Черняховского у метро «Аэропорт».
С Юркой он столкнулся, уже выходя из Лизиного подъезда. Вахтерша охотно сообщила корректному мужчине, предъявившему солидное военное удостоверение:
— Уехала, только что и уехала! Сперва, знаете, приходила к ней какая-то — такая вся из себя, в белой эт-т-акой шубе, как в таких по городу нынче-то ходют! А потом и сама спускается — сумочка у ней такая вроде чемоданчика. Я говорю еще: далеко ли, мол, собралась, на ночь-то глядя? Мы люди старые, привыкли к порядку. А она: уезжаю, Надежда Тихоновна. А куда уезжаю — разве от них добьешься?
Юра дышал так тяжело, точно не ехал в машине, а бежал от своего до Лизиного дома. Это он после ранения стал так задыхаться — вдруг, от малейшего напряжения: одна из пуль задела легкое. Он не удивился, увидев выходящего из подъезда Сергея.
— Что с ней? — спросил он, на мгновение останавливаясь рядом с ним.
— Ничего, успокойся. Да не беги ты, нет ее дома.
— Как же «ничего», если дома нет? И трубка снята, я час целый звонил! А шофер говорит, домой отвез!..
— Уехала она.
— Куда уехала?! — почти закричал Юра. — Ах ты, черт, какая ж я скотина, Сергей, — все взвалил на нее!
И, не спрашивая его больше ни о чем, Юра бросился к машине.
Псковитин проводил взглядом его «форд», вылетающий в арку из двора: он был лишним в этом стремительном Юрином движении, он был не нужен ему в том, что Юра мог решить только сам.
Площадь Белорусского вокзала показалась Лизе средоточием уныния и безнадежности: тяжелые мокрые хлопья летели в свете фонарей, грязные брызги веером выхлестывались из-под колес проезжающих машин, лица прохожих были мрачно-сосредоточенны.
Если бы у нее были сейчас силы вглядеться получше в знакомый городской пейзаж, она заметила бы перемены, происшедшие с того дня, когда она впервые сошла с поезда и вышла вслед за братом на эту площадь. Не было больше тогдашней безнадежной грязи — наоборот, несколько мужчин ходили с длинными прутьями и собирали редкие обрывки газет и оберток в большие баки для мусора; уборщица то и дело протирала полы в здании билетных касс; во множестве появившиеся буфеты пестрели аппетитным разноцветьем, и по залу плыл, пока еще еле ощутимый, запах кофе.
Но Лизе было сейчас не до кофе и вообще не до того, чтобы разглядывать Белорусский вокзал. Выйдя из машины, она протянула водителю несколько смятых бумажек, и он, испуганно взглянув на чокнутую пассажирку, быстро взял их и тут же отъехал от греха подальше.
Двадцать минут оставалось до поезда, когда она подошла к окошку кассы и услышала, что билетов нет. Этого Лиза не ожидала: ей просто не верилось, что обстоятельства могут не складываться сейчас по ее воле, она даже не замечала такой мелочи, как обстоятельства…
— Девушка, уезжаем? — поинтересовался шустрый молодой человек, вертевшийся тут же, у окошка. — Могу посодействовать с билетиком — за отдельное спасибо.
— Сколько? — спросила Лиза, не обрадовавшись и не удивившись.
— Три цены, — деловито заметил парнишка. — Даете паспорт, половину денег — приношу билет с вашей фамилией. Потом остальное платите, у нас без обмана.
В другой ситуации Лиза побоялась бы отдавать незнакомому прохвосту паспорт и деньги, но сейчас ей было все равно — что значила для нее сейчас потеря какой-то бумажки?
Взяв паспорт и быстрым движением сунув в карман деньги, молодой человек растворился в толпе. Лиза прислонилась к стене у кассы, безучастно глядя на приезжающих, уезжающих и встречающих — мамаш с детьми и чемоданами, отглаженных командированных и спортсменов, уезжающих домой после соревнований.
Она была одна. И это было не то одиночество, которое преследовало ее до встречи с ним и которое ей тоже нелегко было переносить. Она была без Юры навсегда, и жизнь ее утратила смысл.
Она уезжала в Новополоцк только потому, что ей надо было куда-то уехать, обозначить свое исчезновение — а дорога связывалась в ее представлении с Белорусским вокзалом, вот с этими кассами… Ее не тянуло домой, ей вообще было все равно, где находиться сейчас, и единственным ее желанием было: исчезнуть совсем, прекратить это невыносимое состояние, в котором нет ни минут, ни часов…
Снежные хлопья давно растаяли на ее распущенных волосах и блестели, как бриллианты, в ярком свете вечерних вокзальных ламп.
— Все, девушка, получите! — услышала она бодрый голос. — У нас — как в аптеке, с вас — как договорились.
Лиза молча протянула спекулянту деньги, взяла билет и паспорт.
— Нас вот ругают, — наставительно сказал тот. — Дескать, наживаемся. А чего ж нам, за так трудиться, что ли? А от нас польза гражданам. Сервис!
— Жизни от вас нет, пользительных! — вмешалась толстая, усталая, увешанная сетками и сумками женщина, наблюдавшая за этой сценой. — Холера на вас, всем бы вам подохнуть!
Не слушая завязавшейся перебранки, Лиза пошла к выходу на перрон. Волосы у нее промокли, пока она шла вдоль всего состава к своему вагону, тонкие мокрые ручейки потекли за ворот, пока искала свое место в полупустом купейном: оказывается, она забыла надеть шарф.
В купе она была одна: вероятно, между «пользительными» пареньками и кассирами существовала четкая договоренность о том, что в кассе билетов не будет. Лиза вышла в коридор, прижалась лбом к холодному стеклу, к которому лепился мокрый снег.
— Граждане провожающие, — прервалась песня по поездному радио. — Проверьте, не остались ли у вас билеты отъезжающих!
Как всегда, показалось, что поезд стоит на месте, а перрон плывет мимо, увлекая за собою толпу людей с их прощальными криками, воздушными поцелуями, улыбками и слезами.
Лиза долго стояла в коридоре — пока проводница собирала билеты, разносила чай. Мелькали за окном последние станции метро, Фили, Кунцево. Поезд набрал наконец скорость, покидая Москву…
Свое легкое демисезонное пальто — непрактичного светло-сиреневого цвета, из мягко драпирующейся ткани, купленное еще в Германии — она сняла машинально, и тут только вздрогнула, ощутив, как промокла, как липнет к телу тонкая блузка, под которую затекли снежные ручейки. Но холода она не чувствовала, ей даже не пришло в голову выпить горячего чая — и не от холода начали выбивать мелкую дробь ее зубы.
— Девушка, вам что, плохо? — спросила проводница, заглянув в открытую дверь купе. — Простыли? Вы ляжьте, ляжьте, чего вы сидите!
— Нет-нет, спасибо, ничего, — ответила Лиза, вздрогнув от звуков собственного голоса.
— А то аспирин принесу, хотите?
Лиза отказалась, и проводница ушла — она была совсем молоденькая и ездила недавно, но уже привыкла не удивляться странностям пассажиров.
Лиза посмотрела на часы, но так и не поняла, который час. За окном стояла тьма позднего февральского вечера, изредка сверкали огоньки полустанков. Их мелькание постепенно слилось в ее воспаленном сознании в какой-то неясный гул, словно эти огоньки были живыми, разговаривали с нею и даже плакали в темноте — а сама она не могла плакать.
В голове ее мелькали обрывки мыслей, воспоминаний — все об одном, все о нем! Отчего получилось так, отчего судьба обошлась с нею так жестоко? Лиза никогда не думала о том, чтобы более прочно связать свою жизнь с Юрой, ей в голову не приходило требовать от него этого. Но видеть его, любить его, быть счастливой в каждое мгновение, которое они проводили вместе, — неужели и это слишком много для того, чтобы осуществиться въявь? И тут же она вспоминала слова Псковитина: «Был бы подлец — проще было бы дело…»
Она еще заметила, как проехали Можайск, потом слышала, как проводница говорила кому-то в коридоре:
— Вязьма еще, откуда Орша — по России еще едем!
Потом все станции и полустанки слились для нее воедино. Нет, она не спала — невозможно было назвать сном то забытье, в которое она погрузилась, сидя за столом и уронив голову на руки. Ее светло-пепельные волосы рассыпались по столу, словно пожухли, глаза были невидяще открыты…
Из репродуктора неслась музыка, потом стихла, погас яркий свет и загорелся приглушенный, ночной. Лиза сидела все так же неподвижно, дыхание тяжело вырывалось из ее пересохших губ. Время неслось мимо, не задевая ее смятенного сознания…
… Они возвращались поздно вечером из ночного клуба, в который Юра зачем-то повел ее: ему показалось, что он мало уделяет ей внимания, что она скучает однообразными вечерами с ним наедине. Впрочем, это он потом ей сказал о своих опасениях — иначе она бы, наверное, рассмеялась, и они не пошли бы ни в какой клуб, а лучше пошли бы куда-нибудь, где можно сидеть вдвоем, глядя в глаза друг другу и разговаривая без слов…
Но она тоже думала, что ему скучно проводить время с ней наедине, — и постеснялась сказать, что ей совсем не хочется слушать музыку, смотреть на пьющих, поющих и жующих, ловить на себе их оценивающие взгляды.
И вот они шли теперь вдвоем по Тверской — от ночного клуба «Карусель» к Белорусскому, и тут только Юра признался:
— Мне так скучно было, Лиз, еле досидел!
— Да? — Она засмеялась, услышав его смущенно-извиняющийся голос. — Зачем же ты повел меня туда, Юра?
— Да понимаешь… Мне кажется, ты чем-то жертвуешь для меня — да мне и не кажется, так оно и есть. А я этого не люблю, просто не переношу…
Лиза посмотрела удивленно.
— О чем ты говоришь, о каких жертвах? Я жертвую ради тебя ночным клубом «Карусель»? Мальчиками с пустыми глазами? Ах, Юра, смешно, ей-Богу!
— Нет, не мальчиками, — он слегка сжал ее пальцы; рука ее лежала в его ладони. — Не мальчиками, конечно, и «Карусель» — ерунда. Просто ты встретила меня не в самый лучший период моей жизни. И я боюсь иногда, что ты немного заставляешь себя быть со мной, разве нет?
Он посмотрел на нее быстро, чуть исподлобья, и только Лиза открыла рот, чтобы высказать ему что-то возмущенное — как он тут же улыбнулся и, наклонившись, закрыл ей рот поцелуем.
— Ну-ну, не обижайся! Совсем я с тобой расслабился: забыл, что значит строить фразу, говорю, что в голову приходит!..
— И говори! Строить фразу… Смешной ты, Юрка!..
Она впервые назвала его так, как могла бы назвать мальчишку-ровесника, и ей показалось, что его это обрадовало.
— Поехали лучше к тебе, да? — Он приостановился, глядя ей в глаза долгим, призывным взглядом. — Ты не сердись: мне хочется дверь закрыть поскорее…
Она заметила, что желание разгорается в его глазах, почувствовала, как вздрагивает его рука, — и это не обидело ее, наоборот: и ее воспламенил его огонь, все у нее внутри затрепетало при мысли о прикосновениях его рук и губ…
У нее так мало было воспоминаний о нем — наверное, поэтому вспоминался каждый шаг, жест, каждое слово. И вместе с тем она могла думать о нем бесконечно — были ли это воспоминания, она не знала, но он был с нею каждую минуту, она видела его яснее, чем наяву…
… Поезд замедлил ход, плавно остановился. Свет за окном был яркий, назойливый, неслись из динамиков голоса — все говорило о том, что поезд стоит на крупной станции.
Стояли долго: уже отсуетились выходящие пассажиры, потолкались в дверях входящие, уже затих проснувшийся было вагон, — когда вдруг захрипело и ожило поездное радио.
Лиза долго не могла понять, что за слова доносятся из динамика у нее над головой. Потом она вздрогнула, услышав настойчиво повторяемую свою фамилию:
— Пассажирка Успенская Елизавета Дмитриевна, вас просят срочно выйти на перрон! Пассажирка Успенская…
— Девушка, это ж вас! — молоденькая проводница тормошила ее за плечо. — Это ж вы Успенская, я еще в билете посмотрела на всякий случай — показалось, вдруг вы больная…
Лизино забытье прошло в одно мгновение — сердце у нее бешено заколотилось, она вскочила и, не обращая внимания на проводницу, на испуганных пассажиров, выглядывающих из купе, побежала по коридору — к выходу, к выходу, скорее!.. Подножка была уже поднята, и она едва не упала, соскакивая с нее.
Она увидела его сразу, в то самое мгновение, как оказалась на мокром, скользком перроне. Но еще раньше, еще в тот миг, когда прозвучало ее имя по радио, почувствовала, кто зовет ее…
Юра быстро шел по перрону, еще не видя ее, — то оглядываясь, то всматриваясь вперед вдоль состава. Ей показалось, что она вскрикнула: «Юра!» — но она не услышала собственного голоса. И в это же мгновение, когда она остановилась посреди перрона, задыхаясь от своей немоты, — он увидел ее и побежал ей навстречу. Его плащ был расстегнут, крупные снежные хлопья льнули к его волосам и тут же слетали с них — так быстро он бежал. Хлюпала грязь под ногами, в какой-то миг он едва не споткнулся, взмахнул руками, снова побежал — они были довольно далеко друг от друга, но перрон был пуст, и она видела каждое его движение.
Сама она не могла пошевелиться, не могла оторвать подошвы от асфальта — и ужас пронзил ее: вдруг ей показалось, что он исчезнет, не добежав до нее, растворится в воздухе, и окажется, что все это приснилось ей, привиделось в дорожном бреду, в бреду расставания…
Он уже был совсем рядом — и вдруг как вкопанный остановился в полуметре от нее, словно наткнувшись на невидимую стену. Снег падал между ними, мельтешил перед глазами, и все-таки, сквозь эту мокро-снежную завесу, она разглядела в его глазах радость, робость, любовь и немой вопрос… Невероятным усилием шагнула она к нему, заметив в яркой вспышке собственного проясняющегося сознания, как знакомые, любимые, счастливые искорки вспыхнули в его глазах, — и тут же оказалась в его объятиях.
— Сумку-то, сумку, девушка! — кричала проводница сквозь лязг трогающихся с места вагонов. — Ловите, молодой человек, и пальто еще! Глядите, вымажете, пальто-то светленькое какое, жалко же!
Эти мгновения — когда она бежала по коридору через весь вагон, когда смотрела на Юру сквозь мокрую пелену снега и разглядела любимые искорки в глубине его глаз — запомнились ей на всю жизнь той невероятной ясностью сознания, которую приносит только нечаянное счастье…
«…Неужели бывает такая мокрая метель?» — думала Лиза, глядя, как огромные тяжелые хлопья лепятся к лобовому стеклу «форда».
Выйдя с Юрой на привокзальную площадь, она едва узнала его машину — забрызганную грязью до самой крыши, с огромными серо-коричневыми наростами внизу.
— Какой это город? — вдруг спросила она, всмотревшись в большое здание вокзала, огромный пешеходный мост, нависший над путями.
— Орша. — Юра обнял ее покрепче. — Садись, моя хорошая, поехали — и забудь город Оршу навсегда.
— Почему? — спросила она.
— Потому что я не забуду. Значит, ты можешь забыть все это навсегда. Если сможешь…
Он снова посмотрел на нее с той робостью, которую она заметила в его глазах там, на перроне — словно ожидал от нее ответа.
— Я забуду город Оршу, Юра, милый, забуду навсегда…
Это она произнесла уже непослушными, ватными губами: только теперь, в тепле машины, чувствуя рядом тепло Юриного дыхания, она ощутила наконец, что напряжение отпускает ее — и тут же голова у нее закружилась, все поплыло перед глазами…
Так и запомнилась ей эта пустынная февральская дорога: мокрые хлопья упорно лепятся к лобовому стеклу, Юрины руки лежат На руле.
Кажется, ехали довольно быстро. Время от времени он обнимал ее и одновременно прикасался пальцами к ее лбу — быстрым, мимолетным движением.
— Может быть, разложить сиденье, поспишь? — спрашивал он, но Лиза отрицательно качала головой: ни на какой сон и отдых она бы не променяла эти мгновения рядом с ним, счастье всматриваться в его лицо, освещаемое фарами редких встречных машин.
Он казался ей сосредоточенным — но не столько на дороге, сколько на каких-то своих мыслях. Впрочем, она чувствовала, что он думает о ней, и каждый его взгляд в ее сторону подтверждал это.
И вдруг она заплакала — неожиданно, совсем неожиданно, она сама не могла понять, как это получилось! Ведь она совсем не плакала всю эту ночь, слез просто не было, она и сейчас даже не думала об этом — и вдруг они хлынули ручьем, спазмы сжали ей горло, всхлипы вырвались помимо воли…
Юра тут же свернул к обочине; взвизгнули тормоза.
— Поехали… Поехали… ничего… сейчас… — попыталась произнести Лиза, схватившись за рукав его свитера.
Но он не обращал внимания на ее просьбы — он прижал ее к себе в таком неостановимом порыве, сдержать который было невозможно.
— Лиза, прости меня! — вырывалось из его губ в короткие мгновения между поцелуями. — Этого не будет больше никогда, прости меня!
Сначала ее колотила мелкая дрожь, она не могла сдержать слез, как ни старалась — но постепенно, словно подчиняясь его поцелуям и словам, слезы остановились сами собою, и она затихла в его объятиях, прислушиваясь к его прерывистому дыханию и бешеному биению его сердца возле своего виска.
Они доехали до кольцевой как-то незаметно. И вдруг огни Москвы открылись перед ними — сразу, словно подарок, сквозь тусклый свет февральского утра!
Кажется, она пролежала в кровати неделю — в горячке, в воспаленном, провальном бреду, из которого выныривала лишь изредка, и тут же искала Юрину руку, и тут же находила ее — и снова проваливалась в забытье…
Однажды, придя в себя, она услышала голос брата, говорящего кому-то:
— Ну кто бы мог подумать — институт благородных девиц, ей-Богу, да и только! Ни простуды, ничего…
— У нее было нервное потрясение, — ответил женский голос, и Лиза узнала Наташу. — Ничего удивительного, при чем здесь простуда? Счастье еще, что обошлось…
— Странно все-таки…
Больше Лиза не слышала ничего, но с этого мгновения она погрузилась в обыкновенный сон, успокоительный и долгий.
… Когда Лиза проснулась, Юра сидел у ее кровати. Наверное, было позднее утро: яркий солнечный свет заливал комнату — только на ее лицо не падали лучи, остановленные краем шторы, — за окном кружились легкие, едва заметные снежинки. Юра улыбался, глядя на нее.
— Ты так долго спишь, — сказал он. — Как мертвая царевна. Я уже не выдержал и тебя поцеловал!..
Лиза улыбнулась ему в ответ, чувствуя, как светлая красота этого солнечного утра вливается в нее вместе со светом его улыбки. Она приподнялась на локтях, попыталась сесть.
— Совсем даже не надо! — Он тут же положил руку ей на плечо, ласково и властно заставляя ее снова опуститься на подушку. — Не все сразу, потом встанешь!
— Я болела? — удивленно спросила Лиза. — Чем?
— Ты выздоровела, — ответил он. — Ты выздоровела и теперь будешь счастливой, да?
— Да, — тут же согласилась она и посмотрела на него ожидающе: видно было, что он хочет что-то ей сказать.
— Лиз, — спросил Юра, поглаживая ее ладонь. — Ты не хочешь уехать сейчас? Со мной уехать, — тут же добавил он, заметив, как тень пробежала по ее лицу. — Понимаешь, Николай говорит, тебя нельзя трогать с места, а мне так хочется уехать с тобой…
— Мне тоже, — сказала она. — Когда мы поедем, Юра?
— А почему ты не спросишь, куда мы поедем?
— Какая разница! — Лиза приложила его ладонь к своей щеке. — Я хочу уехать с тобой — какая разница, куда?
— Например, на Мальдивские острова — или нет? — спросил он.
— Например, на Мальдивские, — согласилась Лиза.
— Тогда поехали! — воскликнул он, вскочив.
Впрочем, радость его тут же поутихла.
— Но не сейчас, конечно, — сейчас тебе нельзя…
— Мне — нельзя? — засмеялась Лиза. — Юра, ты плохо меня знаешь! Когда ты хочешь ехать?
Она не хорохорилась, не преувеличивала свои силы — ей и правда смешно было думать, что такая ерунда, как телесная слабость, может помешать ей уехать с ним.
— Завтра?.. — сказал он вопросительно.
— Но нужны ведь документы? — спросила она. — Как же мы поедем завтра?
— Да я уже подготовил документы, — смущенно объяснил он. — На всякий случай…
— Ну и прекрасно. Значит, поедем завтра. Ты ведь и билеты тоже подготовил?
— И билеты. И даже маленький дом на берегу океана — разве плохо?
— Хорошо! — сказала Лиза, зажмуриваясь. — Очень хорошо, Юрка, милый, очень хорошо! И теперь ты меня поцелуй еще раз!..
— Хоть тысячу раз! — Он присел рядом с ней на кровать. — Я вообще могу остаться сейчас с тобой и целовать тебя до вечера и всю ночь, и до самого аэропорта, хочешь?
— Это, Юра, совсем необязательно. — Наташа вошла в комнату незаметно. — Нацелуетесь на берегу Индийского океана, а пока вам лучше дать Лизе отдохнуть, если вы все-таки решили осуществить эту затею.
— Да, Наташа, вы совершенно правы. — Юра быстро встал, не отпуская Лизиной руки. — Тогда я сейчас поеду в офис, сделаю кое-что перед отъездом — меня на десять дней отпускают, представляешь?
— Кто же, интересно, тебя отпускает? — Лиза не могла сдержать улыбки.
— Ну, вообще… Работа… Да, Сергей тебе привет передавал, — вспомнил Юра. — Он очень переживал, когда ты болела.
— Ему тоже привет передай и скажи, что я ему благодарна, ладно?
— Скажу. Так я поехал, да?
Он поцеловал ее, пошел к выходу. И в те несколько секунд, когда он стоял в дверях, глядя на нее и застегивая пальто, Лиза видела, как тень сосредоточенности наплывает на его лицо…
Кажется, Юра не ожидал, что всего за одну ночь с Лизой произойдет такая разительная перемена. Она же ничуть не удивилась тому, что утром сама встала, приняла душ и выпила кофе.
— Кружится голова? — спросил Юра, помогая ей спускаться по лестнице к лифту, который по-прежнему не останавливался на ее этаже.
— Нет, почему она должна кружиться? — Лиза лукаво пожала плечами. — Разве что от любви… Но у тебя же не кружится голова?
— Кружится, — тут же возразил он. — Я вообще ее сейчас потеряю и полечу в белый свет без головы! А что — интересно, наверное…
— Ох, Юрка, сплюнь, ну разве можно такое перед дорогой! — возмутилась Лиза.
Темно-серый «мерседес» ждал их у подъезда, впереди сидел тот самый охранник Рома, который перевозил когда-то Лизины вещи на эту квартиру; он приветственно махнул ей рукой.
Все-таки голова у нее кружилась: Лиза положила ее на Юрино плечо, но ей казалось, что они не едут по шоссе, а кружатся на гигантском колесе обозрения. Это было даже интересно: следить, как мелькают за окнами дома и прохожие — в каком-то странном, нереальном круговороте…
— Лететь долго, — сказал Юра, словно почувствовав, что слабость одолевает ее. — Но салон удобный, можно спать, отдыхать уже по дороге. Или фильмы смотреть, или музыку слушать — хочешь?
Она кивнула — можно и фильмы смотреть. Хотя ей не нужны были никакие фильмы, и вообще развлечения — ей хотелось смотреть на него, видеть, как меняется его лицо, отражая какие-то неведомые ей мысли и чувства…
Видеофильмы действительно показывали в обоих салонах «боинга». Те, кто хотели их смотреть, надели наушники, остальные могли просто не обращать внимания на немой телевизор, слушать музыку — тоже в наушниках — или спать, или читать.
Или, как Лиза, прислониться к Юриному плечу и слушать его дыхание, ощущать щекой каждое движение его мускулов под тонкой рубашкой и время от времени прикасаться к ним губами — и тогда он целовал ее откуда-то сверху, прижимаясь щекой к ее волосам тем мгновенным, мимолетным жестом, который она так любила…
Он просматривал бумаги, потом поставил на маленький столик «ноутбук» и быстро заносил в него какие-то данные, иногда задумываясь и постукивая ладонью по столу.
— Только в самолете, Лиз, — сказал он, хотя она не возражала против его занятия. — А там — на десять дней я вообще забуду, что существуют бумаги и компьютеры.
— Зачем заставлять себя забыть о том, что для тебя важно? — сказала она, и Юра улыбнулся.
— Самоотверженная Лизонька — готова на тихом берегу смотреть, как я барабаню по клавишам компьютера! Нет, я же сам не хочу, правда! Я давно не видел тебя и буду смотреть на тебя и на океан — его я тоже давно не видел.
— Ты был на Мальдивских островах? — спросила Лиза и тут же осеклась, понимая, что летал он туда наверняка не один.
— Был, — ответил Юра. — Но на другом атолле, не на том, где мы будем сейчас. Там ведь знаешь, все острова разные: на одних можно с вечера до утра плясать на дискотеке, на других — вообще забыть, что существует остальное человечество.
— И мы забудем?
— Я — без сомнения.
— Милый Юрочка, да ты стал мизантропом! — засмеялась Лиза.
— Неплохо бы, — засмеялся в ответ и он. — Я бы тогда бросил все дела и тихо ненавидел человечество — вот был бы настоящий отдых! Нет, едва ли. Но забыть о нем на десять дней очень приятно, разве нет? Да! — вдруг вспомнил он. — Ты нырять любишь?
— Куда — в воду нырять? — испугалась Лиза.
— А что, ты ныряла еще куда-нибудь? Там так хорошо нырять — нет другого такого места в мире, честное слово! Коралловый риф и такие рыбы… Нет, сама увидишь, не буду рассказывать!
Полет не показался ей долгим. Они разговаривали о чем-то, просто смотрели друг на друга — у них еще почти не было общих воспоминаний, но души их уже приблизились друг к другу, осторожно и робко, и их легкие, счастливые прикосновения наполняли все ее существо восторгом и покоем…
Они приземлились в аэропорту Мали. Когда Лиза стояла у трапа, ей показалось, что от «боинга» исходит жар — таким горячим был воздух. И только потом, выйдя из таможенного зала, она поняла: жар шел не от самолета, здесь просто было жарко — градусов, наверное, тридцать, не меньше.
— Не волнуйся, там ветер хороший на берегу, — сказал Юра, заметив, что она то и дело вытирает пот со лба. — Как же я не предупредил тебя, что жара! Думал: разве плохо — в Москве слякоть, март, а здесь…
— Да хорошо же, Юра, хорошо! — успокоила его Лиза. — Я нормально переношу жару, и ведь мы будем купаться?
— Обязательно! Купаться мы будем сколько угодно, можем вообще переселиться в воду и стать дельфинами, если хочешь! А жить мы будем на острове Малифинолху — хорошее название, правда? Мне сразу понравилось — ну как можно не выбрать остров, который называется Малифинолху, да?
На остров Малифинолху их доставил маленький корабль, и с его борта Лиза не отрываясь смотрела на океанскую гладь — голубую, бирюзовую, зеленую… Она менялась каждое мгновение, наполняя грудь ощущением бескрайности и свободы.
Лиза вообще была на море только два раза в жизни — в детстве в Анапе, где море было мелким, заросшим водорослями, и в Германии — но там море в Шлезвиг-Гольштинии показалось ей каким-то тихим и небольшим, даже странно. И вдруг — океан, мощно дышащий до горизонта!
Лиза чувствовала, что океан отличается от любого моря — хотя все равно ведь вода простиралась сколько хватало взгляда. Но он отличался чем-то, что невозможно увидеть… Юра посматривал на нее, улыбаясь: видно было, что его радость удваивается при виде Лизиного восторга.
Они сошли на берег на маленькой пристани, и Лизе показалось, что они прибыли на необитаемый остров. Впрочем, к ним тут же подошел улыбчивый смуглый мужчина лет тридцати, и они с Юрой о чем-то заговорили по-английски.
— Его зовут Муса, он проводит нас к дому и будет нами заниматься на острове Малифинолху, — перевел Юра.
Муса улыбнулся Лизе, подхватил чемоданы и быстро пошел вперед, предоставляя следовать за ним. Они шли вдоль берега по белой дорожке между высокими пальмами — и то, что увидела Лиза, когда дорожка кончилась, привело ее в неописуемый восторг. Это было настоящее бунгало — такое, о каких она только читала, и втайне не верила, что они существуют наяву! Небольшая хижина стояла на поляне, в тени огромных кокосовых пальм; крыша ее состояла из пальмовых листьев. Муса отпер хижину и внес туда чемоданы; вновь появившись в дверях, он улыбнулся широко и радушно, сделав приглашающий жест рукой.
Окна в хижине были занавешены светлыми шторами, работал кондиционер — Лиза сразу окунулась в прохладу этого чудесного полумрака.
Но толком оглядеться она не успела, почувствовав, как Юра обнимает ее сзади, всем телом прижимаясь к ней — и тут же ей стало не до того, чтобы рассматривать экзотику… Она замерла, ощущая его поцелуи на своих открытых плечах — горячее воздуха за стенами бунгало, — слыша его прерывистый шепот:
— Лиза, милая моя, желанная, я тебя люблю, я тебя хочу, ни минуты больше не могу ждать…
И, не дойдя до белеющей в глубине, за открытой дверью во вторую комнату, кровати, она опустилась прямо на пол, увлекая его за собой, поворачиваясь к нему и обнимая его снизу, приникая к нему в торопливом и счастливом порыве. Она видела, что страстное нетерпение не дает ему раздеть ее, он весь дрожал над нею, ласкал ее сквозь белое муслиновое платье, не в силах расстегнуть маленькие пуговки у нее на груди, впивался губами в ее губы, в ее плечи, едва не делая ей больно.
Он всегда был страстен, она всегда чувствовала его неудержимый любовный жар — но того, что происходило с ним сейчас, она не видела прежде… Это был одновременный огонь объятий, поцелуев, рассыпающихся по всему ее телу, и стремительных его движений, пронзающих ее наслаждением, это были не сдерживаемые им страстные судороги, длившиеся так долго, — что она достигла самого высокого наслаждения, чувствуя в себе биение его тела, видя над собой его запрокинутое лицо с закушенными губами и одновременно задыхаясь долгим вскриком, перешедшим в счастливый тихий стон…
Когда она вернулась с тех немыслимых высот, на которые вознесла ее его страсть, Юра лежал на ней, положив голову на ее грудь, — так неподвижно, что она испуганно прикоснулась к его темно-русым волосам. Но он тут же потерся щекой об ее плечо, приподнялся на локтях и поцеловал ее бесконечным, нежным поцелуем.
— Ох, Лизонька, любимая моя, — прошептал он. — Как же я скучал по тебе, как же тосковал — по всей тебе скучал…
И тут же, еще раз крепко обняв ее, он поднялся мгновенным, пружинистым движением, и ее поднял на руки, прижимая к груди, как ребенка.
— Вот мы и приехали, — сказал он. — И здесь мы будем с тобой жить, если тебе понравится, моя хорошая.
Она не сразу пришла в себя после порыва, подхватившего их обоих, голова у нее слегка кружилась, и, как только Юра поставил ее на пол, она опустилась в глубокое плетеное кресло, на яркую подушку.
— Посиди, Лиз, — встревожился Юра. — Или лучше ложись, да? Ты же еще не совсем выздоровела, как я мог!..
— Ты мог очень хорошо! — засмеялась она в ответ. — Я забыла обо всем, Юр, так мне было хорошо. Мертвый бы выздоровел, честное слово!
— Значит, будем лечиться! — заявил он. — Будем лечиться сутки напролет, раз такое дело — я готов хоть сейчас повторить!
Тут она расхохоталась и вовсе неудержимо, глядя на его лицо — на нем и впрямь читалась готовность немедленно повторить любовное лечение и делать это до бесконечности!
— Нет, Юрочка, мы все-таки примем душ, ладно? Посмотри, я вся мокрая от пота, у тебя рубашка — хоть выжимай. Ведь душ есть здесь?
— Есть, — улыбнулся он. — Конечно, на этом Малифинолху они вот именно стараются, чтобы все как можно меньше напоминало о цивилизации, но душ здесь есть. И вообще в нашей хижине, по-моему, довольно удобно пли я слишком по-спартански отношусь к удобствам?
— Нет-нет, — успокоила его Лиза, открывая дверь в ванную. — Цивилизация преследует нас по пятам.
Ванная сияла серебристым металлом, светло-зеленым кафелем, белизной многочисленных полотенец. На полу лежал изумрудного цвета ковер с длинным пушистым ворсом — Лиза догадалась, что он не намокнет, даже если на него вылить ведро воды.
— Слушай, — предложил Юра. — А может, отложим душ на потом — лучше в море искупаемся?
— Конечно! — обрадовалась Лиза. — Погоди, сейчас я купальник найду.
Чемодан собирала Наташа, тщательно пересмотрев вещи в Лизином шкафу. «Но купальник она, конечно, положила», — подумала Лиза.
— Да ну, потом найдешь! — махнул рукой Юра. — Если вообще захочешь его надевать. Здесь же нет никого, я тебе разве не сказал? Вот увидишь: весь пляж — наш, и ни души, хоть на голове ходи. Пойдем скорее!
Они снова вышли на белую дорожку под пальмами. Юра держал Лизу за руку, увлекая за собою. Она так и не успела переодеться; впрочем, легкое муслиновое платье не стесняло движений — так же, как и Юрины джинсы и тонкая рубашка навыпуск, с закатанными рукавами.
Лиза не перевела часы на мальдивское время, но ей показалось, что здесь сейчас утро: зной еще не стал дневным, тягучим, солнце не слепило глаза. К тому же действительно дул ветер, освежая разгоряченное тело.
Ах какой это был пляж! Совершенно пустынный, с бело-золотистым песком и бесконечной морской далью от берега до горизонта! Лиза даже рассмеялась, выйдя на этот пляж из-под пальм.
— Неужели мы здесь вообще одни? — удивленно спросила она, обернувшись к Юре.
— Ну, не на всем острове, конечно. Но в том-то весь и фокус: здесь домов пятьдесят, не больше. И они расположены так, что каждый имеет свой пляж, места на всех хватает. Вот увидишь, можно встречаться с соседями только в ресторане, а в остальное время суток считать себя Робинзонами.
Он уже разделся и стоял сейчас перед нею — само нетерпение, прекрасный в соразмерности всех линий. Яркое солнце освещало все его стройное тело — разворот широких плеч, крепкие бедра, темное пятно волос внизу плоского живота, — и у Лизы перехватило дыхание от того, как дорог он ей был и желанен…
— Пойдем же, Лиза, пойдем! Смотри, как хорошо — вода манит!
Она тоже сбросила платье, сбросила все, что на ней было, и побежала вслед за ним к кромке воды. Океанская волна, длинная, как взмах гигантской руки, легла к их ногам с долгим, призывным звуком…
Конечно, Юра плавал гораздо лучше, чем она — без малейшего усилия посылал он свое тело вперед, скрывался под водой, выныривал, плыл на спине и снова исчезал под водой. Лиза отстала от него почти сразу; да она и устала быстро.
Она вернулась к берегу, легла на песок так, что волны накатывались на нее до подбородка, и смотрела, как Юра резвится в воде — он и правда был похож на дельфина. Только минут через двадцать он подплыл к берегу, лег рядом с Лизой, подставляя тело ласкающей, затихающей волне.
— Как здорово, Лиз, да? — выдохнул он, целуя ее в свою любимую ложбинку груди. — Море, небо, песок — оказывается, человеку надо-то немного… Только чтобы ты смотрела на этого человека!.. У тебя глаза сливаются с морем, ты знаешь?
— Не знаю, Юра, — кто мне говорил об этом?
— Вот я тебе и говорю: у тебя глаза, как море, и не смейся надо мной!
— Я и не смеюсь…
Она прильнула к нему, и, замерев в объятии, они лежали на берегу, и изумрудные волны накрывали их, убаюкивали и ласкали…
Вечером они сидели на просторной веранде, под незнакомым звездным небом, пили захваченный из Шереметьева «мартель». Лиза плавно раскачивалась в глубоком кресле-качалке, покрытом изумрудным шелковым покрывалом, и ей казалось, что море по-прежнему касается ее кожи, что прикосновения волн сливаются с прикосновениями Юриного тела… Темнело быстро, свет они не включали, и Лиза едва различала черты Юриного лица в мягкой южной темноте.
— Какой хороший день, Юра, какой хороший… — тихо произнесла она.
— Правда? А я ведь волновался, Лиз: вдруг, думаю, тебе не понравится, покажется скучно, слишком однообразно…
Она улыбнулась: даже странно, что он, во всем остальном такой проницательный, часто сомневается в том, что ей кажется само собою разумеющимся.
— Так редко выдается свободное время, — продолжал он. — Обидно проводить его не так, как хочется, да?
И хотя у нее было вполне достаточно свободного времени, она согласно кивнула.
— Мне вообще нравится путешествовать, Юр, — сказала она, то зажигая, то выключая маленькую лампочку для чтения, вделанную в ручку кресла. — Я даже не говорю, что с тобой мне нравится — это вообще за пределами… Но мне и просто нравится ездить, смотреть. Я ведь так давно нигде не была! В Германии я чувствовала, какой мир огромный, и казалось: все доступно, только руку протянуть. А потом все как-то отдалилось, сделалось нереальным… Не из-за денег, нет — я сама не понимаю, из-за чего: другая жизнь, ничего не поделаешь…
— Ерунда! — решительно сказал он, и тут же оговорился. — То есть не то чтобы ерунда, но я думаю иначе. Нет, конечно, не все в нашей воле. Но ездить, смотреть мир — ведь это просто, Лиза, это наконец-то стало простым и естественным занятием. У тебя нет проблем с деньгами, и…
— Почему же нет? — перебила Лиза. — Просто я ведь и не ездила еще…
— У тебя не будет проблем с деньгами, — спокойно продолжал он. — И тебе можно видеть жизнь такой, какая она есть, и думать, нащупывать, что ты сама в ней значишь. И если тебе для этого необходимо путешествовать — значит, надо путешествовать. А иначе какой смысл в деньгах? Ты в Париже была?
— Нет. Какой-то заколдованный для меня город. Меня туда приглашал… один человек в Германии, но я не могла поехать с ним — даже ради того, чтобы увидеть Париж. А теперь… — Тут она замолчала, подумав о том, что в этом дивном, бесконечно далеком городе живет потрясающей красоты женщина с золотым ореолом волос…
— Поедем, — сказал Юра, нарушив паузу. — Это такой город, в который нельзя не ездить — в него можно ездить и сто, и тысячу раз, а он все будет другим, и всегда ты будешь чувствовать это легкое разочарование в первые минуты и такое пронзительное очарование потом, что сердце не оторвать. А то, о чем ты подумала, — закончил он, — неважно. Я не хочу, чтобы ты думала об этом, я вообще не должен был тебе позволять думать об этом, и я же обещал тебе, что этого не будет в твоей жизни больше никогда, правда? Вот и не думай.
Лиза молчала, думая о том, как нелегко дается ему спокойный тон, когда между ними становится этот незримый женский образ. Но это надо было пережить — что оставалось делать? Прошлого не отменить, а настоящее властно притягивало их друг к другу, несмотря ни на что…
И, засыпая на Юрином плече, она все покачивалась на длинных океанских волнах, все чувствовала пузырьки пены на своих плечах, которые лопались под Юриными осторожными поцелуями…
Лиза проснулась так рано, как никогда не просыпалась дома. В комнате стоял все тот же прохладный полумрак, трепетали занавески на открытых окнах. Только тут она заметила, какой необычный потолок в этой комнате: пальмовые листья образовывали высокий шатер у нее над головой, и пространство комнаты казалось из-за этого огромным, как в экзотическом храме. Так необычно выглядело сочетание изысканной белой с золотом мебели — и этого потолка из листьев!
Юра еще спал, и Лиза осторожно, чтобы не разбудить, провела рукой по его голове, поцеловала его в плечо и спустила ноги на белый ковер, покрывавший весь пол в просторной спальне. Она на цыпочках подошла к огромному, от пола до потолка, зеркалу, вгляделась в свое лицо, еще хранившее следы сна, но сияющее той особенной свежестью, которую дает отдых, свежий воздух и душевное спокойствие.
Она еще совсем не загорела, и ее обнаженное тело светилось в полумраке, как перламутр чудесной морской раковины. Лиза набросила кружевной пеньюар из белого батиста и вышла в первую комнату, оттуда на веранду.
Яркость всех красок, яркость света ослепили ее после полумрака спальни! Шумели под ветром листья пальм, большие кокосовые орехи лежали под деревьями, и ей показалось, что они с Юрой действительно затерялись в этой хижине посреди огромного мира, что они одни на острове и на всей земле…
Не переодевшись, не умывшись, Лиза пошла по дорожке к морю. Сбросив пеньюар на песок, она с наслаждением окунулась в прозрачно-зеленые волны, поплыла вперед, потом вернулась, легла на песок у воды. Ее распущенные волосы намокли, и она была похожа сейчас на настоящую русалку, владычицу вод.
— А акул ты не боишься, а, русалочка? — услышала она веселый Юрин голос.
— Ой, Юра, ты проснулся! Каких еще акул?
— Да никаких, не бойся. Накупалась?
— Да разве можно накупаться? Все плавала бы и плавала или лежала вот так у воды…
Они проплыли еще раз вместе, Юра обнимал ее под водой, тянул к себе, и она кричала:
— Юрка, мы же утонем, что ты делаешь!
Освеженные утренним плаванием и душем, с мокрыми волосами, они отправились в ресторан, находившийся на берегу, но совершенно не видимый ни от их бунгало, ни с пляжа. С веранды ресторана открывался чудесный морской вид, но ни один пляж не был виден — так продуманно было расположено здесь каждое строение.
Они позавтракали заказанной с вечера морской рыбой — ее белая нежнейшая мякоть таяла во рту, аппетитно розовела поджаристая корочка.
— Пожалуй, я здесь стану вегетарианцем, — заметил Юра. — Рыба до того вкусная, и овощи, и фрукты. А ты заметила, что здесь и не хочется ничего другого?
Она заметила, что он не курил вчера весь вечер. Действительно, природа на этом чудесном острове отличалась такой полнотой, такой завершенностью, что не хотелось ничем нарушать этой гармонии.
Еду им приносила изящная молодая женщина, такая же смуглая, как Муса, похожая на статуэтку из дорогого ароматного дерева. Она улыбнулась им обоим с одинаковой приветливостью, чуть дольше задержав на Юре взгляд своих черных миндалевидных глаз.
— Нравится? — спросила Лиза.
— Конечно! Посмотри, какая походка — как у танцовщицы! Правда, она отлично вписывается в пейзаж?
— Правда, — согласилась Лиза. — А тебе, конечно, нравится любоваться пейзажем!
Юра рассмеялся и погладил ее по руке.
— Я же не Айвазовский, чтобы пейзажем любоваться.
После завтрака они отправились домой: на этот раз Юра сказал, что придется надеть купальник и плавки.
— Пойдем к рифу, поныряем, — объяснил он. — Там-то уж мы будем не одни.
До знаменитого кораллового рифа им пришлось пройти вдоль берега. Юра, оказывается, захватил с собой акваланг и сгорал от нетерпения понырять по-настоящему.
— Это ни с чем нельзя сравнить! — говорил он. — Совсем другой мир под водой — честное слово, мне кажется, он поинтереснее нашего!
Купальщиков было не слишком много, человек десять. Весело помахала им незнакомая молодая парочка, прокричав что-то приветственное. «Наверное, американцы», — подумала Лиза, разглядев сияющие улыбки и кипенно-белые поношенные футболки молодых людей. Вообще люди, собравшиеся на острове Малифинолху, были на редкость приветливы — или просто Лиза уже успела отвыкнуть от привычных европейско-американских улыбок без причины, просто навстречу прохожему?
Она сняла короткую разноцветную юбку, маленький пестрый топ без бретелек и осталась в бирюзовом купальнике, состоящем из двух волнообразных полосок. Волосы ее были подняты вверх и заколоты, открывая точеную шею.
— Сначала я, да? — сказал Юра, которому явно не терпелось поскорее погрузиться в воду у рифа.
— Да я и не умею с аквалангом, — успокоила его Лиза. — Я тебя здесь подожду, потом вместе нырнем просто так.
Юра согласно кивнул и исчез в прозрачной воде. Лизе не хотелось купаться без него. Она присела на берегу, глядя на воду возле рифа, на юрких рыбок, сновавших у поверхности, — их трудно было разглядеть, так быстро они мелькали под водой.
Вдруг сердце у нее похолодело: невдалеке, там, где кончалась отмель, она увидела плавники над водой! Ей даже не показалось, что это дельфины, — она сразу узнала зловещие акульи силуэты. Господи, а она-то думала, Юра пошутил, когда утром спрашивал ее об акулах! Она в ужасе вскочила, всматриваясь в ту сторону, куда он только что поплыл.
— Вы волнуетесь за своего друга? — услышала она приветливый вопрос.
— Да, да! — воскликнула Лиза, и тут только поняла, что вопрос был задан по-немецки, и отвечает она по-немецки. — Я волнуюсь, там акулы, вы видите?
— О, вам совершенно не о чем волноваться! — Перед Лизой стоял мужчина в круглых золотых очках, сразу напомнивший ей профессора Нойберга, в семье которого она жила в Кёльне. — Здесь очень много рыбы, и у этих акул нет никакой необходимости нападать на человека: им вполне хватает пищи.
Несмотря на свое волнение, Лиза невольно улыбнулась тому, как уверен был ее собеседник в акульем благоразумии.
— А если какая-нибудь из них окажется гурманкой? — спросила она.
— О, юная фрау обладает прекрасным остроумием! — засмеялся немец. — Уверяю вас, они имеют все, что им необходимо. Меня зовут Франц Данцельбахер, я живу в Вене.
— Лиза Успенская, я живу в Москве.
— О, вы русская — и так хорошо говорите по-немецки! — тут же восхитился австриец; впрочем, Лиза еще в Германии убедилась в том, что элементарное знание русскими нескольких иностранных слов вызывает бурный восторг. — Ваш друг тоже говорит по-немецки?
— Не слишком хорошо, но с ним вы можете говорить по-английски, — ответила она. — Когда он вынырнет оттуда.
— Фантастика! — не переставал удивляться герр Данцельбахер. — Те русские, которые имеют возможность приезжать сюда, обычно не знают языков…
В эту минуту Лиза увидела, что Юра выходит из воды.
— Юра, ведь там акулы, ты знаешь? — бросилась она к нему. — Я так…
Она тут же осеклась, едва не застыла на бегу: он стянул маску и тут же упал на песок, его лицо было серым, он тяжело хватал воздух ртом…
— Юра, милый, что с тобой? — Лиза опустилась рядом с ним на колени, приподняла его голову. — Что случилось?
Он покачал головой, дыша по-прежнему прерывисто, не в силах ничего произнести.
— Позвольте мне, — услышала Лиза голос герра Данцельбахера. — Насколько я могу судить, у вашего друга неполадки с дыханием вследствие ранения. А я, знаете ли, врач…
Он отстранил Лизу и, присев рядом с лежащим на песке Юрой, приложил ухо к его груди, потом внимательно осмотрел шрамы на ней.
— Вы может быть спокойны, фрау Успенски, — сказал он, обернувшись к Лизе. — Ничего страшного. Просто ранение молодого человека было, по всей видимости, не очень удачным, и теперь ему не следует давать себе большие нагрузки, чем он в состоянии выдержать. А сейчас все пройдет, я даже не вижу необходимости в уколе — хотя, на всякий случай, я имею с собой всевозможные медикаменты.
Дыхание у Юры действительно стало ровнее, лицо порозовело.
— Благодарю вас, герр доктор, — сказал он и добавил, уже по-английски: — Я рад, что вы сумели не напугать Лизу.
— Фантастика! — снова обрадовался герр Данцельбахер.
— Юра, Юра, ну почему ты мне не говорил! — Лиза укоризненно смотрела на него.
Юра уже совсем оправился от недавнего удушья.
— Ну о чем говорить, Лизонька? — сказал он извиняющимся тоном. — Это все действительно прошло, и самое главное — не обращать внимания.
— А доктор сказал, что самое главное — не перетруждать себя!
— Еще бы он этого не сказал! Он ведь такой симпатичный немец, правда?
— Что ж, молодые люди, я буду рад встретиться с вами за обедом, — сказал герр Данцельбахер, приветственно поднимая руки над головой. — А сейчас — не смею вас больше беспокоить!
Простившись с доктором, Лиза сказала:
— Все-таки ты не ныряй пока больше с аквалангом, хорошо? И ты видел — ведь там акулы!
— Ну, положим, акулы сюда вообще не заплывают, — заметил Юра. — Здесь для них слишком мелко. Только акулята, но они же маленькие, не больше метра!
— Достаточно! — Лиза содрогнулась, представив, что в воде рядом с нею окажется метровая хищница.
— Да здесь кого только нет! — сказал Юра. — И мурены тоже, ну и что? Все вполне гармонично сосуществуют, не зря же сюда съезжаются самые заядлые ныряльщики.
Несмотря на Юрины уверения в том, что нырять абсолютно безопасно, Лиза решилась на это с трудом. К тому же она боялась, что Юре снова станет плохо под водой. Но картина, которую она увидела под водой у кораллового рифа, была настолько фантастической, что она забыла и об акулах, и о муренах.
Удивительный, многоцветный, трепещущий мир открылся перед нею. Она даже предположить не могла, что на свете существуют такие оттенки, какие открылись ей сейчас! Она и сама едва не захлебнулась, забыв, что нужно вынырнуть и набрать воздуха.
— Ну как? — торжествующе спросил Юра, когда они оказались на поверхности и Лиза отдышалась.
— Ох, Юра, — невообразимо! У меня глаза разбежались, как жалко, что так мало удается не дышать!
— Я же тебе говорил! Без акваланга здесь нельзя. И это совсем нетрудно, я тебе потом покажу — вот увидишь, снимать не захочешь.
— А одна рыбка была — глаз не отвести! Знаешь, такая полосатая, необыкновенная, желто-черная?
— А-а, это «пикассо» — правда красивая.
Они ныряли еще и еще, и каждый раз Лиза не могла себя заставить вынырнуть на поверхность, пока не темнело в глазах. Даже когда две маленькие акулки подплыли к самому рифу, она уже не почувствовала страха: дивная гармония подводного мира успокоила ее.
— А какие красивые кораллы! — не переставала она восхищаться, когда они уже возвращались домой, уставшие и веселые.
— Кораллы я тебе подарю обязательно, — сказал Юра. — Ожерелья есть очень красивые, и тебе они пойдут: ты сама… коралловая.
Его кожа всего за один день покрылась золотистым ровным загаром; Лиза же чувствовала легкое жжение на спине и боялась сгореть.
За обедом они поболтали с приятным доктором Данцельбахером, выпили с ним пива у стойки бара — здесь же, на веранде над океаном. Доктор не переставал восхищаться тем, что они в состоянии с ним разговаривать — вообще он был очень жизнерадостен. Прощаясь, он сказал Юре:
— Если вы, герр Ратников, захотите воспользоваться моими консультациями для поправки вашего здоровья — я буду рад порекомендовать вам клинику в Вене и санаторий в Альпах. Всего хорошего, друзья!
Как ни приятно было общество Франца Данцельбахера, да и улыбчивой американской парочки — Лиза и Юра не хотели терять ни минуты, которую могли провести наедине.
Днем, когда жара становилась невыносимой, они оставались в бунгало, где все дышало прохладой и покоем, и предавались любви, погружаясь во все новые волны наслаждения, открывая все новые счастливые секреты друг для друга…
В те минуты, когда тела их сливались, двигались в едином ритме, переливаясь друг в друга, Лиза забывала обо всем: для нее не существовало ничего невозможного, она отдавалась Юре самозабвенно, она уже могла предчувствовать каждое его движение и желание, и тело ее мгновенно подчинялось предчувствию, и оба они чувствовали, что все больше и больше соответствуют друг другу, что интуиция, подсказавшая им это в первую ночь, не обманула их.
«Наверное, это и называют наукой любви, — думала Лиза, лежа рядом с Юрой и отдыхая после любовной истомы. — Но этому невозможно научиться, это приходит само — как дар…»
Она не могла бы объяснить, каким образом чувствует, чего он хочет от нее в каждую следующую минуту, каким образом ее тело принимает именно ту позу, которая доставляет им обоим наибольшее наслаждение. Это происходило само собою, подчиняясь каким-то загадочным законам жизни…
Она с самого начала не чувствовала никакого стеснения ни перед чем, что он делал с нею, чего хотел от нее. Каждое его прикосновение будило в ней страсть. Но здесь, в эти удивительные дни и ночи, ее тело раскрылось перед ним полностью, всеми ложбинками и впадинками, которые он любил и которые манили его, заставляли вспыхивать жаром желания.
Он погружался в нее, а потом вдруг соскальзывал с кровати и, выпрямившись во весь рост, обвивал ее вокруг себя, и ее ноги, охватывая его бедра, вздрагивали от пронзительного тока. Он чувствовал биение и трепет внутри ее, меж охватывающих ног — и не торопил, давая ей полностью насладиться тем, что только он мог ей дать.
Его сильные пальцы становились гибкими и нежными, когда скользили по ее груди, животу, ласкали, опускались ниже, заставляя ее округлые бедра приподниматься навстречу его руке и двигаться в такт движениям его пальцев или губ…
Лиза всегда чувствовала, что это он ведет ее по любовной дороге, что от его желаний и усилий зависит каждое мгновение близости. И хотя он делал это изумительно, в какой-то момент это начало ее тревожить…
Она никогда не читала ученых статей о проблемах партнеров, ей совершенно неважно было, что такое доминирование в сексе. Но она чувствовала другое: при том, что она отдавалась ему полностью, не оставляя ничего, что было бы ему неизвестно, Юра словно бы чего-то не позволял ей даже во время самозабвенного экстаза; а чего — она не могла понять… Это чуть-чуть омрачало ее восторг, но она старалась не замечать этой легкой тени — тем более что едва ли наслаждение женщины могло быть больше, чем давал ей Юра…
Она совсем забыла о незаметном течении времени и только иногда, ночами, сердце у нее начинало томиться и ныть при мысли о том, что скоро придется покинуть волшебный остров Малифинолху с его разноцветными рыбками у кораллового рифа, где они с Юрой так счастливы вдвоем…
Течение дней не казалось ей однообразным, и она видела, что и Юра наслаждается их спокойным, мерным ходом. Впрочем, однажды он предложил:
— Лиз, а ты не хочешь денек поплавать на корабле? Здесь ведь есть и другие острова — может быть, тебе интересно будет их посмотреть?
Конечно, она согласилась, и следующим утром они с Юрой взошли на небольшой корабль, который совсем недавно доставил их на этот остров. Теперь они отправлялись не на те острова, где были построены роскошные современные отели, а туда, где протекала обычная жизнь местных жителей.
Матросы ловили рыбу и жарили ее тут же, на небольшой жаровне, предлагая попробовать всем желающим. К счастью, ни у Лизы, ни у Юры не было «морской болезни», и они сочувственно наблюдали за другими пассажирами, мучившимися всю дорогу.
Лиза вовсе не собиралась изучать жизнь на Мальдивских островах — ей вообще было чуждо исследовательское, познавательное отношение к миру. Но так же, как поразил ее неведомый мир кораллового рифа, — поразила ее и жизнь на каждом из крошечных островов, протекавшая совсем по иным законам, чем она когда-либо видела.
Ей показалось, что жители этих атоллов обладают каким-то особым знанием, которое невозможно сделать доступным для европейца: они и смотрели иначе, и двигались — недаром Юра любовался походкой девушки в ресторане, похожей на точеную статуэтку.
Девушки и здесь бросали на него быстрые любопытные взгляды, несмотря на строгость мусульманских обычаев; впрочем, Лиза уже привыкла к тому, что на ее спутника оборачиваются красивые женщины.
Но еще больший интерес испытывали к нему дети! Они во множестве выбегали навстречу туристам — маленькие, бойкие, со сверкающими черными глазенками — и радостно приветствовали их по-английски. Юра смеялся в ответ, подхватывал их на руки, раздавал монетки — видно было, что общение с раскованными, веселыми малышами доставляет ему удовольствие.
Лиза наблюдала за этой картиной, которая могла бы показаться слишком идиллической, если бы не естественность каждого Юриного жеста, — как вдруг кто-то тронул ее за локоть.
Быстро обернувшись, она увидела старуху в белом — сморщенную, словно выжженную солнцем, но не безобразную, а наоборот — красивую какой-то особой, загадочной старческой красотой. Старуха пыталась что-то объяснить, показывая на Юру, но говорила она даже не по-английски, а на местном наречии, и Лиза огляделась в поисках кого-нибудь, кто мог бы перевести ее слова.
Заметив, что Лизу тормошит какая-то старуха, Юра оставил малышей и подошел к ней.
— Что-нибудь случилось? — спросил он.
— Нет, ничего. Но она хочет что-то объяснить, и, по-моему, о тебе — а я, видишь, не понимаю.
К ним тут же подошел стройный паренек лет пятнадцати. Он обратился к Юре по-английски, и тот, выслушав мальчика, перевел его слова Лизе.
— Он говорит, что это предсказательница и что она всегда говорит только правду, представляешь? А он ее внук и может перевести на английский, он учит его в школе.
— Только правду? — улыбнулась Лиза. — И что же, она хочет сказать правду о тебе?
— Да, — перевел Юра слова мальчика. — Она говорит, что обо мне она что-то знает и может мне сказать.
— Так пусть скажет! — воскликнула Лиза. — Интересно же, Юра, пусть скажет!
— Не знаю… — Его лицо сделалось задумчивым. — Я не очень в это верю и все-таки не хочу…
— Ну пусть, Юра, пусть! — упрашивала Лиза. — Думаешь, она напророчит что-то плохое?
— Хорошо, — поддался он на ее уговоры.
— Только ты пообещай, что все мне переведешь, — попросила Лиза. — Мне же интересно! Нет, обязательно займусь английским, как только вернусь в Москву!
Все вместе они отошли в сторону и присели на низкую скамейку у стены небольшого дома. Старуха говорила быстро, то и дело притрагиваясь рукой к Юриной руке, и он внимательно смотрел на нее — словно слушал не перевод, а сами ее слова.
— Юра, что она говорит? — напомнила о себе Лиза.
— Да пока она просто говорит, что ей нечасто хочется разговаривать с приезжими, потому что они не чувствуют тайного движения жизни.
— Так прямо и говорит? — изумилась Лиза. — Тайного движения жизни?
— Представь себе. Не думаю, что это мальчик выдумал, — кивнул Юра. — Погоди, погоди…
Вдруг старуха стала говорить медленнее, она вглядывалась в Юрино лицо строгим и вместе с тем каким-то ласковым взглядом. Он же делался все более внимательным, лицо его мрачнело.
Лиза почувствовала неожиданную тревогу. «Зачем я раззадорила его, зачем просила выслушать эту странную гадалку?» — подумала она. Мальчик переводил, стоя у них за спиной, Юра слушал старуху не отрываясь, и Лиза осторожно прикоснулась к его плечу.
— Переводи, пожалуйста, — попросила она. — Мне тревожно, Юра, что она говорит? Она предсказывает что-то нехорошее?
— Нет, она просто говорит обо мне, — нехотя ответил он.
— Но как она знает? Она гадает? Но ведь она не смотрит на руку, она вообще только на тебя смотрит!
— Она и гадает… Не знаю, как это точно назвать. Она сказала, что видит мой путь за моей спиной, и ей надо сказать о нем, чтобы иметь право спросить о моем дальнейшем пути.
— Может быть, нам лучше уйти? — предложила Лиза. — По-моему, тебе не очень приятно ее слушать…
— Да, не очень… Но теперь я не хочу уходить!.. Она говорит, что я обладаю блеском ума и дела и что я все буду делать блестяще, даже если брошу все, чем занимаюсь сейчас, и стану ловить рыбу с этими рыбаками.
— Но что же здесь плохого, Юра? — удивилась Лиза. — Я вообще-то и без нее это знаю…
— Еще говорит, что мне хочется многого, и от этого бывает печаль, которой мне не преодолеть. Что я спасаю от одиночества, а сам спастись от него не могу. Что я не вмещаю того, что хочу вместить, и не вмещу никогда, если не пойму, что…
— Хватит, Юра! — сказала Лиза, решительно вставая с низкой скамейки. — Скажи ей, чтобы она прекратила! Это все ерунда, просто она выпрашивает у тебя деньги, так заплати ей и пойдем!
— Теперь она говорит, что ты меня любишь, — улыбнулся Юра, продолжая слушать старуху, которая совершенно не обращала внимания ни на кого и ни на что и продолжала говорить.
— Это я и без нее тебе скажу. Пойдем!
Глаза ее возмущенно блестели, кровь прилила к щекам. Как можно было согласиться на эту нервотрепку, какая же она дура со своим праздным любопытством!
— Постой, Лиза, погоди! — не оборачиваясь, не отрываясь от внимательно-обжигающих старухиных глаз, Юра протянул Лизе руку. — Мы сейчас пойдем, я еще послушаю ее, я не могу сейчас уйти.
— Но ты хотя бы говори мне…
— Ну вот: что не может быть сильнее воли, чем у меня, но в этом моя беда — я забываю о том, что есть кое-что посильнее воли и желания. Лиза! Она говорит, что хочет спросить о дальнейшем, но мы должны войти в дом.
— Никуда мы не пойдем! Она тебя отравит еще, ты с ума сошел! Хватит и того, что она испортила тебе настроение! Господи, и чего она навязалась?
Но, мимолетно коснувшись Лизиной руки, Юра уже шел за старухой в тот самый дом, у стены которого они сидели. Мальчик последовал за ними, и Лизе ничего не оставалось делать, как тоже пройти в маленькую тесную комнатку с низким потолком.
Ей совершенно неинтересна была старуха с ее предсказаниями; она вглядывалась только в Юрино лицо — и сердце ее тревожно колотилось. Впрочем, лицо у него было спокойное, хотя и невеселое: кажется, непрошеная прорицательница не слишком заворожила его потоком слов и загадочным блеском глаз.
Старуха присела у стола и извлекла откуда-то огарок свечи в черном тяжелом подсвечнике, обрывок бумаги и уголек. На обрывке она что-то быстро написала затейливыми арабскими буквами — а Лиза и предположить не могла, что та вообще грамотна! Потом она зажгла свечу, поднесла бумагу к пламени и, дождавшись, пока бумага сгорит, собрала пепел в медную мисочку, которую подал ей мальчик. Потом она взяла Юру за правую руку и, повернув ее ладонью кверху, быстрым плавным жестом втерла пепел в его запястье, доведя черную полосу до самого локтя.
Понимая, что помешать гадалке она уже не может, Лиза смотрела на этот ритуал, сосредоточив всю свою душевную силу, готовая к любым неожиданностям. Вдруг замолчавшая было старуха что-то сказала, и Юра снова обернулся к Лизе:
— Она говорит, чтобы ты не волновалась, что она не сделает мне ничего плохого, а ты должна отпустить меня сейчас, иначе ей не ответят.
— Но я не держу тебя, что за глупости! — возмутилась Лиза.
— Держишь, милая, держишь! — слегка откинувшись назад, он на секунду прислонился головой к ее руке. — Даже я чувствую, ты меня как будто на руках держишь. Отпусти, Лизонька, не бойся!
Лиза пожала плечами. Конечно, она понимала, о чем он говорит и о чем просит гадалка. Но она боялась за него! Что значат эти черные подсвечники, этот пепел?
— Поклянись, что ты ни скроешь от меня ни единого слова, которое она скажет!
— Ну, зачем клясться? Клясться вообще нельзя. Не скрою, я же тебе пообещал.
Старуха продолжала гладить Юру по руке до локтя, все глубже втирая в нее пепел. И тут Лиза едва сдержала вскрик: на руке Юры проступили какие-то буквы, затейливые арабские буквы! Он тоже побледнел, глядя на непонятную и неизвестно откуда взявшуюся вязь.
— Что это? — прошептала Лиза.
Старуха уже читала написанное — про себя, шевеля сухими губами. Потом она снова подняла на него жгуче-черные блестящие глаза; взгляд ее по-прежнему был ласковым. Она заговорила медленно и внятно, и одновременно с нею заговорил мальчик, по-прежнему стоящий у них за спиной. Юра перевел слово в слово, не отводя глаз от лица старухи:
— Сейчас ты можешь успокоиться: тебя хранят от опасности, и ты останешься жив, что бы ни случилось. Но все-таки нельзя доверять человеку, от которого отшатывается душа, что бы он ни говорил, чем бы ни соблазнял. Ты потеряешь друга, тут уж ничего не поделаешь. А секрет жизни ты не разгадаешь, как ни бейся. Но он сам тебе откроется — там, где ты не ждешь. Он придет с человеком, который уже есть, но которого ты еще не знаешь и о котором никто еще не знает. Ты будешь любить этого человека просто так, а он тебе даст то, что ты безуспешно ищешь в одиночестве.
Старуха отпустила Юрину руку, и он вытер пот со лба. Она достала большой кокосовый орех и кивнула мальчику. Тот ловко расколол орех, и старуха вылила кокосовое молоко Юре на запястье, смазала им черную полосу — и та исчезла, словно испарилась!
Старуха встала, и Юра поднялся тоже. Она положила руки ему на плечи и медленно, внятно сказала что-то. Мальчик молчал, и вдруг Лиза почувствовала, что понимает ее слова!.. На лице Юры отразилось недоумение, он вопросительно оглянулся на мальчика.
Старуха — впервые за все время — перевела взгляд на Лизу и долго вглядывалась в ее лицо, не произнося ни слова. Потом она кивнула, словно поняв что-то, и приложила палец к губам. И, подчиняясь неведомой силе, Лиза согласно кивнула ей в ответ…
И тут прорицательница словно потеряла к ним интерес. Она вяло опустилась на пол и замерла с закрытыми глазами.
— Что с ней? — спросил мальчика Юра. — Ей надо помочь?
— Нет-нет, — ответил тот. — Она спит. Это тяжело — спрашивать…
Юра достал из бумажника деньги и положил было на стол. Но мальчик решительно отвел его руку.
— Ей не нужны деньги, мистер, — сказал он. — У нее есть больше, чем деньги, она говорила вам не для этого. А мне вы можете дать, сколько не жалко, — добавил он, покраснев.
Юра протянул деньги ему, и они с Лизой вышли из душной комнаты в яркий свет дня. Они пошли к морю, к кораблю — по узкой улочке между коралловыми домами; Лиза взяла Юру под руку и прижалась к нему, не произнося ни слова. Вдруг они услышали у себя за спиной торопливые шаги и обернулись.
Запыхавшийся мальчик-переводчик догнал их и что-то сказал, остановившись. Юра задумчиво посмотрел на мальчика, помедлил, но все же перевел для Лизы его слова:
— Его бабушка просила еще сказать: она хотела спросить обо мне, потому что такие люди, как я, могут влиять на судьбы мира. А могут и не влиять, если сами себя разрушат, и тогда все уйдет в песок.
Выпалив все это, мальчик побежал обратно, а Лиза и Юра поднялись на корабль в молчании.
— Как странно, что эта старуха говорила такими фразами, правда? — осторожно спросила Лиза, сидя рядом с Юрой прямо на деревянной, прокаленной солнцем палубе. — Или это ее внук переводил так… необычно? И эти арабские буквы — ты заметил, как легко она их писала?
Юра сидел неподвижно, глядя вдаль, но Лизе казалось, что он не видит сейчас ни воды, ни усталого вечернего солнца, золотящего гладь океана. Он думал о чем-то своем, и мысли его были нерадостны.
— Арабские буквы? — повторил он, встряхнувшись. — Не знаю, по-моему, ничего странного. Ничего странного — просто необъяснимо, вот и все. Помнишь, она сказала, что я все хочу объяснить — может быть, она все-таки не права?
Он посмотрел на Лизу вопросительно, точно ища у нее поддержки, и она ответила:
— Не знаю, по-моему, она ничего подобного о тебе не говорила. Юра, родной мой, да не думай ты об этом! Ну, необычно все это было, но ведь и только, и только, правда! Не бери в голову, как моя мама говорит!
Сердце у нее разрывалось от жалости к нему: он казался сейчас растерянным, встревоженным, и глаза его были так печальны, что Лиза не могла спокойно встречать его взгляд. Она обняла его, и он, растянувшись на теплых досках палубы, положил голову ей на колени. Лиза тихо гладила его лоб, чувствуя собственным пульсом, как быстро бьется синяя жилка на его виске.
— Не думай о плохом, Юра, мой хороший, — говорила она. — Я тебя люблю — сказала же и гадалка, правда? Вот видишь, о чем беспокоиться! Я тебя люблю и буду любить, и все будет хорошо, ты сделаешь все, что захочешь, и жизнь у тебя будет счастливая, вот увидишь. Ну чем я хуже этой прорицательницы!
— А что она сказала тебе? — вдруг спросил он. — Ну, когда мальчик не перевел?
— Не знаю, — Лиза смешалась и даже слегка покраснела. — Я ведь не поняла…
Юра посмотрел на нее недоверчиво, но больше не спрашивал об этом.
Они вернулись домой, когда багровое, огромное солнце уже утонуло в океане за горизонтом и тихая, ласковая тьма опустилась на остров Малифинолху.
После прогулки по островам, после странной встречи с прорицательницей Лиза почувствовала, что произошел перелом времени и возвращение в Москву маячит впереди так же ясно, как силуэты пальм за окном бунгало. Ей было грустно это сознавать, она гнала эти мысли, но дни от этого не становились длиннее…
Тем более что Юра переменился после поездки по островам: отблеск беспечности и спокойствия, который она с такой радостью замечала прежде на его лице, совсем исчез. Он по-прежнему подолгу плавал, нырял у рифа, он стал легче дышать — но душа его была неспокойна, и Лиза не могла этого не видеть.
Вечера они всегда проводили на веранде. Лиза надевала белый пеньюар, который особенно нравился Юре — он говорил, что в нем она совсем похожа на женщину прошлого века, — и они подолгу сидели в креслах, покрытых изумрудными накидками. На столе горела свеча в глубоком бокале-подсвечнике, рубиново переливалось вино в хрустальном графине. Они разговаривали о чем-нибудь или просто молчали: их нисколько не угнетало молчание наедине друг с другом.
Но в этот вечер Юра был молчаливее обычного. Он рассеянно отвечал на Лизины вопросы, без удовольствия прихлебывал вино, и, вглядываясь в его глаза при мерцающем свете свечи, Лиза не видела в них знакомых искорок.
— Что с тобой? — не выдержала она наконец. — Ты о чем так мрачно думаешь?
— Мрачно? Да нет, ни о чем особенном.
— Тебе скучно стало здесь?
— Ну, что ты! Причем здесь скука, да еще с тобой! Я мечтал об этой поездке, и я нисколько не разочарован.
— Ты думаешь о той старухе? — вдруг догадалась Лиза.
— Не знаю… Нет, я все-таки не о ней думаю, — решительно ответил он. — Не настолько я суеверный. Но о том, что она сказала…
— Юра, но что она сказала такого необыкновенного, ну что тебя так взволновало, из-за чего ты до сих пор не успокоишься? Какие-то неясные прорицания, странные слова о твоем прошлом — ведь она ничего конкретного не сказала ни о чем, ты вспомни!
— Конечно, ничего конкретного, — согласился Юра. — Если бы она говорила конкретно — ну, как цыганки говорят: казенный дом и все такое, — я бы посмеялся просто и забыл.
— Но чем она тебя так задела? — не унималась Лиза.
— Давай прогуляемся по берегу? — предложил Юра и тут же поднялся. — Просто пройдемся, на океан посмотрим — и вернемся, да?
— Конечно, — согласилась Лиза. — С удовольствием пройдусь с тобой вдоль берега, покоритель островитянских пророчиц!
Юра засмеялся, они вместе спустились с веранды на дорожку и пошли к берегу в темноте. Впрочем, едва они вышли из-под сени пальм, стало гораздо светлее: все небо усыпано было яркими южными звездами — казалось, ими освещается даже океан, они вымываются волнами на берег и сияют на песке…
Лиза оставила сандалии на дорожке и шла теперь по песку босиком, легко, как белое полупрозрачное видение. Это Юра так сказал ей, остановившись на мгновение и глядя, как она идет вдоль длинной полосы прибоя.
— А может, привидение? — рассмеялась она.
Но Юра был серьезен.
— Посидим немного? — предложил он, опускаясь на песок у самой воды. — Посидим у воды?
Лиза села рядом.
— Ты любишь сидеть у воды, Юра? — спросила она. — Помнишь, мы к речке ездили — в первый день?..
— Помню. Я в тебя влюбился в этот день.
— А я не заметила! Но мне так хорошо было быть с тобой — как дышать…
— Я и сам не сразу понял, что влюбился: я настолько об этом не думал, я думал совсем о другом — и вот, вдруг…
— Ты… Ты не обрадовался этому? — тихо спросила она.
— Не знаю… Я был потрясен, когда понял. И я испугался, себя испугался — помнишь, когда танцевали в ресторане?
Лиза кивнула:
— Я почувствовала… У тебя так сердце колотилось… Юра! — вдруг спросила она. — Почему ты сказал мне, что я жертвую чем-то, оставаясь с тобой? Я не могу понять…
Он молчал, опустив голову.
— И ты сказал еще — помнишь? — ты не веришь, что я могу тебя любить — почему же, Юра? Ты не веришь мне?
Он наконец поднял голову, коснулся ее руки, белеющей в темноте.
— Я тебе верю, Лизонька моя дорогая, но я правда так думаю — ведь я не рисовался, не старался тебя завлечь, ты понимаешь? У меня сейчас очень плохой период в жизни, и хотя я благодарю судьбу, что она мне тебя послала, — но мне жаль, что это произошло сейчас.
— Но почему, Юра, почему? — голос у Лизы задрожал. — У тебя не идут дела?
— Нет, дела идут, ты же знаешь. Но я как-то перестал понимать, зачем они вообще идут. Со мной уже было однажды что-то подобное — Серега, наверное, хорошо помнит. Но тогда все прошло, и я увлекся снова, успокоился. А сейчас, по-моему, серьезнее…
— Ты не можешь это объяснить? — спросила Лиза. — Себе объяснить, даже не мне?..
— Могу! — сказал он, и Лиза услышала в его голосе знакомые любимые отзвуки. — Я могу объяснить тебе все, даже то, что сам не до конца понимаю! Но хочу понять… Это ведь самое прекрасное, ты знаешь? Понять то, что вырастает из самой глубины — то, что необъяснимо. Я всегда этого хотел, у меня с детства дух захватывало от этого желания. Вот: простые составляющие жизни, ее кирпичики — а каждый так же необъясним, как прост, и не дотронуться до него, не ухватить… Я любил то, что необъяснимо будоражит душу. Река, или огонь, или красота женщины, или жар холодных числ — это просто, это существует, но к этому невозможно ни прикоснуться, ни даже назвать…
— И ты… ты хотел этим владеть? — Лиза боялась дышать, чтобы не спугнуть его, не оборвать.
— Нет! — ответил он горячо и страстно. — Я не хотел владеть, не хотел распоряжаться! Но я хотел, чтобы все это было в моей жизни, чтобы и моя душа была к этому причастна, я хотел прикоснуться и собою это объять… Это непонятно я говорю?
— Нет, это понятно.
— И сейчас у меня такое чувство — что я не смог, не смог этого сделать, не смог объять. Только то, что поддавалось моей воле, азарту, уму — то удалось: деньга, дело — ну и что? А тут еще эта старуха… Ведь она тоже сказала: я не вмещаю того, что хочу…
Он вскочил, быстро прошелся по остывающему ночному песку, потом снова присел рядом с Лизой.
— Все осталось вне меня, ты понимаешь? И я вижу сейчас, что не смог ничего. Я не разгадал секрета жизни, Лиза, я даже секрета материального мира не разгадал, хотя кое-чего достиг именно в материальном мире! А ты вот смотришь на меня и думаешь, что я все могу, — и у меня такое чувство, точно я тебя обманываю…
Лиза смотрела на него, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Но чувство, владевшее ею сейчас, было светлым, как ясное сияние звезд над ними обоими, над океаном.
Она любила этого мужчину — с которым спала, купалась, разговаривала и целовалась, силу которого чувствовала каждой клеткой своего тела и каждой частичкой души. И она была счастлива, что он говорит с ней о том, о чем трудно говорить с самим собой, что может показаться непонятным кому угодно, только не ей.
Она любила его, единственного и неповторимого, любила каждый его взгляд, каждый вздох и каждое слово, и его сегодняшнюю печаль…
— Милый мой, хороший, неуемный мой Юра… Ты хотел, чтобы река текла через твою душу? Она течет, Юра, течет, ты напрасно мучаешься! Ты боишься, что не вместил в себя всего, что хотел? Твоя душа не бедная, не надо думать так… Юра, любимый мой, я не знаю человека, в котором умещалось бы так много!..
Они говорили прерывисто, страстно, не заканчивая фраз, но не было ни одного слова, которое было бы им неясно в сбивчивой речи друг друга. Неодолимая, страстная сила, соединившая их тела и души, незримо помогала им в этом разговоре. Эта сила крушила барьеры, которые ставит между любящими людьми возраст, опыт, прошлое, — и еще прежде, чем руки их соединились в объятии, а губы в поцелуе, они почувствовали, что стали нераздельны.
Сергей Псковитин встречал их в Шереметьеве. Лиза увидела его сразу, как только вышли из VIP-зала. Высокий, широкоплечий, он стоял позади всех встречающих, но его фигура, как скала, была ориентиром в этом водовороте голов, лиц, рук и чемоданов.
— Сережа! — Лиза помахала ему рукой, но он уже и сам заметил их с Юрой и пошел им навстречу, осторожно и решительно раздвигая толпу.
Она обрадовалась, увидев его спокойное лицо в первые же минуты в этом знакомом московском мире, который показался ей новым, неизведанным, от которого у нее закружилась голова.
— Серега! — обрадовался и Юра, пожимая ему руку. — Не знал, что ты сам встретишь!
— Почему бы и нет? — Псковитин улыбнулся. — Давно вас не видел, а сейчас, между прочим, ночь, рабочее время кончилось, и делать мне совершенно нечего. Лиза молодец — загорела, посвежела, болезни как не бывало! Или это ты молодец, а, Юр?
Лиза уже не удивлялась тому, что Псковитин всегда казался ей одетым в форму: то ли потому, что любая одежда сидела на нем как влитая, то ли потому, что совершенно невозможно было запомнить, что именно на нем надето. Она всегда помнила только то ощущение надежности, которое исходило от этого человека.
Он же, казалось, почти не обращал на нее внимания. Похвалив ее свежий вид, он обернулся к Юре.
— Ну что, командир, все в порядке, — сказал Сергей. — Стены стоят, можете ехать!
— Отлично, Сергей Петрович! — обрадовался Ратников. — Ну а тебе-то как?
— Да что мне? Я, ты знаешь, не силен в этих делах. Красиво вроде. Пустовато, конечно, — усмехнулся он. — Ну, это ничего, я полагаю.
Лиза удивленно вслушивалась в их странный разговор. Взглянув на нее, Юра даже улыбнулся — наверное, очень уж растерянное было у нее лицо.
— Хорошо отдохнули? — спросил Сергей.
— Не то слово! Да, Лиз? Теперь буду работать как зверь — после такого-то отдыха!..
— Ты так говоришь, будто год отдыхал. Девять дней всего!
Сергей смотрел на Ратникова, и Лиза, как всегда, отметила про себя, что в глазах Псковитина живет какое-то глубокое чувство, внешне похожее то ли на вопрос, то ли на восхищение.
— Разве? — переспросила Лиза. — Ты же говорил десять, Юра?
— Нет, девять, — повторил Псковитин. — Еще день у вас в запасе — на акклиматизацию.
В машине они с Юрой сели сзади, Сергей уселся впереди, рядом с шофером. Лиза заметила, что за ними следует машина охраны.
— К чему такой парад? — спросил Ратников. — Зря ты, Сергей, — ну сейчас-то что уж такого опасного?
— Да ничего особенного — как всегда, — спокойно возразил тот. — Вы там отвыкли в джунглях, а здесь жизнь кипит — зачем рисковать зря?
Они с Юрой заговорили о делах «Мегаполиса». Послушав несколько минут, Лиза поняла, что «все путем», и прикрыла глаза, точно заснула. Ей действительно было трудно привыкнуть к Москве — даже не верилось, что всего девять дней назад та же машина мчала их по тому же шоссе… То, что произошло между нею и Юрой за эти дни, было для нее таким значительным, что вообще не умещалось в рамки дней, недель…
Впрочем, открыв глаза, она заметила, что шоссе за окном совсем не Ленинградское, да и вообще — вместо городских огней за окном машины мелькают темные придорожные деревья.
— Юра, а куда это мы едем? — спросила она. — Смотри, ведь это лес!
— Да? — удивился он. — Действительно, лес — ну надо же! А что, ты боишься ехать с нами в лес, а, Лизонька? Мы с Сережей — страшные бандиты, везем бедную Красную Шапочку в лес, а там…
— Нет, я не боюсь, конечно, — смешалась Лиза. — Но все-таки…
— Милая ты моя девочка, а что же ты думала: мы с тобой будем жить в твоей уютной комнатке? Там скучновато жить, хоть и писательский дом!.. Нет, лучше мы с тобой будем жить в землянке в лесу — вот где романтика! Выроем землянку и будем жить-поживать и добра наживать.
Настроение у Юры было отличное, и он смеялся Лизиной растерянности. Даже Псковитин улыбнулся, глядя на нее.
Машина плавно повернула направо и подъехала к высокому забору. Подошла машина сопровождения, охранник вышел из нее, что-то сказал другому, у ворот. Лиза вдруг подумала, что уже видела такое однажды: когда ездила с Виктором Третьяковым в его загородный особняк. Неужели это было? Господи, как давно, как нереально!
Ворота плавно открылись, и темно-серый «мерседес» медленно поехал вперед по широкой, расчищенной от снега дороге, освещенной двумя рядами фонарей.
— Что же это все-таки, Юра? — спросила Лиза. — Что-то не похоже на партизанский лагерь с землянками! Правительственные дачи?
— Ну почему же правительственные? — возразил Ратников. — Это совсем новый такой поселочек, никакого правительства здесь нет. Пока, во всяком случае. Но, по-моему, соседи будут неплохие. Правда ведь, Сережа?
— Ничего, — пожал плечами Псковитин. — Я поинтересовался — соседи как соседи. Народ интеллигентный, откровенных бандитов нет, но иметь, например, на лестничной площадке таких соседей, как здесь, — обыкновенные люди боятся. Правда, и твои соседи, кажется, не пришли в восторг, когда в тебя палили во дворе, а, Юра?
— Да, — усмехнулся Ратников. — Одна старушка, пенсионерка Малого театра, долго мне потом выговаривала при встрече: вам, молодой человек, надо жить на необитаемом острове, вы представляете собой повышенную опасность!
— Вот дура! — возмутилась Лиза. — А что ты ей ответил?
— А что я могу ей ответить? — пожал плечами Юра. — Ее тоже надо понять: кому понравится ждать, как бы что-нибудь не рвануло в подъезде?
— Ну, ладно, ладно, — не оборачиваясь, недовольно оборвал его Псковитин. — Нашел, о чем поговорить! Ничего нигде не рванет, если не будешь лезть куда не надо! Я с тобой, кстати, серьезно должен побеседовать…
— Политбеседы — потом, Серега! — Ратников хлопнул его по плечу. — Смотри, приехали. Лиза, смотри!
Их машина еще раньше свернула влево, на более узкую асфальтовую тропинку, и теперь остановилась у темного дома. Только высокое крыльцо было освещено, и в этом неярком свете Лизе показалось, что дом одноэтажный, а крыша у него какая-то высокая, острая.
Она вышла из машины, остановилась у крыльца. Сердце у нее колотилось, едва не выпрыгивая из груди. Дом! Дом в лесу, пусть и за забором с часовым — дом, в котором они будут жить вдвоем с Юрой, который будет окружать их, как кокон!..
Она давно уже привыкла к случайному, чужому жилью, привыкла к постоянному ощущению «сидения на краешке стула». И даже не отдавала себе отчета в том, что гнетущая тоска, которая охватывала ее в последние дни на острове Малифинолху и потом, уже в самолете, — что эта тоска связана с необходимостью вернуться в чужую, заемную жизнь, которая будет проходить в чужой, наемной квартире…
Ей и в голову не могло прийти, что это совсем не обязательно! Да, Юра не зря объяснил ей, для чего нужны ему деньги… Но откуда взялся этот дом, неужели его построили за те девять дней, что они провели на Мальдивских островах?
Об этом она и спросила Юру, вызвав у него улыбку.
— Ну, за девять дней и вправду можно разве что землянку выкопать! Тем более зимой. Нет, его давно уже построили…
Лиза опустила голову: что ж, значит, он собирался жить здесь с Юлией, а теперь на месте его жены оказалась она…
— Лиза! — Юра взял ее за плечи и твердым, решительным движением повернул к себе, заставил посмотреть ему в лицо. — Неужели ты думаешь, я сделал бы это? Я что, бревно, по-твоему, бесчувственное?
Лицо у него было расстроенное и сердитое, и Лиза покраснела до слез, увидев, что сделала ему больно своим безмолвным предположением.
— Но Юра, ты сам сказал, что его за девять дней не построишь… — попыталась она объяснить.
— Да просто он был уже готов, когда я его нашел! Тогда, когда ты болела… Совершенно нехитрая история: заказчик доверился архитектору, поскольку сам ничего в этом не понимает, дом ему построили, а он потом решил, что для него это больно замысловато, вот и продал! Уж не знаю, кем надо быть, чтобы отказаться — вот ты увидишь, какой это дом!..
— Вот что, ребята, — прервал их объяснение Псковитин. — Я поехал, время позднее. Отдыхайте, располагайтесь. Завтра я тебе позвоню, Юр.
— Погоди, Сережа, — сказал Ратников — впрочем, не слишком уверенным голосом. — Ты хоть зайди, выпьем глоток. Посмотришь, как там все…
— Да я же видел, — возразил Сергей. — Не волнуйся, я уже все здесь осмотрел. Потом выпьем, новоселье-то не зажмешь, надо думать? Лиза, пока!
И, решительно повернувшись и опустив голову, он быстро пошел к машине. Хлопнула дверца, заработал мотор.
Сердце у Лизы слегка дрогнуло; когда она провожала глазами высокую фигуру Сергея: весь вечер он был спокоен — правда, очень уж старательно не смотрел в ее сторону; а сейчас — эта склоненная голова, этот торопливый отъезд… Она вздохнула — что можно поделать?
Охранник, внесший в дом чемоданы, включил свет в холле первого этажа, и дыхание у Лизы замерло, едва она вошла туда.
Ее потрясло это пространство! Потрясло не своим внушительным объемом, а именно наполненностью этого объема!.. Нет, дом был совершенно пуст, не было даже мебели. Но, может быть, именно поэтому казалось, что стены его светятся.
Холл был огромен, словно предназначался для балов, блестел паркет, в который, казалось, можно было смотреться, как в зеркало. Внимательнее посмотрев себе под ноги, Лиза обнаружила, что паркет набран из деревянных пластинок разных форм и оттенков, образующих светлый, кремово-белый узор.
— Как же это может быть, Юра? — прошептала она.
— Что, паркет слишком белый? — спросил он. — Он не будет пачкаться, не волнуйся — это очень стойкий лак, мне уже объяснили.
— Нет, вообще… Как здесь все…
Юра обнял ее, замер рядом с нею — не то рассматривая холл, не то прислушиваясь к ее дыханию; наверное, он пытался сейчас увидеть все это ее глазами…
— Правда, здесь хорошо? — спросил он. — Я ведь долго искал, уже отчаялся найти. Ты представить себе не можешь, что сейчас строят, какая это бездна безвкусицы! Думал уже: все, не найду готовый. А строить ведь некогда, я хотел с тобой сразу приехать в дом…
Лиза благодарно прижалась к его плечу. И ничего не говорил ей, готовил сюрприз!
— Здесь очень хорошо, Юра, — сказала она, зажмурившись. — Даже поверить невозможно!..
— Да ведь ты не видела еще! — засмеялся он. — Может, тебе еще не понравится. Хотя правда, Лиз, — удивительный дом. Я и с архитектором уже познакомился, обещал позвать в гости, когда мы вернемся. Интересный человек, я уверен: другой такого бы не спроектировал. Видно, что он думал не только о том, где разместить туалет…
В холле с высоким сводчатым потолком — именно он и образовывал снаружи остроконечную крышу, на которую Лиза обратила внимание у входа, — было две белых резных двери, расположенных рядом. Еще одна, менее заметная, вела из него куда-то влево.
Лиза сняла туфли, слегка промокшие, пока она шла от машины до крыльца, и подошла к первой белой двери.
Распахнув ее, она увидела, что за ней начинается длинная галерея с прозрачным потолком и стенами. Юра незаметно включил свет — и вся галерея тут же засияла хрустальными переливами!
— Мне уже этого было достаточно! — восхищенно сказал он. — Зимний сад со стеклянными стенами, и свет так падает… Вообще-то за этой галереей и начинается сам дом: то, что видно с дороги, — только этот холл. А дальше — он какой-то необозримый, честное слово.
Лиза не сразу прошла в галерею: ей было любопытно, куда ведут из холла остальные двери. За второй из них, тоже белой, ей сразу открылась пологая широкая лестница вверх.
— Ой, а мне показалось, здесь один этаж! — удивилась она.
— Да нет, конечно. Просто не весь дом открывается сразу, понимаешь? На него можно смотреть с разных сторон, и он отовсюду кажется разным. На второй этаж можно подняться прямо отсюда, а можно по другой лестнице, после галереи, уже из самого дома. Я здесь долго бродил, пока разобрался, что с чем соединено, — лабиринт какой-то, ей-Богу, а кажется все таким простым, естественным.
Лиза была так потрясена видом этого дома, в котором ей предстояло жить, что почти не слышала Юриных слов. Она сама хотела понять, как устроено это пространство, какие здесь есть комнаты и для чего они предназначены.
Она взбежала по лестнице на второй этаж, не держась за перила — легкие, резные, того же кремового цвета, что и паркет. Ступеньки этой лестницы были овальными, необыкновенными. Впрочем, было ли вообще что-нибудь обыкновенное в этом доме?
Перед нею открылся длинный коридор с несколькими дверями — вероятно, это были спальни для гостей: едва ли для хозяев предназначалось так много одинаковых комнат.
Спустившись обратно в холл, Лиза заглянула за неприметную дверь: там, судя по всему, располагалась кухня. Огромная, сияющая белизной, с чем-то вроде очага во всю стену, она была пуста, как и все остальные комнаты. Только посредине, на глянцевом полу, стояла маленькая круглая электроплитка. Увидев ее, Юра, следовавший за Лизой, рассмеялся.
— Это уж точно Сережка притащил! Для кофе, наверное, на первый случай.
Плиточка выглядела трогательно посреди этого поблескивающего великолепия, и, взглянув на нее, Лиза с болью в сердце подумала о том, что чувствовал Сергей Псковитин, рассматривая дом, в котором ей предстояло жить с другим…
Наконец они прошли по стеклянной галерее. Сквозь ее прозрачные стены был виден дворик, занесенный снегом. Юра оказался прав: все великолепие этого удивительного дома было видно только во второй его половине, куда и вела галерея.
Пройдя через нее, они оказались в огромном зале, и Лиза ахнула, подняв глаза вверх. Круглый двухэтажный зал был опоясан двойным кольцом высоких стрельчатых окон. Светильники были расположены не только на потолке, но и у каждого из окон, и от этого даже сейчас, ночью, казалось, что свет падает снаружи. Вся эта высокая комната была словно пронизана светом, она дышала, она, казалось, звенела… Вдоль верхних окон тянулись узкие галерейки, на которые можно было подняться по двум ажурным лестницам, идущим вдоль стен.
— Как в концертном зале, — наконец выдохнула Лиза и поразилась тому, как гулко прозвучал ее шепот.
— По-моему, это гостиная, так что ее вполне можно считать концертным залом, — невозмутимо заметил Юра. — Вот уж Виталик Гремин будет рад: акустика здесь потрясающая, как раз для его концертов.
Двухэтажный зал был центром дома. От него во все стороны вели длинные, как лучи, анфилады комнат. У Лизы разбежались глаза: этих анфилад было так много, они пронизывали собою весь дом! На мгновение она даже испугалась: разве можно обжить все это пространство, разве можно наполнить его собою? Да она пока еще не могла даже разобраться в расположении комнат!
— Испугалась? — тут же заметил Юра. — Ничего, привыкнешь. К хорошему-то и привыкать не надо, это само собой произойдет…
Они вдвоем прошли по самому широкому из лучей-анфилад. Последняя комната завершалась стеклянной стеной — вообще во всем доме было много стекла, в нем совершенно неожиданно возникали сквозные, прозрачные пространства, заставляя вздохнуть поглубже, точно перед полетом.
Стеклянная стена распахивалась, как балкон. К ней примыкала широкая лестница-веранда, ведущая, судя по всему, прямо в сад. Правда, самого сада не было — только серебрился тяжелый покров мартовского снега с темными прогалинами.
— А за ним — река… — Юрин голос дрогнул. — Сад выходит прямо к реке…
«Господи, да ведь он мечтал о таком доме! — вдруг поняла Лиза. — Он не смог бы создать его лучше, даже если бы строил с самого начала! И эта река под окнами…»
Увлекшись необыкновенным ночным путешествием по галереям и анфиладам, она забыла о Юре — только слышала его голос. Сейчас она оглянулась на него и вдруг поняла, что все это время он наблюдает за ней и улыбается ее восторгу, что весь этот дом предназначен только для нее, что они будут здесь счастливы, и он это знает…
Лиза не считала себя сентиментальной, но сейчас слезы брызнули у нее из глаз, засверкали в лучах светильников. Она припала к Юриному плечу, не в силах сдержать рыдания.
— Что с тобой? — испугался он. — Лизонька, что с тобой?
— Ничего, Юра, милый, я просто… Просто устала с дороги…
Она утирала слезы, но они лились и лились снова. Словно выплеснулось вдруг все напряжение той жизни, которая была у них прежде, до острова Малифинолху, до этого волшебного дома — с Юриными уходами рано утром, с не выпитым вместе кофе, с пустынным шоссе от Орши…
— Ну конечно! — воскликнул Юра. — Какой же я идиот, мог бы и сам догадаться! Кстати, что здесь можно считать спальней, как ты думаешь?
Единственной мебелью, имеющейся в доме, была широкая низкая кровать — в комнате с прозрачной стеной и лестницей в сад.
— Что ж, будем сегодня считать, что спальня находится именно здесь, — улыбнулся Юра. — Раз уж Серега так распорядился. А не хочешь ли ты выпить, например, шампанского, а, Лиз? Я тут прихватил из Шереметьева…
— А я и не заметила, когда ты успел, — удивилась Лиза. — Конечно, хочу! Давай отметим…
Свет в любой из комнат менялся мгновенно: его можно было сделать ярким, едва ли не слепящим, можно было — приглушенным, таинственным, а можно было вообще заставить мерцать… В мерцающем, загадочном свете они выпили шампанского — из Юриного стаканчика для бритья и кружки для чистки зубов.
— За тебя, моя родная, — сказал Юра, поднимая свой пластмассовый бокал.
— Почему за меня? За нас… — возразила Лиза. — И за наш дом!
— Ну конечно — за дом! — согласился он. — Просто я думал о тебе, потому он и получился — и я хочу выпить за тебя…
Ей хотелось сказать, что этот дом не «получился», а был создан его волей, его энергией, его умением находить самое точное, единственно возможное решение… Но она промолчала: ей казалось невозможным произносить слова, и она поцеловала его долгим, благодарным поцелуем.
Потом, переодевшись в серебристый пеньюар, Лиза отправилась в ванную.
— Подожди, сперва я, а потом ты, — сказала она Юре.
— Ну, зачем же ждать? Я другую ванную поищу пока. Здесь, кстати, и бассейн есть. А ты приходи поскорее, Лиз… — Он задержал ее руку в своей, и она тут же заметила, как знакомо, призывно он смотрит на нее, как мгновенно пересыхают его губы…
Когда она, освеженная душем, с еще кружащейся от шампанского головой, в прилипающем к мокрому телу пеньюаре, вошла в комнату, — Юра уже пригасил свет, разделся и стоял сейчас у прозрачной стены, задумчиво глядя в пустынный сад.
— Страшновато… — сказал он, услышав ее легкие шаги и оборачиваясь. — Или нет?
— Почему? — удивилась Лиза. — Из-за того, что сад пустынный?
— Нет… Да и ладно, о чем это я! — Он тряхнул головой и привлек Лизу к себе…
… Она проснулась незадолго до рассвета. Не спалось на новом месте — из-за лавины впечатлений, из-за волнений неведомого пространства, которые не отпускали даже во сне. Юрины ресницы были смежены, он дышал так тихо, что грудь едва вздымалась. В пустынном доме было прохладно, и Лиза прикрыла его одеялом, как ребенка, разметавшегося во сне.
Занавесок на прозрачной стене не было, лунный свет бил прямо в глаза. «Конечно, какая здесь спальня!» — подумала Лиза, нащупывая пеньюар на полу у кровати. Она вздрогнула, выбравшись из-под одеяла, но все же ступила на холодный гладкий паркет, набросила пеньюар и подошла к стеклянной стене. Остановилась там, где стоял перед сном Юра, посмотрела в сад.
И тут она ощутила какой-то неодолимый порыв: ей безумно, до дрожи, захотелось выйти в этот ночной несуществующий сад, почувствовать дыхание весенней реки!.. Лиза даже испугалась: почему вдруг? Но, не в силах противиться странному влечению, она осторожно, словно разрывая невидимую нить, открыла балконную дверь…
Холодом пахнуло на нее, холодом и сыростью. Лиза вздрогнула было, но что-то влекло ее наружу, и она ступила босой ногой на мраморные плиты лестницы-веранды…
Как удивительно будет здесь летом! Даже сейчас, несмотря на пронизывающий ветер, она чувствовала себя танцовщицей, и ей хотелось танцевать — прямо на обжигающе-холодном мраморе. Она и пробежалась по нему, подняла руки, закружилась, приподнявшись на носки…
— Лиза! — вдруг услышала она сквозь шум ветра. — Лиза, куда ты, не уходи!
Выходя на веранду, она прикрыла за собою балконную дверь, но — наверное, от ветра — та распахнулась снова. Лиза увидела, что Юра проснулся и, лежа на животе лицом к балкону, неотрывно смотрит на нее, подперев голову руками. Но почему он так странно зовет ее?..
Она бегом вернулась в комнату и уже через мгновение оказалась рядом с ним.
— Что ты? — спросила она взволнованно. — Я ведь никуда не ухожу, что ты?
Он перевернулся на спину быстрым движением, и Лиза в тревоге заглядывала теперь в его глаза, сидя на краешке кровати.
— Я сам не знаю… — тихо сказал он, и Лиза вдруг заметила в его глазах отблеск страха — какого-то детского страха.
Он казался сейчас беспомощным, как ребенок, он никогда не был с нею таким! И это было так неожиданно: мужчина, подаривший ей удивительный дом, мужчина, который словно бы держал ее постоянно на руках… Она наклонилась, коснулась губами его губ. Он тут же приник к ее губам, погрузился в поцелуй, как в живительный источник, и привлек ее к себе.
Лиза чувствовала, что он сгорает от желания, что его тянет к ней сильнее, чем магнитом, она чувствовала его мужскую мощь и страсть — и одновременно он был каким-то растерянным, и она снова подумала о нем, как о ребенке…
И вдруг она поняла: в нем нет сейчас того невидимого запрета, который она ощущала именно в такие минуты, в минуты самой страстной близости! Он хотел ее, он ничего больше не скрывал от нее, он весь был раскрыт перед нею и без слов умолял ее быть с ним, утолить его страсть…
И она обняла его, приподняла его голову и покрывала его лицо легкими поцелуями, одновременно лаская его рукой, ощущая пальцами его ставшие твердыми соски, дорожку волос у него на животе и их густой треугольник ниже…
Она приникла к нему, поражаясь его неподвижности — он был весь напряжен как струна, как тетива, но словно ждал от нее чего-то, — и, мягко скользнув по его телу своим обнаженным телом, Лиза опустилась ниже, взяла в губы его темный твердый сосок, прикоснулась к нему языком, и снова — вниз, чувствуя, как он раздвигает ноги, как тянется к ней, слыша, как томительный, хриплый стон вырывается из его полуоткрытых пересохших губ… Она спрятала свое лицо между его ног и услышала, как он вскрикнул от наслаждения, и обвила руками его бедра — и он подался к ней, прошептал:
— Еще, милая, еще!.. Мне так… хорошо!..
Он никогда прежде не позволял ей того, что происходило сейчас — именно не позволял, и она стеснялась своих робких попыток, не понимая, почему так происходит… А сейчас она уже не могла думать — все в ней звенело, его наслаждение отдавалось в ней, она губами ощущала во всем его теле, в его напряженной плоти, страстный, захлебывающийся стон, и губами же слышала, как он произнес, задыхаясь:
— Не могу больше… Все… Сейчас…
Он прикоснулся к ее лбу, словно желая оттолкнуть перед последними страстными судорогами, но она почувствовала, что он не хочет этого, что он всем телом тянется за нею, всем телом умоляет ее не отшатываться в эти мгновения… И, поверив своему неотменимому чувству, она приняла в себя его бурные содрогания…
… Лицо у него было взволнованное, счастливое и виноватое. Он гладил ее пепельные волосы, разметавшиеся по его плечу, он целовал ее и притрагивался к ее лбу мимолетными движениями пальцев — точно желая удостовериться, что она не исчезла.
— Тебе… Тебе неприятно было?.. — вдруг спросил он между двумя поцелуями.
— Юра, почему ты об этом говоришь? — Лиза подняла на него глаза, всмотрелась в его лицо. — Ты считаешь, что мне должно быть неприятно?
Она видела: в эту ночь что-то изменилось в нем, и это «что-то» — не просто новый способ любви. Да и странно было бы думать, что в способе любви может для него быть что-то новое — ведь не мальчик он! Ведь ее пронизывает сладкая истома при одном воспоминании о проведенных с ним ночах… Но почему тогда?..
— Почему, Юра? — снова спросила она.
— Мне кажется… — он говорил медленно, подбирая слова. — Кажется, что ты делаешь это только из-за меня, что ты заставляешь себя это делать, чтобы доставить мне удовольствие…
— Боже мой, но ведь это совсем не так! — Лиза была удивлена его странными словами. — А если бы и так — что же в этом плохого?
То, что она услышала, совершенно потрясло ее:
— Я не привык, чтобы женщина делала что-то для меня — не только в постели, вообще, понимаешь? Я не верю, что это возможно, и я к этому совершенно не готов… Мне просто никогда не было необходимо, чтобы женщина что-то делала для меня! Раньше — никогда…
Когда до нее дошло, что это говорит мужчина, лет пятнадцать женатый, в жизни которого наверняка было немало женщин, — она замерла, не в силах произнести ни слова.
— Но… Почему же, Юра? — только и смогла она повторить. — Ты стесняешься, тебе неприятно — что это?..
— Это то, чего я совсем не знаю… Я вообще не помню, чтобы кто-нибудь что-нибудь делал именно для меня, забывая о себе. Ну, Серега — но ведь то совсем другое. Да я никогда ничего и не ждал ни от кого. А сейчас — мне показалось, ты вот-вот исчезнешь, такая ты была в этом несуществующем саду, под луной! Я чуть с ума не сошел от страха. И я боюсь, что не нужен тебе такой… растерянный, ничего тебе не дающий и чего-то ожидающий от тебя!..
Лиза готова была и заплакать, и рассмеяться. А она-то думала, что знает его, чувствует все, что с ним происходит! И все время, все это время — ей уже казалось, что они были вместе всегда, целую вечность! — в нем так глубоко сидела эта детская, наивная боязнь — выглядеть слабым, смешным, чувствовать чью-то заботу о себе…
— Ах, Юра! — Она приложила ладони к его щекам, повернула к себе его лицо. — Ты думаешь, я стану клясться тебе, объяснять? Я люблю тебя, и я сделаю для тебя все — нет ни-че-го, что я не сделаю для тебя! А верить или не верить — дело твое. Мне бы твои заботы…
Он всматривался в ее лицо, не отводя глаз, он смотрел на нее так, словно видел впервые. Потом что-то мимолетное, совершенно неуловимое, мелькнуло в его глазах, и он улыбнулся — такой детской улыбкой, какой она никогда не видела на его лице.
— Да? — спросил он.
— Да! — ответила Лиза. — А ты как думал?
Псковитин ругал себя на чем свет стоит.
И были причины: из-за какого-то дурацкого упрямства вовремя не рассказал Юре обо всем, что было связано со Звонницким и с утечкой информации, — полез, видите ли, сам разбираться, когда дорог был каждый час! А что он понимает в этих информационных системах?
Но, с другой стороны, знай Юра о его подозрениях — разве уехал бы он с Лизой? Он и не зная-то смотрел на Сергея виновато, сообщая о том, что собирается уехать:
— Я уже, конечно, недавно отдыхал — неловко… Но нельзя ее не увезти сейчас, не могу я ее не увезти, понимаешь? Я сам довел ее до такого состояния, она просто не выйдет из него здесь — надо уехать, сменить впечатления. И я хочу побыть с ней вдвоем хоть немного — я же так долго не позволял себе этого…
— Да что ты оправдываешься! — рассердился Псковитин. — Надо — значит надо. Кто начальник?
— В том-то и дело, что я! Но ведь все вроде в порядке сейчас… И немцы довольны, и работа пошла — все крутится, как мы и хотели.
У Ратникова были основания для спокойствия: его «спрут» развернул наконец свои щупальца, охватывая все новые отрасли и регионы, заставляя работать в едином ритме все предприятия, входящие в концерн «Мегаполис-инвест». А о Сергеевых тревогах он просто не знал…
Разговор со Звонницким состоялся уже в отсутствие Ратникова. Сергей не стал вызывать его в центральный офис — сам заехал в небольшой «кубик» у себя на Юго-Западе, где располагалась вотчина Звонницкого.
Тот не растерялся и не удивился, увидев начальника службы безопасности, входящего к нему в кабинет. Псковитин подумал, что он вообще никогда и ничему не удивляется — этот неприметной внешности человек с перхотной пылью на пиджаке.
— Чем обязан, Сергей Петрович? — спросил он, вставая навстречу Псковитину.
— Мороз-воевода дозором обходит владенья свои, — объяснил Сергей.
— А-а! — вяло протянул Звонницкий. — Что ж, добро пожаловать. Хотя, собственно, я совсем недавно подробно беседовал с Ратниковым и ничего нового сообщить не могу…
— Да я и не жду от вас новостей, Виктор Борисович, — остановил его Псковитин. — Говорю же, плановый заезд — или вы против?
— Нет, пожалуйста, — пожал плечами Звонницкий.
В его тускло-голубых глазах нельзя было прочитать ничего — или мешало поблескивание стекол в очках?
Псковитин не обладал умением вести запутанные разговоры, но зато он мгновенно чувствовал, когда таковые не нужны. Сейчас складывалась именно такая ситуация: с этим бесстрастным, односложно отвечающим на вопросы человеком бесполезно, было говорить обиняками.
— Скажите, Виктор Борисович, — спросил Сергей, закуривая и глядя на собеседника сквозь сизый дым, — рекомендуя вас Ратникову, Александр Павлович знал, что вы… скажем так, знакомы с господином Подколзевым?
Он не ожидал, что этот вопрос — единственный, волновавший его сейчас! — так ошеломит Звонницкого!
— Нет… — произнес он, поперхнувшись и закашлявшись. — Извините, я не выношу дыма…
Псковитин затушил сигарету.
— Но ведь вы знакомы давно — и с тем, и с другим, разве нет? — Он продолжал смотреть прямо в блестящие очки, но ему было даже неважно, как выглядят сейчас глаза Звонницкого: он знал, что они бегают, словно уходят от ответа.
— Да, я знаком давно — то есть был знаком… — Он уже овладел собой и говорил теперь почти спокойно.
— Что значит «был»? — спросил Псковитин удивленным тоном. — По-моему, о знакомстве невозможно говорить в прошедшем времени — раз уж оно состоялось?..
— Да, совершенно верно. Но это было, так сказать, кратковременное знакомство. С Александром Павловичем — вы же знаете, нет смысла скрывать — мы работали вместе до его отъезда в Новосибирск…
«А о Подколзеве, выходит, есть смысл скрывать!» — подумал Псковитин.
— Но после его отъезда, — продолжал Звонницкий, — наша связь практически прервалась. Мы ведь не дружили домами, знаете ли, кроме совместной работы над определенными проектами, нас вообще ничего не связывало. И когда Неделин уехал…
— Ясно, — остановил его Псковитин. — Ну а Подколзев?
— А что Подколзев? Мы, собственно говоря, знакомы с ним шапочно! Я посещаю те же собрания, что и он, — ну и что? Там бывает много людей — интересных людей! Разве мне запрещено иметь собственные интересы?
Казалось бы, он защищался, пытался в чем-то убедить Псковитина, но тон у него при этом был вялый, как всегда — впрочем, в этом и заключалась защита.
Но Псковитин уже слушал его вполуха: ему было совершенно неважно, что говорит Звонницкий. Он врет, врет — и какая разница, какие слова он подбирает для того, чтобы соврать!
Псковитин знал, что Звонницкий знаком с Подколзевым отнюдь не шапочно, что он бывает на так называемых «рабочих» собраниях, куда допускаются лишь избранные и где речь идет не об «идеологии», а о вполне конкретных вещах…
Собственно, он и должен был поговорить сегодня со Звонницким только для того, чтобы убедиться: тот работает на Подколзева сознательно, и масштабы этой работы значительны. Уверенная ложь Звонницкого убедила его вполне…
— Что ж, Виктор Борисович, — сказал он, вставая. — Надеюсь, вы понимаете, что этот разговор должен остаться между нами.
— Разумеется, — согласился Звонницкий. — Но я не понимаю, почему вы…
— А это входит в мои обязанности, — спокойно объяснил Псковитин. — Должен же я беседовать с сотрудниками, не так ли? Я даже с девочками-компьютерщицами беседую, а вы на такой должности!.. Успехов в работе, Виктор Борисович!
И, не прощаясь, Псковитин вышел из кабинета.
«Интересно, — думал он, направляя свой «опель» в сторону Тверской-Ямской. — Когда Подколзев узнает об этом разговоре — завтра или еще сегодня? Хотя вообще-то уже и неинтересно…»
Он готов был биться головой прямо о лобовое стекло! Только железное, годами воспитанное умение держать себя в руках позволяло ему спокойно сидеть за рулем, тормозить на светофорах… «Что теперь делать? — билось в висках. — Просто: что делать, как остановить неудержимый поток информации, который идет через этого перхотного человека?.. Такая вот техническая проблема…»
Псковитин вздохнул: чего уж теперь, не компьютер же ему размолотить, этому гаду! Остается только ждать Юру…
Юрка увлекся компьютерными системами давно — в то время, когда они и на Западе только начинали развиваться, а уж к ним, за «железный занавес», и вовсе мало что доходило. И человеком, от которого он впервые услышал обо всем этом, был Саша Неделин.
… Он появился в «академке», когда им было лет по шестнадцать — да и то, кажется, еще не исполнилось. Впрочем, Сергей вовсе не чувствовал себя в этом возрасте сопливым пацаном: уже была Катя Рослякова, а, главное, Юрка относился к нему тогда так доверительно, что это поднимало Сергея в собственных глазах. Они были тогда — не разлей вода.
И хотя Сергей понимал, что Юркины интересы гораздо шире, чем его, — это нисколько не мешало, даже наоборот. Юрка всегда умел говорить о сложных вещах просто — и сложных вещей в мире как бы и не оставалось…
Они сидели с удочками на берегу Листвянки; летнее солнце только что поднялось над лесом и заливало верхушки деревьев розовым золотом. Вернее, сидел с удочкой только Сергей: Юрка свою удочку пристроил в развилке коряги, а сам ходил по берегу, о чем-то размышляя. Он и пошел-то на рыбалку за компанию, не по нему было это занятие!
Впрочем, Сергей и сам клевал носом: этой ночью он не спал ни минуты. Капитан Росляков как раз был на учениях, и все Сергеево тело до сих пор хранило воспоминания о томительных Катиных ласках… Он с удовольствием искупался бы сейчас, чтобы взбодриться — но стеснялся раздеться: вся его грудь была покрыта синими следами Катиных поцелуев.
— Знаешь, на березовую дачу жильцы новые приехали? — спросил Юра.
Березовой дачей называли давно пустовавший дом на краю «академки»: его прежний хозяин, чудаковатый физик, засадил весь участок березами.
— И правильно сделали, что отобрали у него дачу-то, — говорила Сережина мать. — Разве человек в своем уме будет березы на огороде сажать? Бесполезный такой человек, зачем ему дача государственная?
«Бесполезного» физика выселили, конечно, не за березы: говорили, он входил в какую-то политическую организацию…
— Знаю, — ответил Сергей, зевая. — Так ведь дней десять уже. Я видел, как мебель выгружали. А кто поселился?
— Неделины. Из Новосибирска приехали, из академгородка знаменитого, знаешь?
Сергей пожал плечами:
— Будет им работа — березы корчевать! У них вроде сын такой, как мы?
— Да, — подтвердил Юра. — Постарше немного. Я с ним познакомился уже, его Саша зовут. Умный парень, и книги у него хорошие….
Сергей пропустил мимо ушей эти слова — Саша так Саша, умный так умный! Он зверски хотел спать и одновременно думал: не пробраться ли к Кате прямо сейчас, пока есть возможность — он снова хотел ее, неутолимо, по-юношески…
Если бы не это, он обратил бы внимание на необычный Юркин тон — задумчивый и какой-то удивленный… Но как он мог тогда предполагать, какую роль сыграет в его жизни этот Саша Неделин!
Вскоре он и сам познакомился с Сашей, и это знакомство поначалу не вызвало у него ни малейшего интереса. Не то чтобы Сергей не любил умных, совсем нет! Но ему показалось, что в Саше нет ничего, кроме этого абстрактного ума — и к чему тогда горы прочитанных книг, к чему бесконечные разговоры неизвестно о чем, если все это никак не связано с жизнью? Да Сашу Неделина, похоже, она не очень и интересовала — жизнь, какой видел и любил ее Сергей. Это он тоже почувствовал сразу…
И он был удивлен, что Юрка смотрит в рот этому неприметному пацану, когда тот говорит о каких-то малопонятных и не имеющих к ним никакого отношения вещах!
Он просто не узнавал своего друга!.. Юрка весь словно сникал, когда появлялся Саша. Он сам становился таким же отрешенным, он переставал интересоваться всем, чем интересовался совсем недавно — интересовался вместе с Сергеем! Мотоциклом, боксом, походами в деревенский клуб… Живой, вечно что-то обещающий блеск, о котором Сергеева мать говорила: «Черти в глазах так и скачут!» — исчезал из его глаз бесследно…
— Слушай, что это с ним? — как-то спросил Сергей у Юльки, когда они возвращались из школы вдвоем.
— С кем? — спросила она.
— Да с Юркой! Его ж как будто по башке пыльным мешком стукнули! Видела, как он слушает этого Сашку, — о чем это тот говорит, ты что-нибудь понимаешь?
Юлька невозмутимо пожала плечами.
— Да? А я не замечала!.. Нет, он, конечно, подружился с Сашей — ну и что? Мне это не мешает…
«А что тебе вообще мешает? — зло подумал Сергей. — Марсианка!»
Пожалуй, он был несправедлив к Юле. Но очень уж злила его эта неожиданная Юркина дружба. А той — хоть бы хны!
Наконец он спросил самого Юрку — еще, правда, надо было найти время, чтобы спросить, так редко они теперь виделись:
— О чем это Сашка говорил тогда — ну, у костра, помнишь?
— Ты же слышал, — пожал плечами Юра. — О мировых информационных системах.
Тогда Сергей и услышал впервые эти слова…
— Да? А я не очень понял… Объясни!
Сергей знал, что Юрке совсем не трудно — объяснить, и он надеялся сейчас, что тот увлечется, перескажет все своими словами — и исчезнет странное чувство смутной опасности, исходившее от Сашиных речей…
— Он говорил, — начал Юра, словно бы нехотя, — что информационные потоки опутывают земной шар так же невидимо и прочно, как радиоволны. Это суть нашего времени, главное его событие, которое разворачивается на наших глазах.
— Так уж и главное? — усмехнулся Сергей.
— Он считает, да.
— А ты?
— Что — я?
— Ты тоже так считаешь?
— Я пока не знаю… — голос у Юрки стал именно таким, каким все чаще становился в последнее время, с началом его дружбы с Неделиным. — Но хочу понять! Саша говорит: закладывается структура человеческого будущего…
«Саша говорит!» Глухая злоба поднималась в Сергеевой груди. Если все в этом будущем будут такие, как Саша, — пропади оно пропадом!
— Думаешь, он такой безобидный? — спросил Сергей.
— Кто? — удивился Юрка.
— Да Сашка твой! Он тебя корежит, ломает — неужели ты не видишь? Смотри, как бы он сам тебя не опутал, а не потоки!
Наверное, странно было говорить такое о щуплом, невысоком очкарике Саше, но Сергей был уверен в каждом своем слове! Он физически ощущал, как Неделин словно загоняет Юрку в какие-то рамки, определяемые по собственному усмотрению. И Сергея бесило, что Юрка безропотно подчиняется его незаметной, но жесткой воле!
— Он много знает, — решительно сказал Юра. — Он не просто знает, а умеет структурировать свои знания, применить их к настоящему и будущему — мне это необходимо, понимаешь? Он улавливает самую суть событий, он в состоянии их формировать…
И тут Юрка осекся и замолчал — точно решив, что Сергею все это не интересно и не нужно. Вот этого никогда не бывало прежде — и Сергея словно ножом полоснули…
— Как знаешь, — пожал он плечами и отвернулся, чтобы не выдать своей обиды и боли. — Мне-то что?
Впрочем, он забыл бы любую обиду — если бы Юра не забывал его. А это происходило все неотвратимее, день ото дня, этот ком катился под гору все стремительнее.
Так прошел год, и не было в Сергеевой жизни года тяжелее…
— Что ж, пора нам, видимо, перебираться в город!
Сергей оторвал голову от подушки. Ветер тихо шевелил белую накрахмаленную занавеску на окне летнего флигеля, августовское утро обещало ясный, теплый день…
— А Сереженька где, спит? — снова услышал он голос Эльвиры Павловны, Юркиной мамы.
— Да слит, набегался! — ответила его мать. — Горе с ними в этом возрасте, это вы правильно говорите. Учиться им надо, над книжками сидеть побольше, а не по девкам гонять! Мой-то… И ведь вон какой вымахал — как его остановишь?
— Что до меня, я бы так и жила на даче, — продолжала Эльвира Павловна — они с Сергеевой матерью говорили каждая о своем, но были вполне довольны беседой. — Но Юрочка вырос, давно вырос из деревенской школы. Ведь выпускной класс, через год поступать! Папа наш уже договорился — берут в математическую, в самую… Если бы вы знали, чего это стоило — разве их интересуют способности мальчика, у них ведь другие критерии! Конечно, отсюда не наездишься, а оставлять его одного на попечение Ингушеньки — у нее ведь свои интересы, она вся в искусстве! Впрочем, это тоже мысль… Мне так не хочется менять свою жизнь, если бы вы знали, Клавдия Васильевна!
Сердце у Сергея сжалось: значит, уедет Юрка… Мать и раньше предлагала ему перебираться в Москву, идти в «самую» школу — но он только отмахивался:
— Мамуля, если я такой гений, как ты думаешь, — не пропаду и в этой, да? Тебе же здесь нравится жить — ну и мне тоже!
«Теперь-то не станет отказываться», — тоскливо подумал Сергей.
Юрка теперь ездил в Москву часто, возвращался с последней электричкой или вовсе оставался ночевать на городской квартире. У Саши были какие-то знакомые в Москве — «свой круг», как он говорил. Он ввел в этот круг Юру, и все, что находилось за пределами этого круга, — отошло на второй план… Юрка был увлечен общением с этими новыми людьми, но и увлеченность его была какая-то странная — самоуничижительная.
Кроме того, Неделин, кажется, вообще стремился в Москву: его притягивал этот город, он даже стихи писал о Нем. Юрка как-то прочитал Сергею: «Он закрыт мне, этот город, этот странный мегаполис…» — что-то такое.
— Ты знаешь, я сейчас так много впитываю в себя — как губка, — сказал он однажды.
Это был короткий случайный разговор. Они столкнулись на платформе Листвянка: Юрка как раз ждал электричку на Москву, а Сергей провожал туда мать по каким-то хозяйственным делам.
Он молчал, смотрел на Юру. «Вот и все, — думал. — Вот и кончилось все — вот так, без надежды…»
— А как же Юля? — вдруг спросил он, хватаясь за последнюю соломинку. — Ты уедешь — а она как же?
— А что — Юля? — пожал плечами Юрка. — Я же ее люблю, я на ней женюсь, и она поедет со мной — что для нее изменилось?
«Для нее — и правда, ничего», — подумал Сергей.
Торжественного, с «отвальной», отъезда Ратниковых в Москву не произошло. Эльвира Павловна так и не решилась поменять свою жизнь — Юра перебрался в город один. Правда, его сестра Инга уже училась в Суриковском, но это мало что значило: Инга всю жизнь была занята только собой, да Юрка и не ждал от нее никакой заботы.
Березовая дача так и не стала домом для Неделиных: они вскоре получили квартиру в Москве. Остались на огороде бесполезные березы — никто не стал их выкорчевывать…
Все это доходило до Сергея какими-то фрагментами, обрывками: жизнь с ее мучительной несправедливостью, с ее необъяснимостью и одиночеством, захлестнула его мутными волнами, и он только изредка находил в себе силы для того, чтобы выныривать на поверхность. Наверное, он начал бы пить — и это было бы еще не самое худшее, что могло с ним произойти, — если бы не Катя Рослякова, его неизменная, жадная до любви, ласковая женщина.
— Ты что смурной такой, а, мальчик мой сладенький? — спрашивала она, лежа рядом с Сергеем на узкой кровати в летнем флигеле и отдыхая на его плече от объятий и поцелуев. — Девка какая не дала? Не обращай внимания — все они стервы! Или тебе меня мало?
Она соскользнула с его плеча, села рядом, обхватив руками свои округлые колени, потом потянулась, повела плечом, одновременно раздвигая ноги.
— Или я тебе не хороша? — повторила она манящим, с хрипотцой, шепотом.
И тут же поцеловала его — так, как только она умела, вкладывая в поцелуй желание и нежность одновременно.
— Ты что, Сережечка? — зашептала она снова. — Думаешь, лучше найдешь? Я ж для тебя все сделаю, что ни попроси! И чего не попросишь — тоже сделаю, сама догадаюсь, ты что! О чем тебе переживать, господи! Ты глянь, какой ты парень — глаз не отвести! И это ты, считай, мальчик еще — а потом… Вот же жизнь у тебя будет хорошая, вот же счастливая, ют же девки тебя любить будут — плохо ли? А ты тоскуешь, как все равно сто рублей потерял! Ты меня слушай, Сережечка, я неправды не скажу…
И она целовала его, ласкала все его не по-юношески мощное тело — она никогда не знала стеснения ни в чем, а сейчас, видя его непонятную тоску, была и вовсе неудержима…
И он успокаивался незаметно для себя — хотя она не говорила ничего разумного, что могло бы по-настоящему успокоить. Он хоть немного забывался в ее жарких объятиях, и обещанная ею прекрасная жизнь не казалась уже такой безнадежной…
Увела ее судьба, черноокую Катю, — еще когда Сергей учился в Рязани, она уехала куда-то со своим капитаном Росляковым, переведенным на очередное место службы. Он и не простился-то с нею толком: ведь не знал, уезжая в училище после каникул, что расстаются они навсегда… Правда, Сергей ни разу в жизни не жалел, что Катя исчезла — сначала вспоминал о ней с благодарностью, а потом и вовсе забыл.
И вспомнил только, когда появилась в его жизни Лиза — а почему, он и сам не понимал.
Стоп! Вот об этом думать как раз и не нужно! — приказал он себе. Эта часть души должна замерзнуть, отмереть — как угодно! Слава Богу, она выздоровела, с Юрой все у нее наладилось — и довольно!..
Он ожидал Юркиного возвращения с тяжелым сердцем, чувствуя себя виноватым в том, что произошло со Звонницким.
Впрочем, Юра есть Юра! Конечно, он не догулял свой десятый день и явился на работу сразу — такой, как когда-то говорила Сережкина мать, «моторный», что Псковитин сам встрепенулся, глядя на него.
— Та-ак!.. — Ратников слушал внимательно, и с каждой новой фразой Псковитина взгляд его становился все более жестким, стальным. — Что делать будем?
— Не добивай ты меня! — взмолился Псковитин. — Откуда я теперь знаю, что делать? Пристрелить его, что ли? Теперь тебе думать…
Ратников встал, прошелся по кабинету, постоял у окна и резко повернулся к Сергею. Глаза его смеялись.
— Отлично! Пристрелить — вот и решение! В духе времени. Нет, Серега, мы пойдем другим путем. Даже интересно — интересная, говорю, задача: перекрыть все потоки информации так, чтобы он ни о чем не догадался! И чтобы работа шла, как раньше. С десятью неизвестными задача, не меньше!
Сергей постепенно успокаивался, видя, как в Юркиных глазах оживают знакомые чертики. Он ожидал упреков, взрыва раздражения — но Ратников ухватил именно то, что было сейчас самым существенным.
— Я тебя только прошу, — сказал Псковитин. — Я уверен, что Подколзев скоро начнет на тебя выходить всерьез — будь осторожен! Я не паникер, ты знаешь — но с этим человеком шутки плохи, за ним стоят серьезные силы, и тормозов у него нет. Он-то точно не пойдет другим путем, можешь не сомневаться.
— Ладно, ладно! — остановил его Ратников. — Что я, совсем дурак, сам не понимаю? Я же научен горьким опытом!..
— Да уж! — заметил Сергей. — Ты решай свою задачу с неизвестными и не лезь на рожон — а остальное предоставь мне. Больше проколов не будет, можешь мне поверить. Ты не сердись на меня, Юра…
— С чего ты взял? Я сам виноват — он, мол, специалист, то-се! Хотя службу-то он наладил, надо отдать ему должное. Но мы его переиграем, не сомневайся, Серега! Времени только жаль на это… Ну ничего, у нас впереди вечность!..
Сергей посмотрел на него с благодарностью: не будучи искушен в технической стороне дела, он все-таки представлял, какая гигантская работа свалилась теперь на Ратникова.
Единственное, о чем он так и не решился спросить: какую роль сыграл в назначении Звонницкого Александр Павлович Неделин? Он боялся спросить об этом — боялся, что Юра тут же замкнется, оборвет его, не станет говорить на эту тему. Ведь он так и не объяснил, почему разошлись их пути с Неделиным…
И еще одна мучительная забота лежала на сердце: хоть Юра и уверял, что научен горьким опытом и будет осторожен, Псковитин сомневался в этом. А как за ним уследить? Его бросало в холодный пот от одного только слова «следить», когда он думал о Ратникове, — но как иначе?
И невесело было ему, невесело, когда, закуривая в постели первую сигарету, думал он о Лизе, о Юре и о том, как идет его собственная жизнь…
«Поселочек», в котором им предстояло жить, еще не был обозначен на картах Москвы. Он состоял из десятка домов, умело расположенных среди деревьев — так, чтобы соседи не мозолили глаза друг другу. Здесь же, на общей охраняемой территории, находился супермаркет, что-то вроде дома быта, и еще несколько недостроенных зданий явно сервисного назначения.
Лиза обнаружила все это уже на следующий день.
В первое утро она проснулась так поздно, как никогда в жизни. То есть сначала она проснулась рано — почувствовав, что Юра проснулся и осторожно встает, вытаскивает руку из-под ее головы.
— Ты уходишь? — спросила она, еще не открыв глаз.
Наверное, голос у нее был расстроенный — Юра тут же наклонился к ней, ответил смущенно:
— Да я подумал, надо бы на работу сегодня поехать…
— А десятый день?
— Не получается, милая… Но ты не вставай — ты же спала часа два всего!..
— А ты разве дольше, Юрочка? — поинтересовалась Лиза, окончательно просыпаясь.
— Ну, я… При чем здесь я, я — другое дело!.. И я сегодня не собираюсь долго работать — так, покажусь, посмотрю. Встанешь — там продукты какие-то есть в холодильнике, Сергей говорил. Я позвоню!
Она и хотела бы встать, проводить его — но сил не было даже на то, чтобы опустить ноги на пол.
Так что она проснулась уже без него. Умылась в одной из пустых просторных ванных комнат. Сварила кофе на круглой плиточке, открыла холодильник, действительно, набитый продуктами. Но есть совсем не хотелось — наверное, от непрерывного потока впечатлений, нахлынувших на нее в последнее время.
Лиза еще раз обошла весь дом — немало времени понадобилось ей на это! И снова почувствовала испуг, подобный тому, который охватил ее при первом знакомстве с ним. Она воспринимала все это именно как знакомство — как будто дом был живым существом, со своими привычками и потребностями. Как-то он к ней отнесется?..
Она невольно вспоминала подмосковное имение Барятинских, в котором жил когда-то Виктор, хотя старательно гнала от себя эти воспоминания. Впрочем, и дом Нойбергов в Кёльне ей вспоминался, и дом Пауля Кестнера, в котором она была один раз. И даже бунгало на острове Малифинолху!..
Ей предстояло как-то упорядочить все эти впечатления и составить для себя совсем новое, ни на что не похожее, представление о том, как должен выглядеть дом, в котором она будет жить с Юрой. Конечно, надо и его об этом спросить. И все-таки Лиза чувствовала, что эти заботы лягут на нее и решение останется за ней.
«А, вот и настоящая спальня!» — заметила она, поднявшись на второй этаж из гостиной.
Ну конечно: просторная комната с полукруглыми окнами, в которой сразу чувствуешь себя спокойно и уютно. И нет того ощущения, которое охватило ее в комнате с прозрачной стеной, где они спали сегодня, и которое так напугало Юру: неведомой тяги куда-то в неизвестность, открытости всем ветрам…
«А здесь будет его кабинет, — подумала Лиза, входя в комнату напротив. — Река видна прямо из окна — ему понравится здесь, можно не сомневаться. И она всегда будет видеть полоску света из-под двери, если он будет работать поздно…»
«Что ж, не так все страшно! — подумала она. — Этот дом не оттолкнет меня, мы с ним найдем общий язык!»
Лиза улыбнулась своим сомнениям: можно себе представить, что подумала бы о ней любая женщина на ее месте!.. Впрочем, ей давно уже было безразлично, кто и что о ней подумает: она знала, что все равно может жить, только руководствуясь собственными представлениями о жизни, что ей ни в коем случае не надо ломать себя — да это и невозможно.
Познакомившись с домом, она вышла на улицу, чтобы оглядеть окрестности. В «поселочке» было совершенно тихо, он казался пустынным. Коттеджи виднелись за заборами среди деревьев — Лиза с удовольствием отметила, что ни один не похож на их дом, — но невозможно было определить издалека, живет ли там кто-нибудь.
Лиза прошлась по центральной улице-аллее и вспомнила, что даже не спросила Юру, где, собственно, она сейчас находится. И сама не заметила ночью, в каком направлении ехали из Шереметьева.
Впрочем, местность почему-то казалась ей знакомой…
Юра позвонил, когда она спустилась через сад к реке. Радиотелефон до сих пор вызывал у нее детский восторг — и сейчас она обрадовалась, что можно разговаривать с Юрой прямо у реки, как будто он стоит рядом с нею!.. Правда, он сообщил, что ему придется задержаться дольше, чем он предполагал.
— Мне самому жаль, Лиз, — сказал Юра. — Но появились обстоятельства, требующие моего присутствия.
Голос у него был сосредоточенный — казалось, ему вообще не до нее. Если бы Лиза не работала в «Мегаполисе» довольно долго, если бы не видела, каким бывает Юра — в состоянии сосредоточенности и полной самоотрешенности, — она, может быть, обиделась бы: почему он оставляет ее одну в первый же день, почему разговаривает так равнодушно!
Но то, чем заполнен был его день, не было для нее абстрактным «бизнесом» — она знала его жизнь, умела загораться его интересом. И что скрывать: ей было приятно то уважение, которое испытывают к нему так много людей!..
В конце концов она никогда не страдала от одиночества — если оно не было всеобъемлющим, безысходным. А особенно теперь, когда у нее появилось так много дел, связанных с домом.
Она не говорила с Юрой о том, будет ли и дальше работать в «Мегаполисе». Но как-то само собою подразумевалось, что это теперь не нужно. Он ведь не предложил ей сегодня ехать с ним… Да и зачем?
Она знала, что он будет так же обсуждать с нею все, что его волнует, — как в те дни, когда приходил к ней в комнатку рядом со своим кабинетом и садился в задумчивости на край стола, ожидая ее мнения о каком-нибудь его проекте.
Теперь она думала о том, чего никто не сделает, кроме нее: об этом огромном доме, который еще только мог стать их домом, который именно ей предстояло наполнить жизнью, — и эти мысли захватывали ее больше, чем самое необыкновенное приключение.
Юра приехал, когда за окном уже сгустилась тьма.
Впрочем, Лизин день был наполнен не одними прогулками и размышлениями: она купила в только что открывшемся супермаркете несколько тарелок, обеденные приборы и кастрюлю со сковородкой, приготовила обед, сходила к вахте у въезда в «поселочек» и попросила двух охранников перенести кровать наверх, в спальню, — так что время пролетело быстро.
Она так увлеклась всем этим, что не сразу и заметила, что Юра выглядит невеселым. Впрочем, он обрадовался, увидев плоды ее сегодняшних трудов, — обрадовался и удивился.
— Как же ты догадалась? — спросил он.
— О чем? — засмеялась Лиза. — Что надо будет поесть? Разве для этого нужна какая-то особенная догадливость, почему тебя это так удивляет?
— Нет, конечно! — Он и сам улыбнулся. — Я же не привык… А я думал сегодня весь день: привез тебя, бросил посреди леса, а сам смылся!..
— Ну, лес здесь довольно обжитой, — заметила Лиза. — Хотя, конечно, все надо будет покупать в Москве. Мебель, посуду — вообще все. Кстати, где мы находимся? Я, знаешь, вчера вообще ничего не соображала…
— Неужели не узнала? — удивился он. — Ну-ка, милая, вспомни эту речку! Правда, окрестности изменились, но все же…
И тут она, конечно же, вспомнила! И речку эту, и весь тот день, когда впервые увидела Юру…
— Вспомнила? — рассмеялся Юра. — Я тоже вспомнил, когда дом этот увидел. Вот и объяснение — откуда тот мой сон… Так что недалеко это от Москвы, не переживай. Поедешь, посмотришь, закажешь — в общем, сделаешь все, что захочешь. Ты извини меня — я тебе сейчас не помощник…
Тут только она заметила, что ему не до разговора о тарелках.
— Что-нибудь случилось, Юра? — спросила она. — Что-нибудь плохое?
— Пока нет.
Он не стал говорить, что ей все это будет неинтересно — наоборот, видно было, что ему хочется рассказать ей о том, что произошло в его отсутствие.
— Пока ничего не случилось, но…
В его изложении история со Звонницким выглядела действительно не слишком пугающе: Юра был весь захвачен новой задачей, вставшей перед ним. Но, услышав о том, что за всеми этими событиями стоит Подколзев, — Лиза вздрогнула.
— Ох, Юра, как же это плохо! — воскликнула она. — А ты так спокоен!
— Да что же страшного, Лизонька? — удивился он. — Не так страшен черт, как его малюют. Он обыкновенный подонок и бандит, каких полно. Ты, по-моему, преувеличиваешь его возможности!
— Я ничего не знаю о его возможностях, — задумчиво произнесла Лиза. — Но у него такие глаза… Он убьет — и не поморщится. И его как магнитом к тебе тянет, он все время возникает рядом…
— Многие не поморщатся, — пожал плечами Юра. — Если о них обо всех думать — как и жить тогда?
— А что Сергей говорит? — вспомнила Лиза.
— Что всегда: чтобы был поосторожнее, но это я и сам понимаю. А вообще-то ты не волнуйся: за Сергеем — как за каменной стеной.
— Я знаю… — ответила Лиза.
Но тревога, поселившаяся в ее душе, только притихла, ушла вглубь, но не исчезла.
— Значит, твоя спальня будет здесь? — спросил Юра, поднявшись вслед за Лизой на второй этаж.
— Моя? — удивилась она. — А твоя разве нет?
— Ты думаешь, у нас будет одна спальня? — в свою очередь, удивился он. — Но Лизонька, посмотри — разве здесь мало комнат?
Лиза слегка растерялась, услышав его слова. Но она тут же почувствовала: есть в его прошлой жизни что-то, с чем она готова и будет считаться, но есть и другое — с чем она не согласится никогда.
— Юра, — сказала она, осторожно прикасаясь рукой к его руке; но голос у нее при этом был решительный. — У нас будет с тобой одна спальня, хорошо? Даже если здесь десяток свободных комнат — у нас с тобой будет одна спальня. Или мы не будем жить вместе…
Лишиться этого счастья — чувствовать его дыхание в темноте, просыпаться рядом с ним, встречать его первую утреннюю улыбку! Да ни за что! Сердце у Лизы бешено колотилось, она ожидала ответа…
— Да? — Юра посмотрел на нее внимательно, прищурившись.
— Да! — ответила она.
Она знала его характер, знала, как не любит он все, что стесняет его свободу, — но что она могла поделать с собой, с тем необъяснимым чувством, которое вело ее по жизни? Сейчас она готова была ко всему — даже к тому, что он пожмет плечами и скажет: «Что ж, значит, не будем жить вместе…»
Но вместо этого он улыбнулся — той самой улыбкой, которую она любила, которая выражала только радость, полную, безоглядную, почти детскую радость и была так чудесна в нем…
— Милая моя, решительная девочка, ну зачем так сердито? — сказал он, обнимая ее. — Если тебе так уж хочется любоваться по утрам на мою заспанную личность… Ты-то спишь как ангел, а я ведь могу и храпеть!..
Уже на следующий день Лизина жизнь полетела в стремительном, неудержимом ритме.
— Знаешь, — сказала она Юре за утренним кофе, который они пили, сидя, за отсутствием мебели, на ступеньках лестницы в «концертной» гостиной. — Мне, наверное, придется самой научиться водить машину.
— Зачем? — удивился он. — То есть, если ты хочешь, я тебя научу с удовольствием…
— Ведь сюда, как я понимаю, автобус не ходит? — улыбнулась она. — И электрички тоже что-то не слыхать. Выходит, я буду сидеть и дожидаться, пока ты приедешь или кого-нибудь пришлешь? Это смешно, Юра! Генеральские жены так ездили раньше — с денщиком в баню да на базар!..
Он расхохотался.
— А ты, конечно, не хочешь быть на них похожей! Но учти, Лиз: Сергей тебе сейчас не позволит ездить без охраны и будет прав. — Он неожиданно посерьезнел и даже погрустнел. — Что поделаешь — раз уж ты согласилась… разделять мою судьбу. Я-то, конечно, подсмеиваюсь над всем этим — но ведь иначе невозможно. Я сам для себя построил золоченую клетку, а теперь и тебя в нее заманил…
Лиза впервые подумала об этом — и Юрины слова поразили ее! Как странно: кажется, нет ничего, что он не мог бы себе позволить, — и именно поэтому положен предел его свободе…
— Ты испугалась? — спросил он, заметив, как изменилось ее лицо.
— Испугалась? Нет, совсем другое. Я подумала о тебе — мне-то гораздо легче приспособиться к чему угодно, но ты… Ты ведь не любишь себя смирять…
— Ну, не люблю, конечно, — согласился он. — Нарушаю запреты, что поделаешь. И над Серегиной занудностью смеюсь, это так. А тебя я прошу — не надо… Делай все, как он скажет, — я просто не выдержу, если с тобой что-нибудь случится…
Он стоял теперь на лестнице, несколькими ступеньками ниже, чем Лиза, подняв на нее глаза. Она увидела, какая тревога неожиданно мелькнула в них — сквозь обычный веселый интерес, которым они всегда светились.
— Не волнуйся, Юра. — Она спустилась ступенькой ниже и прикоснулась губами к его лбу, положив руки ему на плечи. — Я сделаю все как надо…
— Ну вот и отлично! — Лицо его просияло. — Ты не расстраивайся, хорошая моя, может быть, не всегда так будет… А на машине я тебя ездить научу, о чем разговор!
Так что пришлось ей ездить по магазинам и салонам в сопровождении охранника Ромы. Впрочем, Рома был веселым парнем — как он сказал, без комплексов.
— Да брось ты! — махнул он рукой, когда Лиза принялась было извиняться за то, что отрывает его от работы. — Мне за что деньги платят? Чтоб охранял, кого шеф скажет. Ну, я тебя и охраняю — мне-то что?
Он отлично знал Москву, и всего за несколько дней Лиза объехала с ним все магазины и салоны, адреса которых выписала из газет и рекламных проспектов. Сначала у нее голова кружилась от того, как много надо было купить — да просто все надо было!
Правда, она уже решила, каким должен быть их дом, и покупала не наугад, а в соответствии со своим решением. Она уловила, что именно делает этот необычный дом таким необычным — пространство! Прозрачное, наполненное светом пространство, от которого захватывает дух. Это ей хотелось сохранить непременно, и невозможным казалось загромоздить дом даже самой роскошной мебелью.
Юра внимательно выслушал ее объяснение — и тут же согласился:
— Ну конечно, Лиз! Я тоже сразу об этом подумал, как только в первый раз сюда зашел. Он ведь не просто огромный — он дышит весь, светится! А вообще-то — делай все так, как тебе нравится, вот и все.
Лиза удивилась и даже слегка обиделась.
— А вдруг я сделаю что-то не так, как хотел бы ты? Разве тебе все равно?
— Не все равно, конечно. Но я знаю, что ты все сделаешь так, тут и сомневаться не приходится — с твоим-то вкусом. Мне, ей-Богу, жаль, что времени нет на обустройство: знаешь, как приятно было бы этим заниматься с тобой!.. Ты только вот что: не экономь на спичках, покупай в приличных магазинах и следи, чтобы не подсунули какой-нибудь лом. Плати кредиткой, я уже заказал для тебя. В общем, действуй — ты теперь маленькая хозяйка большого дома, да?
Лиза тоже предпочла бы заниматься устройством дома вместе с Юрой — но ведь она с самого начала знала, что это едва ли будет возможно…
И она принялась сама выбирать светлую мебель для гостиной и мягкие, тоже светлые, ковры — правда, их надо было немного, чтобы не скрыть чудесный наборный паркет. И множество разнообразных светильников — одно это потребовало всей ее фантазии и вкуса: свет так много значил в этом пространстве!
Она выбирала ажурные лампы, свисающие с потолка на серебристых длинных стеблях.
И высокие торшеры, похожие на салют — с лампочками, трепещущими от дуновения ветра.
И чудесную, как перламутровая раковина, люстру для спальни, которая рассеивала свет загадочно, маняще…
Обставляя и украшая спальню, она думала об изумрудной воде и бело-золотом песке Мальдивских островов — и спальня напоминала все это не только цветами, но и особенным настроением покоя и неги.
Лизе нравилось заниматься мелочами: в каждой фарфоровой вазе, которая с чудесной неотменимостью должна была оказаться где-нибудь в углу, виделся ей весь строй нового дома. И в огромном, во всю стену, овальном зеркале для холла, и в трепещущих, из тончайшего кружева, занавесках…
Она едва отыскала жалюзи для прозрачной стены, ведущей в сад, — именно такие, которые падали бы, как серебристый водопад.
Она с удовольствием сидела в цветочном салоне и самозабвенно обсуждала с приветливой девушкой-дизайнером, какими цветами украсить дом и где лучше сделать фонтаны с подсветкой. Все это казалось таким важным, во всем могла воплотиться или не воплотиться ее душа — и Лиза внимательно прислушивалась к себе, прежде чем купить какой-нибудь белый керамический подсвечник, похожий на причудливую волну…
Даже его кабинет Юра предоставил ей устраивать по собственному вкусу.
— Только чтобы стол был не слишком маленький, — сказал он. — Длинный такой стол, чтобы все на нем поместилось, и у окна.
Он с веселой усмешкой наблюдал за тем, как увлеченно Лиза занимается домом.
— Ты смеешься надо мной? — обиделась она, видя его улыбку. — Конечно, я кажусь тебе клушкой, которая…
— Ох, до чего же соблазнительная у меня клушка! — Он тут же вскочил с места и обнял ее. — Я, как петух, готов гнаться за тобой, а потом…
— Юрка, не пошли! — притворно возмутилась Лиза. — Скажи лучше: какой цвет должен преобладать в спальне?
— Зеленый! — ответил он, не задумываясь. — Тебе идет зеленый, милая нимфа, пусть уж его будет побольше, особенно в спальне…
Он вообще казался веселым и спокойным, он рассказывал Лизе о том, как идет «нейтрализация нашего шпиона», — и смеялся при этом.
— Не понимаю, что ты находишь в этом веселого, — говорила Лиза. — Это непредсказуемо, это опасно…
— Ну нравится мне это, нравится, — несколько смущенно каялся Юра. — В этом есть азарт: он думал, что меня обманул, — а я его переиграл! Это трудно, приходится голову ломать — но ведь тем интересней!
Лиза только вздыхала.
Однажды она попросила:
— Юра, ты все-таки нашел бы как-нибудь полдня… Я хочу картины посмотреть — ты же лучше в этом разбираешься: какие есть галереи, мастерские. Это ведь не мебель — надо, чтобы и ты…
— Постараюсь, Лизонька, — ответил он. — Но это трудно, ты же видишь — мне сейчас все время приходится быть на работе. Но я найду время, найду, — успокоил он, видя, что Лиза расстроена. — Хотя знаешь, — вдруг предложил Юра, — лучше всего тебе поговорить об этом с моим отцом! Он, конечно, человек определенных вкусов — вряд ли они совпадут с твоими, — но зато он-то уж точно все знает: где, кто, сколько стоит, что говорят.
— С твоим отцом? — растерялась Лиза. — Я не знаю…
Юра успокаивающе прикоснулся к ее руке.
— Ну что тут страшного, Лиз? Он нормальный человек, довольно веселый — почему ты боишься?
— Ты никогда даже не заговаривал о своих родителях… Я даже не уверена, что они вообще знают о моем существовании…
— Знают, почему же нет, — спокойно ответил Юра. — Ты думаешь, я скрываю от кого-то твое существование?
— И что же — они никогда не хотели со мной познакомиться?
— Видишь ли… — Юра стал серьезен. — Они не то чтобы не хотели — они просто знают, что я лучше разбираюсь в своей жизни. Они не вмешивались, когда я женился на Юле, и не вмешиваются сейчас. Им так удобнее, — добавил он.
Лизе показалось, что в его голосе мелькнула даже не печаль, а какой-то едва уловимый, давно исчезнувший отзвук печали.
— А я думала, ты просто не хочешь меня с ними знакомить, — сказала она. — Я думала, они были против того, что произошло…
— Не волнуйся — им все равно, — улыбнулся Юра. — А папа с удовольствием тебя повозит по хорошим галереям — он человек светский.
— Ты… Ты их не любишь? — вдруг спросила Лиза и тут же залилась краской, испугавшись, что обидела его этим вопросом.
— Почему? Люблю. Я все помню, Лиз, как же мне их не любить? Просто я с ними как бы в разных городах живу — вот как ты со своей мамой, понимаешь?
А она-то действительно думала, что Юрины родители не хотят ее видеть из-за того, что она была причиной его расставания с Юлей — все-таки ведь сколько лет он был женат!
Ни на острове Малифинолху, ни после возвращения они с Юрой ни разу не говорили о его жене. И сейчас она наконец решилась спросить:
— Юра, ты не отвечай, если не хочешь… Я ведь до сих пор не знаю, объяснился ли ты с ней, что ты вообще думаешь теперь о ваших отношениях…
Он помолчал, и Лиза подумала уже, что не надо было спрашивать. Но, когда он наконец заговорил, голос у него был спокойный:
— Тебе действительно не надо об этом думать, я же говорил.
— Но я же помню, Юра, я все помню! Тебе тяжел был этот выбор между мною и ей, я же помню!
— Выбор! — Все его спокойствие мгновенно развеялось, он заговорил сбивчиво, взволнованно. — За кого ты меня принимаешь, Лиза? Ты думаешь, я выбирал, кто из вас мне больше подходит, тянул время? Я вел себя малодушно, это правда — но неужели ты до сих пор меня не простила за это?.. Я же не знал тебя, Лиза, я и себя совсем не знал, думаешь, мне легко было решиться!.. Я женился мальчишкой, мне остается винить только себя. Она вся была — загадка, понимаешь? И я бился об эту прозрачную стену, которая ее окружала, и не мог разгадать, и думал, что этого достаточно, что это и есть любовь!.. И с Юлей же все детство было связано, вся юность, все мои иллюзии и вся романтика…
Он быстро ходил по комнате, хлопая себя по карманам в поисках сигарет. Наконец заметил их на низком овальном столике.
— Не может быть выбора — дышать или не дышать, — сказал он, останавливаясь перед Лизой. — Если тебя нет — я не могу дышать, и что мне выбирать?..
Она почувствовала, как слезы подступают к горлу.
— Юра, родной мой… — прошептала она, поднимаясь и приникая к его плечу.
— Ну что ты, моя хорошая! — расстроился он. — До слез тебя довел, вот идиот!
Они долго сидели в тихом, серебрящемся полумраке — друг напротив друга, за овальным столиком из опалово-мерцающего стекла. Они начинали о чем-то говорить, не заканчивали фраз, говорили о другом, смотрели друг на друга в молчании — им было хорошо вдвоем, и светлые стены дома скрывали их от всего мира, как сложенные крылья.
Огромный дом наполнился жизнью очень быстро.
Машина приходила за Юрой рано — он заезжал перед работой в бассейн со Псковитиным, — а приезжал он так поздно и такой усталый, что не сразу замечал происходящие перемены. Но то, что само бросалось в глаза, восхищало его.
— Надо же! — сказал он, заглянув в кабинет — работать дома ему пока еще не приходилось. — Где ты нашла такой стол?
— Ты же сам просил, чтобы был большой, — довольным голосом ответила Лиза. — Я и заказала — смотри, куда уж больше!
Стол опоясывал вдоль стен почти весь кабинет. Сидя за ним, можно было смотреть в два огромных окна. Лиза умолчала о том, что видела такой стол в кабинете Виктора Третьякова, в его подмосковном особняке.
Большой двухэтажный зал явно был предназначен для многолюдных приемов. Когда Лиза принялась рассказывать Юре, как ей хотелось бы все здесь обставить, он усмехнулся:
— А тебе хотелось бы, Лизонька, чтобы многолюдные приемы бывали очень часто? Ты любишь светскую жизнь?
— По-моему, мы с тобой уже говорили однажды об этом, — ответила она. — Я люблю людей, мне с ними интересно и легко — это называется светской жизнью?
— Нет-нет, я не о том, — успокоил ее Юра. — Конечно, у меня друзей много, и я им буду рад. Я о другом говорю: ты хотела бы, чтобы здесь вообще бывало много людей, все равно каких?
— Я думала, ты меня лучше понимаешь, — обиделась Лиза. — Что значит — все равно каких?
— Престижных, например, знаменитых. Киноактеров, шоу-звезд…
Лиза не выдержала и рассмеялась.
— Среди твоих близких друзей много шоу-звезд? Ах, Юра, ну что ты спрашиваешь!
Он не выдержал и тоже улыбнулся, но вид у него был несколько настороженный.
— Нет, ты правильно пойми! Мне это покоя не дает: ведь ты молодая, красивая, да у тебя даже знак какой — Лев! Я боюсь, не заскучала бы ты…
— Ах, Юрка, Юрка! — Лиза коснулась пальцами его волос, провела по слегка серебрящемуся виску. — Я, значит, молодая, а ты, значит, старый? Вон, смотри — седой… Выдумаешь тоже! Конечно, мне интересно с людьми, но ведь не вообще с людьми — а с теми, которые тебе интересны. Разве это так плохо или так странно?
Лиза не кривила душой, говоря это. Действительно, те Юрины друзья и знакомые, которых она уже знала и о которых только слышала от него, были ей интересны. А кого еще она знала здесь, в Москве, с кем еще хотела бы проводить время?
Она позвонила Виталию Гремину, и они вместе выбрали чудесный концертный рояль для большого зала.
— Вот это да! — восхитился Виталий, сидя с Лизой в этом самом зале за бокалом шампанского и отмечая покупку. — Что ж, если ты меня сюда пригласишь — здесь я буду играть с удовольствием.
— Что значит «если»! — улыбнулась Лиза. — Можешь считать, что ты играешь здесь в тот самый день, когда это придет тебе в голову.
Так шла теперь ее жизнь, и никогда еще она не казалась Лизе настолько безмятежной и спокойной.
… К Колиному приезду она безнадежно опоздала!
«Как же неловко! — думала Лиза, останавливая машину возле крыльца. — Сама же пригласила именно сегодня, а сама…»
Она быстро выучилась водить машину — или это Юра оказался отличным учителем?
— Нет, это уж твоя заслуга! — говорил он не без гордости. — Меньше заниматься с тобою, чем я, было просто невозможно.
Действительно, у него просто не было времени на длительные уроки — и Лиза выучилась всего за несколько часов, уже через месяц сдала на права и теперь изредка ездила в город сама — правда, каждый раз испытывая страх перед бешеным московским движением.
Она сразу заметила «фольксваген» брата среди прозрачной майской зелени. Конечно, он уже здесь!
Вообще-то Коля с Наташей и детьми уже бывали у них. Но сегодня Лиза ждала брата одного: семья уже была в Крыму, а он заканчивал какую-то срочную работу и еще оставался в Москве. И надо же — сама опоздала! Наверное, он сидит теперь в машине или бродит пока где-нибудь у реки. Странно, как его охрана пустила, зная, что хозяев нет дома?
Но, к ее удивлению, дом был открыт. Быстро пробежав из холла по прозрачной галерее — теперь вся она была увита чудесными нежными цветами, — Лиза услышала голоса брата и Юры. Как хорошо — значит, сегодня, в субботу, Юра действительно приехал пораньше, как обещал!
На мгновение остановившись у двери в гостиную, Лиза прислушалась.
— Ты, понятно, молодец, — говорил Николай. — Я за нее рад, что и говорить. А все ж таки я тебе удивляюсь: мало ли кем она могла оказаться! Ты ведь человек не бедный, и вообще за тебя любая ухватится — как тут распознать?..
Лиза даже покраснела от негодования — что это Коля говорит?! Она уже собралась распахнуть дверь, но тут ею овладело любопытство — что ответит Юра?
— Да что там распознавать, — услышала она его голос. — У меня, Коля, и сомнений никаких не было. Я только поверить не мог — неужели бывают такие, как она? То есть я сразу увидел, что она не притворяется — а все же… А вообще-то, когда уже поверил, — все равно поздно было: не только ведь она меня полюбила, я-то тоже…
— Да я это и хотел тебе сказать, — произнес Николай. — Она у нас, знаешь, такая… Странная, по нынешним временам, что и говорить. Ей главное — чтобы любовь. Ну я, конечно, тоже по любви женился, да и сейчас у нас с женой все нормально — но чтобы так… Ей же один немец предлагал замуж — не рассказывала она тебе? Наташке подруга писала из Кельна: такой перспективный немец, дом у него шикарный, машина и все прочее. Он директор крупной фирмы уже, а сам довольно молодой, не старше тебя. И Лизка, представляешь, отказала! Нет, если б у нее был здесь кто-нибудь — я понимаю. Но ведь не было никого! Вернулась, как с крыши прыгнула. Я его, говорит, не люблю, как я буду с ним жить? А как здесь жить, в клоповой коммуналке — об этом не надо ли подумать?..
— Ну, она и не будет больше жить в клоповой коммуналке, — ответил Юра. — Пока я жив, во всяком случае.
Лиза вздрогнула, услышав эти слова, и распахнула двери.
— Коля, извини! Не рассчитала время — пробки, едут все, как ненормальные, по встречной полосе! Вы очень голодные?
— Нет, Лиз, мы тут аперитив пока устроили небольшой, — успокоил ее Юра.
— Это в смысле — водки хряпнули? — засмеялась она. — Надо же, как изысканно — аперитив!..
Она была расстроена Юриными словами. Все ее тревоги, исчезнувшие было оттого, что он казался беззаботным и даже веселым, — снова поднялись в душе. Почему он сказал: «Пока я жив»?
Стол она накрыла на веранде — той самой, с которой спускалась в сад широкая мраморная лестница. С первых теплых дней они с Юрой охотно сидели на ней за поздним ужином или за воскресным обедом, и даже дождь здесь был не страшен: над верандой выдвигалась прозрачно-голубая маркиза.
— Ну как, Юра-то доволен твоими кулинарными способностями? — спросил Николай, уплетая мясо по-испански, покрытое аппетитной румяной корочкой.
— Не знаю, — засмеялась Лиза. — По-моему, ему все равно.
Она действительно думала именно так: Юра, как и говорил ей когда-то, больше всего оживлялся при виде жареной картошки.
— Почему? — удивился ее словам Юра. — Я восхищен и потрясен.
— Почему же ты мне никогда об этом не скажешь? — удивилась Лиза.
Он слегка смутился.
— Да я, понимаешь, боялся, что ты подумаешь, будто мне важно только это…
Лиза не выдержала и расхохоталась.
— Юрка, от тебя с ума можно сойти! То важно, это неважно — как маленький, ей-Богу! А правда, — тут же добавила она с любопытством. — Что тебе важно?
— Все! — убежденно ответил он. — Ты вся важна мне так, что…
Он не закончил фразы, взглянув на Николая. Но Лиза знала продолжение…
— Кстати, — обратился Николай к Юре. — Я давно хотел тебя спросить: а как ты вообще относишься к тому, чем она занимается? К тому, что она из себя представляет?
— То есть? — удивился тот.
— Ну, ни профессии, ничего, и учиться вроде не хочет. Я, например, никак этого не пойму! Ладно, была бы дура — нашла мужика, и хватит, топчись на кухне. Но ведь она умненькая у нас, книг столько читала… Вон, профессор, у которого она в Кёльне жила, до сих пор ее вспоминает — филологические, говорит, способности.
— Письма даже пишет, — улыбнулась Лиза, вспомнив Гюнтера Нойберга. — Советуется, когда доклады готовит.
— Вот видишь! — продолжал Николай. — Не понимаю я этого, хоть убей! И жалко ведь, когда способности пропадают…
— Ну, почему пропадают? — не согласился было Юра.
— Нет, ты-то понятно — лицо заинтересованное, — не унимался Николай. — Тебе нравится, что она дома сидит, тобой занимается. Но дальше-то что? Тем более у тебя работа сколько времени отнимает! Будет, как все бизнесменские жены, шляться по парикмахерским да портным, сплетничать, у кого брильянты дороже…
— Коля, перестань! — не выдержала Лиза.
— А что, разве я не прав? — не согласился тот. — Ну, хорошо, украсишь ты дом, как хочешь — а потом?
— А потом… — Лиза замолчала, не в силах сразу подобрать нужные слова.
Она сама уже спрашивала себя о том, что говорил сейчас брат. Ее саму удивляло то чувство, которое она испытывала теперь: чувство полного соответствия своему жизненному предназначению. Конечно, для того, чтобы запекать в духовке мясо, ей совсем не обязательно было читать Флобера и Тургенева. И все-таки она не чувствовала, чтобы хоть что-нибудь было ею прочитано или пережито напрасно. Она знала: чтобы вдохнуть жизнь в этот дом, который она сразу полюбила, — мало купить красивую мебель и посуду…
— А потом, — повторила она. — Я хочу, чтобы в нашей жизни было то, что есть во мне. Ты понимаешь? — повернулась она к Юре.
— Да, — кивнул он.
— Чтобы здесь был особенный мир, наш мир, чтобы ты приходил сюда не только есть и спать. — Забыв о брате, она говорила теперь только для Юры, и он смотрел на нее не отрываясь. — Разве для этого не нужны способности, разве что-то было со мной напрасно? И ведь потом…
Тут она запнулась и не стала продолжать. То, о чем она хотела сказать как о некоем далеком «потом», больше не было для нее неясным будущим…
Николай слушал сестру, но по его глазам было видно, что он не слишком хорошо понимает, о чем она говорит.
— Эх, Лиз, — сказал он наконец. — Это ты об абстрактностях каких-то рассуждаешь! А вот что ты делать будешь днями напролет? Тем более тут у вас убирать — и то приходят?
— Найду, что делать, — улыбнулась Лиза. — Здесь разве, кроме уборки, делать нечего?
Здание, которое она в первый же день окрестила «домом быта», — таковым и оказалось, и именно оттуда приходила раз в неделю уборщица. Несколько лет назад Лиза, пожалуй, смущалась бы этим. Но после Германии, после порядков, заведенных в доме Нойбергов, — приход уборщицы уже не казался ей излишним.
Она занималась садом: высаживала сирень, жасмин, розы, читала книги по садоводству. Даже съездила в Ленинку, чтобы почитать старинные издания, и ее восхитило то, как описывался в этих пожелтевших книгах сад как живое существо, к дыханию которого прислушивается садовник!
Или расставляла по полкам множество Юриных книг — единственное, что он перевез в этот дом, кроме одежды, — и вдруг зачитывалась, стоя прямо на стремянке.
Ее день был заполнен множеством дел, каждое из которых она чувствовала важным и неотменимым. И только когда возвращался Юра — она откладывала все дела и часами выслушивала его рассказы и предположения, и идеи, и невероятные проекты, которые, несмотря на множество повседневных дел, роились у него в голове.
Когда уж тут было думать о сплетнях и брильянтах!
Впрочем, бриллиантовый гарнитур Юра ей все же подарил.
— Почему же ты не хочешь? — притворно обиделся он в ответ на ее увещевания. — Это красиво, почему же «бесполезные траты»? Ну, давай купим унитаз и поставим у входа — будет символ полезности! Я уже очень давно почти ничего на себя не тратил — могу я подарить тебе что-нибудь красивое? К тому же учти — во мне говорит прагматик: мы же идем с тобой именно на светский прием, вот я и хочу, чтобы ты выглядела соответственно.
Светским приемом он назвал концерт, который давал в консерватории знаменитый скрипач Медвенцев и после которого должен был состояться банкет в «Метрополе».
— Он не просто знаменитый, — уточнил Юра, сообщая Лизе о приглашении, полученном от скрипача. — Он великий музыкант, это совсем другое. Знаменитый — говорит только о признании, а великий — о том, что есть на самом деле, даже если бы он совсем не был известен.
— Ты его знаешь? — спросила Лиза.
— Лично — нет. Но я был на его концертах и в Лондоне, и в Москве. Даже если он приглашает меня только потому, что рассчитывает для чего-нибудь на мои деньги, — я и этому рад.
«Надо же! — удивилась про себя Лиза. — И это Юра говорит, с его чувством собственного достоинства!»
К этому концерту Юра и выбрал для нее бриллианты на выставке драгоценных камней. Выбирал именно он: Лиза, чтобы поддразнить его, специально не вмешивалась в этот увлекательный для нее процесс.
Она любила рассматривать драгоценные камни с их таинственной, живой игрой света, с переливами разноцветных искр. А на ювелирной выставке в сияющем небольшом магазине у самой Красной площади было чем полюбоваться! На минуту она почувствовала себя, как в музее, у нее даже дыхание замерло при виде изысканных украшений.
Впрочем, «процесс» длился, к ее сожалению, недолго. Юра почти сразу указал на серьги, колье и кольцо, лежащие на темно-голубом бархате в длинном футляре.
Присмотревшись повнимательнее, Лиза поняла, что его привлекло: в кольцо было вправлено несколько бриллиантов на тончайших золотых стебельках. При каждом движении руки они едва уловимо трепетали, взрываясь снопом сияющих брызг. То же происходило и с серьгами при каждом повороте головы, и с колье — от одного дыхания… Как она ни старалась казаться безучастной, но невольно ахнула, рассмотрев все это поближе!
— Видишь, — довольно заметил Юра. — А говорила — бесполезные!
Имя Дмитрия Львовича Медвенцева, прилетевшего в день своего рождения на этот единственный концерт из Лондона, много значило даже для тех, кто с удовольствием послушал бы не скрипача, а эстрадного певца.
Большой зал консерватории быстро заполнялся людьми, которых Лиза прежде видела только на экранах телевизоров. Здесь были политики, банкиры, министры, актеры… Даже с открытием «Максима», на которое, как ей казалось, собрались самые знаменитые люди, невозможно было сравнить сегодняшний вечер!
Впрочем, глядя на входящих в зал представителей «бомонда», Лиза не чувствовала себя восхищенной и робеющей девочкой. Все они были разными, и она видела их такими, какими они были: некоторые держались легко и непринужденно, некоторые — с заметным напряжением из-за стремления произвести значительное впечатление.
Она вдруг вспомнила, как рассматривала зрителей на спектакле в Ленкоме — три года назад! Тогда все дамы, с величественным равнодушием проходившие мимо нее по фойе, казались ей небожительницами. Теперь она спокойно смотрела, отражается ли какое-нибудь чувство в их глазах — и нечасто его замечала… «Что же это значит? — удивлялась Лиза своему спокойствию. — Я стала одной из них? Нет, едва ли!»
Конечно, она вправе была чувствовать себя равной среди них — потрясающей красоты молодая женщина с прозрачно-зелеными русалочьими глазами, спутница одного из самых блестящих мужчин. Ее плечи, оттененные вечерним платьем, шея, открытая высоко заколотыми волосами, — светились, как тончайший фарфор; бриллианты сверкали не хуже, чем у других. И все-таки причина Лизиного спокойствия была не в этом — не в этих внешних атрибутах благополучия.
Она больше не чувствовала себя вырванным из земли растеньицем, которое вянет от неприязненного взгляда. Все, из чего состояла ее жизнь, что наполняло ее смыслом, — оставалось с нею каждую минуту. И улыбка ее не была ни смущенной, ни презрительной — это была улыбка женщины, жизнь которой не блекнет за стенами ярко освещенного зала…
Она вдруг вспомнила выражение веселого интереса, которое так привлекло ее, когда она впервые взглянула в глаза Юры. Это было именно то, что она испытывала сейчас! Он ли был тому причиной, или вся ее жизнь — а всего вернее, вся ее жизнь, связанная теперь с ним, зажигала ясные и доброжелательные огоньки в ее глазах, невольно заставляя окружающих приглядываться к ней повнимательнее.
Впрочем, она забыла и думать об окружающих, едва зазвучала скрипка Медвенцева. Сердце у нее замерло, потом заколотилось так, что, наверное, затрепетали бриллианты в колье! Она невольно схватила Юру за руку, словно боялась того, что происходило с нею сейчас…
— Ох! — выдохнула Лиза, когда закончилось первое отделение, показавшееся ей одним удивительным мигом. — Неужели это возможно!..
— Наверное, невозможно, — ответил Юра. — Но ведь есть!
Ей даже не хотелось ехать в «Метрополь»: казалось невероятным спокойно есть, пить и болтать, когда в ушах еще стояли эти удивительные звуки…
Правда, сам Медвенцев — невероятно подвижный старик с ярко-синими глазами — кажется, и вовсе не ел, стараясь уделить внимание каждому из своих гостей. Тут и выяснилось, почему он пригласил на этот вечер Ратникова.
— Мы ведь с вами встречались, Юрий Владимирович, — сказал он, присаживаясь рядом с Юрой на банкетку — гости к тому времени уже расселись непринужденно где придется.
— Где же, Дмитрий Львович? — удивился Юра. — Извините, не могу себе представить, чтобы я видел вас и не узнал или не запомнил!
— Да я, видите ли, одет был тогда по-походному, — засмеялся музыкант. — В штормовке с капюшоном, мудрено разглядеть! Да и темно было, дождь хлестал, помните?
— Это у Белого дома? — вдруг догадался Юра. — Господи, Дмитрий Львович, так это были вы? А я ведь потом вас искал, всех расспрашивал, куда вы исчезли, да не знает ли вас кто-нибудь! И никто не знал, с кем рядом ночь провели!..
— Так ведь какую ночь, — заметил Медвенцев. — До того ль, голубчик, было!.. Я, правда, поинтересовался, как вас зовут, у того паренька, что все время был рядом с вами. И представьте мою радость, когда я недавно обнаружил ваше имя в «Who is who?»! А тогда меня в здание позвали, и я даже проститься с вами не успел, Юрий Владимирович, вы уж извините. Вы как раз, по-моему, увлеклись беседой с одним юным танкистом, и вам тоже было не до меня.
— Возможно, — слегка смутился Юра.
— А что? — Медвенцев посмотрел на него, прищурившись. — Жалеете теперь о том безрассудстве, а, Юрий Владимирович?
— Нет, — твердо ответил Ратников. — А вы разве жалеете, Дмитрий Львович? Конечно, иллюзий с тех пор осталось мало — да, можно считать, совсем не осталось — и пружины всего этого мероприятия понятны… Но та ночь — ее ведь не отнимешь… И дождь этот, и наш с вами разговор — помните, о свободе и воле?
— Да, Юра, да — вы уж извините, что я вас по имени, по старшинству. Святое было безрассудство, таким и останется… Спасибо, что пришли сегодня ко мне, и красавицу такую привели необыкновенную — я ею давно любуюсь!
При взгляде на Лизу в глазах старого музыканта сверкнуло молодое желание понравиться юной красавице — и она улыбнулась ему ясной, восхищенной улыбкой.
— Это Лиза, Дмитрий Львович, — моя жена, — представил Юра.
Он впервые назвал ее так, и Лиза даже вздрогнула, услышав его слова.
— Дмитрий Львович, — сказала она. — Если бы вы нашли время, мы бы так рады были пригласить вас к себе…
— С радостью бы, чудесная вы Лизонька, — сказал он, глядя на нее с явной приязнью. — Но Королевский оркестр ждет меня уже завтра утром — что поделаешь, я себе не принадлежу! Но как-нибудь в следующий приезд — непременно, это я вам с удовольствием обещаю!
И, простившись с ними, Медвенцев исчез в толпе гостей.
… Все это промелькнуло в Лизиной голове в те краткие мгновения, когда она пыталась объяснить Николаю — а вернее, Юре, — что чувствовала, чем жила в новой своей жизни. Но Юра, кажется, и без объяснений все понимал — так же, как она давно уже понимала его без объяснений.
В тот вечер, проводив Николая, они долго еще сидели за ажурным белым столом на веранде, пили вино и любимый Юрин «мартель» и разговаривали о чем-то, совсем не связанном ни с Юриной работой, ни с Лизиными домашними делами, — о чем-то неуловимом, не поддающемся словам, но очень важном для них обоих…
— Юра, — вдруг спросила Лиза, когда они наконец поднялись было, чтобы идти спать. — А почему ты тогда сказал Дмитрию Львовичу, что я твоя жена?
Язык у нее слегка заплетался от вина, и вопрос, наверное, прозвучал глупо.
— То есть? — удивился Юра — он, кажется, совсем не опьянел от своего «мартеля». — А кем я должен был тебя назвать?
Лиза уже не рада была своему дурацкому вопросу. Действительно, разве у нее когда-нибудь был повод думать, что он не считает ее своей женой, или она хотела бы, чтобы это было подтверждено штампом в паспорте?
— Нет, я не то имела в виду… — начала было она.
Но Юра остановил ее.
— Конечно, я должен был тебе объяснить, — сказал он. — Я еще не знаю, когда мне удастся развестись с Юлей. Многие ее дела связаны с моими обязательствами — в основном устными, данными в качестве ее мужа. И развод может сказаться на ее карьере. Не то чтобы она настаивает — я сам не хочу разводиться раньше, чем приведу все это в порядок. Вот и все, Лиза, и других причин нет.
— Юра, это совсем не важно! — Лиза расстроилась из-за того, что так нелепо завершался этот вечер, наполненный невидимым разговором их душ. — Я правда не думала об этом ни разу, даже сама не понимаю, почему вдруг спросила!..
— Ну перестань оправдываться, перестань! — Юра приложил ладонь к ее губам. — Каждая нормальная женщина спросила бы, чему удивляться? Я как-то не подумал об этом, а должен был подумать! Скажи, — вдруг спросил он. — Ты крещеная?
— Да, — ответила Лиза. — Я в церковь почти не хожу, но это долго объяснять, почему. Ну, так получилось: когда маленькая была, мама боялась показывать, что она верующая — дедушка ведь священником был, ей бы, может, не разрешили в школе работать. И меня ничему не учила, чтобы я не проболталась на улице. А потом, наверное, уже поздно было привыкать, что вера и обряд как-то связаны…
— Да я понимаю, — сказал он. — Но это и неважно. Я только хотел тебя спросить: что, если мы обвенчаемся?
— Не знаю… — медленно произнесла Лиза. — Я не думала как-то об этом…
— Подумай. И мне скажи, да?
Юра давно уже уснул, а Лиза все лежала в темноте с открытыми глазами, думая о его неожиданном предложении.
Венчаться с ним! Ее жизнь действительно протекала вне церковных обрядов, и она никогда не думала о такой возможности. Она, как ни странно, ни разу даже не видела венчания — как это происходит? И теперь она чувствовала какой-то неведомый трепет перед тем, что должно было произойти. Впрочем, трепет был связан и с другим ее состоянием, в котором она боялась себе признаться…
Как обычно, решив что-нибудь, Ратников не откладывал исполнение задуманного. Уже на следующий день он сказал Лизе:
— Я, знаешь, зашел сегодня утром в церковь — у нас здесь, в соседней деревне. Там священник очень хороший, ты сходи, поговори с ним. И вместе решите, когда…
— А ты-то когда хочешь? — спросила Лиза.
— Завтра! — тут же ответил Юра. — В крайнем случае послезавтра.
Несмотря на Юрино нетерпение, венчание состоялось только в следующее воскресенье.
— Я Сергея позову, — сказал Юра. — Нужен же свидетель, да? И ты позови кого-нибудь.
Сердце у Лизы сжалось, когда она услышала, что Псковитин будет на венчании — неужели ему и это надо пережить?
— Может быть, кого-нибудь другого? — осторожно спросила она.
— Почему? — удивился Юра. — Да Серега обидится, если его не позвать! И кто у меня ближе, чем он?..
Лиза только вздохнула.
Она видела теперь Сергея гораздо реже, чем во время своей работы в «Мегаполисе». Правда, он приезжал с Юрой после работы, был у них несколько раз в выходные — Юра рад был ему, и Лиза тоже.
Но вместе с мгновенной радостью, которую она испытывала, видя из окна его могучую фигуру, сердце ее пронзала такая же мгновенная боль. Лиза не то чтобы замечала — Сергей держался с неизменной спокойной приветливостью, — она чувствовала, как нелегко дается ему созерцание ее семейного счастья… Иногда она ловила в его взгляде какую-то глубокую, неизбывную тоску, но едва она встречала этот взгляд — он тут же отводил глаза.
Что можно было об этом сказать?..
Конечно, он приехал — неизменно подтянутый, спокойный, одетый торжественнее, чем всегда. Хотя, кажется, его волнение было немного более очевидно, чем обычно, и, оказавшись рядом с ним, Лиза почувствовала едва уловимый запах коньяка — что уж и вовсе было невероятно, потому что он сам был за рулем.
Но в этот день она с трудом ориентировалась в действительности: ей казалось, что реальность плывет вокруг нее, как туман.
Лиза извлекла из шкафа платье из первой коллекции Берсенева — то самое, на первый взгляд совершенно белое, на нежной ткани которого словно проступали серебристые цветы. В тот день, когда она увидела его впервые, ей показалось, что в этом платье она будет похожа на невесту — и она совсем не носила его, сама не понимая почему. И вот решилась надеть сегодня…
Оксана привезла ей белую шаль из тончайшего кружева.
— Правильно же? — спросила она. — В церкви же нельзя с непокрытой головой? Ой, Лиз, до чего ж ты выглядишь сегодня… — воскликнула она, залюбовавшись подругой. — Прямо королевна, ей-Богу!
Юра тоже выглядел взволнованным, но взволнованность его проявлялась необычно: он был немного бледнее, чем всегда, и гораздо сосредоточеннее, словно прислушивался к чему-то, не слышному остальным. И даже бровь, приподнятая светлым шрамом, придавала его лицу какое-то новое, самоуглубленное выражение.
— Твой-то — красавец! — ткнула ее в бок Ксеня. — Ему светло-серый цвет идет, правильно костюм выбрала.
Небольшая деревенская церковь недавно была восстановлена. В ней было мало росписи, и от этого вся она казалась белой, пронизанной светом. Июньский свет струился из-под округлого купола, осеняя стоящих перед аналоем и придавая всему происходящему вид необыкновенного, не людьми управляемого, действа…
Лизины пальцы дрожали во время обручения, когда Юра надевал на ее руку кольцо. На секунду она даже испугалась, что оно сейчас упадет и со звоном покатится по полу. Но его рука была тверда и горяча, как всегда, и, надевая кольцо ему на палец, она на мгновение задержала его руку, стараясь унять собственную дрожь. Он ответил ей легким, незаметным пожатием, и Лиза почувствовала себя спокойнее.
Звон стоял у нее в голове — словно звенел свет, льющийся отовсюду. И сквозь этот, никому не слышимый звон доносились до нее слова священника:
— …И будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть. И так, что Бог сочетал, того человек да не разлучает… Тайна сия велика…
Эти слова все звучали у нее в ушах, когда отец Владимир уже говорил:
— Славою и честию венчай я!
И когда уже выпили они вино из общей чаши, и трижды обошли вокруг аналоя, — она все слышала немолкнущий голос:
— Тайна сия велика…
Из церкви шли домой молча: каждый думал о своем, и не у всех эти мысли были веселыми… Даже говорливая Ксенька притихла, изредка взглядывая на Лизу и Юру.
Впрочем, Юра первым нарушил молчание, неожиданно улыбнувшись.
— Ты чего? — спросила Лиза, заглянув в его глаза, в которых уже заплясали веселые искорки.
— А помнишь, как он сказал — что любящий свою жену любит самого себя?
— По-моему, это апостол Павел сказал, — не удержалась от улыбки и Лиза.
— Ну, все равно. Так что, выходит, я теперь по праву могу не сдерживать свой природный эгоизм — и любить себя до бесконечности!
Ночью Лизе казалось, что она не сможет уснуть: голова все кружилась, звон все стоял в ушах, и светлый туман все окутывал ее… Она заснула только, когда Юра прошептал ей:
— Что же ты волнуешься, любимая моя, — человек же не разлучит…
Нелегко далось ему это венчание!
Он рад был за них, и ему нравился их новый дом, который Лиза так быстро сделала уютным. Но он мог радоваться, только когда смирял свое сердце, когда старался не думать о том, что надежды у него больше не осталось…
И, видя, как вздрагивают Лизины ресницы и каким взглядом смотрит она на Юру, и как слушает слова священника, — он сдерживал себя, чтобы не заскрипеть зубами от отчаяния.
Только мысль о том, что Юра счастлив, как не был счастлив никогда, — только это давало ему силы…
Но было и другое, не менее мучительное для Сергея.
Он всегда знал, что происходит с Юрой — вернее, всегда знал с тех пор, как встретился с ним на деревенском кладбище и принял его предложение. Его безошибочное
Только однажды это чутье подвело его — и Псковитин ни за что не позволил бы себе расслабиться снова…
И теперь он следил за каждым Юркиным шагом. Он запретил ему садиться за руль, он требовал, чтобы охрана сопровождала его от порога до порога. Он лично предупредил и охранников на въезде в «поселочек» — чтобы были особенно внимательны ко всем, кто будет интересоваться Ратниковым, и докладывали ему об этом немедленно.
Сергею уже сообщали о том, что Подколзев забеспокоился, заметался, не понимая, в чем дело, почему перестает владеть ситуацией. Псковитин ожидал, что тот вот-вот решится на разговор с Ратниковым — и был готов к этому.
Единственное, на что ему труднее всего было пойти, — это прослушивание Юриных разговоров.
Псковитин давно уже располагал техникой, позволяющей ему слушать все разговоры, ведущиеся из зданий «Мегаполис-инвеста». Он и делал это регулярно, не испытывая никаких угрызений совести: это была его работа, и он знал, что не имеет права полностью доверять даже тем, кто не вызывает и мысли о недоверии.
Но Юра… Одна мысль о том, что он включит магнитофон и услышит его голос, — одна эта мысль приводила Псковитина в содрогание.
И все-таки наконец он решился. Потому что знал: единственное, в чем Юрке совершенно невозможно доверять, — в вопросах его личной безопасности.
Псковитин прослушивал все его разговоры вечером, перед уходом с работы, — и все в его душе восставало против этого, все в нем сжималось, и в этот момент он ненавидел Подколзева так, что убил бы своими руками.
Впрочем, разговоры были обычные — Юра говорил со своими партнерами о том, о чем Псковитин и так знал от него же, — и это было особенно мучительно: словно он предавал Юрино доверие…
Это же только до тех пор, пока разгребем все это дерьмо, уговаривал себя Сергей; но на душе у него все равно было отвратительно.
И только Юриных разговоров с Лизой он не слушал никогда: прокручивал пленку…
В конце концов он устал. Устал от этого бесконечного состояния обмана и недоверия, от этого постоянного стыда посмотреть Юре в глаза.
«У меня ж нервы — не канаты! — думал он, садясь вечером за стол и нажимая на проклятую кнопку. — Человек я или автомат? Не могу я больше, не могу-у!» — И слушал, сдавив виски кулаками. Он делал это каждый день — именно с настойчивостью автомата, забыв о себе совершенно, но смутно сознавая, что это не может пройти для него бесследно.
А сегодня — все! Все это длилось больше двух месяцев, и этим вечером Псковитин понял: если он сейчас снова услышит Юркин голос, доносящийся из проклятого магнитофона, — просто не выдержит, свихнется.
Он вышел из особняка, медленно пошел к машине. Остановился, словно думая еще: «Может быть, все-таки вернуться?» И пошел быстрее, не оглядываясь.
«Поеду сейчас куда-нибудь — только не домой, — подумал он тоскливо. — Сил нет сидеть в четырех стенах одному…»
Юрка в этот день уехал рано, часа в четыре — что было необычным в последнее время, — и, вздохнув с облегчением, Сергей вскоре последовал его примеру, разрешив себе сегодня отказаться от мучительного занятия, ставшего его ежедневной каторгой.
Он перебирал в уме, куда можно отправиться сейчас, — и быстро выбрал охотничий ресторан «Под сенью», где они часто бывали с Юрой. Там даже ресторанный шум не мешал: немного забывался город, и можно было долго сидеть, глядя на высокие сосны, освещенные вечерним солнцем. Ночи уже стали короткими, темнело совсем поздно, и Псковитин любил долгое состояние вечернего, закатного покоя, которое так отчетливо ощущал, сидя перед распахнутым балконом.
Он знал, что нелегко будет выбраться в час пик на Ярославское шоссе, — но ему нравилось не торопиться, застревать на светофорах, бездумно смотреть, как мигают впереди стоп-сигналы. Жаль, кончились сигареты — и к киоску не вырулить из левого ряда. Сергей пошарил по карманам: не завалялась ли начатая пачка.
Неожиданно он вздрогнул, словно нащупал в кармане пиджака змею.
Когда он положил эту кассету в карман и зачем? Наверное, когда размышлял, слушать сегодняшнюю пленку или уехать поскорее, дать себе отдохнуть, — и машинально взял ее с собой…
Он сжал кассету в кулаке, словно хотел сломать. Что ж это преследует его, не дает спокойно дышать! Кажется, даже афганские кошмары, сломавшие психику многим его товарищам, не были так навязчивы, как эта необходимость совершать ежедневную подлость…
И сигарет нет как нет! Псковитин проехал под мостом, так и не выбравшись из бесконечной вереницы машин, и снова застрял на Ярославском — уже забыв, впрочем, куда и зачем едет.
Он чувствовал в кармане проклятую кассету, как раскаленный уголь.
В который раз остановившись перед неразличимым вдалеке светофором, он медленно, словно во сне, достал ее из кармана и вставил в магнитолу, прервав веселую музыку «Европы-плюс». Почувствовал, как привычная головная боль начинает терзать виски.
Юрин голос звучал как обычно: то он ругался с директором Подольского завода, то коротко отвечал на вопросы мюнхенского представителя «Мегаполиса». Потом позвонил Лизе и сказал, что едет домой, — и Псковитин уже вздохнул с облегчением: кажется, все на сегодня.
Потом Сергей забыл и о головной боли, и о тоске, и о сигаретах: его тело, мышцы, нервы напряглись так, словно ему предстоял гигантский прыжок через горящую пропасть.
Юра разговаривал с Подколзевым. Тот спокойно представился — то ли не предполагал, что его записывают, то ли не считал нужным скрываться.
— Юрий Владимирович, — услышал Псковитин. — А не пришла ли нам пора поговорить по душам?
— Это зачем еще? — спросил Ратников, и в его голосе Сергей уловил насмешку. — Мы ведь уже с вами, кажется, обо всем поговорили?
— Возникли новые обстоятельства, и вы это прекрасно знаете. Вы же знаете, Юрий Владимирович, я вам не угрожаю — дело бесполезное. Но выяснить наши отношения окончательно — необходимо, ведь вы это и сами понимаете…
— Не понимаю. И что-то не припомню никаких особенных между нами отношений, — оборвал его Ратников. — Я тороплюсь.
— Что ж… — протянул Подколзев. — Звонницкий вам, конечно, не брат, не сват, а всего лишь рядовая пешка в вашей игре… Что вам за дело до его жизни? Стоит ли она того, чтобы вы тратили драгоценное время, отрывались от любимой женщины!..
— При чем здесь его жизнь? — Сергей почувствовал, что Юра напрягся, хотя его голос звучал вполне спокойно. — Это как называется, а, господин Подколзев? На понт брать?
— Как хотите, так и называйте. Мой сотрудник прокололся, а я таких вещей прощать не привык. Вот и хотел с вами обсудить, насколько серьезный прокол он допустил…
Юра помолчал, и Псковитин в сердцах сжал кулаки: разве можно было хоть на секунду показывать этому подонку, что он сумел привлечь внимание! Да пропади пропадом чертов Звонницкий — туда ему и дорога, куда тянет его этот бандит!
Подколзев заговорил первым:
— Можете не отвечать немедленно, Юрий Владимирович, — время есть. Торопитесь домой — что ж, дело хозяйское. А найдете десяток минут — звякните-ка мне откуда-нибудь из автомата, я вам сообщу, где буду вас ждать. Только именно из автомата, уж вы найдите жетончик, а то мало ли! Я вас одного буду ждать, — усмехнувшись, Подколзев сделал ударение на слове «одного». — И сам буду один, нам свидетели не нужны. Всего доброго, Юрий Владимирович.
Псковитин перевел дыхание. «Убить меня мало, — стучало в голове. — Нервишки, видишь ли, расшалились, отдохнуть решил, утомился слушать чужие разговоры! Во сколько звонил этот гад, куда Юрка поехал потом? И главное — что с ним сейчас?!»
Пленка крутилась с пустым неторопливым шорохом — кажется, на этот раз все, нить оборвана. Неожиданно снова зазвучал Юрин голос.
— Лиза? Я, знаешь, еще задержусь немного.
— Почему, Юра? — ответила она. — Виталий ведь ждать будет, я ему уже перезвонила.
— Возникли обстоятельства. Но уж наверняка ненадолго, вот увидишь. Позвони Виталику, скажи, что мы на часок позже приедем, вот и все.
Юра говорил спокойно, сосредоточенно — он всегда говорил таким тоном, когда был погружен в дела, и самый изощренный психолог не уловил бы в его голосе ни малейшего волнения. Да и сам Псковитин не уловил бы, это уж точно.
Поэтому его совершенно потрясло, когда он услышал:
— Что-то случилось, Юра, я же слышу! Ты откуда звонишь, с Тверской-Ямской?
— Да, и у меня здесь еще дела.
— Так делай их спокойно и жди — я сейчас приеду, — тут же ответила Лиза; ясно было, что она не собирается выслушивать его возражения.
— Но зачем, Лизонька? — Юрка безупречно изобразил удивление. — Я же сказал: заеду за тобой, зачем тебе выбираться в город, когда мы отлично объедем потом по кольцевой?
— Ничего, у меня время есть, — ответила Лиза. — Я возьму твою машину и доеду быстро. Только дождись меня, а то, если я тебя там не застану, сразу позвоню Сергею, учти.
Псковитин невольно усмехнулся: надо же, им скоро детей будут пугать!
Он немедленно набрал охрану «Мегаполиса».
— Кто сопровождал Ратникова домой? — спросил он голосом, не предвещающим ничего хорошего.
— Рома с Витей, и Паша — за рулем, а вторая машина сзади шла, — тут же ответил дежурный. — А что, Сергей Петрович?
— Витю дай! — не вдаваясь в объяснения, потребовал Псковитин.
То, что он узнал от охранника, не явилось неожиданностью: выяснилось, что Ратников сначала поехал с охраной — вроде бы домой, — но потом решил вернуться в офис: сказал, дождется жену.
— Что ж нам, в замочную скважину подглядывать? — оправдывался Витя. — Они разговаривали, потом он сказал, что они едут вдвоем на концерт и что вы — в курсе. А разве нет, Сергей Петрович? — спросил он испуганно.
— Да, нет — какая теперь, к хрену, разница! — прокричал Псковитин. — Значит, так: быстро, ни секунды не теряя, берешь всех, кто есть, оружие не забудьте. И едете по адресу: проспект Мира, шестьдесят, второй подъезд, квартира двадцать пять. Если меня не будет у подъезда — поднимаетесь наверх и при малейшем подозрительном звуке ломаете дверь — как угодно, хоть взрывайте, понял? Или входите через окно. Ясно?
— Ясно, — ответил Витя.
— Осторожно там, — Псковитин отключился от охранников.
Пока еще они доберутся туда, в таком-то потоке! Слава Богу хоть, что меня понесло сегодня именно сюда, — думал Псковитин, разворачиваясь на сплошной полосе неподалеку от того места, где проспект Мира перешел в Ярославское шоссе. Взвизгнули тормоза у него за спиной, несколько машин метнулось от его «опеля», через открытое окно донесся отборный мат.
В это время большинство машин стремилось за город, и встречная полоса не была так забита. К тому же, наверное, его стремительное движение вперед выглядело таким неостановимым, что его пропускали безропотно. И гаишники, на счастье, не попадались: едва ли Псковитин остановился бы на взмах палочки или автомата.
Он, не размышляя, назвал этот адрес. Он знал его давно — точнее, узнал давно, когда стал изучать все, связанное с Подколзевым. В квартире на проспекте Мира тот не жил, но бывал часто и со Звонницким встречался именно здесь. И сюда, почти наверняка, позвал Юру. Сергей ни в чем не мог быть уверен — но он не позволял себе даже думать об ошибке. Он должен был застать Юру там — и без того слишком много времени потеряно. И Лизу…
«Вальтер» он носил с собой всегда, и проверять не надо было — он достал пистолет из кобуры и заткнул сзади за брючный ремень. Собранность, полная концентрация всех сил, пришла сразу, едва он услышал голос Подколзева. Теперь — только бы не опоздать!..
Он уже был в этом дворе однажды вечером: специально заезжал, для рекогносцировки. И балкон этот знал, хотя он и выходил на противоположную подъездам сторону — длинный, роскошный балкон на четвертом этаже, тянущийся вдоль всей квартиры.
«Ворюга, — с презрением подумал он тогда еще о Подколзеве. — О себе самом позаботиться не умеет, только бы пыль в глаза пускать!»
При известном навыке по этому балкону можно было проникнуть в любую точку квартиры. А навык у Псковитина — после афганских гор и вымпеловских тренировок — был достаточный…
Пожарная лестница проходила слишком далеко, по ней было не взобраться, но на это он и не рассчитывал.
Сергей оставил машину в соседнем дворе — так, что ее ни в коем случае не могло быть видно ни из подколзевского окна, ни от его подъезда. Хотя в тот раз, когда он наблюдал, как входил в подъезд Звонницкий, на балконе никого не было — но кто их знает, что будет сегодня?
Он издалека заметил Юрин «форд» у самого подъезда. И нескольких «качков» рядом, на детской площадке, — явно не в песочек пришедших поиграть. Псковитин брезгливо поморщился: как можно брать в охрану таких ублюдков, такие неповоротливые груды мышц?
Он не снял пиджак, чтобы не мелькать светлой рубашкой — впрочем, никакая одежда его не стесняла, у него просто не было одежды, могущей стеснять движения.
Он незаметно вошел в последний подъезд — ублюдки даже не глянули в его сторону. Конечно, в подъезде был код — но, по счастью, Псковитин проскользнул вслед за молоденькой мамой с коляской.
— Вам какой этаж? — вежливо спросил он, когда перед ними открылись двери лифта.
— Нет-нет, сейчас муж подойдет, — мамочка испуганно посмотрела на псковитинские неохватные плечи. — Вы один езжайте!
Он доехал до последнего, девятого, этажа, бесшумно поднялся по железной лестнице — и уткнулся в наглухо задраенный чердачный люк. На петлях люка болтался новенький замок. Псковитин выматерился про себя: когда он поднимался сюда в прошлый раз, никакого замка не было.
Каждая секунда стучала у него в висках. У него не было ничего, чем можно сбить замок, — только пистолет сзади под пиджаком. Сергей быстро достал «вальтер» и, не жалея оружия, принялся сбивать замок рукояткой, моля Бога об одном: чтобы какая-нибудь любопытная бабка не подняла бы крик. Впрочем, любопытные бабки давно уже боялись даже глянуть в глазок, чтобы случайно не стать опасными свидетелями…
Несмотря на то что замок был новый, пробой в нем уже разболтался — наверное, пацаны упражнялись. Даже рукоятка «вальтера» почти не повредилась; Сергею во всем везло!
Он сразу выбрался на крышу: не имело смысла спускаться через чердак в нужный подъезд, там наверняка пришлось бы снова возиться с замком на люке, только уже с другой стороны. Не теряя времени, Псковитин пробежал вдоль ржавого ограждения у края крыши и перелез через него прямо над подколзевским подъездом.
Спуск по балконам с девятого этажа на четвертый занял у него несколько минут. Он повисал на руках, бесшумно, пружинисто спрыгивал вниз — и снова перелезал через перила, и снова прыгал…
Ни на одном из пяти балконов никого не было, он в душе порадовался еще и этому везению. У него даже дыхание не участилось, когда он наконец остановился на подколзевском балконе и прислушался, прижимаясь спиной к стене.
Они были в комнате — кажется, в гостиной, да, в самой большой из трех комнат. Они были там втроем: Псковитин кожей почувствовал это, хотя через открытую форточку до него доносились только два голоса — Подколзева и Юры. Лиза молчала, но он знал, что она здесь, он не мог ошибиться, он всегда чувствовал ее присутствие — в офисе «Мегаполиса», или когда она появлялась в гостиной нового дома, — даже если стоял к ней спиной.
Он едва не задохнулся, услышав Юрин голос. Конечно, он ни минуты не позволял себе думать, что может просто не успеть, — а все-таки ведь и такое могло случиться!.. Но Юрка был здесь, он был жив — и теперь Сергей думал не о роковом стечении обстоятельств, а только о том, что будет делать в каждую следующую секунду.
Для начала он прислушался. Кажется, говорили уже давно: голоса у обоих были злые и усталые.
— Да хрен с ним совсем! — произнес Подколзев. — Он уже все равно что покойник — может, уже и покойник, за каждым не уследишь. Он свое отработал и на тебя, и на меня — забудь ты о нем!
— А какого ж тогда я сюда приехал? — ответил Ратников. — Весь этот бред послушать и на тебя полюбоваться? Да век бы твоей рожи не видать!
— А приехал ты сюда, — медленно сказал Подколзев, — чтобы сказать мне «да». Или «нет» — дело твое. Но я от тебя такого ответа не жду. Я допускаю один вариант. — В его голосе послышалась усмешка.
Псковитин прекрасно знал, на что Юра должен был ответить «да». Собственно, ради этого Подколзев и затеял всю комбинацию со Звонницким: ему нужен был не просто «Мегаполис-инвест» с акциями, заводами, кораблями, домами, дочерними фирмами по всему миру и прочими мертвыми ценностями. Ему нужен был активно работающий «Мегаполис» — и это значило, что ему нужен был Ратников…
Конечно, надо было совсем не знать Юрку, чтобы предположить, будто он ответит «да». Но это Сергей его знал — а что мог знать о нем этот бандит, даже если он и чувствовал сопротивление ратниковского непреклонного духа?
— Надо же! — Юрин голос прозвучал откровенной издевкой. — А не пошел бы ты…
— Ты для этого девочку сюда привез? — оборвал его Подколзев. — Чтоб она маты тут слушала?
— Девочка сама сюда приехала, — наконец Сергей услышал Лизин голос. — Интересно было посмотреть — будешь ты и здесь барина из себя корчить?
— А ты заткнись! — с каждой новой фразой с Подколзева словно опадали ненужные оболочки. — Скажи спасибо, что я тебя сразу ребятам не передал — думаешь, хозяина твоего испугался? Погоди еще… Стоять! — тут же прокричал он срывающимся от злости голосом. — Хватит, поигрался в дипломата!
Несмотря на то что все звуки доносились только через форточку, Псковитин расслышал знакомый щелчок предохранителя. Развернувшись, по-прежнему прижимаясь к стене, он заглянул в комнату — приготовившись выхлестнуться мгновенной пружиной, если встретит взгляд Подколзева.
Но тот стоял к нему вполоборота, а Юрин взгляд был устремлен на пистолет, направленный прямо ему в грудь, с расстояния двух шагов. Сергей знал, о чем Юрка думает сейчас, — понимал это так отчетливо и ясно, точно сам стал им в эти мгновения…
Лиза стояла рядом с Юрой, и в те несколько секунд, которые отведены были Сергею, чтобы всмотреться в ее лицо, — он поразился спокойствию, которое на нем отражалось. Как будто пистолет не наведен на них обоих, как будто идет не поединок с заведомо страшным концом, а светский разговор!..
И вдруг он понял — как быстро приходило к нему сейчас понимание, как мгновенно! — он понял, почему так похожа она на далекую, забытую Катю Рослякову! Сейчас, когда Лиза стояла рядом с Юркой и смотрела в этот черный пистолетный глаз, — она так же чувствовала все, что чувствует ее Юра, как когда-то Катя чувствовала каждое движение своего сладенького мальчика…
Она словно сама становилась Юрой — как становился им сейчас и он, Сергей!.. Да ведь и всегда так было — с того самого дня, когда она впервые взглянула на Юрку там, в кабинете, и сердце у Сергея сжалось оттого, что не на него был обращен ее взгляд… Всегда так было, потому он с самого начала и заметил это сходство — а сейчас оно только прояснилось для него наконец, стало совершенно отчетливым!..
— Я что, с тобой, — медленно, с клокочущей ненавистью, проговорил Подколзев, — вечно шутки шутить буду? Извините да пожалуйста! Да я тебя ненавижу, понял ты?! Чистоплюй хренов! Хочешь чистеньким из дерьма выплыть — не выйдет, я не дам! Я таких за свою жизнь много поломал и тебя поломаю, будь уверен! Ты еще мне ноги будешь лизать и просить, чтоб я тебе разрешил на меня поработать и девку свою обратно получить, когда я с ней наиграюсь! А ты думал — как?!
И тут Лиза сделала едва заметный шаг вперед — словно это мимолетное движение могло прервать зловещую линию между пистолетом и Юриной грудью. В следующее мгновение, не отводя пистолета, Подколзев выбросил вперед левую руку — мгновенным, резким движением — и, схватив Лизу за плечо, рванул ее к себе. Она даже не вскрикнула, словно наведенный на Юру пистолет мог разрядиться от любого звука.
Псковитин всегда знал, что мешковатость Подколзева — обманчивая, что реакция у него должна быть быстрая, неотразимая.
«Не успеет Юрка! — подумал он. — Думает, сможет выбить пистолет — не успеет! Но потом — успеет…»
Он даже и не подумал — это промелькнуло в нем мгновенно, как молния. И он не стал терять времени на то, чтобы выхватить «вальтер» из-за ремня — все равно едва ли удастся выстрелить.
В следующую секунду — одновременно с разворотом Подколзева, каким-то двадцать пятым чувством почуявшего опасность и прижимающего к себе Лизу, — Сергей мощным и неостановимым движением высадил балконную дверь и ввалился в комнату.
Вспышка огня, грохота и боли, которой он ожидал и которую встретил сразу, — обожгла его, как ледяная весенняя вода, и он захлебнулся ею, и нырнул в нее — на этот раз безвозвратно.
Машина неслась по проспекту Мира — то вылетала на встречную полосу, то, заходясь гудками, выскакивала на тротуар.
Изредка взглядывая в зеркало заднего вида, Лиза видела потемневшее Юрино лицо со сжатыми, в кровь разбитыми губами и сочащимися порезами на лбу.
Но она редко поднимала глаза — всматривалась в лицо Сергея, чувствовала свинцовую тяжесть его головы у себя на коленях, и билась единственная мысль, единственная — успеть, успеть, если это, несмотря ни на что, еще возможно!..
Безучастно, словно она сама не сидела в машине, Лиза время от времени отмечала про себя: сейчас врежемся в столб, а сейчас — во встречную «волгу», вот мужчина, шедший вдоль самой бровки, увернулся от спортивного «форда» и ошеломленно смотрит вслед. Разобьемся…
Но Бог хранил в этот день Юрия Ратникова.
Все, что произошло в этот вечер, взрывалось в ее памяти мгновенными фрагментами — в беспорядке, словно на рваной кинопленке. Она не думала о том, что случилось, только всматривалась в лицо Сергея — не приоткроет ли он глаза хоть на миг, — но мучительные вспышки памяти преследовали ее помимо воли.
… Лиза увидела Сергея на какую-то долю секунды раньше, чем раздался звон стекла и скрежет вырываемой из петель балконной двери. Она совсем не думала о нем в эти минуты: уже понимала, что они здесь одни, помочь некому, что Подколзев разыграл гнусный спектакль с этим разговором один на один, а на самом деле охранники обыскали их еще в подъезде и, мерзко усмехаясь, проводили до самой двери.
Она думала только о том, что Юра сейчас ударит, и выстрел прогремит одновременно с ударом — и выстрела не остановить…
Безумная мысль мелькнула у нее в мозгу: Подколзев дернется, отведет пистолет, если она своим движением отвлечет его внимание; только движение должно быть спокойным, даже плавным — чтобы он не выстрелил, а именно отвлекся! И когда в ответ на сделанный ею шаг Подколзев рванул ее к себе, — она ничуть не испугалась, только подумала с досадой: нет, не удалось!..
И тут же заметила Сергея. Они успели посмотреть друг другу в глаза в ту самую секунду, когда Подколзев уже поворачивался к нему, — и Лизе показалось, что Сергей ободряюще улыбнулся ей.
Его-то «отвлекающее движение» было резким, как пушечный выстрел: он словно рванул на себя ствол подколзевского пистолета…
Ей показалось, что все происходит одновременно: выламывается дверь, гремит выстрел, падает Сергей — и тут же она сама отлетела в сторону, упала на пол у стены, не понимая, как это произошло.
Уже потом, когда Юра катался с Подколзевым по ковру, хрустя осколками балконного стекла, она поняла, что, выбив пистолет после первого выстрела, Юра вырвал ее из рук Подколзева, отшвырнул куда-то себе за спину и ударил его — так, что у того мгновенно хлынула из носа кровь. Только как это получилось у него — все одновременно?
Как всегда с нею бывало, во время сильного потрясения она отчетливо, как в яркой вспышке света, замечала все подробности происходящего. Она видела, что кусок стекла торчит у Юры прямо над бровью, что губы у него разбиты, что он бьет Подколзева кулаком в лицо, и голова у того глухо ударяется о стену, что наяву это выглядит страшно, а не так, как в фильмах с резиновыми ударами…
Юра отшвырнул ее изо всех сил: она так ударилась плечом о стену, что не могла пошевелить рукой.
Сергей лежал неподвижно, и она закричала оттого, что не в силах была одной рукой повернуть его вверх лицом — так неподъемно он был тяжел.
Бешеный стук в дверь раздался сразу после ее крика, и Лиза поняла: сейчас ворвутся те, с ухмылками, что обыскивали их в подъезде…
Но вместо этого она услышала голос Ромы:
— Лиза, что у вас там?! Ты дверь можешь открыть?!
Оставив Сергея, она бросилась к двери — к счастью, запертой на единственный замок: Подколзев не предполагал, что кто-то обойдет его охрану.
И — все. С тех пор она видела только синеющее лицо Сергея и кровавую пену на его губах…
Она даже не поняла, почему Юра за рулем, почему они несутся по улице в его «форде» — ведь приехала охрана, и ведь кто-то снес Сергея вниз, положил на разложенные сиденья?
Наверное, они доехали до Склифа за несколько минут; ей показалось, что прошла вечность.
Сергей все-таки приоткрыл глаза — но только наполовину, щелками: у него не осталось сил даже на это. Лиза видела, что он всматривается в ее лицо, словно не узнает, и, наклонившись как можно ниже, сказала:
— Это я, Сережа, я! Ты видишь меня? Я же с тобой…
В эту минуту она готова была сделать все, чтобы он выжил. Если бы он ждал от нее признания в любви — и это тоже, все, что угодно!..
Но он уже был вне этого, и Лиза почувствовала, что сейчас ему важно совсем другое, что-то другое он пытается вытолкнуть из костенеющих губ…
— Ты… его не… оставишь?.. — Лиза не поняла, спросил он об этом или сказал утвердительно.
Застывшая было красная пена снова запузырилась на его губах, глаза опять закрылись.
— Нет, Сережа, нет! — закричала она — так, чтобы он расслышал.
Но он не мог расслышать: Лиза поняла это по тому, какая страдальческая волна непонимания пробежала по его лицу. И тогда, чувствуя, что единственное, ему оставшееся, — живое прикосновение, она прижалась губами к его губам и произнесла медленно, как будто делала искусственное дыхание:
— Никогда, Сережа, я не оставлю его никогда…
Оторвавшись от его губ, она увидела, что на них застыла улыбка, и поняла — он расслышал…
Ее платье набрякло его кровью, и ей почему-то стало спокойнее: раз кровь течет — значит, он жив. Голова Сергея упиралась ей в живот, ноги его были неловко подогнуты: он не умещался в машине…
И вдруг ей показалось, что какая-то живая жилка дернулась у него на голове. Что это? — испугалась Лиза. Короткое, как всплеск рыбки, движение повторилось снова. И тут она поняла, что это, и задохнулась от страха — ведь она совсем забыла об этом!..
Сергей был свинцово неподвижен, и голова его была неподвижна, и ни один мускул не шевелился во всем его теле. Это в ней, в Лизе, в ее животе, совершилось легкое, как всплеск, движение!.. Ребенок впервые дал о себе знать, как будто попросил быть с ним поосторожнее — в этом безумном мире, где люди готовы убивать друг друга…
Затормозив у двери приемного отделения, среди подъезжавших «скорых», Юра выскочил из машины.
— Помогите! — крикнул он кому-то.
Каталку уже выкатывали прямо на улицу, подбежал молодой врач в зеленой хирургической рубашке и медсестра.
— С девушкой что? — быстро спросил врач.
— Ничего! — воскликнула Лиза. — Это у него кровь текла, со мной ничего!
«Мерседес» с охранниками остановился рядом с ними, но охрана была уже не нужна: медленно, как после тяжелой работы, Юра и Лиза прошли в приемное…
Ее уже ничто не могло удивить. И когда им навстречу вышел Алексей Фомич, она поздоровалась с ним так, будто вчера рассталась.
Впрочем, ее он не узнал — да и как было узнать какую-то девчонку, попавшую сюда с легким сотрясением мозга два года назад! Зато Юру он узнал сразу.
— А! — сказал он, подавая ему руку. — С тобой-то хоть все в порядке? Ничего, погоди, ничего — может, еще и… Пойдите-ка, посидите возле реанимации — врач выйдет, скажет…
Врач все не выходил; неподвижно, с остановившимся взглядом, Юра стоял у стены. Подошла медсестричка с зажатым в пинцете тампоном, вытерла кровь у него со лба и с губ; он не шевельнулся, даже не вздрогнул, когда зашипела перекись.
Лиза положила руку ему на плечо. Он посмотрел безучастно, опустил голову. Потом снова поднял глаза.
— С тобой — ничего? — глухо спросил он, как будто только что ее увидел.
— Ничего, — прошептала Лиза. — С тобой что же, Юра?..
Он не ответил — ему было не до себя.
Лиза первая увидела Алексея Фомича. Он шел к ним знакомой медвежьей походкой, и она сразу поняла, почему он старается не смотреть им в глаза…
— Аорта, что ж поделаешь, — сказал он. — Как довезли еще, непонятно…
— Он хотя бы… очнулся? — выдавила она сквозь подступающие слезы.
— Какое там!.. — махнул рукой Фомич.
Она услышала то ли хрип, то ли стон у себя за спиной и, обернувшись, увидела, как Юра опускается на облезлый стул, обхватив голову руками…
Дни и ночи слились в одно беспросветное пятно.
Может быть, Лиза застыла бы, заледенела после смерти Сергея — если бы не то, что происходило с Юрой. Она чувствовала, что он находится на краю бездны, в которой сознание его может погаснуть, — и ей уже невозможно было отдаться собственным чувствам.
«Хоть бы он напился, что ли!» — с тоской думала она, встречая его потускневший взгляд. Но Юра всегда прежде веселел от спиртного — и сейчас просто не воспринимал его как возможность залить горе; отодвигал рюмку с брезгливым недоумением.
Лиза видела, что это не просто тоска, не просто отчаяние — которые, как бы ни были тяжелы, проходят рано или поздно. В том, что происходило с Юрой, чувствовалось дыхание смерти…
Он почти не смыкал глаз — иногда забывался на несколько часов, и Лиза представить не могла: как же он жив еще, ведь он не спит сутки за сутками, ведь это невозможно! Когда она спала сама, было совершенно непонятно: в те редкие часы, когда Юрины глаза все-таки закрывались, Лиза как раз и не могла уснуть — лицо Сергея вставало у нее перед глазами так ясно, словно он входил в комнату.
Она совсем не вспоминала его лицо в последние минуты жизни — посиневшее, с кровавой пеной на губах. Чаще всего она почему-то вспоминала его в тот момент, когда он сидел в машине, вполоборота, и она вдруг поняла, на кого он похож — на римского воина!..
Она вспоминала, как он закрыл балконную дверь в ресторане, заметив, что ей стало прохладно… Как набросил ей на плечи куртку, стоило ей только вздрогнуть во время прогулки по парку в Кускове…
Или — его ободряющую улыбку с балкона, которая ей, конечно, не почудилась…
Она вспоминала, как он смотрел на Юру, какое у него при этом становилось лицо — и понимала, с леденящим ужасом понимала, что этого не будет больше никогда.
Что же должен был испытывать Юра?
Однажды он сказал ей — когда они молча сидели на веранде и тишина опускалась на них вместе с прохладой, тянущейся от вечерней реки.
— Если бы я просто сказал ему… — вдруг произнес Юра. — Он же ничего не требовал от меня — ты понимаешь? Он никогда в жизни ничего от меня не требовал, ни один человек на свете не позволял мне настолько быть самим собой, как он… Он только просил: скажи мне, если соберешься что-то предпринимать, предупреди меня. И все — ничего больше, понимаешь, больше ничего! А я даже этого не сделал… — голос его сорвался.
— Юра, милый мой, хороший. — Лиза едва не плакала, и все-таки в душе ее шевельнулась короткая радость: впервые он заговорил о Сергее. — Что ж ты делаешь с собой! Разве ты виноват, что так получилось?
— А кто? — глухо произнес Юра. — Кто же еще виноват? Разве он сам, для своего удовольствия полез туда, в это логово? Умирать буду — вспомню, как он выбил эту дверь…
— Но ведь и ты — не для своего удовольствия! — горячо воскликнула Лиза. — Ты вспомни, что мне говорил, когда ехали: что это из-за Звонницкого…
— Ну и что? — усмехнулся Юра. — Я мог себе позволить клюнуть на эту наживку. Я, может, бессознательно чувствовал все время: есть Серега, значит, все обойдется. Вот для меня и обошлось…
И он снова замолчал, как Лиза ни старалась вызвать его на разговор. И снова потянулись молчаливые дни и бессонные ночи — мучительные, сводящие с ума…
Сначала он еще что-то делал машинально: говорил со следователем, день провел на работе. Когда Лиза приехала к концу этого дня, секретарша Фрида Яковлевна прошептала ей:
— Господи, Лизонька, кто мог думать, кто мог думать! Так жалко Сергея Петровича, просто не передать! А Юрия Владимировича еще больше жалко — вы же видите, какой он стал, не узнать его. Я сегодня наблюдала: он говорит с кем-нибудь по телефону, а потом трубку положит и сидит, смотрит в одну точку. Такое впечатление, что ему ничего не надо…
Лиза кивнула, едва удерживая слезы. Ей самой страшно было идти коридорами «Мегаполиса»: казалось, сейчас покажется мощная фигура Псковитина. Она старалась не смотреть на двери его кабинета…
— Как ты будешь теперь работать, Юра? — осторожно спросила Лиза по дороге домой.
— Не знаю, — ответил он. — По мне — так я бы и не работал…
Он и не поехал больше туда, и даже не интересовался, как вдут дела, брошенные на начальников отделов и филиалов, заместителей и кого угодно, вплоть до Фриды Яковлевны.
Все это было настолько мучительно, настолько отнимало все душевные силы, что Лиза почти не думала о том, что происходило сейчас в ней — о ребенке, впервые шевельнувшемся, когда голова Сергея лежала у нее на коленях. Она только боялась: почему он затих, не случилось ли с ним чего-нибудь?
Он снова шевельнулся только через неделю — все так же робко, словно маленькая рыбка. Лиза вздрогнула и невольно улыбнулась — вот он, этот мальчик! Она ни минуты не сомневалась, что это именно мальчик, это чувство было у нее таким отчетливым, что ошибки быть не могло.
А Юра до сих пор даже не знал о нем…
Она не понимала, почему не сказала ему о беременности сразу, как только уверилась в ней сама. Она точно знала, когда был зачат ребенок — в те волшебные девять дней на острове Малифинолху… И догадалась она об этом вскоре после возвращения, в счастливое и безмятежное время своей жизни — почему же не сказала о ребенке тому, кто первым должен был узнать о нем от нее?
Та, первая, беременность, о которой она старалась не вспоминать, — наоборот, вспоминалась ей в мельчайших подробностях, словно все это произошло вчера. И ее первая радость, и как она прислушивалась к своему новому, неведомому состоянию, и как сказала Арсению. И то, как он отреагировал на это известие, и то, что было потом…
«Но ведь тогда все было совершенно иначе! — говорила она себе, содрогаясь от тех воспоминаний. — Арсений боялся себя связать, говорил, что нет денег, что жизнь еще не устоялась… Да и так ли уж он любил меня? При чем здесь Юра, как можно сравнивать!»
Все это было верно. И все-таки, в глубине души, она понимала причину своей нерешительности. Если бы, сказав Юре о ребенке, она хоть на мгновение заметила в его глазах испуг или услышала бы хоть одно слово сомнения — чем она объяснила бы это? Отсутствием денег, неустоявшимся бытом?..
И она так и не смогла сказать… А теперь, после смерти Сергея, ему было ни до чего; и она снова молчала.
Но это молчание убивало ее, мучило — ведь никто не знает, никто, и как ей справиться со всем этим одной! Правда, знает Оксана…
И, почувствовав, что нет больше сил держать все это в себе, Лиза поехала к ней.
Всю дорогу до Ксениного дома Лиза думала только о том, что делает сейчас Юра. Когда она уезжала, он сидел за столом в кабинете и смотрел в окно на далекий синий лес за рекой.
— Я возьму твою машину? — спросила Лиза.
— Возьми, — ответил он, даже не поинтересовавшись, куда она едет.
Но его равнодушие вызывало в ней сейчас не обиду, а чувство полного, безысходного отчаяния…
— Что делать, Ксеня, что же делать?
Лиза сидела за столом на Оксаниной кухне, и слезы неостановимо катились по ее лицу.
— Если бы он только на меня не обращал внимания! — объясняла она, всхлипывая. — Но ведь он и на себя внимания не обращает — как мертвый, если бы ты видела! Глаза пустые, почернел весь — сердце разрывается смотреть, и сделать ничего нельзя…
— Может, время пройдет — и все? — осторожно заметила Оксана.
— Время-то пройдет, — возразила Лиза. — Но что после останется? Он говорит: я его все равно что своими руками убил, после этого жить незачем…
Сочувствие читалось на Оксанином подвижном личике. Сочувствие и настоящее страдание от того, что ей нечем утешить подругу…
— А тут еще — ребенок! — вздрагивая плечами, сказала Лиза. — Ты не представляешь, Ксень, — я ведь даже о ребенке почти не думаю, а как бы хотелось…
— А он-то что — тоже не думает? — ухватилась за ее слова Оксана.
— Да ведь я и не говорила ему! — в отчаянии воскликнула Лиза. — Сразу не сказала, боялась, что он не обрадуется, а сейчас — разве ему до этого?
Глаза Оксаны, и без того круглые, стали похожи на блюдечки.
— Ты что — правду это говоришь? — протянула она, словно не веря своим ушам. — Как же это — не сказала?
— Да так. — Лиза испуганно посмотрела на нее. — А почему ты…
— Вот ведь дура какая, прости меня Господи! — воскликнула Оксана. — Так чего ж ты плачешь, на что ж ты жалуешься?! Если дура — мозги ведь никто не вставит! — Она никак не могла успокоиться. — Лиз, ну чем ты подумала, а?
Лиза всегда знала, что Ксеня, с ее трезвым, до расчетливости ясным умом, не склонна улавливать полутона и нюансы человеческих чувств. Вот и сейчас — ну что она может сказать?
— А до чего ж ему, по-твоему? — снова спросила Оксана. — До работы, до выпивки, до постели или до чего? Сама же ж говоришь — ни до чего! У него такой друг погиб, а ты не хочешь сказать, что сына ему родишь? Не об-ра-адуется! — смешно передразнила она. — Вроде он дни напролет теперь радуется!.. Как не сказать: Юрочка, рожу мальчика Сереженьку — да последняя баба донецкая догадалась бы!
Когда Оксана волновалась, становился слышен ее певучий, простонародный украинский говорок, и оттого ее слова становились как-то особенно убедительны.
— Я не знаю, Ксень… — медленно произнесла Лиза. — Может быть, ты и права…
— Да не может быть, а точно, — убежденно подтвердила та и вдруг улыбнулась. — А ты, ей-Богу, странная: под пистолетом стоять не боялась, а собственному мужу про ребенка сказать боишься!
— Девочки, вы чего здесь сидите? — дверь приоткрылась, и на кухню заглянул Игорь. — Мы — все, закончили, уходим! Так что занимайте комнаты, хватит здесь секретничать.
— Это к нему знакомый из Сибири приехал, — пояснила Оксана. — Проект какой-то новый делать собираются, в выходные даже сидят. Пойдем, правда — душно здесь.
«Конечно, глупо все это, — с тоской думала Лиза, выезжая из Ксениного двора. — Но что уж теперь говорить — все равно скоро сам все увидит. Если вообще заметит…»
Скоро — значило месяца через два. Теперь, когда дни и недели шли неразличимо, сливались и наваливались невыносимой тяжестью, — это было не так уж и много.
Но, как это всегда и бывает в жизни, человек только предполагает…
Физически Лиза чувствовала себя прекрасно все четыре первых месяца. Ее совсем не тошнило, голова не кружилась по утрам. Не тянуло на солененькое — правда, постоянно хотелось яблок, и она ела даже недоспелый белый налив, только что появившийся на рынке.
И вдруг, в начале пятого месяца, все переменилось.
Однажды утром она почувствовала, что не может оторвать голову от подушки, будто голова налита свинцом. Было часов шесть. Просыпаясь несколько раз ночью, Лиза видела, что Юра еще не ложился, и слышала его шаги напротив, в кабинете. Но сейчас он, кажется, спал — глаза были закрыты.
Она все-таки села — и сразу почувствовала, как тошнота подступает к горлу, холодный пот выступает на лбу. Она спустила ноги на пол — и тут же резкая, невыносимая боль пронзила ее!
Она вскрикнула и упала на подушку. Юра сразу открыл глаза.
— Что с тобой? — спросил он, и впервые за все эти бесконечные дни Лизе показалось, что в его голосе промелькнуло какое-то чувство. — Что случилось, Лиз?
— Юра, вызови «скорую», — сказала она не раздумывая.
В памяти у нее снова встали те ужасные дни два с лишним года назад: унылые женщины в больничной палате, которым не разрешали даже вставать с кровати, чтобы сохранить ребенка… Как это звали ту, с печальным лицом, которая говорила, что никак не родит после первого аборта?..
Все у нее внутри похолодело — вот и с ней это произошло, и винить, кроме себя самой, некого…
— «Скорую»? — лицо у него тут же переменилось. — Почему «скорую»?
Боль немного отпустила, но теперь она начала задыхаться, хватать воздух ртом; закружилась голова.
Юра вскочил, присел на корточки рядом с кроватью.
— Вызови же… — пробормотала Лиза. — Что же ты сидишь?
Она почти не различала его лица и боялась, что потеряет сознание прямо сейчас, ничего не успев объяснить, — и что он скажет тогда врачам?
— Я же беременная, — прошептала она, опасаясь нового приступа боли.
— Что-о?! О Господи! — услышала она. — Да как же ты…
Юра торопливо, как-то одной рукой, натягивал рубашку, вторую держа у нее на плече, словно она могла исчезнуть, если он отведет руку.
— Лиза, да когда она приедет сюда — «скорая»! — торопливо говорил он. — Мы сейчас сами поедем, ты подожди! Как же ты молчала, как же ты… Правда, не мне бы и говорить!..
Он снял с нее ночную рубашку, надел первое попавшееся платье — быстро, словно делал это сто раз — и тут же понес вниз, стремительно сбегая по ступенькам и стараясь не качнуть ее при этом.
— Сейчас поедем, Лизонька, сейчас, — проговаривал он в такт шагам. — Не умирай только! — вдруг воскликнул он, останавливаясь на мгновение.
— Ну что ты говоришь, Юра, зачем же умирать! — Она невольно улыбнулась. — Ничего же такого особенного, теперь почти у всех бывают с этим трудности — может, из-за экологии, а?
Она говорила торопливо, успокаивая и его, и себя. Впрочем, ей и в самом деле стало лучше: боль отпустила, дышать стало легче, только тошнило по-прежнему. Может быть, лучше вообще не ехать? Еще посмеются над нею, скажут, паникерша…
Юра посадил ее на скамейку у крыльца и вывел из гаража машину. Это был тот же спортивный «форд» — кому было заниматься тем, чтобы менять машину? Лиза только надела на сиденья чехлы…
— Ляжешь? — спросил Юра, подбегая к скамейке. — Я сиденья разложу?
— Нет-нет, — отказалась Лиза. — Мне правда уже лучше. Может, вообще не поедем?
— Еще чего! — махнул он рукой. — Нет уж, хватит…
Ранним субботним утром машин было, к счастью, немного; они быстро выехали на кольцевую.
— Куда? — спросил Юра. — Лизонька, куда надо ехать?
Она вспомнила, как Ксеня когда-то восторженно рассказывала об институте у Покровских ворот, где родила Олеську.
— Поехали к Покровским, — тут же согласился он. — А я у Грауэрмана родился.
Лиза взглянула на себя в боковое зеркало: вроде лицо у нее посвежело. Юра тоже немного успокоился, глядя на нее, но машину гнал все так же стремительно.
— Лиза, — вдруг сказал он, быстро взглянув на нее. — А ты ведь давно об этом знала?..
— Давно, — подтвердила она. — Вообще — уже почти пять месяцев…
— Кем же ты меня считаешь, — тихо произнес он. — Если даже не сказала…
— Юра! — воскликнула она со слезами в голосе. — Ну не сердись на меня! Я боялась сразу, понимаешь? Мы ведь с тобой ни разу об этом не говорили, и я не знала, хочешь ли ты вообще… А потом, когда все это случилось, — мне казалось, тебе не до того… Я дура, да?
Но тут лицо его совершенно переменилось — совсем другая, далекая от обид, догадка промелькнула на нем.
— Значит, — медленно сказал он, — когда ты поехала со мной туда, в эту квартиру, — ты уже знала?
— Да… — У Лизы перехватило дыхание.
— Значит, — продолжал он так же медленно и немного зловеще, — я еще и этим так лихо рискнул?..
— Почему же ты? — попыталась возразить Лиза. — Ты даже не знал… Я сама рискнула!
— Того — не знал, этого — не предвидел… Хорошо мне живется на свете!
В голосе у него слышалась злость на себя и какая-то новая решимость. И — это был его голос, почти забытый ею за эти страшные дни!
— Халатик надо было взять и тапочки, — наставительно сказала полная пожилая медсестра в приемном покое. — Приехали, как на банкет. Вы где стоите на учете по беременности?
Пока Лиза, краснея, объясняла медсестре, что нигде не стоит на учете, Юра ждал ее в тесном «предбаннике». Она выглянула туда уже после осмотра, пока медсестра заполняла регистрационную карту.
— Знаешь, Юр, врач говорит — ничего страшного, — сказала она. — Может, поедем домой?
— Это врач говорит, чтобы ехали домой? — тут же спросил он.
— Это я думаю…
— Меньше думай, — оборвал он. — Ложись и лежи, сколько скажут.
Лицо у него тут же просветлело.
— Ах, Лиза, Лизонька моя любимая — если бы ты знала… — Голос у него дрогнул, он на секунду замолчал. — Все! Потом поговорим. Что тебе привезти?
«Не было бы счастья, да несчастье помогло», — думала Лиза в тот ясный августовский день, когда Юра наконец забрал ее из больницы.
— Безобразие! — неустанно ругала ее заведующая клиникой, маленькая женщина с интеллигентным и серьезным лицом. — Ты, здоровая молодая женщина, сама довела себя до такого состояния! Как можно, будучи беременной, не спать, нервничать!
— Так сложилась ситуация, — пыталась оправдываться Лиза. — Я же не специально, Регина Яковлевна…
— Ситуация складывается так, как ты ей позволяешь складываться, — заметила врач. — И, если хочешь знать мое мнение, твое поведение — чистой воды эгоизм. У тебя любящий муж, который, я уверена, прекрасно бы понял, что тебе необходим нормальный режим!.. Но ты думала о чем угодно, только не о ребенке!
Лиза опускала глаза, соглашаясь с Региной. Любящий муж! Видела бы его эта милая и разумная врачиха какой-нибудь месяц назад… То есть, наверное, он и тогда был любящим — только вот не замечал никого и ничего!..
«Кого ты обвиняешь? — тут же возражала она себе. — Если кто и виноват, то только ты сама. Как можно было настолько ничего не чувствовать, не понимать того, что — правду Ксеня сказала! — понятно любой бабе!»
Юра заезжал в больницу утром и вечером, каждый день. Официально в отделение никого не пускали, но за шоколадку медсестрички сквозь пальцы смотрели на то, что Лиза выходила на лестницу, ведущую прямо на улицу.
Он взбегал по лестнице стремительно, и дыхание у Лизы учащалось, когда она слышала внизу его легкие шаги.
Она всматривалась в его лицо, стараясь разглядеть следы перемен, происшедших с Юрой за эти месяцы. Она замечала морщинки в уголках губ — раньше не было; она замечала ту же глубокую линию, которая пересекала его лоб, когда она впервые увидела его в больнице — линию страдания… Виски у него стали седые, и сердце у нее сжималось, когда она видела эту седину — хотя, пожалуй, Юру даже красило это серебро в темно-русых волосах.
Но главное — совсем переменились его глаза… Лиза терялась, видя, как изменился его взгляд: она не знала, радоваться или печалиться. Радоваться — потому что любое выражение глаз было лучше, чем безысходная пустота, поселившаяся в них, казалось, навсегда. А печалиться — потому что тот веселый интерес к жизни, которым они лучились, исчез из них совершенно. И любимые ее, загадочные искорки больше не вспыхивали в темно-серой глубине…
Лицо его стало суровее, в нем появилась какая-то неведомая ей прежде жесткость.
— Юра, — осторожно спросила она однажды. — Мне кажется, ты все время думаешь о ком-то, кто тебе неприятен…
— Разве? — удивился он. — Почему ты решила?
— Просто у тебя глаза такие… Как лезвия…
— А! — понял он. — Да нет, ни о ком я не думаю. Просто у меня нет оснований для благодушия, вот и все. Если я о ком-нибудь и думаю так — то только о себе. Я слишком много себе позволил…
Лиза молчала, не в силах ему возражать. Может быть, он и прав, думала она. Может быть, ему надо пройти через это, надо укорять себя и даже проклинать…
Но — что произошло, того не воротишь, и она думала сейчас совсем о другом. Стоя у окна на втором этаже, она с трепетом ждала его появления на аллее больничного двора. И как только замечала его высокую, подтянутую фигуру — вглядывалась неотрывно, словно могла издалека рассмотреть лицо. И рассмотреть она хотела одно: думает ли он о ней сейчас, ждет ли встречи или просто идет навестить супругу? Эти размышления были для нее невыносимы, но она возвращалась к ним снова и снова…
Даже в солнечный июльский день на лестнице стоял полумрак. Лиза тихо спускалась с площадки второго этажа навстречу Юре — и руки их соединялись в полумраке. Он осторожно обнимал ее, точно она могла рассыпаться от объятий, прикасался губами к ее виску.
«Как давно он меня не целовал по-настоящему! — думала она с тоской. — И как сказать ему об этом?..»
Она привыкла к страсти каждого поцелуя, к горячему трепету Юриных рук — и никак не могла почувствовать, что происходит с ним сейчас, когда он осторожно прикасается к ее волосам, губам. Они подолгу стояли на лестнице, застыв в молчаливом объятии, и Лиза не чувствовала — какой он теперь, ее Юра?..
Однажды она не выдержала, всхлипнула. Это было в день ее рождения, Юра принес огромный букет белых роз, и она стояла, опустив лицо в цветы.
— Не надо, родная моя, — он погладил ее по голове, как ребенка. — Я понимаю, о чем ты… Но ты прости меня — мне очень трудно сразу…
Она тоже понимала, о чем он: ему невыносимо трудно было возвращаться к жизни. Когда он узнал о будущем ребенке — это было словно рывок из небытия. Но пустота и смерть опутали его все-таки слишком сильно…
Лиза рада была уже и тому, что он начал работать. Даже не потому, что она размышляла о собственном благополучии, которое, конечно, было связано с его делами. Она рада была за него — за то, что он нашел в себе силы на это. Она всегда гордилась им, и теперь могла гордиться им снова…
Но когда Лиза сказала ему об этом, Юра только пожал плечами:
— То, как я взял да и бросил все, — было именно то же самое: я слишком много себе позволил… Люди мне поверили, надеялись на меня, поставили себя в зависимость — и от чего? Выходит, от моего каприза — хочу работаю, хочу брошу! Золотые люди, Лиз! Ты себе представить не можешь, да я и сам глазам своим не поверил: раньше, бывало, стоит отвернуться — и уже народ расслабляется, а теперь — так четко все работали, так собранно, пока я… Я даже Фриде сказал: смотрите, можно и без начальника отлично работать, даже лучше! А она: мы просто были уверены, что вы придете, Юрий Владимирович…
Голос у него дрогнул, и Лиза приникла к его плечу.
— Все обойдется, Юра, — прошептала она. — Все пройдет, ты выдержишь и это…
— Ты только подожди, моя хорошая, — тихо произнес он в ответ. — Ты подожди, не сердись на меня…
Что можно было сказать друг другу за эти минуты на полутемной лестнице!..
И поэтому Лиза радовалась, когда ясным августовским днем Юра осторожно вывел ее на улицу.
Они прошли через сквер мимо памятника целеустремленному Чернышевскому, вышли на шумную Маросейку. Она вдруг повеселела, услышав знакомый московский гомон — такой любимый, так будоражащий чувства.
Юра улыбнулся, понимающе глядя на нее.
— Поехали, поехали, — он легко прикоснулся к ее плечу. — По дороге еще наслушаешься!..
Как хорошо было дома! Казалось бы, они совсем недавно жили здесь, а дом уже стал домом — местом, где утихали тревоги… Лиза прошла по прозрачной галерее, спустилась в сад по мраморным ступенькам. Ого, как разрослись розовые кусты, как тонко и томительно пахнут полураспустившиеся бутоны!
Весь день она провела в саду, и Юра не отходил от нее ни на минуту. Он ничего не делал — просто сидел рядом с нею в беседке у реки, смотрел то на Лизу, то на серебряный трепет водной глади. Потом, быстрым своим, легким движением встал, опустился на траву у Лизиных ног, положил голову ей на колени.
Она гладила его волосы, растрепавшиеся от легкого летнего ветра, и ничего не могла произнести — переполненная чувством, которому и названия не было…
Вдруг он замер, прислушался. Она почувствовала, как он напрягся весь, и поняла, почему: мальчик в ее животе уже не казался робкой маленькой рыбкой — он вертелся и толкался решительно, резво, как и должен был это делать крепкий мальчишка!
— Ишь какой… — удивленно произнес Юра. — Отпихивает он меня, что ли? Как ты думаешь, Лиз?
— Ну почему — отпихивает? — улыбнулась она, продолжая прислушиваться к бесцеремонным пинкам. — Он с тобой здоровается, интересуется, кто ты есть — он же тебя совсем не знает, Юра…
— Да, — сказал он, быстро взглядывая на нее снизу вверх. — Совсем он меня не знает, дурака такого…
Он вдруг поцеловал ее живот — коротким, как будто смущенным, поцелуем.
— Ничего, узнает, — сказал он. — Может, и полюбит еще?
— Если ты его будешь любить, — улыбнулась Лиза сквозь наплывающие слезы.
— А ты сомневалась, родная моя? — Юра обнял ее, приложил руки к ее щекам, заставляя взглянуть на него. — Почему же ты так сомневалась во мне? Я же… Лиза, если бы ты знала! Что с того, что мы не говорили с тобой? Я же все время об этом думал, я же так хотел… Сколько мне лет уже, Лизонька моя, ты знаешь? И я ведь думал, мне это вообще не суждено…
— Но почему же, Юра? Что значит — сколько лет, разве это годы?
— Нет, не в годах дело! Просто… Юля всегда говорила, что не может себе этого позволить, и я, при своей-то жизни, не мог настаивать… И сейчас тоже думал: ты молодая, красивая, зачем тебе нужна эта обуза?
Он смотрел на нее тем самым, лишь однажды ею виденным, взглядом ребенка — и она сразу вспомнила ту, первую, ночь в этом доме, и холод весеннего сада за окном, и трепет его напряженного тела…
Слезы хлынули у нее из глаз неудержимым потоком. Он снова был с нею — такой, какого она полюбила навсегда, ее единственный!
— Прости меня, мой хороший, — наконец произнесла она сквозь слезы. — И правда — дурачок ты мой дорогой… Ничего-то ты не понимаешь, совсем ты маленький, он и то умнее — вон, вертится и не интересуется, что мы об этом думаем!.. А знаешь, — вдруг вспомнила она, вытирая слезы ладонью. — Знаешь, что мне сказала та гадалка?
— Когда ты кивнула? — тут же вспомнил он. — А мне сказала, будто не поняла?
— Ну да! Я и сама не понимаю, как поняла: она ведь по-своему говорила… Она сказала: ты его люби, и сына роди ему. И Сережа…
— Что — Сережа? — быстро спросил он.
— Он тоже сказал… тогда: не оставляй его!..
Горло у нее перехватило: те страшные минуты вспомнились так ясно, как будто и времени совсем не прошло… Она увидела, что Юра опустил голову.
— Но что же теперь, Юрочка, что же?.. — тихо спросила она.
Он поднял глаза, и она увидела, что в них, сквозь страдание мучительной памяти, светится и новое чувство: чувство будущего…
День этот кончился совсем незаметно — просто скрылось за лесом золотое солнце, сумерки сгустились вместе с речным туманом.
— Пойдем-ка в дом, — сказал Юра. — Надышалась свежим воздухом? А то простудишься еще…
Светильник, похожий на перламутровую раковину, волнами рассеивал свет. Серебрились Юрины виски, таинственные искорки вспыхивали в глубине его глаз…
Он обнял Лизу на пороге спальни, и вдруг, впервые за все это бесконечное время, она почувствовала, как учащается его дыхание, жаром наливаются руки. Его губы искали ее губ, щеки его пылали от желания.
— Но как же теперь, Лизонька? — прошептал он.
— Что — как же? — шепнула она.
— Наверное, ведь нельзя… Это плохо для него?
Лиза приникла к нему, целуя его руки, скользящие по ее груди в последнем усилии сдержаться.
— Можно, Юра…
— Если осторожно, да? — тихо засмеялся он. — Я осторожно… — это вырвалось у него уже едва различимо, сквозь неудержимо страстный поцелуй.
Едва ли ему это удастся — осторожно! — промелькнуло в ее сознании, когда они уже лежали рядом. Но он и правда был осторожен, хотя она понять не могла, как сочетаются в нем осторожность и безудержность. Его прикосновения горячили ее, и он тоже вздрагивал, трепетал от каждого движения ее рук, губ…
— Еще, — просил он счастливым стоном. — Еще, милая, как я соскучился по тебе!..
Казалось, он жадно впитывает ее ласки, как иссохшаяся земля, и они даже нужнее ему, чем последние содрогания, — он готов был длить их бесконечно…
Как давно он не спал так глубоко и безмятежно, думала Лиза, когда они уже погасили свет и только луна освещала Юрино проясненное лицо, его смеженные ресницы. Она готова была смотреть на него бесконечно, но усталость одолевала ее, клонила голову к подушке, и, словно опускаясь на чьи-то огромные крылья, Лиза прильнула к Юриному плечу.
— Юра, а что сейчас с этим Звонницким? — наконец решилась она спросить.
Они сидели утром за завтраком, ветер шевелил кружевные шторы в маленькой гостиной.
— А что с ним — да ничего, — ответил Юра, и Лиза снова увидела стальные лезвия его глаз. — Подколзев сидит и не выйдет, за ним много всякого — Дума дала разрешение, исключительный случай! А Звонницкому что же? Пришел, принес заявление об уходе.
— И ты просто взял и подписал?
— А что я должен был делать? Он глаз не поднимал, а я смотреть на него не мог. Потом, уже выходя: извините, Юрий Владимирович… Сволочь!
Он помолчал, прищурившись.
— Ты знаешь, я ведь даже понимаю — точнее, представляю, — как он впутался в это. Его-то лично я почти не знал, но круг, из которого он вышел, знал хорошо. Это люди, подверженные идее — даже не какой-то конкретной, а идее как таковой. Системные люди, и поэтому несвободные. Хотя очень квалифицированные — программисты, физики, инженеры, кого там только не было!
— Так ты поэтому с ними расстался? — догадалась Лиза. — И с этим Сашей Неделиным?
— С Сашей… С Сашей не поэтому… — Юра замолчал, словно всматривался куда-то.
— Юр, ты не говори об этом, если не хочешь. Мне Сережа вообще сказал однажды, чтобы я не заговаривала с тобой об этом Саше загадочном…
— Да ну, Лиз, ничего загадочного в нем нет. В том-то и дело… Он очень много мне дал, так много, как мало кто другой. Иногда мне казалось, что я вообще ничего не понимал о мире, пока не познакомился с ним. У него такая феноменальная способность видеть любое явление в целом — я подобного ни у кого больше не встречал.
— Ты… Ты жалеешь, что расстался с ним? — спросила Лиза.
— Нет, — твердо ответил Юра, но тут же добавил: — Вернее, тогда не жалел нисколько. Сережа мне сказал — давно, в детстве почти: он тебя ломает под себя. Так оно и было. Саша лучше меня знал, каким я должен быть, что должен делать, с кем дружить и с кем работать. Может, он и имел право судить — по интеллекту своему, по способности к предвидению. Но я-то такой, как я есть, я-то не могу быть другим! Он хотел, чтобы я и дальше тащил за собой всех этих людей — его круг. А я уже видел, что они не чувствуют реальности, что знания у них — мертвые, с жизнью не связанные. Что я должен был с ними делать?
Он говорил со знакомой Лизе горячностью, и, внимательно слушая его, Лиза успела порадоваться: вот и это вернулось!..
— Значит, ты расстался с этим кругом? — спросила она.
— Да. А Саша сказал: учти, ты еще об этом пожалеешь. Я когда Сереге об этом рассказывал, он говорит: надо же, не думал, что Неделин способен на угрозы! Но ведь это не угроза была! Ну что он, убить меня угрожал? Он считал, что я непременно сам уверюсь в его правоте и сам к нему еще приду!..
— Сам? — Лиза недоверчиво посмотрела на Юру. — Ты уверен, что он собирался ждать, пока ты сам уверишься?
— А как же еще? — Лицо у Юры стало недоуменным. — Он всегда был уверен в своей правоте, ни разу ни в чем не усомнился…
Лизе нечего было возразить — откуда ей знать, что думал этот неведомый Саша? Но по тому, что рассказал ей Юра, по тому, как менялось лицо Сергея, когда речь заходила о Неделине, — она чувствовала, что такой человек не станет просто ждать…
— Я, может, и Звонницкого потому пригласил: казалось, должен же я чем-то искупить вину… — продолжал Юра.
— Вину? — удивилась Лиза. — В чем же вину и перед кем?
— Да перед ними перед всеми! Мы ведь сначала вместе работали, в самом начале «Мегаполиса». А потом я понял: они строят неживые схемы развития, если я соглашусь — погорю. И поставил условие…
— Они сами ушли?
— Сами. Все ушли, до единого. Хотели, кажется, свою фирму организовать, но не получилось. Так и разметало их по свету. Но нельзя сказать, чтобы они все канули — некоторые вон в Штатах, в Германии. Один — советник премьер-министра, другой — глава Центра экономических реформ.
— Так в чем же ты виноват? — улыбнулась Лиза. — Наоборот, они должны быть довольны, что вы расстались.
— Не знаю… — произнес Юра. — Все-таки ведь не сразу они устроились…
Она вдруг подумала: хорошо бы поговорить с этим Сашей Неделиным… Она даже не понимала, для чего нужен ей разговор с совершенно незнакомым человеком, но мысль эта возникла в ее голове так отчетливо, как будто с нею было связано что-то значительное.
Она давно уже привыкла угадывать Юрино состояние, словно особый барометр находился где-то у нее внутри. И неожиданные мысли о Неделине заставили ее насторожиться: не значит ли это, что о нем думает в это время Юра?
Она видела, что ему нелегко приходится сейчас. Ее радовало, что он постепенно выходит из тяжелой депрессии, и вместе с тем она замечала, что, выходя из нее, он сталкивается с новыми трудностями.
«Мегаполис», бывший для Юры прежде источником энергии и объектом ее приложения, переставал быть и тем, и другим. Лиза просто физически чувствовала Юрину растерянность, чувствовала, как он пытается найти какой-то новый путь для своего детища, — и не находит…
Наверное, это началось давно. Она даже была уверена в том, что это началось давно: то, что происходило сейчас с Юриной работой, было частью того самого «не лучшего периода» в его жизни, о котором он говорил ей на острове Малифинолху…
Но сначала он был увлечен борьбой с Подколзевым — и ему было не до глобальных решений. А потом погиб Сергей — и его смерть отодвинула все размышления о том, что делать дальше.
И вот теперь все вопросительные знаки маячили перед ним, требуя ответа… Лиза понимала это из его вечерних рассказов — он снова подолгу сидел с ней в гостиной и говорил о том, как прошел его день, и она слушала, забывая о времени, пока Юра не спохватывался:
— Час ночи, Лиза! Регина твоя убила бы меня, если бы видела!
— Да ведь мне не вставать чуть свет, Юра, — увещевала его Лиза. — Это тебе отдохнуть пора!..
— Да не получается, Лизонька, никак не получается. Пахнет затхлым болотом, и я подозреваю, что вот-вот нас затянет в трясину… В голове как шестеренки вертятся, а решения нет — только какие-то проторенные колеи попадаются!
Она жалела его в такие минуты: ведь он только что пришел в себя после тяжелого потрясения, ему бы отдохнуть, пожить спокойно — и снова какие-то проблемы, на этот раз едва понятные ей, и он с ними один на один… Оставалось только вздыхать — чем она могла помочь?
Юры снова не было дома целыми днями, но Лизино время было по-прежнему заполнено — и даже больше, чем прежде. Нет, дела были все те же, обычные домашние дела, к которым она давно привыкла, — разве что еще читала английские книги и слушала кассеты.
Но самое важное происходило теперь в ней самой: она прислушивалась к тому, как растет ее мальчик, и каждый новый день отличался от предыдущего именно тем, что происходило с ним.
То она волновалась: почему он сегодня такой вялый — не толкается, не брыкается, а только чуть-чуть шевелит ножкой? То ей казалось, что он перевернулся и лежит теперь неправильно — и она покрывалась холодным потом от страха. То она радовалась тому, как весело он плещется там, в своей темной чаше, — и улыбалась без видимой причины, вдруг остановившись где-нибудь в саду с ножницами в руках.
Юре больше всего нравилось «ловить» его ладонью: он прикладывал руку к Лизиному животу, и ребенок, ненадолго прислушавшись, колотил в то самое место, где лежала рука. Юра смеялся, как будто мальчик был уже здесь, как будто они уже играли с ним где-нибудь на лужайке перед домом.
— Откуда он знает, а? — удивлялся он этой невидимой догадливости своего ребенка. — Он что, чувствует, где моя рука?
— Почему бы и нет? — улыбалась Лиза. — Разве он глупый?
— Тогда почему сразу убегает? — слегка обижался Юра.
— С чего ты взял, что он убегает? Он просто играет с тобой — футболит твою руку, вот и все, ему же хочется с тобой поиграть.
Они часто ездили по вечерам слушать музыку: Лиза слышала, что это необходимо ребенку, да она и сама любила торжественную пышность Большого театра, и изысканность консерватории, и уют старинных особнячков…
Когда Юра был занят, с ней ездил Виталик Гремин, и Лиза с удовольствием выслушивала его комментарии по дороге домой.
Однажды даже Оксана выбралась на симфонический концерт. Вернее, Лиза уговорила ее поехать. Ксеня смешно скривила маленький носик:
— Лиз, ну ты же знаешь — не очень я это люблю… Я ж и на пианино занималась, и все — а не люблю серьезную музыку, ну что теперь делать? А сидеть притворяться, что слушаю…
— Да ведь ненадолго, — упрашивала Лиза. — Будет струнный квартет из Италии, и певица удивительная! Мне так хочется послушать, а Юра ну никак не может сегодня, и у Виталика свой концерт. А то бы я разве стала тебя теребить? — честно объяснила она.
Оксана расхохоталась.
— Ну поехали, чего там! Авось не засну…
Но во время концерта Оксана неожиданно заслушалась певицу.
— Надо же! — говорила она, уверенно выруливая к своему дому на Соколе. — Я ведь уже и отвыкла от голосов хороших!
— Конечно, как тебе не отвыкнуть, — заметила Лиза. — Ты же див своих эстрадных слушаешь, а какие у них голоса? А что, Ксень, — поинтересовалась она, — еще не забыла свои мечтанья?
Она имела в виду Оксанину давнюю мечту стать шоу-звездой. После рождения Олеськи об этом что-то не было слышно…
— Не знаю, — нехотя ответила она. — Я-то не забыла, но ты же видишь… У Игорька что ни день — то новое, и все работа, работа, конца ей нет! Я его вижу уже, как красно солнышко, по большим праздникам. А последнее время с этим проектом новым — помнишь, что сидели они с тем, из Новосибирска? — вообще не дождешься его…
Но в этот вечер Игорь, к удивлению жены, оказался дома. Правда, не один: его сибирский партнер тоже сидел на большом кожаном диване в гостиной и потягивал вино.
— Ну как, Лиза? — весело поинтересовался Игорь. — Не заснула моя драгоценная на твоем концерте?
Он чмокнул Оксану и, неожиданно подхватив ее на руки, закружил по комнате.
— Игорешка, уронишь! — притворно взвизгнула она. — Вот всегда так — то тебя с собаками не сыщешь, то хватаешь, как…
— Так ведь соскучился! — заметил тот. — Да, познакомьтесь: это Лиза, Ксенина подружка, это Александр Неделин, мой деловой партнер.
Лиза остановилась посреди гостиной, не веря своим ушам.
— То… то есть как? — пробормотала она. — Вы — Александр Неделин?
— Да, — тот удивленно посмотрел на нее сквозь толстые стекла очков. — А что — это очень странно?
Действительно, выглядело все это нелепо: женщина с огромным животом, открыв рот, смотрит на незнакомого мужчину.
— Нет-нет, — торопливо возразила Лиза. — Просто я… Я слышала о вас… однажды. И вдруг…
Неделин пожал плечами: видно было, что он не привык задавать лишние вопросы. Он был невысок ростом и не казался крепким — главным образом из-за очков с сильными линзами. Но Лизу сразу поразило то, что при этом он совершенно не вызывал мыслей о слабости. Наоборот — она, с ее чуткостью к людям, мгновенно почувствовала, какая уверенность исходит от этого человека, какое отчетливое впечатление незаурядности он производит с первого же взгляда.
Прав был Юра, подумала она. И Сережа тоже: такой может под себя согнуть…
Оксана быстро переговорила на кухне с Олеськиной няней, разогрела ужин в микроволновке. Сели за стол, выпили еще вина. Но неловкость чувствовалась между ними: наверное, Игоря и Неделина не связывало ничего, кроме деловых отношений, а Лиза молчала, пораженная неожиданной встречей.
«Это не может быть случайностью, — думала она. — Как странно: я думала о нем, сама не понимая почему — я как будто бы не сама думала о нем. И вдруг…»
Она вздрогнула от телефонного звонка.
— Приехали, приехали, — ответила Оксана. — Да нет, какое беспокойство! Она, между прочим, не только тебе жена, а и мне подруга, почему ж нам беспокойство — посидеть? И ты заходи, не побрезгуй. Да ладно, ладно, не обижаюсь! Твой-то торопится, — повернулась она к Лизе. — Просит, чтоб вниз спустилась.
Лиза кивнула, обрадовавшись в душе, что Юре некогда подняться — обычно он с удовольствием болтал с Ксенькой и особенно с Игорем.
Неделин простился с вежливым равнодушием. И, спускаясь по лестнице, она все думала о странной, физически ощутимой уверенности, исходившей от этого человека…
Словно чувствуя, что скоро ей некогда будет заниматься всем, на что находится время сейчас, Лиза торопилась доделать множество мелких дел.
Дом выглядел теперь именно таким, каким она хотела его видеть. В саду трогательно покачивались от ветра тонкие яблоньки и вишни, розы уже отошли, и теперь под окнами дома доцветали астры и хризантемы… Занимаясь садом, Лиза с удовольствием вспоминала детство: мамин сад над Полотой, кусты пионов и даже помидорную рассаду, которая не переводилась в доме.
Правда, в отличие от мамы, которая старалась разумно использовать каждый квадратный метр крошечного участка, Лиза посадила в их большом саду несколько берез и лип.
— Березы? — Юра смотрел на эти саженцы, и она не могла понять, какое чувство оживает в его глазах. — Зачем ты посадила березы?
— А что? — обиделась она. — Надо было картошку?
— Нет-нет, просто… Там, в поселке, где я жил в детстве, на одной даче весь участок был засажен березами. Я часто вспоминал в последнее время… И вдруг — ты посадила…
Она так и не поняла, о чем его заставили вспомнить эти саженцы.
Каждый день возникали еще какие-то дела, которые надо было завершить непременно. А однажды, полная сомнений и нерешительности, она сказала Юре:
— Ты попроси кого-нибудь меня в «Детский мир» отвезти, хорошо?
— Хорошо, — согласился он.
— Ты думаешь, не надо ничего покупать? — спросила Лиза.
— Как же не надо? — удивился Юра. — Не в газеты же его заворачивать?
— Нет, не вообще. Я думаю: может, нельзя покупать, пока не родится?..
— Да брось ты, Лизонька, — улыбнулся он. — Хочешь сама все приготовить — ну и готовь, плюнь на всю эту ерунду! Кстати, я хотел тебя спросить: ты ведь рожать будешь там же, у Покровских ворот?
— Ну конечно! А что?
— Наверное, надо договориться с Региной, чтобы меня туда пустили — ну, чтобы с тобой быть, когда…
— Это зачем еще? — поразилась Лиза. — Юр, ты что — хочешь смотреть, как я буду рожать?
— Нет, почему «смотреть» — что это, спектакль? Я просто думал, тебе этого хочется…
— Ни за что, — решительно сказала Лиза. — Ты, наверное, читал где-нибудь, что женщине должно этого хотеться?
— Конечно, — подтвердил он. — Везде об этом и пишут, и говорят…
— Интересно, что ты такое читаешь? — расхохоталась Лиза. — Ох, Юрка: приходишь чуть не ночью, падаешь, как мертвый — везде пишут! Нет, — добавила она серьезно. — Я не хочу, чтобы ты на все это смотрел.
— Но почему? — не отставал он. — Ты что, стесняешься?
— Потому. Не знаю почему, — сердито ответила она. — Не хочу, и все — забудь об этом.
Лиза действительно не могла объяснить в двух словах. Во всяком случае, это не было обычным стеснением.
Несмотря на то что ей предстояло рожать впервые, она ясно чувствовала, как это будет происходить. Нет, не последовательность событий она представляла — скорее она чувствовала завершенность, замкнутость этого события на ребенке и себе. В том, что должно было произойти, не было места никому, даже Юре.
И, может быть, именно ему. Когда он был рядом, ей трудно было не думать о нем, не пытаться вчувствоваться в него — а то, что ей предстояло, требовало всю ее без остатка…
И к тому же она догадывалась, как будет выглядеть во время родов. Зачем испытывать его нервы? Чтобы он потом представлял это ночами — как выходит из нее ребенок? Отличный стимул для супружеской жизни!..
«Может, я и не права, — думала Лиза. — Но я чувствую, что его там быть не должно…»
Чтобы переменить тему, она спросила:
— Скажи лучше, что у тебя на работе?
— Все то же, — нехотя ответил он. — Топтание на месте, дела идут ни шатко ни валко.
— Юра, может, ты преувеличиваешь? — спросила она. — Разве дела идут плохо?
— Да нет, я же говорю: ни шатко ни валко — больше добавить нечего. Я исчерпал какие-то возможности, а новых пока не вижу — вот и все.
Лицо у него переменилось, когда она заговорила об этом. Лиза знала, как тяжело ему работать без Сергея — хотя бывший заместитель Псковитина, ставший теперь начальником службы безопасности, оказался классным специалистом. Но Сережа-то был не просто классным специалистом…
А тут еще — это непонятное ей ощущение тупика, которое его преследует постоянно…
— Юра, — вдруг спросила Лиза, словно какая-то догадка осенила ее. — Помнишь, ты говорил, что тогда не жалел, что расстался с Неделиным? Что значит — тогда?
— То и значит, — ответил он. — Что тогда я должен был утвердиться, должен был доказать себе самому и окружающим, на что способен. А Саша как будто заставлял меня перепрыгнуть через что-то в самом себе, понимаешь? Словно говорил: все это ерунда, чего ты хочешь сейчас — успех, независимость, деньги — ты все равно захочешь другого… Но какое мне было дело до того, что будет потом? Мне нужно было самому пройти через все. И я не мог оставаться с ним — тогда…
— А я думала, — медленно сказала Лиза. — Я думала, он обидел тебя чем-то, оскорбил… Ты не хотел даже говорить о нем, у тебя сразу лицо менялось, когда его имя называли!..
— Потому что он, конечно, был прав, — ответил Юра. — Он был прав: у меня есть сейчас деньги, успех и независимость — и я хочу другого. И не знаю, не улавливаю, как этого другого достичь…
— Значит — ты хотел бы… Ну, например, снова встретиться с ним?
— Зачем ты об этом спрашиваешь? Нет, не хотел бы!
Лицо у Юры стало сердитое, но Лиза видела: это не та стальная жесткость, которая так пугала ее в его взгляде. В этой своей сердитости он скорее напоминал упрямого ребенка…
Нашла коса на камень, подумала она, вспомнив, какой неколебимой уверенностью веяло от Александра Неделина.
— И к чему мне вообще об этом думать? — Юра пристукнул ладонью по столу, словно точку поставил. — Его даже нет в Москве, и тем лучше: случайная встреча тоже исключена.
Больше они не возвращались к этому разговору — но того, что она услышала, Лизе было достаточно…
До родов оставались считанные дни, и Лиза давно уже не выходила из «поселочка» одна. Да что там из «поселочка» — Юра волновался, даже если она просто шла гулять к реке, в своем же саду!
— Не надо этого, не надо! — не уставал он повторять. — Никакого риска, прошу тебя! Мы и так здесь на отшибе живем, не дай Бог что-нибудь… Я все-таки позвоню Регине, да? По-моему, тебе уже пора ложиться в больницу!
— Ну, не сейчас. — Лиза умоляюще смотрела на него. — Я хорошо себя чувствую — неужели тебе хочется спихнуть меня в больницу?
Его обезоруживали эти слова.
— Тогда хотя бы не ходи никуда, — просил он. — Одевайся потеплее, сиди на веранде, и все. Если бы ты знала: я, бывает, вдруг представлю, что ты со ступенек падаешь… Ты меня до инфаркта доведешь, честное слово!
— Да ведь я не падаю, — успокаивала его Лиза. — Ты сам же придумываешь — и сам же переживаешь!
Поэтому она торопилась, чтобы быть дома до его возвращения. Правда, он предупредил, что вечером должен быть на приеме в американском посольстве — и времени у нее было достаточно.
Она договорилась о встрече ровно в два на Страстном бульваре.
Лиза приехала немного раньше: ей не хотелось торопиться, и она оставила себе достаточно времени на дорогу.
— Извините, — сказал Неделин, останавливаясь рядом с лавочкой, на которой она сидела. — Я не думал, что заставлю вас ждать.
— Вы не опоздали, — успокоила его Лиза. — Это я должна извиниться перед вами за то, что навязалась с этой встречей… Видите ли, в чем дело: я — жена Юрия Ратникова…
Он побледнел, услышав это имя.
— Почему же вы не сказали об этом сразу? — медленно произнес он. — Когда мы с вами встретились у Игоря Кузьменкова?
— А почему я должна была об этом говорить? — удивилась Лиза.
— Да, действительно.
Он словно остановил себя, смирил какое-то особенное волнение, которое не хотел показывать ей. Неожиданно он спросил:
— Значит, вы хотите поговорить со мной о Звонниц-ком?
— Нет, — теперь Лиза вздрогнула, когда он назвал это имя. — Я не хочу говорить об этом человеке, и вы знаете, почему.
— Но, согласитесь, — сказал Неделин. — Это было мое право!
«Мы говорим о разных вещах, — подумала Лиза. — Что за его право, причем здесь Звонницкий?»
— Юра поступил так, как не должен был поступать, — продолжал Неделин. — Почему я не вправе был ему это доказать?
— То есть — как? — тихо спросила Лиза. — Как вы доказывали ему, что он был не прав?
— Ну да, я попросил Звонницкого начать работать у Юры — неплохо работать, заметьте! И сказал ему: сделай так, чтобы он понял! Ты ведь будешь владеть полной информацией, а наших людей можно найти везде, в самых влиятельных сферах. Пусть обрываются связи, которые он считает важными, пусть не удаются проекты… Он должен понять, каких людей отбросил, словно отработанный материал! Я уверен, что имел право на эту месть!..
— И до чего же вы хотели все это довести? — Лиза чувствовала, как шершавый комок подкатывается к горлу. — Какого результата вы ожидали, когда давали это задание вашему Звонницкому?
— Я же сказал… — Стекла блеснули в очках Неделина. — Хотя нет, я ничего не сказал! Это долгая история, Лиза — вы разрешите вас по имени называть? — Она кивнула. — Так вот: в свое время нас многое связывало с Юрой. Я познакомил его с людьми, которые казались мне достойными его внимания. И когда начались все эти перестроечные дела, я просил его: сохрани этих людей, ты можешь это сделать! Они не приспособлены к ситуации выживания, они просто утонут. Ты должен их вытащить! А он бросил их, просто бросил на произвол судьбы — вот вкратце и все.
— И вы решили отомстить ему? — спросила Лиза.
В том, что говорил Саша, была его правда — наверное, Юра не видел ее, не чувствовал; наверное, он со своей правдой был виноват перед этим человеком, и, может быть, тот действительно имел право на месть. Но Лиза ясно, как в замедленном кино, видела сейчас перед собою другое: пистолет в руке Подколзева, вырываемая из петель балконная дверь, и — кровавая пена на Сережиных губах…
— Я не знаю, надо ли называть это местью, — усмехнулся Саша. — Я хотел ткнуть его носом кое во что и показать, чего он стоит без тех, от кого так легко отказался.
— А вы знаете… — Лиза едва могла говорить от волнения; она с ужасом ощутила, как начинает ходуном ходить ее живот, и невольно придержала его рукой. — А вы знаете, Саша, да вы хоть догадываетесь, кого спустили на него на самом деле? Вы знаете, кого вывел на Юру этот ваш Звонницкий, которому вы дали такое воспитательное поручение?
Саша смотрел на ее живот испуганными глазами.
— Не волнуйтесь так, пожалуйста, — попросил он. — Я думаю, вам просто нельзя так волноваться!
— Нельзя! — Она почти кричала, отпугивая старушек с внуками. — А Сереже можно было? Вы хотели, чтобы Юра был таким, а не другим, вы хотели, чтобы он защищал каких-то людей — может быть, вы были правы, я не знаю! А Сережа ничего от него не хотел и не требовал никого защищать — он сам его защитил, и он погиб, а вы живы, и читаете мне тут дешевую мораль о том, что такое хорошо и что такое плохо!
Голос ее сорвался, и, закрыв лицо ладонями, Лиза разрыдалась.
— Что-о?! — Саша присел на корточки перед скамейкой, быстро снял очки и попытался их протереть рукавом рубашки; руки его дрожали. — Вы о ком говорите, Лиза, — о Сергее Псковитине?!
Она кивнула, не в силах сдержать слезы и произнести что-то внятное.
— Вы извините, я понимаю: вы сейчас не можете мне объяснить… Я догадываюсь: произошло что-то ужасное, чего я совершенно не предвидел!.. — Голос его переменился: из него напрочь исчезли нотки насмешливой иронии; даже той уверенности в себе, которую сразу почувствовала Лиза, совсем не было слышно теперь. — Но я же не хотел… Я же все продумал, все это должно было пройти спокойно — ну, может быть, ударить по его благосостоянию, но ведь не более того! Что же случилось, что?
Он спрашивал словно бы самого себя — видя, что Лиза не в состоянии ему ответить.
— Знаете что, — вдруг сказал он. — Давайте-ка я вас домой отвезу. Нельзя вам здесь оставаться в таком состоянии!
— У меня машина за углом стоит, — выдавила наконец Лиза. — Я сама доеду.
— Ну и у меня тоже права с собой, — невесело улыбнулся Саша Неделин. — Или вы боитесь, что очки? Довезу, не бойтесь — поехали.
Машину он вел умело, хотя и не было в его езде той рисковой точности, которая волей-неволей появляется у московских водителей.
Они ехали в полном молчании.
— Вы простите меня, Лиза, если можете, — вдруг сказал Саша. — Как это вам в голову пришло меня разыскать? А я ведь так давно за ним наблюдаю…
— Не говорите об этом, — оборвала его Лиза. — Я не могу об этом слышать!..
— Да, извините.
Он снова замолчал, и вдруг Лиза поняла, что он тоже думает о Сергее…
— Знаете, Саша, — сказала она в конце Кутузовского. — Я, пожалуй, сама дальше поеду. Мы ведь за городом живем, за Барвихой в сторону еще, и автобусы к нам не ходят. Как вы потом возвращаться будете?
— Узнаю Юру, — улыбнулся Саша. — Никогда не тянуло его в город. А меня, знаете, наоборот — всегда тянуло в Москву! Я ведь тогда уехал, вернулся в Новосибирск — такое было ощущение жизненного краха, когда Юра так круто повернул нашу с ребятами жизнь… А сейчас вот вроде возвращаюсь. Проект есть интересный с Кузьменковым… Сделаем — может, еще что-нибудь появится. Извините, — спохватился он. — Я вас утомил этими разговорами. Вы когда родить собираетесь, Лиза?
— Скоро. Через неделю.
— Он, наверное, рад. По-моему, он должен хотеть ребенка, вообще — любить детей. Хотя — ведь я таких подробностей о нем не знаю…
Ей показалось, что в голосе Саши мелькнуло сожаление — о том, что не знает…
Он вышел из машины у Поклонной горы, и Лиза видела, что он смотрит ей вслед, стоя у края тротуара.
Может быть, этот разговор все и ускорил.
Той же ночью она проснулась от того, что привычные короткие сжатия, во время которых живот становился твердым как камень и перехватывало дыхание, — почему-то не проходили. Боль длилась всего несколько секунд, потом отпустила — да это была и ненастоящая какая-то боль, только предвестье боли.
Но Лиза сразу поняла, в чем дело.
— Юра. — Она осторожно потрясла его, спящего, за плечо. — Проснись, пожалуйста. По-моему, лучше поехать в больницу сейчас — пока еще доберемся…
Ей показалось, он вовсе и не спал — так стремительно он сел на кровати.
— Что — уже рожать поедем? — спросил он.
— Ну, ты рожать-то не будешь, — невольно улыбнулась Лиза. — Подождешь только, пока я рожу — и то на улице.
На улице уже стоял настоящий, почти зимний, ноябрьский холод. Небо было усыпано холодными, острыми звездами, и, словно звезды, холодно переливалась изморозь на траве у крыльца.
Лиза поежилась, застегивая длинное, свободное пальто. Что-то значительное совершалось в ней в эти минуты — и ей казалось, что такие же значительные перемены происходят в природе, в этой ночи, в этих звездах…
— Ты боишься? — спросил Юра, остановившись на мгновение на крыльце.
— Нет. Мне даже интересно — как это будет и какой он будет?
— Ну, может, и она еще — тоже неплохо, — заметил Юра.
Лиза только улыбнулась в ответ: она специально попросила, чтобы ей не говорили после ультразвука, кто у нее родится, но уверенность в том, что родится мальчик, не покидала ее.
— Мальчик Сереженька родится, — сказала она, прижимаясь к Юриному плечу. — Поехали, Юра, поехали — пора уже…
Чернышевский в сквере у Покровских ворот тоже светился изморозью.
— Сны, наверное, видит, — усмехнулся Юра, выходя рядом с ним из машины. — Четвертый или, может, даже пятый.
Он волновался гораздо больше, чем Лиза. Она заметила, что у него даже руки дрожат, когда он закрывает машину.
— Ну что ты? — Она взяла его за руку. — Что может случиться, отчего ты волнуешься? Это же не в чистом поле — здесь врачи, больница. Чернышевский вон тоже наблюдает!
Но его не успокаивали ее шутки.
— Ты не смейся, Лиз, — сказал он. — Что же, что больница и врачи? Мне все равно кажется: тут какие-то такие законы вступают, что уже…
— Ну, они мне и помогут, эти законы, — заключила Лиза. — Ты обо мне будешь думать — и все будет хорошо!
— Думать — это уж точно. Думать я буду так, что…
Он замолчал, словно задохнулся. Он вообще дышал тяжело, и она даже испугалась:
— Что это ты дышишь так? Опять задыхаешься?
— Да ну! — махнул рукой Юра. — Не задохнусь, не волнуйся.
— Ты все-таки не стой под окном, — попросила она. — Смотри, уже зима настоящая. Это долго длится, и что ты там выстоишь? Утром позвони — тебе все скажут.
— Я утром приеду, да? — сказал он. — А вдруг ты родишь до утра?
— Вряд ли, ну правда! — успокоила Лиза. — Я бы и сама не против, но вряд ли. Посмотри, уже пять, а у меня еще только-только схватки начинаются.
Наверное, она не очень его убедила. Во всяком случае, в одиннадцать, выглянув в окно предродовой палаты, Лиза увидела его, сидящего на скамейке в больничном сквере. «Да уезжал ли он вообще?» — подумала она.
Думать ей было все труднее. Схватки повторялись теперь каждые три минуты, это происходило вот уже в течение двух часов.
— Что ж так часто? — спрашивала она у входящей время от времени в палату Регины Яковлевны. — Я думала, это уже в самом конце так часто!..
— Все нормально, — успокаивала Регина. — Еще полежишь, еще не время. Даже походи, если хочешь — может быть, тебе это легче будет.
— Лучше дайте маску! — взмолилась Лиза. — Не могу я больше, Регина Яковлевна!
— Глупости, не нужна тебе маска. Все у тебя хорошо, ты здоровенькая — ну и рожай, как природа велела. Что хорошего, если ты надышишься и спать будешь? Тебе работа предстоит, нечего голову дурманить! Мы кого рожаем — мальчика?
— Мальчика, — подтвердила Лиза сквозь подступающие от боли слезы.
— Тем более. Погуляй, погуляй! В окошко посмотри — вон Юрочка твой на лавочке сидит, нервничает. Помаши ему ручкой, успокой!
Лиза с трудом встала с кровати — и тут же почувствовала, как все мгновенно изменилось в ней. Словно прорвалось что-то — и ребенок, до сих пор только болью разрывавший ее изнутри, вдруг двинулся вперед, мощно и неостановимо!
— Все, Регина Яковлевна, все! — вскрикнула она. — Я же чувствую — сейчас уже, сейчас!
— Вот и умница, раз чувствуешь, — спокойно сказала Регина. — Я же говорю: помаши мужу, успокой — и пойдем себе спокойно рожать!
Лиза с трудом подошла к окну, схватилась рукой за подоконник. Юра уже не сидел на лавочке: словно почувствовав, что с нею происходит, он встал и теперь всматривался в окна.
Она постучала пальцами по стеклу — непонятно зачем, все равно ведь невозможно было снаружи расслышать этот стук. Но он тут же взглянул именно на ее окно — и сделал несколько шагов к ней, рванулся, как будто хотел вбежать прямо в это окно на втором этаже.
Она не видела сверху его лица — но чувствовала все, что с ним происходит, так ясно, словно они были совсем рядом.
И вдруг, в короткое мгновение между приливами боли, она увидела того, кто шел по аллее, за Юриной спиной. Он шел быстро, почти бежал, как будто боялся не успеть — только куда? Потом увидел Юру — и словно споткнулся, остановился, не решаясь идти дальше.
«Надо же — не решается!» — мелькнуло в голове у Лизы.
Но тут же она забыла о Саше Неделине, стоявшем у Юры за спиной посреди аллеи. Она еще видела Юрино лицо — вдалеке и вблизи одновременно, — еще чувствовала, как любовь к нему заливает ее горячей, могучей волной, — и тут же боль перекрыла все, боль и порыв, боль и движение!
Лиза сама не заметила, как отвели ее в родзал, как оказалась она на столе, схватилась руками за какие-то скобы, напрягалась и задыхалась от усилий и боли…
Она не чувствовала, как долго это длилось — пока нетерпеливый, безудержный крик ее мальчика затмил для нее все звуки на земле!