Сегодня мы поговорим о психологии в древние времена. По правде сказать, мы вообще не можем вести речь о психологии в современном понимании этого слова, поскольку психология, или изучение души, – это относительно новая дисциплина. Иными словами, западная цивилизация систематически занималась вопросами психологии лишь в последние 150 лет. До этого все явления, которые мы сегодня относим к области психологии, связывались непосредственно с душой и сферой религии, а с приходом в конце XVIII века материализма эпохи Просвещения их рассматривали исключительно как феномены, проистекающие из материи. Таким образом, проблемы психологии не рассматривались отдельно.

Мнение в мире подобно маятнику. На смену периодам высокой духовности, полной религиозной замкнутости приходят, наоборот, периоды открытости, или замкнутости материалистической. Другими словами, то, что утверждалось четыреста лет назад, сто лет назад отрицалось, а сегодня вновь принимается. Приведу убедительный пример, который всем нам хорошо известен: применение гипноза в медицине. Использование гипноза как медицинского средства, как элемента медицины имело место во всех цивилизациях древности, о чем свидетельствует большое число папирусов, книг, палимпсестов[1]. Тем не менее в течение 200 лет эта практика полностью отрицалась, и только начиная с исследований в Сальпетриере[2] этому вопросу была вновь возвращена значимость. Лишь во второй половине XX века гипноз был вновь признан как медицинское средство.

Как мы видим, сознание человечества, его воззрения меняются кардинально. Поэтому, говоря о психологии в древности, мы имеем в виду не современную психологию – то есть то, что сегодня понимается под словом «психология» и, как я уже сказал, имеет возраст не более двухсот лет, – а изучение плана психики, проводившееся в древности. Сегодня нам известно огромное количество культур и цивилизаций, и в ходе нашей краткой беседы было бы, очевидно, затруднительно охватить все познания древности в области психологии – крайне затруднительно, если вообще возможно. Поэтому мы обратимся лишь к некоторым культурам, где можем получить больше информации. Возьмем в качестве примера Восток и, в частности, Индию.

Не вызывает сомнений, что психология наряду с парапсихологией – модной сегодня на Западе, хотя имеющей очень глубокие корни – в самых древних цивилизациях Востока всегда рассматривалась как наиважнейшая сфера. Для древних, в отличие от современных исследователей, не существовало никакой разницы между психологией и парапсихологией. Слово «парапсихология» («то, что за пределами психологии») само по себе ни о чем не говорит. Парапсихология – это наука, которая изучает явления, выходящие за рамки общепринятой психологии. Это как если кто-нибудь из вас меня спросит: «Что за этой стеной?», и я отвечу: «То, что за стеной». Иначе говоря, словом «парапсихология» мы не выражаем абсолютно ничего.

В древности эти две формы были составной частью изучения человека, человека как целостного существа. Все цивилизации древности рассматривали физического человека как отражение человека внутреннего, или тонкого человека. Это не соответствует современным воззрениям, поскольку даже мы, идеалисты, говорим: «У меня есть душа». Когда я говорю: «У меня есть душа», где находится моя точка сознания? В душе или в теле? Очевидно, в теле, поскольку я говорю: «У меня есть душа», а не «У меня есть тело». Следовательно, мы должны признать, что в древности точка отсчета была совершенно другой.

Для древних народов, например для индийцев, не существовало души, служащей телу, а существовало тело, служащее душе. Более того, само разделение на тело и душу и, далее, на дух, душу и тело, которое проводим мы, было им абсолютно неизвестно. Их классификация была намного сложнее и богаче. Согласно тому, что мы можем почерпнуть из древнеиндийских книг, например из Вишну-пураны, Упанишад, Махабхараты и др., воззрения философов и мистиков Востока – проведших исчерпывающие исследования феномена человека не только в части физической, но и в том, что мы назвали бы частью метафизической, то есть в том, что выходит за пределы меры и веса, – предполагали семеричное деление, наличие у человека семи тел.

Прежде всего, следует отметить, что человек на Востоке никогда не воспринимался как нечто подлежащее определению. Человек в высшем понимании, человек-принцип не подпадал полностью ни под какие дефиниции. Поскольку разуму не удавалось зафиксировать его, заключить в определенные границы, поставить для него четкие рамки, – человек был чем-то абсолютно неопределимым. Человек понимался как нечто заключающее в себе таинство неопределенности, то есть то, что находится за пределами формы. На санскрите это называлось миром арупы, миром без формы, в противоположность другому таинству, миру рупы – миру формальному, который можно потрогать, ударить, но который, тем не менее, является эфемерным.

Взглянем, к примеру, на этот микрофон, который помогает мне с вами разговаривать: очевидно, что пятьдесят лет назад его не было и через пятьдесят лет его не будет. Для восточной мысли этот микрофон, в таком случае, лишен реальности, он обладает сиюминутной, минимальной реальностью, поскольку подвержен законам начала и конца. Для восточных философов единственно реальным будет то, что не подвержено законам начала и конца. И единственное, что не подчиняется этим законам, – это, очевидно, Изначальная Тайна, причина всего сущего, назовем ли мы ее Богом, Атманом или Парабрахманом.

Согласно воззрениям индийцев, человек, пребывая на Земле, состоит из семи тел. Они считали, что вся Природа действует в семи измерениях, и человек, имея семь средств выражения, не является исключением в Природе. Напротив, эти семь тел – не что иное как следы, которые оставляет человек в этих семи измерениях. Если мы представим себе эти семь измерений как семь дощечек, положенных одна на другую, и мысленно прострелим их насквозь стрелой или пулей, то обнаружим, что останется семь отверстий. Их семь не потому, что пуля или стрела изначально несут в себе некую семеричность, а потому что пуля или стрела прошли через семь плоскостей – семь планов сознания. Если бы вместо семи плоскостей было восемь, осталось бы восемь отверстий, если бы вместо семи их было пять – осталось бы пять. Иными словами, восточные мудрецы, вопреки устоявшемуся мнению, никогда не определяли внутреннюю сущность человека ни как семеричную, ни как пятеричную, ни как четверичную. Но они считали, что эта сущность погружена в тайну, тайну ничем не угнетенного разума, Тайджаси, не умещающегося ни в какие границы. Но поскольку они воспринимали Вселенную, состоящую из семи измерений, начиная с части чисто физической, или рупы, и кончая чисто метафизической, или арупой, они полагали, что человек, пребывая в этих семи измерениях, создавал семь образов, проделывал семь отверстий в этих семи измерениях и, для того чтобы выразить себя, создавал своего рода семь лодок или семь носителей, «проводников».

Согласно представлениям древних индийцев, существовали как бы две большие группы таких «проводников». Одна группа принадлежала к миру рупы, или формальному миру, миру преходящего. И три «проводника» принадлежали миру высшего, миру бессмертного, миру непреходящего. Для них существовал таинственный элемент, Атман, который неизвестно откуда приходит и неизвестно куда идет, чьим первым проявлением на наиболее духовном плане будет Атма. Атма – если попытаться перевести это слово, хотя перевести очень трудно, – обозначает Дух, Волю Постоянства в чистом смысле слова, но лишенную формы, лишенную ограничений, лежащую за пределами постижимого. Это первый «проводник» на наиболее тонком плане человеческой психологии.

Второй «проводник», называемый Буддхи или Буддх, что примерно означает «проводник Света», позднее встречается в буддизме, религии, вышедшей из брахманизма и ведизма и внесшей значительный вклад в развитие теории Пространства Света, или Буддха. Буддхи – это «проводник», благодаря которому человек обладает интуицией, может получать знания о вещах за пределами времени и пространства. У древних индийцев существовал ряд дисциплин, благодаря которым человек мог воспринимать то, что передавалось ему от Будцхи, этого «проводника», позволяющего общаться на расстоянии, понимать те или иные вещи на расстоянии или понимать их a priori. Не прибегать, к примеру, к разного рода рассуждениям и силлогизмам для того, чтобы понять идею, а просто направить сознание на эту идею и сразу ее уловить. Чтобы лучше это себе представить, скажем, что это чем-то напоминает наше эстетическое восприятие искусства. Иными словами, когда мы впервые видим Парфенон или прекрасную статую – предположим, Венеры Милосской или Ники Самофракийской, – мы не рассуждаем и не говорим: «У этого произведения такие-то размеры, такой-то вес, такие-то пропорции, оно сделано из пантелийского мрамора[3], обладает такими-то характеристиками, и поэтому оно прекрасно». Нет, оно производит на нас впечатление, потому что оно прекрасно. Затем наступит черед ряда оценок, которые частично либо полностью подтвердят то, что мы уже оценили интуитивно, инстинктивно, если слово «инстинкт» уместно на таких высоких планах.

Третий «проводник», который выделяли индийцы, – Манас, или «разум». Корень «ман» почти во всех древних языках означал и «человек», и «ум». Но это ум, не ограниченный никакими материальными рамками, – не будем забывать, что речь идет об одном из трех высших принципов. Это именно то, что дает человеку возможность улавливать альтруистические идеи, воспринимать чисто метафизические явления за пределами того, что происходит в его физическом мире. Этот Манас, идущий от корня Тайджаси, соединяется посредством мостика, или связующей нити, которую на санскрите называют Антакарана, с нижней частью, камой. Это соединение получило название кама-манас. Это также «проводник» ума, но ума желаний, того ума, который мы используем в делах, ума, который спекулирует эгоистическими целями, ума, который подсчитывает, что нужно, чтобы выжить в этом мире.

Следуя глубинной психологии индийцев, с этим последним «проводником» мы вступаем в нижнюю четверицу. Под кама-манасом находится еще один «проводник», называемый «линга шарира». Линга шарира – это как бы психическая форма, созданная из эмоций. Иными словами, комплекс наших эмоций, комплекс наших страстей, комплекс наших желаний и составляет линга шариру, которая, по мнению древних, представляет собой призрачные формы, остающиеся некоторое время после смерти человека рядом с его близкими.

Еще ниже этого «проводника» находится другой, прана шарира. «Шарира» означает «одежда», «одеяние». Прана шарира – это «проводник» жизни, жизненной энергии, которой мы можем обладать. Древние психологи говорили, что в зависимости от момента дня, от астрологических позиций этот «проводник» может изменять свою силу, свой потенциал.

И, наконец, последнее – штула шарира, или физическая часть, о которой я уже говорил, та, которую можно ударить, та, до которой можно дотронуться, которая составляет то, что мы могли бы назвать физическим телом.

Таким образом, очевидно, что древние индийцы имели более углубленное понимание психологического аспекта человека, чем мы сегодня. Они также изучали все то, что сегодня известно как комплексы, фрустрации и т. д., но не с позиций современного психоанализа, а с позиций психосинтеза – пытаясь синтезировать все психологические элементы, с тем чтобы открыть единство, фундаментальный закон, который управляет человеческой психикой. То есть это было не обособленное исследование отдельных явлений, а открытие законов, обусловливающих и направляющих психологические явления.

Представители другой восточной культуры – китайцы – придерживались дуалистической системы, основанной на Инь и Ян, двух противоположных силах, находящихся внутри нас и чередующихся в Природе. Инь и Ян изображались вписанными в круг фигурами, напоминающими запятую, в центре которых находилась точка. Получалось, что внутри «белого дракона», как они его называли, находилась черная точка, а внутри «черного дракона» – белая точка. В этом смысле китайцы всегда были практичны и, также как индусы, никогда не отделяли метафизическую часть от физической. Вспомним, кроме того, что в Индии существовало понятие Нирваны (санскр.), или Ниббаны (пали), которое означало «удалиться от мира». «Ванна» означает «лес». Таким образом, «Нирвана» означает «выйти из леса» или «отказаться от леса», оставить множественный мир, удалиться в мир единства, в мир, который лежит за пределами формы, меры и веса.

Суд Осириса.

Если продолжить наше небольшое путешествие по древнему миру, мы обнаружим, что египтян тоже очень волновала та область, которую сегодня мы называем психологией. К примеру, на папирусе Ани, который находится в Британском музее и который я изучал месяца два назад, в сцене взвешивания сердца покойного изображены семь «проводников» – так же как и у индийцев, но в иных проявлениях. Рядом с весами, на которых взвешивают сердце покойного, нарисовано семь фигур. Одна фигура – очень большая, размером с богов, изображенная многоцветием красок, – это египетский Атму, Папирус Ани, Древний Египет духовная часть, та часть, которая сопоставима с богами. Перед ней – птица, которая символизирует душу. Душа отождествлялась с птицей Бенну, или той частью души, которая может вознестись. Под птицей две женских фигуры – одна облаченная, другая обнаженная, – которые обозначали двойственность ума, что мы также видим в Индии. И впереди, еще ближе к месту суда, мы видим другие фигуры: например, изображение человека, которое является психическим двойником ка; сердце, представляющее жизненную энергию. И, наконец, прямоугольный камень с человеческой головой, хат, обозначает физическую часть. Таким образом, здесь присутствуют все семь принципов.

Египтяне обладали глубокими познаниями в области психологии и парапсихологии. Если бы мы могли осмыслить их, если бы мы смогли без предрассудков отнестись к их папирусам, мы бы поняли, что им удалось достичь в этой области невероятных высот – в такой мере, что жрецами и их учениками совершались многие врачевания, многие «чудеса», назовем их так, а знание того, что мы сейчас называем парапсихологией, было чем-то абсолютно нормальным. Правда, сегодня изучение их наследия, их трудов привело к появлению фантастических концепций: к примеру, есть гипотеза, что большие камни при строительстве пирамид и храмов они передвигали лишь при помощи силы разума. До нас не дошло никаких доказательств того, что они делали это именно так. Скорее всего, они использовали разного рода механизмы, и хотя следов этих механизмов не осталось (это будет темой другой лекции), тем не менее, это говорит о силе разума, о силе души.

Если мы обратимся к Греции, то обнаружим корни самого слова «психология» в мифе об Эроте и Психее. В этом мифе фигурируют два божества: Эрот – крылатое существо, посещающее Психею, и Психея – юная женщина, которая может жить с этим крылатым Эротом – Эротом Птеросом, символом души, – лишь тогда, когда он для нее невидим. Сюжет этого мифа очень краток. В нем говорится о том, что Психея влюбилась в невидимого бога, и этот невидимый бог посещал ее по ночам, в темноте. Это был Эрот Птерос, который запретил ей пытаться его увидеть, узнать, кто он на самом деле. Но Психея, любопытная, как все женское, то есть та часть, которая присутствует внутри каждого из нас, хотя любила его и очень боялась потерять, однажды захотела узнать, как выглядит тот бог, который приходит к ней по ночам. И когда он заснул, она зажгла лампу и поднесла к нему. Сраженная его красотой, потрясенная крыльями у него за спиной, она уронила лампу и обожгла его. Он проснулся, вновь вознесся на Небо и больше не вернулся никогда.

Это аллегория человеческой души, которая в своих метафизических исканиях пытается, и порой довольно грубо, проникнуть в высшие тайны, и расплата за такие попытки состоит как раз в том, что эта Тайна остается для нас недоступной.

Греки представляли душу в виде бабочки, поскольку, как и все народы древности, верили в реинкарнацию, и бабочка была прекрасным ее символом. Вы ведь знаете, что бабочка в коконе – это крошечный червячок, обмотанный нитью, который впоследствии расправляет крылья и летит, откладывает яйца и потом умирает и т. д., то есть совершает цикл. Символ бабочки порой также связывался с лампой: бабочка, подлетев слишком близко к зажженной лампе, опаляет свои крылья и падает.

Все народы древности без исключения, в том числе ранние христиане, придерживались теории реинкарнации. В понимании древних народов единственной жизни, единственного человеческого воплощения, в облике мужчины или женщины, недостаточно для удовлетворения потребностей души и даже для удовлетворения психологического любопытства. И это психологическое любопытство, эти потребности души будут создавать семена, причины новых возвращений в мир до тех пор, пока полностью не будет утолена жажда опыта, жажда любознательности, жажда развития. И лишь тогда может прийти освобождение от мира, то есть то, что на Востоке называют Нирваной, а греки именуют Эпоптейей, – способность уйти от материального мира.

Больших высот в вопросах изучения души, особенно в ее общественном и характерологическом аспектах, достигли римляне. Гражданин Рима, человек, по преимуществу склонный к организованности, массовости, объединению, политике, пытался рассматривать это явление как феномен скорее коллективного, нежели чисто индивидуального порядка, что несколько более отвечает современным подходам. Это можно обнаружить и у Плутарха в его «Сравнительных жизнеописаниях», и у многих авторов школы стоиков: описываемые явления, касающиеся вопросов души, рассматриваются как с позиций общих для всех людей, так и в плане индивидуальном.

Римский философ, как правило, не задерживается на описаниях Бога, но не потому, что он атеист (ни в коем случае!), а потому, что он считает, что Бог – это нечто самоочевидное, это то, что мы не в состоянии ни изменить, ни принудить, ни остановить; что наша задача в том, чтобы познать самих себя, как говорил Сократ, и, более того, овладеть собой. Тонкое различие психологической мысли Греции и Рима состоит в том, что греки делали упор на необходимость познать самого себя, а римляне – на то, чтобы овладеть самим собой и стремиться к совершенству психологических взаимоотношений с окружающим миром. Стоики как бы говорили: «Если причина того, что с тобой происходит, находится вне тебя, о чем тебе беспокоиться, коль скоро ты не можешь этого изменить? Если причина того, что с тобой происходит, внутри тебя, и ты в состоянии с этим справиться, о чем тебе беспокоиться, коль скоро ты можешь это решить?» Философия стоиков, на которую наложил отпечаток некоторый цинизм греков, также пытается представить душу в качестве некоего посредника между явлениями объективными и явлениями чисто субъективными, при этом обладающего как человеческими качествами, так и практическими функциями.

Обратившись к неоплатоникам Александрии и Пергама, мы обнаружим возврат к греческому подходу – то есть к психологическому индивидуализму, когда, по-прежнему признавая платонические архетипы, признается, прежде всего, значимость собственного «Я».

И сегодня мы, живущие в XX веке, здесь, в этом тихом саду в Лиме, задаем себе вопрос: что ценнее всего из того, что мы видели, и что ценнее всего из того, что мы можем видеть? За пределами любопытства – того любопытства, что привело к падению лампы Психеи, того любопытства, что опаляет крылья символических бабочек, – мы должны думать о том, что мы можем почерпнуть из древних времен и что мы можем почерпнуть из современности. Почему я читаю эту лекцию, а вы ее слушаете? Что в этот момент нами движет? В этот момент нас что-то объединяет, мы обсуждаем вместе одну тему. Сегодня мне суждено говорить, а вам – слушать, в другой раз, возможно, кому-то из вас предстоит говорить, а я буду слушать.

Но что же нами движет в этот момент? Что нас объединяет здесь, в этом саду среди деревьев, в этом городе? То, что нас объединяет, является старой-старой, очень старой проблемой, стоявшей перед всеми людьми во все времена: греческое tiosce te ipsum, «познай самого себя». Сегодня мы испытываем настоятельную потребность познать самих себя.

Очевидно, что окружающий нас мир – мир давящий и сводящий с ума. Ни вы, ни я не одеваемся, как нам хочется, не едим то, что хочется, не путешествуем, как захотим. Напротив, мы одеваемся, едим, путешествуем и читаем то и так, что и как навязывает нам окружающий мир посредством моды, обычаев, традиций, посредством отупляющей пропаганды, которая ложится на нас тяжким грузом. Мы беремся читать самую нашумевшую книгу, идем в кино смотреть фильм, потому что его рекламируют красивыми фотографиями в газете или потому что кто-то сказал, что он очень хорош: «Обязательно посмотрите его, не пропустите!» Так нас ведут, и так наша индивидуальность оказывается раздавленной под ногами этого огромного мамонта – современного общества. Общества, подобного машине. Общества, подобного огромному зверю, который атакует нас день за днем, и в результате у нас практически нет никакой возможности иметь собственные идеи ни в области религии, ни в области философии, ни в политике, ни в социальной сфере. В каждом уголке этого мира люди в той или иной мере страдают от разобщенности, испытывают давление на себя. Те, кто на одной стороне, говорят: «Это они под давлением», те, кто на другой стороне, говорят: «Нет, под давлением не мы, а они». Но на самом деле все мы под гнетом.

Сегодня очень полезно вновь обрести путь к тому, чтобы познать самого себя, но также очень полезно найти римский путь – «овладей самим собой», поскольку мы не только должны познать себя, как музейные экспонаты, как нечто совершенно неподвижное, статичное, но должны познать себя и начать действовать. К чему знать о том, как водить машину, если не можешь тронуться с места? К чему знать о том, как включать телевизор, если не можешь настроить разные каналы? Точно также, к чему познавать самих себя, если это знание не приведет к его практической реализации, а именно к возможности делать что-то на благо человечества и на благо нас самих?

Это именно то, что предлагает «Новый Акрополь»: познать самих себя. Мы не игнорируем современную психологию, мы знаем, что многим современным психологам мы обязаны важнейшими открытиями. Но надо также учитывать, что современные психологи жили или живут все в том же нашем веке, разобщенном и разобщающем, сумасшедшем и сводящем с ума. К примеру, Фрейд прав, утверждая, что в нашей душе существует целый ряд сексуальных символов. Но он не прав, когда практически делает вывод, что любая символика имеет в своей основе сексуальные корни. Мы также не можем принять концепцию предопределенности учеников Фрейда, например, Юнга, который говорит, что чайка, умирая в воздухе и падая на песок, в предсмертный миг рисует крыльями рисунок, который уже был задуман и исполнен на этом же самом песке с начала времен. Иными словами, мы обнаруживаем, что для всех этих психологов были характерны предельные, экстремальные оценки и выводы.

Идея «Акрополя» состоит в том, что необходимо вновь собрать, синтезировать многие ценности, ценности незапятнанные, древние, соединяя и сопрягая их с современными ценностями, чтобы возродить знание подлинной психологии. Это знание поможет нам познать самих себя, овладеть собой и окружающим миром, постичь принципы внутренней свободы и независимости, то есть той свободы и независимости, которые представляют наибольшую ценность для человека, поскольку без них остальные ценности ничего не стоят.

Наша акропольская идея состоит в том, чтобы каждый мужчина, каждая женщина могли иметь возможность – через наши курсы, наши лекции, наши библиотеки, которые в вашем распоряжении во всех странах, где есть «Новый Акрополь», – открыть то, что будет представлять ценность для них, ценность не только теоретическую, но и практическую, конкретную, здесь и сейчас. Не только для того, чтобы говорить о любви или братстве со всеми людьми в мире, но и для того, чтобы любить соседа, брата, друга. Ведь мы больны всяческими теориями, и получается, что пока мы все кричим: «любовь», «согласие», «мир», «давайте любить африканцев», «давайте любить азиатов»… мы тем временем бросаемся камнями друг в друга.

Нужно начать с того, чтобы овладеть практической психологией согласия и сосуществования, познать самих себя, познать и попытаться понять: когда эти внутренние голоса звучат в нас, какая часть нас говорит в этот момент? Разве один и тот же голос в одних случаях призывает нас помочь бедным, а в других – совершить какой-либо вредный или эгоистический поступок? Разве один и тот же голос побуждает нас есть и побуждает молиться? Разве один и тот же голос ведет нас к другу и к врагу? Очевидно, что внутренне мы не едины, не однородны. Мы едины абстрактно, но в психологическом смысле мы пребываем во внутреннем конфликте, который отражается во внешней нестабильности. Иными словами, различные грани и оттенки нашего поведения являются не чем иным, как выражением внутренней борьбы и внутренней нестабильности. Отсюда следует, что мы должны попытаться найти ту часть нас самих, которая главенствует над остальными и отвечает за внутреннюю гармонию, и управлять ею. Ту часть, что могла бы проявляться в правильном образе жизни, таком образе жизни, который не воспринимался бы как самопожертвование, как страдание, но был бы поистине правильным и достойным и понимался и ощущался бы как нечто совершенно естественное.

Я вспоминаю, как год назад был в Лиме во время той знаменитой забастовки полицейских, в результате которой произошло столько грабежей. Что же получается, люди честны лишь потому, что есть полицейские с револьвером на поясе? И значит, нам необходимо больше знать о себе и о других, чтобы мы не были добрыми и честными лишь тогда, когда есть полицейские на улице. Мы должны быть добрыми и честными не вследствие давления окружения, не из-за угрозы физической силы; мы должны быть добрыми и честными по самой природе нашей души.

Поэтому мы предлагаем мир, где нет нужды в таком давлении извне. Мы предлагаем мир, где человек сможет владеть собой, и начать создавать такой мир мы можем здесь и сейчас. «Новый Акрополь», организация, не преследующая коммерческих целей и действующая в 14[4] странах, пытается пробудить это стремление у тысяч и тысяч человек, и я приглашаю вас здесь, в Лиме, отправиться вместе с нами в это философское приключение.

Лима, 1976 г.

Рождение театра произошло в тот момент, когда человек стал задумываться о причинах собственного существования, о важности своих взаимоотношений с другими людьми и с Природой, о загадках времени и обо всем, что с ним происходит. С древних времен перед человеком вставало множество вопросов, на которые он не находил ответа. Театр родился вследствие необходимости воссоздать, повторить некоторые события и ситуации, уже произошедшие в реальной жизни, для того чтобы вновь попытаться найти в них глубокий смысл.

Платон говорил, что любое искусство является отражением одной небесной, архетипальной Идеи. Каждое произведение искусства, которое мы создаем в мире материи, является попыткой уловить эту изначальную Идею, Архетип, воплотить ее в конкретной форме. Иногда нам удается приблизиться к ней, увидеть ясно и воспроизвести предельно четко. Часто Архетип остается далеким и недоступным, кажется расплывчатым и искаженным. Но если вернуться к искусству, в данном случае к театру, самой главной всегда является Идея, отражающая его суть и смысл его существования, и вытекающий из нее вопрос: в чем состоит Архетип театра, какой принцип гармонии отражается в этом творчестве? Ответ прост: театр, как и любой вид искусства, отражает законы и гармонию самой жизни.

Театр всегда пребывает в поисках глубокого смысла и законов, управляющих человеческой жизнью, пытается восстановить давно утраченные связи между земным и Небесным, человеческим и Божественным. Наряду с самыми разнообразными проблемами жизни в нем всегда присутствуют элементы возвышенного: Бог и боги, герои, Судьба. Такой подход изначально предполагает наличие гармонии, и театр призван восстановить ее. Многие писатели, историки, философы обращали наше внимание на то, что люди древности, те, кто участвовали в первых театральных представлениях, были гораздо ближе к богам, чем мы с вами. Некоторые авторы говорят, что они могли воспринимать, почитать богов и жить ими именно благодаря своей утонченности, проницательности, одаренности и чистоте. Другие утверждают, что эта близость к богам была, наоборот, лишь следствием слепой веры, неведения и страха. Кто из них прав, в данном случае не так важно. Важно то, что древние народы ощущали столь сильную близость к богам, что это чувство позволяло людям жить практически в постоянном контакте с ними. Поэтому нас не должно удивлять то, что в первых театральных представлениях – если их можно так называть, ведь тогда не было ни театров, ни сцен, ни декораций, ни освещения, – все было связано с магическим миром богов. Первые театральные представления были религиозными в самом глубоком смысле этого слова, так как связывали человека с высшей реальностью, с реальностью Божественного. В древности не было ни одного народа, который не имел бы этих исконных божественных Мистерий, этих первых священных таинств, принимавших форму театра, которые являлись попыткой воспроизвести на земле то, что когда-то давно происходило на Небе.

Как действовали боги, какую роль они играли в великой драме сотворения Вселенной и каким образом мы, люди, можем воспроизвести это, да еще в магической форме? На чем основывался древний театр, если для представлений он не нуждался ни в какой сцене и ни в каких декорациях кроме тех, которые давала сама Природа? Он основывался на воспроизведении действий, на магии действия. В каком-то смысле магия присутствует во всем, что нас окружает, и во всем, что мы делаем: в фигурах, порождаемых нашими мыслями, в образе Божества, нарисованном нами исходя из своих, человеческих мерок, в знаках имени, которое мы пишем, и в звуках произносимого вслух. Магия возникает и когда мы читаем, так как благодаря буквам, написанным или напечатанным на бумаге, в нашем уме рождаются интересные и красивые образы. Существует много форм магии, но из них люди древности отдавали предпочтение магии действия. Рисовать, читать, писать – это одно; играть – это нечто совсем другое. Воспроизводя определенное движение, актер пробуждал загадочные исконные магические силы самой Вселенной, сотворение которой также начиналось с одного первоначального движения, родившегося внутри единого великого Абсолюта. Когда к этим движениям, воспроизводимым актерами древности, добавлялась магия слова, магия звука с присущей ей силой призывания Божественного, то получались первые театральные представления, не имевшие иной сцены и иных декораций, кроме леса, луга, неба.

В театральных представлениях древних народов для разыгрывания действий использовались разные формы, в основном песнопения, к которым добавлялись танцы и игра на музыкальных инструментах. В течение многих эпох всякий раз, когда человек испытывал потребность магическим способом войти в контакт с тем Высшим, Небесным миром, присутствие которого он чувствовал, но не мог объяснить, он делал это с помощью песнопений, сопровождая их движениями и жестами. К песнопениям добавлялся танец, а к танцу – звучание музыкального инструмента. Священные танцы занимали важное место в жизни человека. Ими сопровождались все значительные события. Когда человек рождался, вокруг него танцевали; когда он достигал нужного возраста, чтобы участвовать в жизни общины, это событие также сопровождали танцами. Танцами праздновались бракосочетания, а когда человек умирал, его душу танцем сопровождали в мир иной.

Все важные изменения и вехи в человеческой жизни отмечались тем, что сегодня мы называем танцем; но в те далекие времена танец нес в себе гораздо более глубокое содержание и смысл. Им сопровождались священные действия, через него проявлялись глубокие законы Природы, управляющие также человеческим телом и его движениями. Древние жрецы с помощью танца вступали в контакт с богами. Можно даже сказать, что жрецы были первыми, самыми древними актерами в мире. Каждый раз, когда они вызывали образы богов, прося у них защиты, покровительства и благословения, каждый раз, когда они призывали немного больше света, чтобы в темноте можно было выбрать путь, по которому идти в жизни, они творили театральное действо. Это был не простой театр, а театр инициатический – он открывал таинственные двери, невидимые для обыкновенных глаз. Благодаря своей мудрости и глубокому знанию законов Природы, жрецы, переходя порог этих дверей, вступали в контакт с теми божественными персонажами, роли которых играли в театральном представлении.

Хотя зарождение театра в истории человечества, как правило, связывается с греческой цивилизацией, можно смело утверждать, что не было народа, который не имел бы своей театральной традиции, идущей из глубины веков, и везде мы наблюдаем один и тот же процесс, одни и те же этапы развития этой традиции. Вначале был театр без сцены и без стен, очень простой, естественный, магический и инициатический – в том смысле, что он давал возможность вступить в контакт с загадочными законами Природы, которые человек всегда воспринимал как часть великого Таинства существования. Во всех культурах происходила постепенная трансформация жрецов в актеров, изображающих ситуации не только божественного плана, но также и плана человеческого. От персонажей, танцев, песнопений, слов, речитативов, мимики и жестов исключительно религиозного характера происходит переход к представлениям, в которых переплетаются между собой темы, имеющие отношение и к героям, и к людям; и так из древнейшего инициатического театра рождается театр, по своему содержанию стоящий гораздо ближе к человеку и его проблемам, но несмотря на это не утративший своей изначальной функции связи с божественным миром.

В Японии испокон веков существовал религиозный театр. Согласно легендам, он появился, когда богиня солнца, поссорившись со своим братом, могущественным богом войны, бежала ото всех и спряталась в пещере, оставив человечество погруженным в глубокую тьму. Увидев это, перед пещерой собираются все боги Природы, пытаясь вернуть ее расположение. В театральной форме, с помощью песнопений, танцев и музыки, они пытаются показать богине, что нет никого красивее и лучше ее. Не выдержав, богиня выходит из пещеры посмотреть представление своих божественных собратьев, и людям, живущим во мраке, вновь возвращается свет солнца. С тех пор люди пытались подражать богам – ведь если боги играют роли, поют и танцуют, чтобы разбудить душу всего сущего и привести в движение определенные могущественные принципы и силы Природы, то почему бы и людям не делать того же? Так рождается в Японии религиозный театр. Его представления проходили в храмах, а иногда в атриумах (портиках) или под открытым небом, в зависимости от того, насколько глубоким было их содержание и какую часть священных Мистерий они отражали. Эти представления всегда носили церемониальный характер и были очень торжественными. Текст в них произносился медленно, но внятно и таким образом, чтобы вибрации каждого слова и каждого звука вступали в резонанс; символические позиции тела и жесты точно соответствовали канону; шаги и движения были замедленными и величественными. Так постепенно, играя в древнем театре, люди осмеливались говорить с богами.

Другая история рассказывает, что в Индии театр родился благодаря богу Брахме, который, имея четыре лица, обладал способностью смотреть одновременно в четырех направлениях (поэтому также говорится, что четыре Веды связаны с четырьмя лицами Брахмы). Брахма сыграл главную роль в величайшем мистическом театральном представлении, рассказывающем о сотворении бесконечной Вселенной. В свою роль он вложил всю душу и всю силу, и в результате этого представления родился наш мир. Брахма долго хранил свою тайну, но потом рассказал о ней единственному человеку – мудрому старцу по имени Бхарата. Вдохновленный этим, Бхарата начинает разрабатывать и развивать различные театральные стили, пытаясь воспроизвести те Мистерии и таинственные знания, которые были ему переданы. С тех пор в Индии существовали религиозные театральные представления, рассказывающие о сотворении мира и об определенных божественных персонажах, которые были напрямую связаны с человеком и его судьбой.

Древнегреческий театр

В Тибете всегда существовал таинственный священный театр, также связанный с богами. В нем не использовались декорации: главным было не создавать для зрителей ту или иную внешнюю иллюзию, а, наоборот, пробуждать в них внутренние образы, идеи, вспышки интуиции. Поэтому основной акцент делался на движениях актера, на его словах и на том, чтобы во время представления каждый зритель мог почувствовать что-то в своей душе.

Нельзя не упомянуть о Греции, об истоках того, что сегодня мы называем театром, о его сокровенной сути и глубоком смысле. Греческий театр начинался не с представлений в изумительно построенных зданиях, а со священных танцев, сопровождавшихся звуками магических музыкальных инструментов. Согласно легенде, когда новорожденного Зевса нужно было уберечь от гнева его отца Крона, пожиравшего своих детей, вокруг ребенка, спрятанного на острове Крит, местные жители исполняли живой, радостный танец, сопровождая его звуками трещоток и других громких инструментов, чтобы заглушить плач мальчика. Танец критян был особым видом театра. Когда в великих храмах оракулов верховный жрец предсказывал судьбу или передавал волю богов, он не делал это произвольно, никогда не отвечал на вопрос сразу. Для того чтобы ответить, ему нужно было создать особую атмосферу с целым рядом театральных и декоративных элементов, чтобы тот, для кого предназначался ответ, хотя бы на мгновение мог ощутить себя на Небе, а не на земле. Поэтому в храме всегда курился ладан; свое слово жрец произносил медленно, глубоким, но чистым драматическим голосом.

Испокон веков жрецы Греции держали в глубокой тайне все, что касалось магических религиозных представлений, и всегда внимательно следили за тем, чтобы это искусство не было доступно непосвященным, а передавалось от одного поколения жрецов к другому. Поэтому все связанное с инициатическими Мистериями тщательно скрывалось и охранялось. Только в особых случаях и в честь особых праздников к этим религиозным магическим представлениям допускались простые люди.

Общепринято мнение, что трагедия родилась в Греции. Как объяснял Аристотель, который, один из немногих, собрал много материалов на эту тему, слово «трагедия» происходит от двух греческих слов – «ода, песнопение» и «козел». Первым исполнителям песнопений, певцам хоров, тем, кто впервые участвовал в Олимпийских состязаниях, всегда в знак благодарности дарили козла как символ Диониса – божества, которому люди посвящали плоды своей души, великого бога жизни, энтузиазма, плодородия и вечного возобновления.

На самом же деле корни трагедии уходят гораздо глубже. За тысячу лет до того, как Эсхил писал свои произведения, в Египте уже существовали театральные представления. В них рассказывалось о трагедии Осириса, растерзанного на куски собственным братом, о трагедии Исиды, в отчаянии разыскивающей останки своего супруга по всему Египту, чтобы вновь соединить их и вернуть ему жизнь. Эти таинственные религиозные представления – Мистерии – происходили за закрытыми дверями храмов, в них участвовали только жрецы. Лишь раз в год двери храма открывались и в представлениях участвовал весь народ, сострадая Осирису, умирающему в муках и воскресающему к вечной жизни, и Исиде, оплакивающей своего супруга.

Недавние исследования ученых, занимающихся переводом текстов папирусов, показали, что за тысячу лет до того, как в Греции появился театр, в Египте уже существовало настоящее театральное произведение из трех действий, которое рассказывало о боге Горе, отыскивающем и побеждающем убийцу своего отца. В нем были предусмотрены даже перерывы, которые заполнялись танцами.

Но как бы то ни было, именно греческой трагедии мы благодарны за то, что она столь ярко выражала в своих произведениях глубокий смысл, который вкладывали в театр люди всех народов и всех времен. Театральное произведение всегда начиналось песнопениями и танцами вокруг алтаря Диониса – бога, который меньше, чем все остальные божества, поддавался объяснениям и описаниям, которого труднее всего было изобразить в какой-либо форме. Диониса называли богом энтузиазма. При анализе этого понятия мы получаем entheos – бога в нас самих, бога, входящего в душу всех ищущих. Поэтому сила Диониса проявлялась в том, что он мог вызвать у человека особое состояние души, благодаря которому тот чувствовал бога в себе не потому, что увидел его, услышал его голос и его имя или мысленно призвал его образ. Человек чувствовал бога в себе, потому что жил им всем своим существом, потому что ощущал себя наполненным его силой, вдохновленным его присутствием, окрыленным и вознесенным к Небу его благословением.

Дионис проникал в душу человека благодаря песнопениям, танцам, ритмам, звучанию инструментов и слов, и люди полностью покорялись магической силе его обаяния. В этом и состояло основное достоинство трагедии: предоставить возможность, хотя бы на мгновение, жить совершенно по-другому, вступить в контакт с Божественным внутри себя и вокруг себя, почувствовать себя богом. Поэтому такой театр назывался инициатическим – он учил людей прикасаться к божественным принципам.

Во многих книгах мы можем найти пространные описания тех удивительных, особых дней, когда граждане Афин собирались в театре. Приходили не только афиняне. Люди совершали целые путешествия со всех концов Греции, изо всех ее городов, чтобы участвовать в театральных представлениях.

В те времена театр представлял собой несколько иное зрелище, чем то, к которому мы привыкли. Сегодня существует много театров и огромное количество разнообразных театральных произведений, постоянно повторяющихся в репертуаре. Мы можем выбирать, в какой театр пойти, какое произведение смотреть, какому актеру выразить свою любовь и уважение. В Афинах, где родилась трагедия, театральное представление было событием уникальным. Эти представления являлись священными праздниками, которые проходили в конце января – начале февраля и в конце марта – начале апреля. Они всегда посвящались Дионису, принципу возобновления жизни и мистического ощущения Божественного присутствия. Это были периоды великого возрождения; люди посещали театр под воздействием сильного импульса, охватывавшего всех, как бывает всегда, когда рождается нечто поистине великое. Развивавшееся действие очаровывало, околдовывало зрителей. Когда уже были созданы первые сцены и первые прекрасные здания для представлений, греки посещали театр не для того, чтобы в очередной раз посмотреть, как создается мир, как спасают Зевса от гнева его отца или как продвигается священное шествие из Элевсина. Для них важнее всего было то, что они являлись не зрителями, не наблюдателями, а участниками всего происходившего, и в этом выражалось особое мистическое чувство их причастности к Божественному. Речь шла не о том, чтобы посредством театрального представления познакомиться с еще одним новым сюжетом, а о том, чтобы, принимая участие в нем, проживать вместе с персонажами все события, понимая, что все во Вселенной и в человеческой жизни происходит согласно закону цикличности. Раз в год повторялось одно и то же театральное произведение, одни и те же действия персонажей, и это давало человеку возможность приобщиться к тому, что всегда циклично повторяется в самой Природе, к великим героям, великим сущностям, великим богам.

Когда говорят о греческом театре, всегда упоминают три больших жанра: трагедию, драму и комедию. Трагедия ближе всего к тому, что мы называем инициатическим театром. В ней Судьба и боги полностью управляют событиями в мире людей. Люди кажутся куклами, влекомыми собственной слепотой и неведением, дошедшими из-за этого до самого дна пропасти, из которой не могут выбраться. Словно вихрь, их носит в разные стороны страшная сила – сила трагедии и сила Рока, а воля богов всегда берет верх над волей людей.

В драме ситуация немного смягчается: воля богов и воля людей иногда совпадают, а иногда боги и люди находят компромиссные решения, идя друг другу навстречу. Люди в драме кажутся более уверенными в себе, более готовыми стать хозяевами собственной судьбы, и им всегда предоставляется возможность искупить свои ошибки, возможность вновь и вновь пытаться, прилагать усилия и преодолевать преграды судьбы. Люди в драме страдают, но они уже не слепы.

Комедия всегда показывала жизнь как интересную и смешную игру. Люди в ней смеются, шутят друг с другом. Боги также подшучивают над людьми, но с любовью и пониманием, словно заботливые родители, которые с умилением наблюдают, как сражаются их чада в стремлении достичь того, что им дорого, и как неуклюжи бывают их действия и попытки. Судьба обходится с людьми более мягко, она не так строга и неумолима – сами люди нечасто дают ей повод гневаться, не нарушая в главном основных законов Природы. Люди в комедии словно дети, утратившие контакт с Мистериями, с Инициацией; на самом деле они не живут, а играют в жизнь. Люди смеются, а потому смеются и боги.

Самое главное в инициатическом театре то, что через все жанры – на глубоком уровне трагедии или на более легком и простом уровне комедии – он передавал определенное учение, подталкивая человека к пробуждению внутренних потенциалов и состояний души, открывая новые дали. Самыми глубокими и самыми закрытыми были Мистерии, истинный инициатический театр, в котором только жрецы полностью понимали, о чем говорилось и что происходило, и знали, каким образом и когда нужно говорить и действовать.

Вторая функция театра состояла в побуждении к размышлению и к очищению, так как все, что происходило на сцене, происходило также и в человеческой душе. Именно это заставляло зрителя задуматься. В своей жизни он проходил через страдания, но благодаря театру у него появлялся иной взгляд на них. Человек получал возможность внутреннего очищения, катарсиса, так как те попытки, решения и выходы из ситуаций, которые предлагались в театральном произведении, соответствовали шагам, в которых нуждался он сам. То же самое относится к финалу спектакля (если вообще можно сравнивать финал в жизни и в театре). Суть финала в театре состояла именно в том, чтобы человек попытался понять и применить этот принцип в своей жизни, зная, что каждое начинание и каждая ситуация имеют свое разрешение. Каким оно будет, зависит не только от богов и Судьбы, но также и от самого человека.

Рассматривая более простые, популярные и доступные людям театральные представления, можно сказать, что они также сыграли очень важную роль. Они являлись прекрасным способом в форме, близкой для души и доступной для понимания, указать людям на существование иной реальности, на которую, не будь этой формы, человек так и не обратил бы внимания. Они показывали, что за занавесом происходит много такого, что не всегда замечается в реальной жизни. Они давали понять, что после того, как опускается занавес, для зрителя настоящая работа только начинается. Ведь если человек не сможет открыть глаза, чтобы замечать в жизни то, что показывалось в театре, ему будет очень трудно уловить другие, незримые для глаз, более высокие духовные истины.

Кто является главным в инициатическом театре – автор, актер, зритель? Может ли любой человек написать произведение для театра?

Очевидно, что существует огромная разница между авторами эпохи классической греческой трагедии и теми, кто сегодня, зачастую не будучи профессионалами, берутся создавать пьесы (хотя всегда есть прекрасные исключения из правила).

Биографы Эсхила рассказывают, что писал он только тогда, когда был вдохновлен импульсом и силой Диониса; часто то, что изливалось из его души, пугало его, заставая врасплох. Эсхил был настолько погружен в Мистерии, в получаемые через них познания и мудрость, что загадочной и таинственной была не только его жизнь, но и смерть. Казалось, что в коллегиях жрецов все желали, чтобы он замолчал, перестал писать о сокровенном.

Столь сильным было его вдохновение и его способность проникать в глубокие таинства существования, что он открывал величайшие сокровенные истины, рассказывать о которых в рамках театрального действия, не искажая и не профанируя их, многие считали невозможным. В любом случае, большинство публики было не готово воспринять то глубокое содержание, которое передавалось таким способом.

Главным для автора является руководящий им принцип – вдохновение. Без вдохновения, без контакта с высшей Идеей, или Архетипом, невозможно создать не только театральное произведение, но и любое произведение искусства.

В греческом театре зрители не были простыми наблюдателями, сидящими на каменных трибунах. В эпоху, когда зарождались великие театральные представления, люди начинали смотреть пьесу на восходе солнца и заканчивали на закате (с небольшими перерывами). Но все это время зрители лишь формально оставались на своих местах – на самом деле они были на сцене, жили жизнью персонажей. Как говорил Аристотель, публику переносили в иной мир великие чувства страха и сострадания. Речь идет не об обычном ощущении страха. Это особое состояние рождалось, когда зритель проникался судьбой персонажа. Он боялся за него и одновременно за себя. Он страшился тех последствий, которые могут возникнуть, когда из-за собственного неведения, по собственной глупости человек нарушает неумолимые законы природы. Человек боялся реакции Судьбы на нарушение универсального порядка и гармонии. Именно благодаря этому чувству страха зрители более глубоко осознавали собственные ошибки, а также свои обязательства и ответственность за все, что происходит с ними и вокруг них. Они проявляли искреннее соучастие и сочувствие к великим героям, к тем, кто умеет проходить испытания с гораздо большим достоинством и благородством, чем они сами. Это было священное сострадание, благодаря которому зрители разделяли с персонажами добро и зло, радости и переживания. Они понимали, что каждое существо, начиная с богов и кончая человеком, переживает трудности и ситуации жизненного выбора, которые больше, чем всех остальных, мучают именно людей: это момент, когда приходится выбирать между человеческим и божественным. Зритель испытывал сострадание к персонажу и к самому себе, и в нем пробуждался удивительный процесс катарсиса, внутреннего очищения.

Актеры полностью жили инициатическим театром, каждый из них входил в роль так, словно она была создана для него. В течение представления актер несколько раз менял костюмы, маски, голос. Он играл разных персонажей одновременно. Роль мученика сменялась ролями женщины, старца, ребенка. Таким образом актер мог почувствовать, какими изменчивыми и относительными являются многие ситуации в жизни, как быстро они приходят и уходят, что значит родиться и что значит умереть. Он также мог почувствовать, как мало различаются между собой мужские и женские персонажи, состояние актера на сцене и зрителя перед ней.

Играя на сцене, человек жил многими жизнями на протяжении нескольких часов; за считанные минуты он проходил самые разнообразные этапы истории человечества. Если он был подлинным актером, то именно для него был создан инициатический театр.

Возвращаясь к театру нашего времени, можно сказать, что сегодня в его распоряжении находится многое из того, чего не существовало раньше, в том числе совершенные сценические и технические спецэффекты для воспроизведения перед зрителем самых разных обстоятельств и состояний. Но часто не хватает именно того древнего духа актера и духа зрителя, который позволял обоим жить тем, что происходит на сцене. Случается, что даже когда актеру удается уловить дух своего персонажа, он оказывается неспособен передать его, зажечь им зрителя.

С другой стороны, как изменилось содержание театральных представлений с тех пор! Сегодня в театре мы часто смотрим сцены из повседневной жизни с ее мелкими интересами, нам приходится наблюдать за тем, как люди ссорятся, враждуют, уничтожают друг друга – сюжеты, ничем не отличающиеся от того, что можно прочесть в любой газете. Мы все с удовольствием участвуем в этой коллективной театральной психотерапии (столкновение со стрессами, их выведение «наружу»), но таким образом мы не открываем никаких новых дверей, никаких новых далей, не учимся ничему новому. Инициатический театр, каким его создавали в древности, всегда ставил своей основной задачей научить чему-то, подтолкнуть к внутренним изменениям, трансформации. Профессор Ливрага, посвятивший одну из своих книг греческой трагедии, говорил, что инициатический театр никогда не был ни фарсом, ни чем-то искусственным. Он представлял собой живую реальность вне времени и пространства.

В своей жизни мы подвластны категориям и законам физического пространства и времени, оказывающим на нас давление, заставляющим совершать определенные, ограниченные действия за определенный временной интервал. В инициатическом театре, в этом прекрасном театре познания и ученичества, существовала абсолютная реальность, наполненная вечными ценностями, и человеку, погружавшемуся в нее, становилось совершенно не важно, какое пространство и какое время ему потребуется. Важна была та суть, которую он извлекал, то, что он узнавал и чему учился, тот живой внутренний опыт, который он уносил с собой.

Основная задача инициатического театра состояла в том, чтобы с каждого представления зрители выходили другими, немного более обогащенными в отношении человеческих качеств, понимания смысла существования. Но самое главное заключалось в том, что для этого не обязательно было испытывать «на собственной шкуре» все ситуации, события и противоречия реальной жизни.

Мы не можем говорить, что только древний инициатический театр преодолевал границы пространства и времени, так же как не можем призывать вернуться назад: категорий «назад» и «вперед» не существует. Мы можем предложить лишь вернуться к истокам инициатического театра, для того чтобы возродить его священные принципы и элементы, чтобы вновь, уже в другой форме, попытаться создать Театр жизни. Очень хочется возродить такой театр, в котором вновь стало бы возможно жить происходящим, а не просто наблюдать за ним, театр, в котором сидящие перед сценой магическим образом могли бы почувствовать себя одновременно и зрителями, и актерами, чтобы вернуться к глубинам собственной Души, к невидимой сути всего окружающего, как делали наши предки.

Откуда мы, кто мы, куда мы идем? В ответе на эти вопросы и заключается смысл инициатического театра.

Для того чтобы ответить на них, нужно, чтобы в душе каждого зрителя закрылось что-то старое и открылось нечто новое. Сегодня у нас нет инициатических театров, но несмотря на это мы также чувствуем потребность передать идеи, вечные ценности, принадлежащие человечеству всех времен и эпох. Ведь это то же самое человечество, которое живет сегодня и которое будет жить завтра.

Почему бы не помечтать о том, что среди людей, живущих в наше время, могут найтись те, кто был бы готов возродить театр, чтобы вновь научиться жить, чтобы вновь кто-то научил нас жить? Верить в это хочется хотя бы потому, что, так или иначе, желая этого или нет, каждый из нас играет определенную роль в великом Театре жизни, театре вечном, поистине инициатическом.

Мадрид, 1995 г.

Читая мифы и обращаясь к истории, мы не раз замечали, насколько они отличаются друг от друга. Как правило, под историей мы подразумеваем события, происходившие там-то и тогда-то и связанные с известными личностями, – одним словом, достоверные факты, не подлежащие сомнению, поскольку о них пишут всеми признанные и авторитетные историки. А мифами мы, наоборот, называем в основном то, что считаем фантастическими рассказами, в которых время и место действия неопределенны, факты сомнительны, а речь идет уже не о реальных исторических персонажах, а о вымышленных героях, вряд ли существовавших вообще.

Лабиринт – это настоящий Миф, это рассказ о героях и событиях, которые историческая наука не признает реальными, но рассматривает как символы.

Мы считаем, что в основе любого мифа, любого образа, любого символического повествования лежит реальность, пусть не всегда историческая. Миф точно описывает реальность психологическую: человеческие переживания, психические процессы и формы скрываются за символами, которые передавались из поколения в поколение и наконец дошли до нас, чтобы мы разгадали их, сняли с них вуаль и вновь увидели их сокровенный смысл, осознали их глубинную суть.

Миф о лабиринте – один из древнейших, и, осмелюсь сказать, он похож на мифы всех древних цивилизаций, говорящие, что лабиринт – это труднопроходимый и неясный путь, на сложных и извилистых тропах которого немудрено затеряться. Иногда в сюжет этого мифа вплетается рассказ о необыкновенном человеке, о герое или мифическом персонаже, который преодолевает лабиринт и находит ключ к решению загадки, представшей перед ним в форме пути.

Когда мы говорим о лабиринтах, то сразу же вспоминаем самый известный из них, о котором сохранилось свидетельство в греческой мифологии – в простой и доступной форме, близкой к детской сказке: лабиринт острова Крит. Я не хочу говорить о нем так же упрощенно, как это делается в известных легендах, мы откроем более глубокие его пласты и проанализируем археологические находки, сделанные на Крите, чтобы понять, чему поклонялись критяне и чем в действительности был для них лабиринт. И мы увидим, как этот рассказ приобретет сложную символическую форму, и он уже не будет казаться нам таким детским.

Итак, одним из древних символов Крита, связанных с его верховным божеством, была обоюдоострая секира, которую можно представить в виде двух пар рогов, одна из которых направлена вверх, другая вниз. Эта секира связывалась со священным быком, культ которого был широко распространен на Крите. Она получила название «лабрис» и, согласно более древней традиции, послужила орудием, с помощью которого бог, позже получивший от греков имя Арес-Дионис, прорезал Первый Лабиринт.

Вот его история. Когда Арес-Дионис, бог изначальных времен, очень древний бог, сошел на землю, ничто еще не было сотворено, ничто не обрело еще форму, существовал лишь мрак, темнота. Но, согласно легенде, с небес Аресу-Дионису было дано орудие, Лабрис, и именно этим орудием, этим оружием он сотворил мир.

Арес-Дионис начал ходить посреди мрака, описывая круг за кругом. (Это весьма любопытно, ведь современная наука открыла, что мы, оказавшись в темноте в незнакомом помещении или пытаясь выйти из какого-то просторного, но неосвещенного места, чаще всего начинаем ходить по кругу; так же происходит, когда мы теряемся или блуждаем по лесу. Мы дали такое сравнение, потому что с самого начала хотим подчеркнуть, что символизм лабиринта связан с определенными атавизмами, присущими человеку.)

И вот Арес-Дионис начал ходить по кругу, рассекая темноту и прорезая борозды своей секирой. Дорога, которую он прорезал и которая с каждым шагом становилась светлее, и называется «лабиринт», то есть «путь, прорубленный Лабрисом».

Когда Арес-Дионис, рассекая мрак, дошел до самого центра, до цели своего пути, он увидел вдруг, что у него уже нет той секиры, что была вначале. Его секира превратилась в чистый свет – он держал в своих руках пламя, огонь, факел, который ярко освещал все вокруг, ибо бог совершил двойное чудо: одним острием секиры он рассек тьму вовне, а другим – свою внутреннюю тьму. Таким же способом, как он создал свет снаружи, он создал свет в самом себе; так же как он прорезал внешний путь, он прорезал и путь внутренний. И когда Арес-Дионис дошел до центра лабиринта, он достиг конечной точки своего пути: он достиг света, достиг внутреннего совершенства.

Таков символизм критского мифа о лабиринте, самого древнего из дошедших до нас. Более поздние предания мы знаем намного лучше.

Самое известное из них – миф о загадочном лабиринте, созданном Дедалом, удивительным архитектором и изобретателем с древнего Крита, чье имя теперь уже всегда ассоциируется с лабиринтом, запутанным путем.

Имя Дедал, или Дактиль, как его иногда называют, на древнем языке греков означает «Тот, кто создает», «Тот, кто работает руками, строит». Дедал – символ строителя, но не просто создателя комплекса парков и дворцов, коим являлся лабиринт царя Миноса, а строителя в более глубоком смысле слова, возможно, сходном с символикой самого первого божества, построившего во мраке Лабиринт Света.

Лабиринт Дедала не был ни подземным сооружением, ни чем-то темным и извилистым; это был огромный комплекс домов, дворцов и парков, задуманный так, что тот, кто в него входил, не мог найти выход. Дело не в том, что лабиринт Дедала был ужасен, а в том, что из него невозможно было выйти.

Дедал построил этот лабиринт для критского царя Миноса, почти легендарного персонажа, чье имя позволяет нам познакомиться с очень древними преданиями всех народов той эпохи.

Минос жил в сказочном дворце, и у него была жена Пасифая, из-за которой разыгралась вся драма, связанная с лабиринтом.

Желая стать царем, Минос рассчитывал на помощь еще одного могущественного бога, повелителя вод и океанов Посейдона. Для того чтобы Минос чувствовал его поддержку, Посейдон совершил чудо: из вод и морской пены он создал белого быка и подарил его Миносу в знак того, что тот действительно является царем Крита.

Однако, как говорит греческий миф, случилось так, что супруга Миноса безнадежно влюбилась в белого быка, мечтала только о нем и желала лишь его. Не зная, как к нему приблизиться, она попросила Дедала, великого строителя, соорудить огромную бронзовую корову, прекрасную и привлекательную, чтобы бык ощутил влечение, в то время как Пасифая скроется внутри нее.

И вот разыгрывается подлинная трагедия: Дедал создает корову, Пасифая прячется в ней, бык подходит к корове, и от этого странного союза женщины и быка появляется наполовину бык, наполовину человек – Минотавр. Это чудовище, этот монстр поселился в центре лабиринта, который в тот же миг превратился из комплекса парков и дворцов в мрачное место, внушающее страх и печаль, в вечное напоминание о несчастье царя Крита.

Некоторые древние предания, помимо критских, сохранили менее упрощенное толкование трагедии Пасифаи и белого быка.

Например, в легендах доколумбовой Америки и Индии есть упоминания о том, что миллионы лет тому назад на определенном этапе эволюции человека люди сбились с пути и смешались с животными, и из-за этого извращения и нарушения законов Природы на земле появились настоящие чудища, гибриды, которых сложно даже описать. Они вселяли страх не только потому, что обладали, подобно Минотавру, злым нравом; на них лежала печать позора от союза, который не должен был состояться, от тайны, которая не должна была открыться до тех пор, пока все эти события не сотрутся из памяти человечества.

Итак, связь Пасифаи с быком и рождение Минотавра имеют отношение к древним расам и к тем давним событиям, которые в определенный момент стерлись из памяти людей.

С другой стороны, чудовище Минотавр – это слепая, аморфная материя без разума и цели, которая скрывается в центре лабиринта, ожидая жертв от своего благодетеля.

Проходят годы, продолжает легенда, и Минотавр в своем лабиринте действительно превращается в нечто ужасающее. Царь Крита, победив афинян в войне, облагает их страшной данью: каждые девять лет они должны направлять семь юношей и семь невинных девушек в жертву Минотавру. Когда наступает срок выплаты третьей дани, в Афинах против этого восстает герой, обладающий всеми достоинствами, – Тесей. Он дает себе обещание не принимать правление городом до тех пор, пока не освободит его от напасти, пока не убьет Минотавра.

Тесей сам записывается в число юношей, которые должны стать жертвами чудовища, отправляется на Крит, пленяет сердце Ариадны, дочери Миноса, и добивается, чтобы она дала ему клубок ниток, с помощью которого он сможет пройти через лабиринт и затем, убив Минотавра, найти из него выход. Клубок сыграл в этой истории важнейшую роль. Тесей входит в лабиринт и, проникая все дальше в его сложные и запутанные коридоры, разматывает нить. Дойдя до центра, он благодаря своей колоссальной силе и воле убивает Минотавра и находит выход.

В простых и наивных историях Тесей убивает Минотавра мечом, иногда – кинжалом. Но в самых древних повествованиях, а также на изображениях на древних аттических вазах Тесей убивает Минотавра секирой с двойным лезвием. И вновь герой, проложивший себе путь в лабиринте, дойдя до центра, совершает чудо с помощью Лабриса, двойной секиры.

Нам предстоит решить еще одну загадку: Ариадна передает Тесею не клубок, а веретено с нитками. И, проникая в глубь лабиринта, Тесей разматывает именно его. Но герой возвращается к выходу, подбирая нить и снова сматывая ее, и из лабиринта выносит уже действительно клубок – идеально круглый шар. Этот символ также нельзя назвать новым. Веретено, с которым Тесей идет в лабиринт, символизирует несовершенство его внутреннего мира, который он должен «развернуть», то есть пройти ряд испытаний. Шар, что он создает, подбирая нить, – это совершенство, которого он достиг, предав смерти Минотавра, а значит, пройдя испытания и выйдя из лабиринта.

Внутренняя поверхность краснофигурного килика с изображением подвигов Тесея. В центре – убийство Минотавра. Вверху слева направо: Тесей сражается с Киркионом; замахивается секирой на лежащего на ложе Прокруста; замахивается тазом на Скирона, тогда как морская черепаха поджидает за скалой добычу; ловит марафонского быка; сгибает сосну, к которой привязан Синид; нападает на свинью Феи. 440–430 годы до н. э. Британский музей

Лабиринтов, так же как и Тесеев, было много. Есть они и в Испании. На протяжении всего пути к Сантьяго де Компостелла и во всей Галисии есть бесконечное множество древнейших изображений лабиринтов на камне, которые зовут пилигрима ступить на путь к Сантьяго и пройти эту дорогу, а нам они прямо указывают на то, что в своем символическом и духовном значении этот путь является лабиринтом.

В Англии, в знаменитом замке Тинтагель, где, согласно легенде, родился Король Артур, тоже были свои лабиринты.

Мы встречаем их и в Индии, где они были символом размышления, сосредоточения, обращения к истинному центру.

В Древнем Египте в древнейшем, основанном почти в додинастический период городе Абидосе существовал лабиринт, представлявший собой круглый храм. В его галереях проводились церемонии, посвященные времени, эволюции, а также бесконечным дорогам, которые проходил человек, прежде чем достичь центра, что означало встречу с истинным Человеком.

Согласно истории Египта, лабиринт из Абидоса был, судя по всему, лишь очень малой частью огромного лабиринта, описанного Геродотом, который считал египетский лабиринт столь колоссальным, удивительным и невообразимым, что рядом с ним меркнет даже Великая Пирамида.

Сегодня мы уже не можем увидеть этот лабиринт, у нас есть только свидетельство Геродота. Долгие века за особенности изложения люди называли его отцом истории, Геродотом правдивым и давали еще много похожих имен, но, когда не все его описания подтвердились, мы, естественно, решили, что Геродот не всегда был уверен в своих словах. С другой стороны, современная наука подтвердила истинность стольких его описаний, что, наверное, стоит набраться терпения и подождать – вдруг археологи откроют лабиринт, о котором писал греческий историк.

Немало лабиринтов было и в готических соборах средних веков. Один из самых известных, изображения которого довольно распространены, – лабиринт, выложенный на каменном полу главного собора в Шартре. Он был создан не для того, чтобы кто-то в нем затерялся, но для того, чтобы по нему шли: это был своего рода путь инициации, путь свершения и путь достижений, который должен был преодолеть кандидат, ученик, тот, кто стремился быть принятым в Мистерии.

Действительно, потеряться в лабиринте Шартра крайне сложно: все его дороги исключительно символические, все повороты и перепутья видны. Самое главное здесь – достичь центра, квадратного камня, на котором гвоздями обозначены различные созвездия. Для человека это аллегорически означает достичь Неба и стать в один ряд с божествами.

Похоже, что все подобные мифы древности и все символические лабиринты готических соборов отражают не столько историческую реальность, сколько психологическую. А психологическая реальность лабиринта жива и поныне. Если в древности говорили об инициатическом лабиринте как о пути, проходя который человек мог реализовать себя, сегодня мы должны говорить о лабиринте материальном и психологическом.

Увидеть материальный лабиринт нетрудно: окружающий нас мир, то, с чем мы сталкиваемся в жизни, то, как мы живем и как себя проявляем, – все это часть одного лабиринта. Сложность в другом: тот, кто попадал в критские парки и дворцы, даже не подозревал, что вошел в лабиринт; так и мы в нашей повседневной жизни не осознаем, что находимся в лабиринте, который затягивает в себя человека.

С психологической точки зрения смятение Тесея, жаждавшего убить Минотавра, имеет ту же природу, что и смятение человека, который растерян и испуган.

Мы испуганы потому, что чего-то не знаем и не умеем; испуганы потому, что чего-то не понимаем и из-за этого чувствуем себя неуверенными. Наш страх обычно проявляется в том, что мы не можем выбрать, не знаем, куда идти, чему посвятить свою жизнь; он проявляется в вечной обыденности и посредственности, изнурительной и печальной: мы готовы на все, лишь бы не принимать решения и не проявлять хотя бы немного твердости.

Растерянность – еще одна болезнь, которая преследует нас в современном лабиринте на психологическом плане. Эта растерянность возникает оттого, что нам самим очень сложно решить, кто мы, откуда пришли и куда идем. Эти три вопроса – главная причина нашей растерянности, хотя они столь просты и бесхитростны, что кажутся нам детскими. Есть же какой-то смысл в нашей жизни, кроме постоянного пребывания в растерянности? Для чего мы работаем и ради чего учимся? Для чего мы живем и что такое счастье? К чему мы стремимся? Что такое страдание и как его распознать?

С психологической точки зрения мы по-прежнему блуждаем в лабиринте, и, хотя в нем нет чудовищ и узких коридорчиков, нас постоянно подстерегают ловушки.

И именно миф предлагает нам решение. Тесей не входит в лабиринт с пустыми руками, и было бы странно, если бы мы с пустыми руками искали выход из него. Тесей берет с собой два предмета: секиру (или меч – как вам больше нравится), чтобы убить чудовище, и веретено с нитками, свой клубок, чтобы найти путь обратно.

Попробуем расшифровать их символику.

Секира и меч всегда были символами воли. Как много преданий Средневековья говорят о мече в камне, извлечь который может только человек с сильной волей! Что же означает вытащить меч из камня? Это вертикальная воля, которую извлекают из горизонтальной по своей природе материи. А это значит, что один из главных видов оружия, который необходим нам, чтобы прорубить дорогу в лабиринте, – это Воля, сила воли.

Еще одно важнейшее оружие – это нить, гибкая нить, которая протягивается по всем проходам лабиринта, чтобы мы нашли дорогу назад. Нить означает постоянство; более того, она символизирует нашу память. Почему нам нужна нить в лабиринте? Потому что мы не можем запомнить, куда движемся, куда идем, с какими преградами сталкиваемся и где находится выход. И мы используем волшебную силу нити, которая укажет нам обратную дорогу. Это возможность не повторять в лабиринте одни и те же ошибки, возможность узнать те места, которые мы прошли, двигаясь по пути нашей эволюции, и понять, какие дороги нам предстоит пройти и как мы должны пройти их.

Ариадна для греков – это душа, которая дает Тесею ответ, ключ, указывает ему выход, подсказывает решение именно в тот миг, когда он теряет всякую надежду. Она переживает за нас, она подсказывает нам решение в самый нужный момент – такова Ариадна, Душа, спасительница, которая всегда появляется вовремя, чтобы помочь нам справиться с задачей.

Минотавр – это буйство материи, которая втягивает в себя и поглощает все, что встречает на пути. Необходимо уничтожить эту буйно растущую материю прежде, чем она уничтожит Тесея, вошедшего в лабиринт.

Сегодня, осознав значение лабиринта и проникнув в него, подобно герою греческой мифологии, мы должны осознать необходимость найти из него выход. Тот, кто сделает это, разрушит лабиринт.

Но важно иметь в виду, что выход из лабиринта находится не вовне – он в самом центре, в самом сердце лабиринта. Не пройдет лабиринт тот, кто, войдя в него и видя темные закоулки и перепутья, пугается и обращается в бегство; не пройдет его тот, кто убегает от центра, бесцельно блуждает в лабиринте или просто не решается войти. Мы должны действовать подобно Тесею: смело входить, продвигаться вперед, достигать самого центра. Выход из лабиринта именно в центре, а не где-то снаружи.

Мы должны обладать отвагой Тесея, чтобы встречать чудовищ лицом к лицу.

Конечно же, нам пришлось бы несладко, если бы мы встретили это доисторическое существо – полубыка, получеловека. Но у нас свои чудовища, которые нападают на нас и с которыми нам придется сражаться, если мы на это отважимся, – чудовища повседневности. Сомнения, предрассудки, злоба, страх, неуверенность живут в нас, даже не имея физического тела, и обладают таким же могуществом и влиянием, какое имел Минотавр с острова Крит. Мы должны научиться противостоять этим чудовищам, вооружившись Волей, Разумом и Памятью.

Древние говорят, что невозможно просто пройти лабиринт, и лучший способ передвижения по нему – это танец или шаги, которые описывают определенные фигуры: фигуры на поверхности, фигуры в пространстве, фигуры ритуальные и магические. В каком-то смысле по дороге жизни мы тоже должны продвигаться танцуя, определяя таким образом процесс эволюции.

Если мы добьемся того, что с каждым шагом будем перемещаться не только в горизонтальной плоскости лабиринта, но и подниматься на ступеньку выше, к более высокой цели, это будет означать, что мы уже совершаем загадочный танец Эволюции и что мы научились делать точные и ритмичные шаги – не когда и куда угодно, но действительно шаги по пути.

Всем нам еще предстоит поработать над тем, чтобы разбудить в себе Тесея, дать ему жизнь, вывести на свет. В каждом из нас существует второе начало, которое не рождается на свет физически, но в котором проявляется наш внутренний герой, вооруженный лучшим своим оружием, в лучших доспехах, обладающий силой и прекраснейшими достоинствами.

Конечно же, все мы разные, и не все одинаково смелые и отважные; более того, когда придет время проявить героизм, мы будем действовать по-разному. Кто-то станет героем в одной сфере, а кто-то – в другой. Одни посвятят себя учебе, наукам, искусству, религии, политике; другие все силы направят на размышления. Кто-то отдаст всего себя семье, любимым существам или же просто тому, чтобы сделать жизнь людей вокруг лучше.

Все это станет настоящим подвигом, если будет выражением нашей истинной, внутренней сути. Именно для этого мы выбрали в качестве примера греческого героя, который проник в лабиринт, убил чудовище и встретился со своей душой, которая помогла ему найти выход. Эта старая тема в очередной раз позволяет нам подтвердить одну истину: прошли годы, но цивилизация изменилась лишь внешне.

Задача пройти лабиринт и найти выход из него все еще стоит перед нами. Оружие Тесея может стать и нашим оружием, и герой, украшающий страницы легенд, живет в каждом из нас!

Желая произвести впечатление на слушателя и наглядно продемонстрировать мощь какой-нибудь крепости, часто говорят так: «На ее стене легко могут разъехаться две колесницы (или кареты, или машины – в зависимости от исторических пристрастий рассказчика)». Что ж, звучит весьма впечатляюще… Но как в таком случае быть с Вавилоном? Ведь ширина стен этого древнего города достигала 21 метра! Тут можно смело этап «Формулы I» проводить, и еще место для зрителей останется!

Древние цивилизации словно бы призваны поражать нас величием своих замыслов и грандиозностью построек. Например, Карфаген. Периметр этого античного города-крепости, стоявшего на северной оконечности Африки (современный Тунис), ни много ни мало – 29 километров. С суши Карфаген был окружен тройной стеной, надежно защищавшей центральную часть города – цитадель Бирсу, коммерческую и военную гавани, а также предместье – Мегару, где проживало до 700000 (!) человек. О масштабах укреплений можно судить по такому факту: в основании внутренней стены свободно умещались казармы для 24 000 солдат гарнизона крепости, конюшни на 4 ООО лошадей и стойла для 300 боевых слонов.

Не менее, чем Карфаген, впечатляет размахом крепостного строительства и его неизменный соперник – Рим. В конце III века император Аврелиан (270–275) окружил Вечный город поясом новых стен. Замкнувшись, они вобрали в себя городскую территорию площадью около 1400 гектаров. Для сравнения: это почти в 50 раз больше, чем территория Московского Кремля, который, кстати, считается самой мощной средневековой крепостью Европы.

Но даже при таком размахе крепостного строительства в странах Средиземноморья впечатление несколько бледнеет при взгляде на другую часть света – Древний Китай. В то время как в Европе и Северной Африке строились крепости-города, жители Поднебесной, со свойственным им нестандартным подходом, решили обнести стеной… целую империю. Благо сама природа им в этом помогла – с востока и юга Китай окружают моря, а с запада – высочайшие горные хребты. Остается только северная граница. Именно здесь около 214 г. до н. э. возводится стена общей протяженностью 5000 километров. Такую стену даже сравнить не с чем. Космонавты рассказывают, что, помимо египетских пирамид, это единственное рукотворное сооружение, которое невооруженным глазом видно из космоса. Под стать грандиозности постройки и исторические события, связанные с ней. Например, мало кто знает, что для защиты Великой Китайской стены впервые в мире была применена ракетная техника. А было это – не удивляйтесь! – 770 лет назад, при отражении монгольских орд.

Крепостью-гигантом с полным на то основанием называют и Смоленскую крепость. В начале XIX века французский писатель Стендаль, в один голос с австрийским послом, побывавшим в России еще в XVI веке, приравнивал ее величие к величию града Рима.

Строили эту крепость всем миром, всеми городами Московского государства. По указу царя Федора Ивановича с 1596 по 1602 г., пока шло строительство, на Руси вообще было запрещено возводить не только каменные палаты, но и церкви. Под страхом смертной казни воспрещалось класть печи, делать плиты для могил, жернова, точила, горшки, кувшины…

Но зато когда строительство закончилось… «Ожерельем всея Руси» назвал Борис Годунов смоленскую цитадель. На шесть с половиной километров протянулась великанская стена толщиной 5–6 метров. На ней-то уж точно разъедутся два экипажа, а при желании даже в футбол поиграть можно. Но не стоит, потому что с высоты 15 метров падать далеко. Внутри Смоленской крепости даже и сегодня еще помещается целый город. А охраняли его 38 башен. Одна из них – по имени Орел – летит, распахнув крылья-прясла, над приднепровскими просторами.

Руководил грандиозным строительством зодчий и градостроитель Федор Конь, который еще до постройки смоленской стены уважительно именовался «государевым мастером» Федором Савельевичем – по тем временам немалая честь для крестьянина.

«Положили мы такую красоту неизглаголенную, что подобно ей не будет во всей поднебесной!» – так отзывается летописец на это немаловажное событие.

Смоленский исполин выдержал и почти двухлетнюю осаду 22-тысячного войска Сигизмунда III, и войну 1812 года, и Великую Отечественную. Каждый век оставил свой шрам на стене города. Из 38 башен уцелело только 17. Но крепость по-прежнему стоит. Держит оборону.

Но строились эти колоссальные крепости, конечно, не для того, чтобы удивлять современных туристов. Прочные стены и высокие башни, прежде всего, оберегали самое ценное – центр города или страны, цитадель. Разными именами называли люди свою священную гору: греки – Акрополь, римляне – Капитолий, русские – Кремль, но всегда одинаково отважно при первой опасности вставали на ее защиту.

Смоленская крепость

Карфаген

Рим

Китайская стена

Крепости-великаны… Такими же великанами должны были быть и их создатели, и их защитники. Сегодня мы смотрим на старые, израненные цитадели снизу вверх – что вполне понятно. Но иногда и сверху вниз – мол, кому вы теперь нужны, ветераны! Но они и не такое видели за свою долгую жизнь и потому только тихо усмехаются в ответ…

Ныне чем больше говорят о свободе, тем меньше ее становится, хотя пришло ее время: без свободы ничто состояться не может, ни отдельный человек, ни жизнь во Вселенной. Тем не менее именно свобода не дается человеку. Не потому ли, что ее ищут не там, не в себе, а извне, она же рождается изнутри? В чем же причина неуловимости свободы? Ответ был дан более 2000 лет назад: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин. 8, 32). Но с тех пор человек не столько познавал Истину, сколько самоутверждался, возомнив себя истиной в последней инстанции, «мерой вещей». Сама же «мера» не есть Истина, а лишь путь к ней, если это та «мера», соблюдая которую душа пребывает в равновесии и доходит до «полноты», писал святой Августин. В своей «Исповеди» он утверждал: «Я нашел, что под моей изменчивой мыслью есть неизменная, настоящая и вечная истина». Что же мешает стремиться к вечной Истине? «Почему же истина возбуждает против себя ненависть, и человек Твой, проповедующий истину, делается врагом людей? Не потому ли, что они сначала избирают для себя любимый предмет, а потом желают, чтобы их любимый предмет был истиною… Они ненавидят истину из-за того предмета, который любят вместо истины… В наказание за это он сам не может скрыться от истины, а истина скрывается от него».

Что следует из этой всеобъемлющей мысли святого? Во-первых, что часть подменила Целое, но «всякая часть, которая не согласуется с целым, безобразна», человек же «прилепляется к одной части, к мнимому единству». В примечаниях к «Исповеди» уточняется мысль Августина: Бог «привел все к единому порядку»; этот порядок и делает из мира «единое целое» – universitas. Эту целостность человек «разрывает», предпочтя ей, из личной гордости и личных симпатий, «одну часть», «мнимое единство»; он, таким образом, ставит «часть» выше «целого»; достоинством, принадлежащим «целому» – universitati, – он облекает «часть». Во-вторых – и это никак не дается сознанию непросветленного, частичного человека, ибо недоступно проверке в опыте, – Истина не может не состояться, не быть, признает ее человек или нет, ибо задана изначально.

Истина есть Целое, значит, человек, отпавший от Истины, отпал от себя. Отпав от себя, отторгся Бытием – за ненадобностью. Освобожденный от Бытия, предоставленный самому себе человек возомнил себя свободным от всяких моральных обязательств, кроме обязательства обогащения, не замечая, что при этом из жизни ушло нечто самое ценное, что и делало его человеком.

Можно говорить о психологии «части» у подавляющего большинства (в прямом и в переносном смысле), чье видение искажено по причине незнания (буддийская авидья – помраченное сознание, которое ложное, кажущееся принимает за истинное). Но в начале XXI века это неведение, непонимание происходящего угрожает существованию людей. Можно сказать, все конфликты, войны, иррациональное насилие, религиозные распри, все абсурдное в жизни происходит из-за этой искаженной меры, или искаженного сознания, поставившего часть на место Целого. Похоже, распалась не только «связь времен», но и связь пространств, сама Основа разошлась в разные стороны, и разверзлась бездна. «Бездна призывает бездну», – сказано в Псалмах.

Человек действительно мера вещей, по мере и воздается. Дробный человек дробит действительность, низводит мир в низшие сферы вопреки человеческому предназначению одухотворять сущее, соединять земное с небесным. Отпав от Бога, человек отпал от себя, и все начало рассыпаться. Потому и заговорили о необходимости нового мышления, которое только и может спасти мир от окончательной гибели. Прошло более полувека с тех пор, как прозвучал этот призыв в известном «Манифесте» Рассела-Эйнштейна, но опасность уничтожения еще более возросла. То, что происходит в нашем безумном мире, подтвердило опасения ученых.

Сознание не изменилось, продолжает господствовать психология части. Но часть обречена на зависимость – от власти, от себя, от других, от времени. Ощущение убывающего времени, видимо, идет от греческого представления о замкнутом пространстве: «Путь вверх-вниз один и тот же», – скажет Гераклит, мудрейший из греков. Греческий ум поставил пределы Бытию, в отличие от китайского Великого Предела-Тайцзи – беспредельного. Время сжалось, уплотнилось, как дробь. Кто бы мог подумать, что вызывающий благоговение «миг» ополчится на человека? Но изменилось не время, а человек отпал от Бога, и время вслед за ним отпало от вечности, стало неуправляемым, превратилось в стихию. Всякая же стихия разрушительна. На скорости все теряет себя – «Отмирает способность мыслить, уступая способности видеть, слышать, обонять, осязать», пишет норвежский антрополог Томас Эриксен. Если отпала от ума душа, человек теряет ориентиры. Всякая односторонность – чувство или разум, – теряя связь с Целым, назови его Дао, Логосом, Духом, – саморазрушается. Время тиранит человека, потому что нынешний человек не способен сопротивляться ему. И чем больше гонится человек за временем, тем меньше его остается. Времясберегающие технологии, утверждает Эриксен, приводят к обратным результатам. Срочные дела не позволяют делать главное. Не оттого ли время восстало на человека, что и его обезличили? Не человек распоряжается временем, а время распоряжается человеком. Таков результат борьбы с собственными измышлениями.

Буддисты признают единственный вид борьбы – с невежеством, незнанием законов Бытия. Другие виды борьбы – за свободу слова, за права личности, за конституцию – необходимы, чтобы как-то сдерживать насилие и называть вещи своими именами, но они не могут дать свободы. Темное сознание превращает завоевания человечества в темную силу. Зло не уменьшилось: наш мир показывает это. Значит, что-то нужно менять в самом человеке, чтобы он, уничтожая других, не уничтожил заодно и себя уже навечно.

Неудивительно, что те, кто способен понимать происходящее, ищут ответ в мудрости древних, которые, по словам Платона, были умнее нас, ибо за множеством видели Единое. Отсюда интерес и к восточным учениям, к буддийской модели непротивостояния, недвойственности (санскритское адвайта, японское фуни). Природа Будды не знает делений, одно не противопоставляется другому: не «то или это», а «это есть то», одно в другом. Все обладает природой «как бы двойного бытия»: одновременно прерывно, точечно и непрерывно, волнообразно. На это свойство мышления обращал внимание русский буддолог Ю. Н. Рерих. Оба структурообразующих начала, «прерывное», корпускулярное, и «непрерывное», линейное, присутствуют в буддизме Махаяны. «Они комплементарны, присущи одному и тому же явлению. Сознание – это мгновенное проявление океана бессознательного, притом что в каждом моменте присутствует весь временной ряд – прошлое, настоящее, будущее». Каждое мгновение-кшана есть сжатая Вселенная и сжатая вечность. Время и пространство недуальны, присутствуют друг в друге. Если на уровне сансары время и пространство имеют относительный смысл, то в Нирване, для пробужденного сознания, пространство исчезает, становится Пустотой-Шунья, а время – отсутствием времени, или вечностью.

Противостояние – плод помраченного сознания, которое можно очистить, следуя правильному Пути. В буддизме это постепенный, «восьмеричный» Путь или мгновенный, дзенский, но суть одна – очищение сознания. Борьбу за сносные условия жизни буддисты назвали бы упая – временное средство, подспорье, которое само по себе может способствовать свободе, но не реализовать ее. Свобода не подвластна силе и не даруется свыше. Она «добытийна» и приходит, когда человек созрел для нее. «Познание Божества предполагает прохождение через катастрофу сознания, через духовное озарение, изменяющее самую природу разума. Просветленный, озаренный разум есть уже иной разум, не разум мира сего и века сего. Божество имманентно просветленному, озаренному, духовно-целостному разуму». И если бы я не прочла это в «Философии свободного духа» Бердяева, то сочла бы за высказывание дзенского мастера, притом что Бердяев не знал Дзен. Не есть ли это подтверждение действительно неизменной Истины, которая является проницательным умам, духовным людям в разное время, в разном пространстве именно потому, что она извечна?

Одни могут называть ее познанием Божества, другие – разумом Будды, но суть одна. Для буддистов это Просветление или Праджня, вселенская Мудрость. Ее оборотная сторона – вселенское Сострадание, Махакаруна. Знание – путь к Мудрости, но не сама Мудрость, которая милосердна, потому что всеобща, не избирательна. Она освобождает ум от всякой зависимости, в том числе и логической, когда предыдущее обуславливает последующее, образуя линейный причинно-следственный ряд, за который не принято заходить. Мы так привыкли к этому порядку, что не отдаем себе отчета в том, что логика – допущение ума. Она может облегчать устройство тварного мира и взаимопонимание людей, но может с таким же успехом разрушать его (как это делали фашистские лидеры). Однако горизонтальное мышление ничего не меняет по существу, лишь накапливает то, что уже есть. Качественное изменение, преображение души предполагает вертикальную связь с Богом, с Духом Святым, с Дао.

Для Дзен осознание сущего есть Озарение-Сатори. К. Г. Юнг, проникший в тайны восточного мышления, приводит описание Сатори, данное японским профессором, приверженцем школы Сото: «Освободив себя от ложного понимания „Я“, мы должны пробудить нашу внутреннюю мудрость, чистую и священную, называемую мастерами Дзен Умом Будды, или Бодхи, или Праджня. Это священный свет, внутренний рай, ключ ко всем моральным сокровищам, источник всех влияний и власти, обитель доброты, справедливости, симпатии, беспристрастной любви, человечности и милосердия, мера всех вещей. Когда эта внутренняя мудрость пробудится, мы способны осознать, что каждый из нас идентичен в духе, в сущности, в природе с универсальной жизнью или Буддой… что жизнь вовсе не океан страданий… но священный храм Будды, Чистая Земля, где каждый может наслаждаться блаженством Нирваны». Вот так последователь Дзен описывает сущность Просветления. С точки зрения Юнга, расхождения с любой христианской книгой благочестия здесь самые незначительные.

В единичном проявляет себя Единое, или множество на низшем уровне предполагает единство на высшем. Но это все тот же мир – сансара и есть Нирвана: «Одно во Всем и Все в Одном». Когда это понято в полной мере, есть место для творческого гения, уверяет Д. Т. Судзуки (1870–1966), сделавший Дзен достоянием Запада. Согласно Дзен, мир «можно уподобить кругу, центр которого везде, поскольку у него нет окружности». Потому «Дзен всегда держится непосредственного опыта, он отказывается подчиняться какой-либо системе философии».

О том, насколько органично такое восприятие мира сознанию японцев, свидетельствуют все традиционные формы искусств. Столь же органична приверженность Истине-Макото, которую с древних времен японцы отождествляли с потаенной Красотой-Би, сущностью мира. При нелинейности или сингулярности все сохраняет свою душу-кокоро, что и делает каждую вещь независимой, неповторимой, приобщая ее к единому сердцу Вселенной, иссин. Независимость не только друг от друга, от построений ума, но и от времени и пространства. То, что возникло в древности, живет в Японии поныне: поэзия танка, хокку, театры Но и Кабуки, живопись тушью по рисовой бумаге суми-е. И не случайно традиционное искусство японцев воспринимается другими народами как рожденное у себя, из одного истока.

Закон недвойственности, непротивостояния не мог не сказаться и на религиозном чувстве. Можно вспомнить японского христианина Утимура Кандзо (1861–1930), который во главу угла ставит Истину-Синри (к иероглифу син\макото добавляется иероглиф ри; китайский ли – закон Единого, явленного в единичном).

«Извечно существует потребность в Истине. В наши дни ни наука, ни философия не отражают Истину. Истина – это то, что пребывает на глубине, самая суть вещей, жизнь и свет человека. Люди честные, искренние могут увидеть ее прямо, без университетского или книжного знания. Трудно себе представить, как может сколь-нибудь долго просуществовать общество, пренебрегающее Истиной»; «Истина, как и Жизнь, труднопостижима, и оттого наш механический век усомнился и в Истине, и в Жизни, в силу их неопределенности. Истинное знание Жизни приходит через ее проживание. Скальпель и микроскоп дают представление лишь о ее механизме. Мы можем узнать Истину, пережив ее. Логика, педантизм лишь отдаляют от нее. Истина – Там, она светла и величественна, мы можем лишь пойти к Ней, Туда, от себя, а не звать ее к себе».

И в конце жизненного пути он говорит о том же: «Я ищу универсальную Истину повсюду, в своем доме, в размышлениях, в своей душе – не на конференциях, где мужчины и женщины собираются, чтобы обрести мудрость. Я ищу Истину, которая годилась бы для всех людей, высоких и низких, богатых и бедных, мудрых и немудрых. Ищу „свет, который светит каждому человеку", независимо от расы, национальности, религии. Эта Истина столь глубока, что достигает центра Бытия. Ценность человеческой жизни заключается только в ней. Эта сокровенная Истина универсума сама себя обнаруживает, и каждый человек, находя ее в самом себе, становится универсальным, поднимаясь над собой и над миром».

Но это и есть Дзен! Неудивительно, если иметь в виду, что мысль японцев обращена в прошлое, где все уже пребывает в неявленном виде, время лишь вносит свои коррективы. Чувство Неизменного в изменчивом (фуэки-рюко) предопределило их образ мышления и Путь искусства. «Без Неизменного нет Основы, без изменчивого нет обновления», – подтверждает любимый не только в Японии поэт Мацуо Басё (1644–1694). Невидимое истинно-сущее всегда присутствует в том, что создавали японцы. Дзенский поэт XV века Иккю выразил это на одном дыхании:

Это и значит видеть вещи как есть, в их Татхате, Таковости, в их изначальной природе, которая у каждого своя и у всех Одна. Реальность невидимо присутствует, доступна просветленному уму, преодолевшему привязанность к себе вторичному, к майе, иллюзиям, которые человек постоянно плетет из своих мыслей и желаний. Потому и нужно избавиться от эго, которое все переворачивает на свой лад, превращает в фикцию. Так и будет вращаться непробужденный по замкнутому кругу, пока не увидит, что причина всех бед, с которыми он ведет бессмысленную борьбу, в нем самом, в его не-свободе. Этому и учит Дзен – схватить явление в его сущности, как есть (коно-мама). Дзенские мастера пишут картины суми-е тушью по рисовой бумаге мгновенно, не задумываясь над планом. Предельное доверие духу, полная искренность, спонтанность позволяют им одним-двумя штрихами передать душу предмета. Это и есть дар свободы: истинно свободный не навязывает себя другому.

Судзуки называет чувство Таковости интуицией-праджней, а точнее, чувством в его глубинном смысле. Чувство в его полноте, которое японцы в древности назвали ёдзё.

Оно пронизывает их поэзию, позволяя переживать конечное как бесконечное и сострадать другим. По словам ученика Басё поэта Кёрай, поэтический прием сиори (гибкость) рождает жалость. «Поэт не говорит об этом прямо. Не скажешь, что хайку преисполнено чувством жалости, но трогает душу. Это трудно передать словами. Сиори глубоко скрыто, но волнует. Сиори – это ёдзё, то, что заставляет сострадать другому».

Пребывать в Татхате – значит просто жить и давать жить другому, быть равным всему, быть Срединным между Небом и Землей. Потому и называют Татхату «бездонной Пустотой», где все само себе принадлежит и потому едино со всеми. Обычным людям Татхата недоступна из-за «помраченности» их ума. Хотя, казалось бы, что проще, чем быть самим собой? Но прежде чем стать самим собой, нужно забыть себя, говорит мастер Догэн (1200–1253), основатель дзенской школы Сото в Японии: «Узнать Будду – значит узнать себя. Узнать себя – значит забыть себя. Забыть себя – значит стать единым со всеми дхармами. Стать единым со всеми дхармами – значит отбросить свой ум и свое тело, которые едины с умом и телом других».

Для нас это совершенно невозможный ход мысли: отбросить то, чем человек Запада привык дорожить превыше всего, – свои тело, мысли, свое «я». Но это потому, что мы видим что-то одно, наше малое «я» затмевает истинного, внутреннего человека. Непробужденный страшится подсознания, а не видит в нем благую весть. «Истинное „Я“ существовало еще до того, как разделились Небо и Земля, до того, как родились отец и мать», – говорит дзенский мастер Такуан Сохо (1573–1645). И это «Я» существует во мне, во всех птицах и зверях, в траве и деревьях, во всем. Это называется природой Будды.

«Узнать Будду – значит узнать себя», то есть в каждом человеке живет Будда, только не каждый это понимает.

Просветление, Хонгаку, изначально присуще каждому. «Наше сердце-разум и есть Будда» («Сокусин дзэбуцу») – называется пятый свиток «Сёбогэндзо» Догэна. Наше изначальное «Я», каким оно было до рождения, открыто всем сущностям, и нужно лишь вернуться к себе истинному, постоянно пребывающему. Для этого следует забыть себя, отказаться от никчемного эго, озабоченного лишь собой, чтобы узреть в себе внутреннего человека, который не похож на других и един со всеми. Потому и называется эго-сознание авидьей – помраченным умом, сквозь который не проникает божественный Свет. Просветленный человек начинает видеть вещи как они есть, освобождается от теней призрачного, суетного мира, преграждающего путь Свету.

Свобода рождается от духа, который не знает границ. Говоря словами Судзуки, «Дзен – это дух человека. Дзен полагается на присущую этому духу внутреннюю чистоту и праведность. Все человеческие вмешательства в деятельность духа ущемляют его целостность и спонтанность». Потому в Дзен (от слова «дхъяна» – «глубинное сосредоточение») не полагаются на слова, на письменные знаки (фурю мондзи). Истина постигается лишь в непосредственном опыте, в состоянии муга (не-я), мусин (не-умствования). Тогда и становится человек самим собой, находит свое «Я».

Может быть, действительно следует не столько «познать себя» (да это и невозможно – истинное «Я» неисчерпаемо), сколько «забыть себя», порвать цепь причин и следствий, опутавших человека, прорваться сквозь пелену иллюзорного бытия-майи, не пропускающего изначальный Свет? Потому и говорят: Дзен – прыжок в истинную природу человека, каким он был до своего рождения, в свободном состоянии, не обремененном страхом что-то потерять. Отпустить свой ум на свободу, довериться ему, ибо истинный ум безграничен и светел; держать ум в унисон с Пустотой, или Таковостью, где все пребывает в своем истинном виде. Действительно, в целостном или свободном человеке все внешние грани исчезают, остается лишь неповторимость внутренней души. Мне уже приходилось писать: «Восток и Запад есть в каждом человеке». Несовпадение Запада и Востока, двух типов мышления, вызвано высшей Необходимостью, законом Дао. На Востоке это называется взаимоуравновешенностью Инь-Ян, или Срединным Путем, предполагающим как несходство, так и глубинное единство сторон во имя целостного существования. Этим Путем следует Пробужденный, Дао-человек, в нашей традиции – Богочеловек.

Дзен требует от человека предельного волевого усилия. Пережить мгновенное озарение – значит шагнуть в бездну, без колебания, без опоры. Дзен – скачок на тот уровень сознания или сверхсознания, где исчезают прежние установки. Дзен исходит из веры в совершенную природу человека. По словам третьего патриарха чань в Китае Сэн Цаня (VI в.), «Совершенный Путь подобен бездне, где нет недостатка и нет избытка. Лишь оттого, что выбираем, теряем Путь. Не привязывайтесь ни к чему внешнему и не живите во внутренней пустоте. Когда мир покоится в единстве, двойственность сама собой исчезает» («Доверяющий разум»). Собственно, в этом едины все мистики, где бы и когда бы они ни жили. По словам Мейстера Экхарта, «подлинная непривязанность не зависит ни от чего; она не возносится и не умаляет себя перед другими творениями. Она не сознает ни своего превосходства, ни своих недостатков… Непривязанность не желает быть никем. Она оставляет вещи таковыми, каковы они есть».

Дзен отвергает все мешающее приблизиться к изначальной Реальности. Потому и называют Дзен доначальной, безусловной Свободой. В ком она пробудилась, тот не может нанести ущерб кому-то или чему-то, ощущая свою причастность Целому. Это чистая практика, чистый опыт, прямое, непосредственное переживание факта жизни. Сознание готово пройти обратный путь до самого истока, потому что исток не замутнен. Когда в мгновение ока пройден обратный путь, освобождается ум, раскупориваются каналы, соединяющие сердце человека с сердцем Вселенной.

Итак, достигший полноты свободен. Свободный не посягает на свободу другого, нет надобности. Более того, спасая себя, спасает все, ибо единосущен с миром. Это происходит само собой, от полноты души. Дзен не преследует цели даже во имя спасения, зная, что, преследуя цель, теряешь ее. Сатори приходит мгновенно, самоестественно, когда очищено сознание, натружена душа, дух предельно сосредоточен на Высшем. Приходит в той абсолютной точке, где миг встречается с вечностью и раскрывается «цветок ума». Но это зависит от самого человека, никто не поможет, как не поможешь цветку зацвести. Потому и говорят: Сатори – самое интимное и личное переживание, преображающее человека, избавляя его от привязанности к себе. Эгоцентрик не может быть свободен, находясь в рабстве у самого себя. Судзуки называет эго врагом человека, порождающим «противостояние», вечное соперничество.

Вместе с тем, все очень просто и человечно. О пережитом Сатори свидетельствует почти каждое хайку Басё.

Но это простота сострадательной мудрости, со-творения – не от себя и не во имя свое, а по Божьему велению.

«Может ли кто из людей запечатлеть взмахом кисти или исчерпать словами небесное искусство Творения! – восклицает Басё. – Танка Сайге, рэнга Соги, чайное искусство Рикю – их Путь одним пронизан. Это извечно Прекрасное (Фуга). Кто следует духу Творения (Дзока), становится другом четырех времен года. На что ни смотрит, во всем видит Цветок. О чем ни думает, думает о Луне. Кто не видит во всем Цветка, тот дикарь. У кого нет в сердце Цветка, тот подобен зверю. Изгони из себя дикаря, освободись от зверя, следуй духу Творения и вернешься в Него». Судзуки поясняет: «Басё жил не там, где мы, он прошел сквозь поверхностные слои сознания до его глубочайших бездн, в Бессознательное, которое глубже бессознательного, как понимают его обычно психологи… Такое интуитивное постижение Реальности невозможно, если мир Пустоты (Шуньяты) представляется по ту сторону нашего повседневного опыта. Два мира – чувственный и сверхчувственный – нераздельны, суть одно и то же».

Слова Басё о духе Творения можно сравнить с «искрой Божьей» Экхарта, которая есть в каждом, но не в каждом разгорается. «Цветок души» – это то, что в человеке от Бога («Образ человеческий, но и образ Божий» – по Бердяеву, в этом скрыты все загадки и тайны человека). И не важно, что ее по-разному называют, важно, что человек по природе своей Теург (идея, вдохновившая мастеров искусства России Серебряного века). Просты и непритязательны все виды дзенского искусства: составление композиций из цветов (икебана) или чайная церемония. Но не случайно их называют Путем, До: Кадо – Путь цветка или Тядо – Путь чая. Мастера чая говорят: не нужно следовать никаким правилам, просто вскипятить воду и пить чай. Какие могут быть правила, если Дзен – это Дао, Дао – Истина, а Истина – Свобода! Потому и возможно бессловесное общение от сердца к сердцу, встреча чувств, если одно сердце открыто другому. «Когда я пью чай в чайной комнате, – признается Судзуки, – я выпиваю с ним всю Вселенную. В тот момент, когда приближаю чашку к губам, сама вечность входит в пространство и время». Правда, знаменитый мастер чая Сэн-но Рикю (1521–1591), упростивший до предела чайный ритуал, счел возможным назвать четыре правила Пути чая: Ва-Кэй-Сэй-Дзяку. Ва – это атмосфера Гармонии, понимания без слов, когда одно сердце откликается на зов другого. Кэй – Почтительность: ни один из участников не может ставить себя выше другого, чайный дом не только обитель простоты и естественности, но и Справедливости. Сэй – чистота в абсолютном смысле: чистота обители и чувств, чистота души, никаких злокозненных мыслей. Потому и «оставляют меч у порога» – за пределами обители мира. И Дзяку – полный покой, невозмутимость (это состояние сравнивают с Нирваной – покоем и блаженством, которое испытывает «забывший себя»), Кавабата Ясунари напомнил об этих правилах в Нобелевской речи 1969 года и добавил: «Если ваби-саби (дух простоты, просветленного одиночества. – Т.Г.), столь высоко ценимое в Пути чая, который предписывает „гармонию, почтительность, чистоту и покой", олицетворяет богатство души, то крохотная, до предела простая чайная комната воплощает бескрайность пространства, беспредельность Красоты». Судзуки расширяет смысл этих понятий, называя Ва-Гармонию «мягкостью духа» (явараги – второе чтение иероглифа ва), как понимал его японский мудрец Сётоку Тайси. «Самое главное – мягкость духа: не противоречить другим» – с этих слов Сётоку начал свою «Конституцию» (604 г.). И мастер Догэн, вернувшись из Китая, на вопрос, чему он там научился, ответил: «Мягкосердечию». «Почтительность» унаследована от Конфуция (китайское ли, одно из «пяти постоянств», изначальных свойств человеческой природы: Человечность, чувство Справедливости, Почтительность, Мудрость, Искренность; одно невозможно без другого).

Судзуки поясняет: тогда искусство достигает совершенства, когда становится безыскусным, открывая сокровенную Искренность Бытия. Тогда и становится доступен смысл «почтительности» в искусстве чая. Но и это чувство может умаляться, если неблагоприятно время. «По сути „почтительность^“ изначально является религиозным чувством… Это чувство затем переносится на социальные отношения, а потом вырождается в простой формализм. В нынешнюю эпоху так называемой демократии все люди равны… и нет никого, кто бы заслуживал особого почтения». Сколь глубока мысль Судзуки: формальное равенство означает унификацию, унификация – вырождение (соединение однородного, говорил греческий мудрец Эмпедокл, ведет к вражде, ненависти-нейкосу). Все, что посягает на индивидуальную природу, безбожно, враждебно миру (отсюда, кстати, неприятие глобализации, угрожающей национальной душе и свободе человека). «В Дзен каждый индивид – это абсолютная целостность; будучи таковым, он связан со всеми другими индивидами: эта цепь бесконечных взаимоотношений становится возможной в царстве Пустоты, – повторяет Судзуки, – потому что они все находят здесь себя именно такими, какие они есть, то есть индивидуальными сущностями». Дзен заставляет «слабую травинку действовать как тело Будды… и, наоборот, тело Будды действовать как слабая травинка». Он как бы удерживает весь мир в своих ладонях. Это и есть религия Дзен.

Не в том ли причина устремленности к дзенскому искусству во всем мире – к трехстишиям-хайку, к чайному ритуалу, кдзенским садам, умиротворяющим душу, что душа эта устала сражаться с измышлениями ума, отпавшего от Истины, от Любви?

В прошлом номере журнала мы рассказывали о японской чайной церемонии. Эта статья привела к новому знакомству. Сегодня наш собеседник – доцент кафедры японской филологии в Институте стран Азии и Африки при МГУ канд. филологических наук Виктор Петрович Мазурик. Чайному мастерству Виктор Петрович обучался в Японии и является членом Российского филиала чайной ассоциации «Урасэнкэ» с момента открытия его в Москве в 1989 г.

В. П. Мазурик

Виктор Петрович, диалог культур очень интересен современному человеку. Но действительно ли, знакомясь с чаем, мы открываем для себя Японию?

Установить культурный диалог пытались многие японские деятели еще с середины XIX века, когда страна была открыта для активного общения с Западом. Но наши культуры существуют как бы в двух разных измерениях, поэтому итог этого диалога получился довольно грустный: японцы за эти 150 лет взяли с Запада очень много и очень эффективно, а Запад не взял почти ничего. Если не считать каких-то экзотических понятий – гейши, самураи, сакура, – мы почти ничего не знаем об этой стране.

И вот в 80-х годах уже XX века чайный мастер Сэн Сосицу решил: а что если запустить действующую модель чайного действа через профессиональный интерес востоковедов, психологов, архитекторов (которые интересуются дзенской архитектурой). Запустим и посмотрим, как она будет работать. Сэн Сосицу был потомком чайного мастера Рикю в 15-м поколении.

Помните, что у нас тогда в стране происходило? Все рушилось, государство шаталось. Я был на встрече с ним. Он посмотрел на скептичные лица вокруг и сказал: «Я понимаю, что вы думаете: до чая ли нам, когда государство вот-вот развалится на части! Вы очень идеализируете восточную культуру. Вам кажется, что чайное действо – это плод благополучия, спокойных философских досугов. А это – один из инструментов выживания в эпоху тотальной гражданской войны». Потому что Путь Чая появился в Японии в конце XVI века, в столетнюю японскую войну. Войну с очень жестоким финалом, и не только для страны, но и для чайных мастеров. Мастер Сен-но Рикю вынужден был совершить харакири, многие его ученики тоже. Кто-то был казнен. Но именно потому, что обстановка была столь чудовищна, люди отчаянно нуждались в гармонии, чтобы было где возобновить силы.

Для воинов чайное действо было тренировкой концентрации сознания. А что такое для воина концентрация сознания перед битвой! Они не приходили на чай расслабиться. Они непосредственно перед битвой сидели и пили чай. Это тоже далеко от утонченности и от красивой философической символичности.

Но если чай как действо родился из такой конкретной жизненной необходимости, откуда такая ритуальность? Почему простые вещи превратились в церемонию?

«Чайная церемония» – это просто очень неудачный перевод. Для русского языка больше подходит выражение «чайное действо». Ритуальный аспект здесь далеко не самый главный и не в том смысле, как его понимают на Западе, а в том, как его понимают на Востоке: как некий упорядочивающий принцип, как механизм, превращающий хаос в космос. Здесь речь идет уже о сверхритуале, о ритуале, который не может быть сведен до какого-то частного аспекта – религиозного, государственного, семейного.

Чайное действо все время путают с формой бытовой культуры, доведенной до изысканности: есть английское чаепитие, есть французское, а есть – японское. Но оно совсем в этот ряд национальных чаепитий не укладывается.

Из чего же складывается чайное действо?

Из всего. Чайное действо – это модель идеального бытия, в ней ничего нельзя сократить. Сюда входят все формы бытового поведения – очищенная от всяких напластований природа, архитектура, все окружение человека, все его отношение к миру, маленькому и большому. Поэтому, например, нужен сад. Без него нельзя, потому что это хотя бы маленькая, но определенная модель большой природы.

Имеется в виду сад по японским канонам?

Да. Он может быть из дуба, березы, ели (даже лучше, если растения будут естественными для своей климатической зоны), но он должен быть сделан именно по японским канонам. Это означает, что сотворчество человека с природой не должно быть навязчивым. Нет тех крайностей, которые есть на Западе: либо «все перекроим, как хотим», либо «руки прочь от природы». Есть очень активное сотрудничество человека с природой, но по планам природы. Когда человек вот так поработал с природой, то обнаружить следы его присутствия нельзя – природное начало еще больше выявляет себя, чем до его участия.

Еще необходим чайный дом?

Чайный дом – это очень сложная конструкция. Ей обязательно сопутствует простота, может быть даже бедность, но эта простота кажущаяся. Это простота, к которой ведет очень сложный путь. И бедность, которая очень дорого стоит. Но не в том смысле, что много денег надо потратить. За деньги нельзя купить чайный дом. Как нельзя, к примеру, купить ум за деньги или тонкое эстетическое восприятие.

В чем сложность? Нет типовой архитектуры чайного домика. Он должен являться какой-то суммой пейзажа. Домик – он как растение, которое в этом ландшафте выросло. Каждый домик является уникальным произведением искусства или произведением природы и никогда не повторяется. Он должен соответствовать всем природным стандартам, всем культурным стандартам, причем самым идеальным. Он должен быть идеальным интерьером, который идеально служит для чайного действа. И вы даже не представляете себе, насколько сложно совместить эти три вещи. Это должен быть домик, в котором у человека изменяются все пространственно-временные ощущения: маленькое становится большим, краткое – длинным, долгое – мгновенным. И это не на уровне философских размышлений, а ощущаемо физически. А на самом деле это просто маленькая комнатка, в которой ничего нет.

Что значит «ничего нет»? Отсутствует мебель, но все-таки какие-то предметы используются?

Только те, которые нужны в чайном действе. Это минимальная модель бытия. Нет ничего лишнего, ни одного нефункционального предмета. Почему нам, например, кажется красивой походка пантеры? Там нет ни одного лишнего движения. Точно так же красота форм и движений в чайном действе – это не красота для красоты, это красота абсолютной функциональности.

А как ощущается эта функциональность, например, в посуде, в чашках?

Когда я сам стал эти чашки держать в руках, сам стал делать чай, для меня было большим откровением. Идеальная чашка настолько хорошо предназначена для чайного действа, что в ней чай, как в сказке, сам собой возникает. Она так хорошо лежит в ладони, что кажется продолжением руки. И когда ты подержал такую чашку, расставаться с ней – это трагедия (как с лучшим другом!). Некоторые чашки, особенно корейской традиции, действуют просто магически. Дело не в утонченности или красоте форм, красок. Эти чашки сделаны таким образом, что за внешней неказистостью стоит немыслимое совершенство. Но совершенство спрятанное.

Эстетика «ваби», эстетика простоты и кажущейся бедности, – это мастерство, которое мастер преодолел и оставил позади. Мастер поднялся до пика мастерства. Двигаться дальше некуда, только вниз. Но ваби – это не упадок. Это движение вниз, к простоте, за которой стоит воспоминание о вершине. Внешняя простота, которая доступна только тому, кто на этой вершине побывал. Чашка вроде бы простая, вроде бы мастер нарушил каноны. Но когда смотришь на эту неровную, серую, землистую, пористую чашку, чувствуешь движение, которое открыто бесконечности. И чем дольше ты смотришь, тем труднее отвести от нее взгляд.

Но не только чашки участвуют в процедуре чайного действа. Там сотни предметов: посуда для воды, котел, угли, огонь, чайники, сам чай. Даже уголь – это произведение искусства, такое же, как керамические чашки. Его очень сложно делать, существует около 12 разных видов угля.

Для каждого конкретного действа – минимальное количество предметов. А в другое время суток, в другом сезоне, по другому поводу – другие предметы.

Это неудивительно, человек всегда так живет.

Да, у него все конкретно. Только здесь предметы живут все-таки не так, не так взаимодействуют с человеком. Тут предметы «прозрачны». В нашем мире предметы сами по себе, а человек сам по себе. И если он вступает в диалог с предметами, то этот диалог неравноправный. Человек – активный субъект, предметы – пассивный объект. Он как хочет ими манипулирует, а они себе лежат. А в чайном действе все так построено, что если вы не туда поставите чашку, то она взбунтуется. И если вы попытаетесь сделать следующее движение, то споткнетесь об эту чашку и упадете, расшибете себе лоб.

Вы, наверное, утрируете?

Да, конечно. Но у вас все равно ничего не выйдет. Если вы спросите у мастера: «Куда мне поставить?», он не будет объяснять. «Да поставь куда хочешь». Дзенский принцип предполагает самому до всего доходить. Человек ставит, и вдруг на каком-то действии у него затор. Ему надо другой предмет ставить, а место уже занято. Это как в шахматной игре. Если он поставит предмет не туда, дальше не продвинется.

Все-таки это немножко непонятно. Ведь действительно можно поставить в разные места.

Нет, в разные нельзя, потому что тогда у вас будут лишние движения.

А почему нельзя сделать лишнее движение?

Потому что идеал чайного действа – ничего лишнего. Между пунктом А и пунктом Б должна быть прямая линия. Никаких «загогулин»! Речь идет о достижении идеала, о сокращении пространства, времени – всего.

Ничего лишнего в жизни вообще. Все, что сверх необходимого, – это от лукавого. Например, если человек съел больше, чем может переварить, – это превращается в токсины, отравление. Вот он хочет отдохнуть, этого требует его тело. Но если он залежался чуть-чуть дольше – это вредно для его здоровья, это снижает иммунитет, понижает тонус. Этика монаха в аскетических учениях: утром сбрасывай себя с постели презрительным броском, как будто ты какую-то грязь швырнул. Потому что, если ты задержался на секунду, ты разбил свой ритм. Это вредно для здоровья, это вредно для этики. Это разжижает волю. Это отдаляет тебя от всех твоих жизненных целей. Не только на ту лишнюю секунду, на которую ты проспал. Вообще ко всем целям, которые ты в этот день поставил, ты будешь опаздывать.

Ничего лишнего. И это не так легко, как кажется. В чайном действе ведь не только чай подают, там все блюда подают. Но как их подают! Во-первых, каждое движение – как синхронная блиц-игра. Нельзя быстро двигаться и нельзя медленно. И в том, и в другом случае ты сломаешь всю игру. Должен быть некий ансамбль, который должен течь не быстро и не медленно, а идеально. То, что тебе подают, – идеально не только и даже не столько по вкусу, потому что вкус там минимален. Вкусы утончены почти до безвкусия. Когда кто-то в первый раз ест блюда чайной кухни, родившиеся из монастырской медитационной диеты (кайсэки), происходит следующее. Как музыка японского театра Но кажется почти тишиной, точно так же ему эти блюда кажутся красивыми только внешне: глотаешь – а вкуса нет. Но только для человека с невоспитанным языком, привыкшего к грубому, вульгарному вкусу. Тот же, кто развил в себе утонченный вкус, понимает, что там только намеки вкуса, но какие!

Виктор Петрович, а кто такие чайные мастера?

В Японии среди тех, кто занимается чаем, есть несколько классов людей. Первый – те, кто становятся профессиональными тядзинами, делают это образом жизни. Это очень хлопотно. (Дело в том, что заработать на чае много нельзя. Особенно если ты не глава школы. А глав школ там всего несколько человек за несколько сотен лет.) Это великие мастера, один визит к которым стоит много сотен долларов. Это немалые деньги, но знаете, сколько стоит подготовить одно чайное действо с большим чайным мастером? Это как домашний концерт со Святославом Рихтером.

Другой род чайных мастеров – это учителя в понимании более близком к современному. Здесь у чайного главы есть так называемые гетэи, его помощники, под ними есть еще определенные слои, ученики первого ранга и т. д. Своеобразная иерархия.

И третьи – индивидуальные чайные мастера, которые существуют вне традиционной школы. Они пытаются либо работать в какой-то своей, уникальной манере, либо создавать авангардистские школы, иногда очень гротескные, с элементами суперсовременной моды и т. д.

Школы, о которых Вы упомянули (и в том числе школа Урасэнкэ), напоминают дзенские монастыри?

Нет, это не монастыри, конечно, хотя главы школ, иэмото, имеют еще и духовный сан. Но это, скорее, почетные духовные звания, чем реальные. Хотя иэмото, безусловно, связаны с тем или иным дзенским храмом. День для главы традиционной школы начинается в 4 утра, а заканчивается в полночь. В его доме сотни лет горят вечным огнем чайные очаги, все время меняются угли. Там надо трудиться 24 часа в сутки 365 дней в году. Для современного человека это подвижничество, не уступающее монашескому.

Иностранцы приезжают в такой центр познакомиться с японской культурой, традицией. А что это для самих японцев?

Хотя чайное действо родилось в средние века, для современных японцев это вовсе не экзотика. Оно требует очень большого труда, от гостя в такой же степени, как от чайного мастера. А для большинства современных японцев даже сидение на татами в странной позе сэйдза непривычно, они не умеют этого делать, а молодежь не умеет даже правильно надеть кимоно.

А в самой Японии кто приходит учиться чайному делу?

Во-первых, люди, которые интересуются историей своей культуры.

Во-вторых, те, у кого есть какие-то внутренние проблемы, комплексы, начиная от психологических и кончая физическими. Они, кстати, очень хорошо поправляют здоровье: устраняется искривление позвоночника, устанавливается правильное дыхание, вообще многие процессы уравновешиваются.

В-третьих, профессионалы, которые занимаются каким-то аспектом традиционной архитектуры, эстетики и т. д., – они просто получают профессиональные навыки.

В-четвертых, люди, которые хотят получить хорошее воспитание, особенно девушки. Чайные школы являются идеальными «школами невест». Если девушка из небедной семьи (обучение довольно дорого), имеющая достаточно свободного времени, получила диплом чайной школы, то она приобрела аристократические манеры, гармоничное поведение, начиная от тона голоса, осанки, знание всех сторон классической культуры – поэзии, прозы, архитектуры, музыки. Она человек, который идеально поддерживает беседу, великолепный кулинар, каллиграф… Поэтому девушки там составляют большую часть учащихся.

Да, еще есть редкие случаи людей, которые хотят через это смысл жизни постичь. Это уже почти религиозный подвиг. Но таких очень мало.

Это в Японии, а здесь, в России?

Практически так же. Но есть еще вот какой эффект. Когда только появился чайный класс, это был просто цирк, экзотика. На самом деле нет на свете ничего менее зрелищного, чем чайное действо. Даже какой-нибудь процесс механической штамповки на конвейере ЗИЛа более зрелищен. У нас сформировались ошибочные стереотипы об утонченной эстетике в японской культуре. Утонченность никогда не является там самоцелью. Она является побочным продуктом совершенно другого, чем у нас, культурного процесса.

В русской культуре есть аналог (но он все равно будет бесконечно далек) – это христианская литургия. Для человека светского литургия – некий музей отечественной культуры. Но литургия и чайное действо принадлежат к вечно живым и актуальным процессам, которые предельно синкретичны, там нельзя отделить одно от другого. В литургии нельзя выделить рациональное, мистическое, эмоциональное, практическое и т. д. В литургии мир личности парадоксальным образом слит с миром соборным, микрокосм с макрокосмом. Там нет «я» и нет «мы». Там есть соборное Я. Там есть сохранение полноты личности и, одновременно, она присутствует, как во вселенском хоре. Нечто отдаленно схожее есть и в чае.

В чае все основы японской культуры соединены воедино: светская, философская, религиозная, этическая, практическая и т. д. И они соединены в таком синтезе, которого в западной культуре нет уже давно. А существует только в некоторых клеточках этой культуры. Я потому и привожу в пример литургию, что она уникальна в этом смысле.

Виктор Петрович, Вы проводите довольно сложные аналогии. Не очень понятно, эти принципы работают или уже стали достоянием истории? Вы с оптимизмом смотрите в будущее или с тревогой?

В культуре всегда есть определенная техника безопасности. Есть такие технологии, которые возвращают к истокам. Чайное действо – это технология возвращения к изначальному состоянию сознания, цельному. Это не зрелище, это технология возвращения к синкретическому ощущению мира, где все со всем связано. Не символическая, а физиологически-практическая. Я это понял в чайном классе. Я понял, что нет никакой разницы между спектаклем Но, коллективным сочинением поэтических цепочек Рэнга, чайным действом, каллиграфией, воинским искусством – все это сценарии обретения цельности.

Так вот, радостно осознавать, что культура (исконная, не придуманная «из головы»), будь она в Японии, в России – всегда имеет некоторые механизмы, которые противятся искусственным манипуляциям, искусственным представлениям человека о себе и о мире. И иногда они имеют характер конкретных физических форм и действий. Чайное действо – одно из них. Даже во взрослом мире всегда жива Тайна и есть реальные Таинства.

Любое упоминание сада рождает у нас определенный образ: яркие роскошные клумбы, подстриженные кустарники, аллеи, прямые дорожки, статуи, фонтаны, беседки. И это не только не похоже на японский сад, но даже в определенной мере противоположно ему.

Японский сад скромен и строг. Он напоминает уголок первозданной природы, и лишь небольшие постройки – домики, беседки, фонари – выдают прикосновение к нему человека.

Слово «сад» происходит от слов «создавать», «творить», «уподобляться творцу». Видимо, подход к творению у европейцев и японцев разный.

В европейских садах и парках мы видим, на что способен человек, как хорошо он умеет организовывать и преобразовывать природу. И это понятно, потому что человек привык поступать так, как ему нравится, как ему удобно, привык следовать моде. Отсюда и пышные формы, неестественно прямые дорожки, кусты в форме жирафа или, например, корабля. Конечно, это тоже искусство – попробуй «договориться» с растением и сделать из него жирафа!

Однако японцы первым автором признают природу, а садовник должен попробовать проникнуть в ее сущность

и суметь передать ее. Красота в природе не всегда лежит на поверхности, она скрыта. Сад может помочь приоткрыть эту тайну, указать на нее небольшими подсказками, вдохновляя человека на дальнейшее исследование.

Интересно, что даже восприятие природы европейцем и японцем различно. Европейцы очеловечивают природу, приписывая ей качества и поступки людей. Японцы же считают, что человек – лишь часть природы, и значит, его жизнь подобна жизни природы. Такие сравнения часто встречаются в японской поэзии.

Как же выглядит настоящий японский сад? Те сады, которые мы сейчас называем японскими – с каменными фонарями, источником, пагодой, павильонами, – формировались на протяжении нескольких исторических эпох.

Но есть два основных элемента построения любого японского сада. Это камень и вода. Камень – это «скелет», остов сада, его суть. Вода – «кровь», оживляющая, вдыхающая жизнь. В Китае эти два принципа называют инь и ян. Растения вовсе не обязательны в японском саду. Почему? Мы привыкли, что сад – это прежде всего растения, но в древности считалось, что сад – место встречи с природой и с ее божественными духами. У японцев носителем божественного является камень, а вода символизирует очищение и чистоту при общении с этим божественным. Растения же играют второстепенную роль, помогая «главным героям».

Эта идея сада существовала в древней Японии еще до нашей эры, вплоть до III в. до н. э., жива она и сейчас – в немного измененной форме.

Символика этих прототипов японских садов была связана с исконной религией Японии – синтоизмом, проповедующим одухотворение природы. В них существовали священные камни, служившие жилищем для духов природы. Перед камнем находилась сакральная площадка, огороженная веревкой и усыпанная галькой или песком. Это алтарь, символ присутствия божества. Именно здесь проводились различные церемонии и обряды, связанные с данным божеством. Позже стали строить амбар с зерном, в котором обитала почитаемая в Японии богиня Солнца и злаков Аматэрасу. Алтарь дошел до нас в виде огороженного двора с галькой.

Но это предыстория, а собственно история японских садов началась с приходом в Японию буддизма в VI в. н. э. Первоначально сады создавались при буддийских храмах, а потом «перебрались» поближе к дворцам императоров и особнякам богатой знати.

Буддизм – религия веротерпимая, поэтому к IX веку она слилась с древними местными традициями. Первые буддийские сады напоминали китайские. Природа там сохранялась нетронутой, как воплощение рая на земле. Планировался лишь путь движения процессий на церемониях. Главной считалась скульптура на алтаре в храме, сад же предназначался для сосредоточения, медитаций.

В X–XII вв. основой сада стало озеро с островами. На сад можно было любоваться только из окон павильона или катаясь на лодке по озеру. Согласно воззрениям дзедо – одного из ответвлений буддизма (культ Будды Амиды), сады символизировали «западный рай Будды Амиды» – нирвану, страну абсолютного успокоения и блаженства. Приобщиться к божественному можно было не просто созерцая, но и эмоционально переживая увиденное. В это время появились символические сады: в основе они имели реальный пейзаж, но форма его выражения была символической. Например, сухой сад. Вода в нем представлялась при помощи песка или гальки, которые укладывали, как воду в ручье. На них специальными граблями проводились борозды вокруг камней, изображались круги на воде или продольные полосы – «волны».

Новое рождение японские сады переживали в XII–XVI веках. Оно было связано с влиянием дзен-будцизма. Основа дзен-буддизма – учение о трех телах Будды: «Тело явления» – исторический персонаж Гаутамы, «тело блаженства» – Будда как персонификация света, «космическое тело» – вселенная, живая и целостная природа. Таким образом, сад олицетворяет «космическое тело» Будды. Он стал моделью мира, лаконичным образом мироздания. Можно сказать, что дзенский сад – формула мироздания. Путь к истине состоял в приобщении к «космическому телу» Будды, в просветлении. Этому помогало созерцание и слияние с природой, когда человек чувствовал себя ее частью, а природу воспринимал как часть своего внутреннего мира. Сад должен был помочь открыть человеку свою истинную суть, постичь непостижимое, то есть помочь творческому откровению, когда через малое познается великое, и наоборот. В связи с этим возник новый стиль пейзажного сада – абстрактный сад. Глубина понимания символики сада зависела только от зрителя, его внутренней жизни и уровня сознания. Такие сады по-другому называют философскими.

И еще одна немаловажная веха в истории японских садов – это появление в конце XVI века чайной церемонии. Сад располагается перед входом в чайный павильон; идя по саду, человек очищается, настраивается – готовится к предстоящей чайной церемонии.

Существует множество классификаций японских садов. Мне хочется остановиться на одной из них: по главенствующим компонентам сада. Я уже упоминала о сухих садах, где «главный герой» – камень или песок. Камни воспринимаются как скульптура, каждый имеет свое значение, свою символику, свое место. Можно сказать, что у каждого камня есть свое «лицо», «характер». Японцы выделяют по этим характеристикам огромное количество камней. Искусство расстановки камней – су-тэнси – главное в создании сада. Композицию сада определял главный камень с двумя меньшими. Они образовывали триаду по аналогии с триадой божеств в буддийском храме.

Сады, где основным элементом стала вода, называются садами воды. В них вода может быть представлена ручьем, прудом, водопадом. Водопад всегда был одной из самых любимых деталей сада. В руководствах по устройству садов описывается десять видов водопадов. Например, водопад «падающий нитью», водопад «скользящий по камню» или «падающий, как полотно».

Есть особый вид сада – сад мхов. Здесь сочетаются плоскости, покрытые галькой и заросшие мхами. Главное здесь – это сочетание разных фактур поверхности и разных оттенков зелени.

Существуют каноны построения японского сада; главный из них – ассиметричность: не допускалось повторения размеров, линий, параллельности композиции. Несмотря на это, садовник был свободен в своем творчестве, о чем свидетельствует разнообразие садов, известное всему миру. Но самое интересное то, что творчество заключалось не только в создании сада, но и включало в себя восприятие сада посетителями. Оно дополняло жизнь сада, давая новые горизонты для его понимания.

Почему же, несмотря на долгую историю, японские сады сохранились до сих пор?

Оказывается, понятие сада в Японии не связано со временем создания конкретной формы из конкретного материала, а относится к подлинному, священному в саду – к его идее, символике, божественному, для которого сад стал пристанищем.

Для того, чтобы построить настоящий японский сад, нужно быть японцем, иметь его мировоззрение, его отношение к природе и к делу. У нас часто называют японским садом то, что на самом деле им не является, а просто копирует форму, но не содержит глубокого смысла. Скорее всего, мы можем использовать лишь отдельные элементы японских садов. Но тем не менее, можно попытаться проникнуть в их тайну. А для этого необходимо суметь услышать, увидеть, уловить скрытую жизнь в природе, суметь жить вместе с садом.

Весну, лето, осень и зиму в японском календаре друг от друга отделяют четыре особенных дня – «водоразделы сезонов»: именно так переводится с японского их название – «сэцубун». В эти дни, когда лицом к лицу встречаются два времени года, японцы проводят обряды очищения.

Самый важный из четырех «сэцубунов» – канун весны, когда пробуждается природа и по японскому календарю наступает новый год, – в VIII в. некоторые аристократические фамилии начали отмечать особо. А через восемь столетий Сэцубун уже праздновали в каждой семье и во всех известных храмах Японии.

Канун весны – праздник шумный и славится своими забавными по форме обрядами. Их основная цель – прогнать злых духов (которые имеют привычку активизироваться в дни межсезонья) и обеспечить себе благополучие в следующем году.

Если вы вдруг засобирались в Страну восходящего солнца, прихватите с собой веточку османтуса (вечнозеленый кустарник – славится колючками и цветками с сильным запахом) и высушенную рыбью голову. Этот амулет защитит вас от потомков злого духа Кагуханы – больших любителей обедать зазевавшимися прохожими, – и не бойтесь, что будете выглядеть экстравагантно: во время праздника Сэцубун сушеную иваси и веточку османтуса вы увидите на двери каждого японского дома.

Но главные «герои» праздника Межсезонья – сладкие белые бобы. Их необходимо как следует обжарить на огне – в Японии с ним связаны многие обряды очищения – и затем разбросать у входа в дом, во всех комнатах, особенно в темных углах, где могут поселиться вредные духи, приговаривая: «Они ва сото – фуку ва ути» («Уйди, зло, несчастье, – приди, счастье, радость»).

Разбрасывание бобов, конечно же, связано с легендой: в стародавние времена в Киото появился злой демон. Чтобы изгнать его, семеро ученых монахов 7749 дней возносили молитвы к небу, а потом откупились от супостата бобами. Есть и другая версия предания: злого духа прогнала храбрая японская домохозяйка, принявшаяся метать в него бобы. Имя этой дамы время не сохранило, зато «историю с бобами» теперь каждый год, в день кануна весны, разыгрывают в храмах Японии. Мужчины в костюмах демонов: один, в черном, воплощение жадности, второй, в зеленом, – злобы, третий, в красном, – недовольства, выбегают из храмов и смешиваются с толпой. Переодетые монахи гонят демонов по улицам, а затем возвращаются в храм. И тогда наиболее уважаемые люди – тоси-отоко («человек года»), одетые в традиционные праздничные одежды, принимаются разбрасывать из деревянных коробочек завернутые в белую бумагу бобы, выкрикивая: «Они ва сото – фуку ва ути».

В день «водораздела сезонов» обязательно нужно съесть столько белых бобов, сколько вам лет плюс еще один, чтобы в наступившем году быть здоровым и удачливым. А еще бобы (по числу лет + один) принято заворачивать в бумагу и ночью класть сверток на дорогу. Хорошо, если кто-нибудь на него наступит, – тогда все прошлые несчастья вас точно покинут.

Во время праздника Межсезонья на улицах Японии появляются настоящие японские монахи. Они нечастые гости городов и в эти дни покидают свои монастыри, расположенные высоко в горах, специально для того, чтобы принять участие в очистительных обрядах праздника Сэ-цубун.

Концепция инь и ян – двух противоположных и взаимодополняющих начал – пронизывает все в китайской культурной традиции, от системы управления государством и отношений между людьми до правил питания и саморегуляции. Она же распространяется и на весьма сложную схему взаимоотношений Символ инь-ян между человеком и духовным миром. Изображение символа инь-ян (на самом деле он не древний и возник достаточно поздно) как темного и светлого полукругов стало едва ли не визитной карточкой всей восточноазиатской культуры, и его можно обнаружить на обложках западных книг по диетологии, здоровому образу жизни, философии и религии Китая.

Символ инь-ян

Инь-ян стали настолько тесно ассоциироваться с «китайской тематикой», что воспринимаются как изначально присущие ей начала. Концепция инь и ян как нельзя более точно передает восприятие китайцами и внешнего мира, и мира внутри себя. Однако не стоит понимать это примитивно и упрощенно.

Прежде всего, нам придется развеять устоявшийся миф о сущности инь и ян: в китайской культуре они никогда не были «закреплены» за некими парами противоположностей, как принято считать в популярных сочинениях. Это значит, что инь-ян отнюдь не равнялись темному-светло-му, мужскому-женскому, солнцу-луне и т. д., причем эта ошибка уже неоднократно критиковалась специалистами. Тем не менее, такую примитивную трактовку можно встретить и в современной китайской литературе, и на уровне обиходных представлений китайцев. Так что истинная суть инь-ян – столь, казалось бы, многократно изложенная – осталась сокрытой. Нам же представляется, что само понимание «сокровенного» в китайской культуре невозможно без правильного осознания этого принципа.

Принцип инь и ян живет на уровне восприятия духовного мира, взаимоотношений человека и общества, китайца и «варвара»-иностранца. Даже в политике Китай – одна из немногих стран, которая по всем договорам неизменно требует «дуйдэн» – паритета взаимоотношений, мер и шагов.

Концепция инь-ян означала наличие перворазделения вообще, которое знаменует собой собственно порождение всего материального и духовного мира. Несложно понять, что создание культуры для Китая это, прежде всего, упорядочивание сущностей, прекращение действия хаоса.

Восприятие мира китайцами всегда ситуативно и никогда не постоянно, т. е. мир постоянно трансформируется, поэтому ничто не существует воистину и до конца, ничто не является истинным по своей природе и изначально. Собственно, мотив истинности, которая может быть дана только как постоянная трансформация, и есть основа мистического представления инь-ян.

Сама ситуативность восприятия жизни порождает мысль о постоянном переходе противоположностей друг в друга, а потому инь-ян не равняются биному женское-мужское, а пары мужское-женское, пустое-наполненное являются лишь следствием такого бинарного типа мышления.

Первоначально инь и ян означали соответственно теневой и солнечный склоны горы (такое понимание можно, в частности, встретить в «И цзине») – и эта символика как нельзя лучше отражала суть этих двух начал. С одной стороны, они представляют лишь разные склоны одной горы, не сводимые друг к другу, но и не отличающиеся друг от друга; с другой стороны, их качественное различие обуславливается не внутренней природой самого склона, а некоей третьей силой – солнцем, которое поочередно освещает оба склона.

Для магического пространства ни инь, ни ян, равно как удача или несчастье, не бывают абсолютными – это лишь грани одного явления, и разделение их на «добрую» и «злую» части жизни происходит лишь на обыденном уровне, в сознании непосвященного человека. Даос, например, прекрасно осознает, что «лишь только в Поднебесной узнали, что красивое – красиво, тотчас появилось и уродство. Как только все узнали, что добро – это добро, тотчас появилось и зло. Ибо наличие и отсутствие порождают друг друга. Сложное и простое создают друг друга» («Дао дэ цзин»). Мистический закон «парного рождения» (шуан шэн) запускает бесконечное колесо взаимопорождений, которое можно остановить, лишь избежав перворазделения вообще. Мотив бесконечного «кольца», где все части равны друг другу, обыгрывается и в «Дао дэ цзине», где говорится, что «до» и «после» следуют друг за другом, то есть в мистическом мире нет никакого разделения на «начало» и «конец». В сущности, это есть абсолютное воплощение Дао, которое в равной степени «распростерто и влево, и вправо».

Сакральное пространство бытия в Китае находится в абсолютном бинарном равновесии инь-ян относительно друг друга, что проявляется даже на уровне бытовых поверий. Например, если в доме кто-то умер, считается, что вскоре в нем случится какое-то счастливое событие; в случае же рождения ребенка счастье и удача могут какое-то время обходить дом стороной.

Формально инь и ян считаются абсолютно равноценными друг другу, и именно так они трактуются на обиходном уровне. А вот реалии китайского оккультизма показывают, что абсолютного равенства между инь и ян не существует.

В мистической закрытой традиции инь считалось более ценным и высоким. Оно и было обобщающей метафорой всего потаенного, сокрытого, тайного, что так высоко ценилось в Китае. Начало инь, например, «изображалось» на китайских пейзажах за нарисованными горами-водами или орхидеями. Именно инь как главенствующее и всеобъемлющее, но постоянно сокрытое начало стояло за всей мощью имперского декора.

Понять столь большое значение инь несложно – по сути, сам путь-Дао был не чем иным, как воплощением инь. Дао обладает всеми чертами инь и ни одной чертой ян. Прежде всего, оно «сокрыто», «неясно», «туманно». Оно обладает и чисто женскими функциями – порождает все явления и вещи этого мира. Оно вечно ускользает, его нельзя ни ощутить, ни выразить. Дао во многих древних трактатах оказывается синонимично воде – ее податливости, отсутствию постоянной формы.

Традиция сокрытости и неупорядоченности, неоформленности инь присутствует и в концепции благодатной энергии дэ. Именно полнота дэ и отличает истинных мастеров и великих правителей, императоров от других людей. Тем не менее, все несет в себе часть благодати-дэ. Но Благодати не божественной, как манифестации Высшего Бога, но абсолютно самодостаточной и само-полной энергии. Она выступает как энергия бесконечно «потаенная» и «утонченная», из-за чего и не замечается непосвященными. Более того, всякая истинная благодатная энергия – сокрытая, и в другом качестве она даже не может существовать.

Тем не менее, «скрытая благодать», как жизненный флюид, омывает и напитывает весь мир. Это же проявляется и в концепции наполненности душами или духами всего мира. Души умерших, например, несутся в потоках воды и ожидают того момента, когда смогут соединиться с потоками крови живых существ, для того чтобы потом возродиться. Они оживают в Желтых водах – потоках талой весенней воды.

Начало инь здесь поразительным образом выступает и как сокрытое вместилище невидимых и неупорядоченных духов, представляющих мир мертвых, и одновременно как начало, дарующее жизнь и существование вообще, подобно пути-Дао.

Обратим внимание, что вода в китайской традиции, очевидно, ассоциировалась с плодородием (как и у большинства народов), а также с детородной функцией. Частично это было связано коннотациями между водой и путем-Дао. Оба этих начала не имели постоянной формы и принимали форму «того сосуда, в который были налиты». Здесь же и податливость, неуловимость, следование изменениям. Однако самое главное – Дао дает рождение мириадам существ, при этом как бы давая импульс к жизни, но далее не властвует над ними, оставляя высшую степень свободы развития: «Давать жизнь и не властвовать». Дао так же, как и вода, «занимает нижнюю позицию» по аналогии с тем, как все воды из верховий стремятся в долины. «Самка, также занимая нижнюю позицию, властвует над самцом», – говорит «Дао дэ цзин». Все эти гидравлические аллюзии о Дао-воде, встречающиеся в «Лао-цзы», есть отголоски, а иногда и цитаты из древних мистических культов, записанные в VI–V вв. до н. э., но имеющие значительно более раннее происхождение.

Казалось бы, вода должна соответствовать лишь женскому началу инь как податливому и дающему рождение. Вообще, как мы уже говорили, в древней китайской мистериологии инь всегда превалирует над ян в плане внутренней оккультной реальности, поскольку Дао скорее соответствует началу инь, нежели в равной степени символизирует их обоих. Однако вода чаще всего была символом живительного семени безотносительно мужского или женского начала – думается, эта символика возникла задолго до даосской концепции Дао-воды.

Вода вообще символизирует некий ритм жизни, в ней живут духи умерших, чтобы переродиться вновь, она наполнена, по разным легендам, либо ци, либо семенем-цзин. Например, древний трактат «Гуань-цзы», приписываемый автору VII в. до н. э. (в реальности текст написан несколько позже), советнику правителя царства Ци, говорит о воде как о детородном начале и символе «истинного» человека: «Человек подобен воде. Лишь когда мужчина и женщина оказываются вместе, его семя-цзин и ее энергия-ци объединяются, возникает проистечение вод, которые дают форму [новому] человеку».

Совсем по-иному обстоит дело в светской традиции, к которой, кстати, могли относиться и многие вещи, внешне похожие на некую «тайность». Здесь начало ян, наоборот, оценивалось выше. Иногда это объясняют патриархальной ориентацией общества, где мужчина, т. е. выразитель начала ян, играл основную роль. Известны даже ритуалы, благодаря которым женщина (т. е. инь) могла перейти на уровень мужчины (т. е. ян) и тем самым улучшить свой статус.

Небесные духи и сам высший дух древности шан-ди представлялись как высший момент упорядочивания, абсолютная гармония и порядок. Это – начало ян, и именно они помогают душе после смерти человека сохранить свою индивидуальность, за счет чего к ней могут в дальнейшем обращаться потомки. Эти черты перешли и на представителя шан-ди на земле – императора, или Сына Неба. Этому гармонизирующему и упорядочивающему воздействию противостоит и одновременно его дополняет мир начала инь, представленный духами типа гуй, знаменующими собой хаос, неструктурированную массу и энтропию, вредоносность и разрушение. Более того, сами духи и шан-ди могут представлять собой не некие мистические сущности, а лишь метафору вечного столкновения неструктурированной массы (духи гуй в том числе и в чистилище) с четкой структурой и иерархией, представленной добрыми небесными духами шэн. Такая странная структура осознания мира как чередования хаоса-порядка даже позволила некоторым исследователям говорить о наличии некой единой метафоры восприятия мира, и с этим трудно не согласиться. Представления о духах, о сложной небесной иерархии в конечном счете являлись не только объектами веры, но метафорой имперско-иерархического единства: хаос и порядок в эзотерическом мире всегда имеют свое точное отражение в мире посюстороннем.

Инь – это очевидный первозданный хаос, это обращение человека к самому истоку (точнее, до-истоку) собственного возникновения. Хаос в даосской мысли, равно как и во всех мистических школах, носит позитивно-креативный характер, поскольку символизирует нерасчлененность и единство мира. Он – знак не столько рождения мира, сколько потенциально заложенной в нем возможности рождения чего угодно без четкого определения его сути. Это возможность всего и потенция ко всему в ее абсолютной аморфности и неопределенности. Его метафорой выступают понятия «изначальный ком», «гулкая пустота пещеры», «беспредельное» (у-цзи), «прежденебесное» (сянь тянь). Это та обитель, не имеющая форм и границ, где слиты воедино знание и незнание, рождение и смерть, бытие и небытие.

Вся имперская культура – воплощенное ян – противостоит символике «изначального кома». Она призвана разделять и «раздавать имена», и непреодолимая тяга китайских древних мудрецов и современных политиков к упорядочиванию и созданию четких ценностных иерархий есть не более чем попытка воплотить принцип превалирования ян над инь. Одновременно это и принцип светской культуры – здесь ян главенствует над инь, в то время как в мистической парадигме инь является единственно возможным исходом противостояния и взаимодополнения инь и ян.

Мистические же культы, воплотившиеся в даосизме и в некоторых народных ритуалах, наоборот, отдавали приоритет инь, учитывая, что и само Дао выступает как инь, – оно податливо, невидимо, его аллегория – податливая вода, что не имеет формы, лощина, женское лоно. Таким образом, мистические учения отнюдь не ставили знака равенства между инь и ян, но, очевидно, своими концепциями «сокровенно-потаенного», «изумительно-запрятанного» стремились обратить человека к началу инь. Здесь как раз культивировался приоритет хаоса как изначального, нерасчлененного состояния над порядком как чем-то застывшим, ригидным, приближающимся к смерти. Приход к предрожденной нерасчленности проявляется, в частности, в мифе о нерожденном младенце. Так, Лао-цзы сравнивает себя с младенцем, «который еще не научился улыбаться», который «не проявляет признаков жизни». Примечательно, что это – один из редчайших пассажей, где Лао-цзы в трактате «Дао дэ цзин» говорит от первого лица, здесь слышна речь посвященного проповедника и наставника.

Расхожий тезис о мистическом «переходе инь в ян» (инь ян цзяо) имел в китайском фольклоре вполне реальное, хотя и весьма необычное преломление. Он, прежде всего, затрагивал возможность трансформации самого человека, точнее, самой характерной его черты – смены пола. В китайских магических историях нередко обсуждаются моменты перехода женщины в мужчину и наоборот. Смена пола могла выполняться различными магическими методами, например, приемом чудесных пилюль или при помощи даосов или бродячих магов.

Более того, в китайской традиции такие чудесные трансформации имели и дидактический подтекст: здесь даже волшебство использовалось с прагматической целью служения предкам. Девушка долгое время сожалела, что не родилась юношей, ибо лишь юноша может в полной мере совершать все ритуальные обряды по усопшим предкам и, прежде всего, по отцу. Мучимая тем, что не способна в полной мере воплотить идеал сыновней почтительности (сяо), однажды ночью во сне она увидела духа, который вскрыл ей живот и что-то вложил в него. Когда она пробудилась ото сна, оказалось, что она превратилась в мужчину. В общем, в подобных историях вполне мог бы черпать свое вдохновение 3. Фрейд, однако вообще мотив перевоплощения, смены пола имеет здесь не только психологический, но и религиозно-шаманистский аспект. Безусловно, китайский фольклор даже новейшего времени обнажает самые глубинные аспекты человеческой психики и демонстрирует то, что в западной традиции, освященной христианскими нормами, тщательно вымарывалось.

Таким образом, композиция инь-ян оказалась универсальной схемой чередования событий, чаще всего воспринимаемой как абсолютный порядок и абсолютный хаос, причем именно хаос и начало инь оказывались атрибутами мистической культуры Китая. Все истинное, связанное с инь, становилось поэтому запрятанным и сокрытым и представлялось в этом мире через символы, числовую и цветовую магию. И, как следствие, пришло осознание существования некоей магической схемы бытия, равной абсолютному небытию, которую и надо вычислить.

«И, уж если откровенно, всех пугают перемены…»

– Скажите, а как вы относитесь к переменам?

– Не знаю, что и сказать. Если все плохо, то хочется, чтобы все поскорее изменилось, ну а если наоборот…

«Все течет, все меняется», «в одну реку нельзя войти дважды» – эти слова мы помним с младенческого возраста. Но иногда попадаешь в ситуацию, когда ты «не на волне», когда происходящие события буквально выбивают из колеи. И что делать в таком положении? Как быть, если нужно на что-то решиться, и ты знаешь, что любое твое решение повлечет за собой цепь последствий?

В Китае в таком случае было принято спрашивать ответа у «И цзин», «Канона перемен». К этой древней книге все относятся по-разному. Одни считают ее шарлатанством, другие – философским учением, моделью космогонии, гадательной системой… Наверное, проблема в том, что мы не умеем правильно пользоваться этой системой. Вот представьте, вы гадаете, и вам выпадает такой текст: «Быть может, будешь пожалован парадным поясом, но до конца утреннего приема тебе трижды порвут его». И как прикажете это понимать?

Если задуматься, «И цзин» – не гадательная книга, а,

скорее, учебник стратегии и тактики, который не просто дает рецепт на каждую ситуацию (на самом деле, он не дает никаких рецептов), а учит тому, как может развиваться та или иная ситуация. Он рассказывает о законах изменений. В китайской философии на понятии изменения основано очень многое. Изменение – это жизнь, без него немыслимо существование всего живого. Представьте себе, что перестали бы сменять друг друга день и ночь или времена года, что деревья перекратили бы расти, а люди – взрослеть и меняться. Китайский философ Лао-цзы говорил: «Когда светит солнце, я грустен, потому что потом пойдет дождь. А когда идет дождь, я радуюсь, потому что потом выйдет солнце».

«И цзин» рассказывает о происхождении изменений. А возникли они раньше, чем появился человек. Основой всего существующего является Абсолют, Тайцзи (Великий Предел). В тот момент, когда он впервые разделяет себя на два великих принципа, два полюса: Инь (прерванная черта) и Ян (сплошная черта), впервые появляются противоположности (а с ними и изменения) и начинают «сражаться» друг с другом, «вызывают» друг друга. И все последующие космические силы, и все существа, родившиеся из этих двух, несут в себе частицу Инь и Ян. Так рождаются 64 гексаграммы «И цзин».

Но чтобы понять основной принцип перемен по «И цзин», нам достаточно восьми триграмм ба гуа (на рисунке они изображены в порядке Вэнь-вана). Они возникают, когда Инь и Ян делятся по два раза и образуют по четыре производные триграммы. ☰ Цянь, Отец, «Творящее», ☷ Кунь, Мать, «Воспринимающее» и их три «сына»: ☳ Чжэнь, «Возбуждающее», ☵ Кань, «Бездонное», ☶ Гэнь, «Покоящееся», и три «дочери»: ☴ Сюнь, «Мягкость», ☲ Ли, «Приникающее», ☱ Дуй, «Радостное». С помощью этих восьми гуа, или восьми сил, можно понять принципы любого изменения, эволюции любого процесса.

Восемь знаков гуа в порядке Вэнь-вана

Каждому из гуа соответствуют свои сторона света, время суток и время года.

Любой процесс начинается со старшего сына – Чжэнь, принципа весенней грозы, таинственной, изменчивой энергии, которая не проявляется, но является импульсом для рождения нового. Чжэнь соответствует раннее утро, время восхода солнца, когда мир готовится пробудиться к новому дню.

Потом приходит время Сюнь, старшей дочери. Ее символический образ – ветер, который, не применяя силы, мягко и тонко проникает во все. «Не от мягкости ли весеннего ветра тают льды, затвердевшие в зимних бурях?» Прежде чем действовать, необходимо найти момент и придать каждой вещи надлежащее значение, выбрать главное, а остальное мягко, но верно переместить на второй план. Если не сделать этого, человек будет поглощен множеством дел и напрасно потратит силы.

Но вот наступает полдень – кульминация дня, время средней дочери Ли. Ли ассоциируется с Огнем, с тем, что способно освещать. Ее задача – нести свет, давать ясность, поэтому она связывается также с интеллектом. Это время действовать. Но для того чтобы действовать правильно, мы должны знать, с чем имеем дело. В Китае знать означает созерцать, интуитивно понимать изнутри, освещать темноту светом своего сознания.

После этого наступает черед Кунь, Матери, «Воспринимающего». Она олицетворяет понятие соучастия. В современной жизни слишком много основано на соревновании и слишком мало – на соучастии. Соучастие – это создание настоящих уз, нахождение точек соприкосновения между людьми или между человеком и вещью. И без него не могут делаться великие дела.

Наступает вечерняя пора – время «сбора урожая», осень, Дуй, «Радость». Нам в жизни часто не хватает момента остановки, необходимой для подведения итогов, очищения от накопившейся за день грязи. Момент «сбора урожая» радостен, но за осенью всегда следует зима, поэтому радость несет оттенок грусти, расставания.

Следующий этап – момент перехода. Это сложное время, в традиции оно соответствует переходу от жизни к смерти. Солнце спускается в подземный мир, чтобы вернуться весной с новыми силами. В такие моменты происходит встреча с Цянь, «Творящим», Отцом, которому дается «отчет» за прошедший день. Но одновременно это отчет и перед самим собой: «Что я сделал? Что не успел? Прошел ли этот день недаром?» Прорастут ли семена собранного урожая или они попали в мертвую почву? Страж ждет ответа.

На землю опускается ночь. Наступает время двух самых загадочных гуа. Кань – средний сын, «Бездонное», Вода, принцип проникновения в любые глубины. Это особое время, когда нельзя действовать, но можно готовить почву для следующего дня. Традиционно зима была периодом, когда прекращались полевые работы и наступало время для мастерства, для создания чего-то красивого. Когда человек погружается в сон, он собирает и взращивает дневные сокровища. Если их было мало, то этот этап проходит «на поверхности», но мудрец может достичь своих сокровенных глубин и там готовить новый день.

Но вот наступает странная предрассветная пора – Гэнь, «Покоящееся». Ее символ – гора. Это таинственный момент, нашедший отражение и в сказках: герой входит в гору с тем, чтобы выйти из нее другим, как бы заново родиться.

Наверное, уже понятно, что эти восемь триграмм не просто описывают время суток или смену времен года. По сути, это модель того, как происходит и развивается любое событие; она применима и к созданию какой-либо вещи, и к процессу общения с человеком. Все имеет свои закономерные этапы, которые нельзя отрицать. Пропустишь один – и все пойдет наперекосяк. Сколько раз у нас возникали проблемы, а мы не умели правильно определить приоритеты, как советует Сюнь, и впустую тратили время! А часто ли мы делаем усилие по-настоящему узнать людей, которые рядом, и найти точки соприкосновения? Быть может, сделай мы это, и у нас было бы больше настоящих друзей и меньше иллюзий? И уж наверняка не часто встретишь человека, который периодически задумывается, а нужно ли вообще то, что он делает.

«И цзин», «Книгу перемен», называют иногда китайской Книгой Книг. Для культуры Китая она так же значима, как Библия для культуры Запада. Одно из ее ранних названий – «Чжоу и», «Канон перемен эпохи Чжоу», что уже само по себе говорит о ее глубокой древности (первый император династии Вэнь-ван жил в XI в. до н. э.). Считается, что во время династии Чжоу книга была завершена, а истоки ее восходят к мифическому императору Фу-си, жившему, как говорит традиция, в начале

III тысячелетия до н. э. Комментарии к этой книге составлялись не одно тысячелетие и насчитывают несколько томов. Одним из самых знаменитых комментаторов «И цзин» был Конфуций, который в своих трудах «Си цы чжуань» и «Шо гуа чжуань» сформировал философскую концепцию гуа.

Первоначально книга носила название «И» – «Перемены». Иероглиф т» имеет и другие значения: «легкость», «неизменное» и «изменение». Как объяснял один из древних комментаторов «И цзин», его суть в легкости, поскольку это учение без усилий проникает во все. «Если легко, то легко познается; если просто, то просто следовать» («Си цы чжуань», 1.1). Несмотря на символичность изложения, книга говорит языком, доступным сердцу каждого, и о вещах, каждому понятных.

Изменение является энергией, Ци «И цзин», поскольку, если бы не было изменений, весь мир остановился бы и жизнь прекратилась. Понятие «изменения» приходит благодаря повседневному опыту. Однажды Конфуций, стоя на берегу реки, воскликнул: «Как эта река, все течет непрестанно, день и ночь!» Не останавливает перемены и смерть, потому что жизнь и смерть – две части единого цикла. Прерывание цепи перемен приводит лишь к отрицанию жизни. Настоящие перемены могут прекратиться только в случае необратимой деградации чего-либо или застоя. Но даже из этого состояния можно вырваться. Само утверждение о том, что все меняется – не бог весть какое открытие. Интересно другое: «И цзин» объясняет, что все меняется по одним и тем же законам. А значит, если мы поймем закон, в соответствии с которым сменяют друг друга времена года или развивается дерево, мы сможем понять, как меняется человек и что происходит со Вселенной.

«Неизменное», по словам того же комментатора, «суть состояние „И цзин“», поскольку он раз и навсегда устанавливает надлежащую иерархию всего сущего. «Перемены – это неизменное», – говорит древнекитайский апокриф. Одно из значений китайского слова «неизменное» – «безопасность». Опасность – это нечто неизведанное, непредусмотренное. Безопасность – твердое знание правильного пути, знание, как будут разворачиваться события.

«Перемены соразмерны с Небом и Землей и потому могут полностью охватить Дао Неба и Земли…

Уподобляешься Небу и Земле и потому не противодействуешь…» («Си цы чжуань»).

Постоянство в переменах – одна из китайских добродетелей. Перемены можно постичь, их можно придерживаться, на них можно положиться. По представлению древних, человек, который постиг суть перемен, получает возможность управлять ими, способен влиять на ход вещей и становится властелином своей судьбы. Однако надо быть скромным, знать положенный тебе предел и не претендовать на большее. И об этом также говорит опыт древних мудрецов, собранный в «И цзин».

Развернутое полотно живописного свитка. Отсутствует привычная нам рама, делающая картину законченной, замкнутой. Нашему воображению предоставлена возможность, путешествуя по изображению, продолжить свой путь вверх и вниз, вправо и влево. Не остановиться, что свойственно европейской живописи, на столь притягательном центре, а найти его там, куда упал наш взгляд. Это путешествие, это движение может быть бесконечным. Свиток никогда не висел постоянно развернутым, дабы глаз не привык к изображенному. Его разворачивали время от времени, в особые минуты. И каждый раз можно было открыть что-то новое, посмотреть на изображение новыми глазами и словно увидеть впервые.

Почти условное изображение, больше похожее на рисунок; локальное цветовое решение, чаще монохромное строение образа, своеобразие сюжета и, наконец, отличная от европейской живописи техника и материалы – все это вместе делает китайскую живопись китайской.

Искусство само по себе является прямым отражением духа народа, и у каждой культуры есть свои характерные признаки. Разумность и красота тела присутствуют в греческом искусстве. У индусов религиозный смысл перекликается с натуралистической пышностью форм. В искусстве Западной Европы преобладает акцент на человеческой индивидуальности и власти человека над материей. А в Китае?

Китайцы смотрели на жизнь, предпочитая религии искусство жить в этом мире, рационализму – поэтическое мышление, дающее простор воображению. Китайская живопись никогда не была служанкой религии. Хотя объективно в Китае до последнего времени пейзажная живопись стояла гораздо ближе к иконописи – и потому, что в ней присутствует божественное, и потому, что она должна выполнять функции очищения и просветления.

В пейзаже (дословный перевод китайского термина – «горы-и-потоки») отражен один из важных принципов мировосприятия китайцев – священное пространство. Нам это понятие знакомо, например, через Храм – специально отведенное, ограниченное пространство, переступая порог которого, мы попадаем в другой мир, наполненный божественным. Для китайца священное пространство – это весь мир. И человек в нем имеет свое маленькое, но очень конкретное место: через него осуществляется связь между божественным и земным, между Небом и Землей. В пейзаже всегда можно найти изображение человека, как правило, очень маленькое. Или хотя бы его следы: маленькую лодочку у берега или хижину, затерявшуюся в горах. Все, что окружает человека, является священным: священные горы, священные холмы, священные потоки… Искусство пейзажной живописи несло в себе и религию, и философию и, главным образом, отражало глубочайшие мысли и чувства человека, рассказывающие о тайне мироздания.

Такой взгляд на дух и материю воплощался в понятии Дао – краеугольном понятии в китайской живописи. «Когда постигаешь чудесное в мире, не знаешь, является ли искусство Дао, или Дао – искусством». Дао присутствует во всех вещах, Дао безгранично. Оно проявляется как вечный поток существования. Вместе с чередой времен года вещи рождаются и умирают. Чжуан-цзы утверждал: «Дао не может быть выражено ни словом, ни молчанием». И живопись может описывать Дао именно потому, что выражает «это состояние, в котором нет ни речи, ни молчания». Китайская живопись почиталась как лучшая форма выражения Дао. Живописные ипостаси Дао многообразны. Одно из качеств Дао (сюй или кун) – великая пустота, которая охватывает и пронизывает все. «Горы без тумана и облаков – все равно что весна без цветов и травы». Грандиозность природы передавалась не множеством предметов, а особым качеством пустоты – пустоты, которая была не просто воздушным пространством, а носителем духа ци, таинством, символом «несуществующего, в котором пребывает все сущее». Пустота должна быть живой.

Дракон – частый мотив живописных свитков – тоже является одной из форм выражения Дао и, пожалуй, самой распространенной. В течение многих веков живопись драконов представляла собой самостоятельный жанр. Дракон, то появляющийся, то исчезающий в водной стихии или облачном тумане, был воплощением единства бытия и небытия, непрекращающихся изменений вселенной. Воплощением Дао было не только изображение головы, хвоста или подвижного чешуйчатого тела дракона, но и белые, нетронутые части свитка, называемые «белый дракон» (байлун). Белое полотно без какого-либо рисунка почиталась как высшая форма воплощения образа дракона, образа Дао.

То, что Дао являло себя на земле, не позволяло китайцам изображать уродливое, отвратительное, деформированное. В китайской живописи не встретишь ничего подобного тому, что можно встретить, например, у Босха. В китайской живописи не встретишь пустынь, мрачных болот или мест, дышащих запустением. Изуродованные растения или сломанные деревья вовсе не годились для обозначения Дао на земле. Но более всего примечательно то, что китайцы в изображении картин природы смогли добиться того, чтобы мысли зрителя устремлялись к тайне, скрывающейся за реальностью окружающего нас естественного мира. Они избегали чрезмерной увлеченности живописанием природы, хотя, как ни парадоксально, в целом мире не найти художников, которые отдавали бы так много времени ее созерцанию. Художник растворялся в жизни растений, животных и насекомых в доверительном общении, порождающем в нем желание усвоить опыт других измерений бытия. То же относилось и к цветам. Художник сажал цветок, любовно растил, а рисовал его потом, после того, как тот увядал.

Китайское изображение цветка потребует нашего соучастия в жизни цветка. Возможно, по этой причине в китайских картинах не нашлось места для чего-либо похожего на наши натюрморты. Цветы должны расти или казаться растущими; фрукты, плоды, будучи инертными, должны обладать внутренней жизнью. Невозможна и полная свобода в комбинации различных предметов, что встречается в европейском натюрморте. В свитках жанра «цветы и птицы» возможно сочетание лишь тех предметов, которые связаны между собой в естественных условиях. Растениям соответствовали определенные виды птиц (к примеру, просу – перепел), животные должны были иметь надлежащее окружение, существовали строгие правила группирования водяной живности (крабы, креветки и т. д.), всякая картина изображала определенное время года.

Интересно, что стили живописи сешэн – буквально означающий «писать жизнь» и сеи – «писать идею» возникли именно в жанре «цветы и птицы». Позже эти понятия переносятся на пейзажную живопись и на живопись в целом. В китайской живописи жанр «цветы и птицы» был очень популярен. Особый раздел в этом жанре – живопись «четырех благородных цветов»: орхидеи, дикой сливы мэйхуа, бамбука и хризантемы. Изображение каждого содержит глубокий, многогранный символ. Орхидея была воплощением простоты, чистоты и скрытого благородства, поскольку этот цветок можно отличить от простой травы лишь по сильному благоуханию. Самое сложное в живописи орхидеи – научиться писать листья: первое – выявить их движение даже от самого легкого дуновения ветерка, второе – уметь выразить образ целиком, не все прорисовывая кистью. Сердцевина цветка уподоблена глазам прекрасной женщины.

Чаньский монах, художник XIV века Цзюэ-инь говорил: «Когда я радостен – пишу орхидеи, когда я печален – пишу бамбук». Бамбук – один из самых излюбленных объектов воплощения в живописи. Легендой окружено возникновение монохромной живописи бамбука тушью: одна придворная дама по имени Ли в лунную ночь увидела тень от бамбука на створке окна. Она была поражена тем, что тень выражала сущность бамбука в большей степени, чем живой, зеленый бамбук. Так появилось на свет это оригинальное искусство.

Живопись бамбука не только воплощает высшую ступень мастерства живописца, но и становится показателем тонкости интеллекта художника, так как, подобно каллиграфии, выражает все движения его души.

С популярностью бамбука может соперничать только причудливо изогнутая ветка, покрытая небольшими нежно-розовыми, белыми или желтыми цветами – ветка цветущей дикой сливы мэйхуа. Подобно бамбуку, мэйхуа символизирует благородную чистоту, стойкость, несгибаемость, так как живые соки сохраняются в деревьях и в лютый мороз. Цветы мэйхуа кажутся таящими улыбку. Ветви подобны изгибам молодого дракона, их легкие концы парят подобно фениксу. Изображение мэйхуа должно было сочетать в себе чистоту бамбука и стойкость сосны. Как и в живописи бамбука, многие элементы в рисунке мэйхуа уподоблены иероглифам. Но главное – это выразить живую идею дерева.

Хризантема – прекрасна, скромна и целомудренна, «гордая в инее», воплощение торжества осени. «Созерцание хризантемы окрыляет человека, радует даосское сердце поэта, она – воплощение простоты, простоты Дао, кругла – сродни луне, она – символ ближайшего друга поэта, вдохновляющее творческое начало».

«Прочтение» свитков живописи невозможно без знания их традиционной символики, и в этом тоже таится одна из особенностей, создающая неповторимый образ китайской живописи. В китайских представлениях о ступенях мастерства художников отображено их понимание живописи. Низший уровень совершенства соотносили с формальной красотой, а высший – с предельной глубиной постижения. Различались четыре уровня совершенства, которые в общих чертах соответствовали четырем уровням развития человека, а именно: техническое мастерство, образованность, мудрость и духовное прозрение. Простое перечисление этих уровней показывает, что китайцы видели в живописи плод всей жизни человека, и, следовательно, величие художника определяется его отношением к миру, его способностью силой воображения проникать в глубины человеческой души.

«Живопись – дело рук человеческих, и у каждого человека есть свои врожденные свойства. Работа кисти может быть изящной, а тушь – утонченной, и никто не может знать, почему это так».

«Возвышенно-древнее: лови его – не ухватишь, думай о нем – не уразумеешь; ищешь глазами, а постигаешь сердцем – то дается в руки, то ускользает…

Целомудренно-чистое: седая луна над высокой башней, прозрачный свет струится потоком; дремлешь с лютней на коленях, душистый аромат наполняет складки халата…

Непостижимо-далекое: высота гор – не в неприступных кручах, в глубине ущелий постигаешь их величие; красота дерев – не в пышной кроне, в мощи корней познаешь их совершенство…»

В Китае всегда почиталась неразгаданно-возвышенная древность. Ее лучшим символом были вещи. Они – вестники всегда другой жизни. Каждая из них индивидуальна, неповторима в своем безмолвии, всегда обладает эстетической ценностью и имеет безошибочно узнаваемый внутренний образ. В средние века интерес образованных людей (образованный человек – это и поэт, и музыкант, и живописец, и философ) к вещам, к их значению для «изящного быта», к их эстетическим и практическим достоинствам приобрел особый смысл.

Жить «изящно» не означало загромождать свой дом редкостными вещицами и удивлять окружающих чудачествами. Вот почему пышность китайского быта (впрочем, всегда целомудренная, неназойливая), щедрость декоративной отделки даже самых заурядных предметов домашнего обихода легко уживались со знаменитым китайским практицизмом. Вещи в жизни китайцев были предназначены не столько для того, чтобы дарить чувственное наслаждение, сколько для того, чтобы в блеске «видимого и слышимого» приоткрывать нечто совсем иное – сокровенное, безмолвное, обостренное сознание присутствия недосягаемого в красоте. Чувство должно воспитывать, то есть учить знанию «пределов» вещей. «Упоение вещами, достигая предела, обязательно откроет достоинства простоты и скромности, а крайнее возбуждение духа внезапно приведет нас к чистоте и покою души» (Дун Цичан). Утонченным человеком считали только того, кто владел антикварными вещами, которые именовали буквально «древними игрушками».

Уникальная древняя вещь имела одного хозяина и была жива его милостью и заботой. Превыше всего ценились произведения каллиграфии и живописи. В знатных семьях первыми, а порой и единственными игрушками были письменные принадлежности и листки с иероглифами. Благоговение перед всем, что имело отношение к письму, сопровождало каждого китайца от рождения до смерти. Предметом особой гордости любого ученого (образованного человека) были старинные (почти двухтысячелетней давности) бронзовые сосуды для жертвоприношений. Им находили применение, используя в качестве курильниц, или держали в них цветы в зимние месяцы года. Это не единственный пример использования древних предметов по-новому: древние крючки для застежки халатов нередко прибивали к стене и вешали на них живописные свитки. Из посуды предпочтение отдавалось блестящему белому фарфору и таинственно окрашенной керамике, в особенности вазам и чашам с зеленовато-голубой глазурью, испещренной трещинками.

Но самое пристальное внимание уделялось «четырем драгоценностям кабинета ученого»: кубику туши, который растирался, тушенице, кистям и бумаге. Лучшие образцы туши и писчих кистей были настоящим произведением искусства: одна кисть изготавливалась не менее двух лет, подбиралась по волоску от священных белок, которые обитали в священных горах; в других священных горах брался камень – шероховатый, в красных точках, так называемых «птичьих глазках» – для тушеницы.

Хорошая тушь готовилась не менее трех лет. А бумага изготавливалась только в одном месте Китая, на берегу священного озера. Выбрасывать или использовать исписанную бумагу считалось кощунством, и ее с должным почтением сжигали в специальных урнах. Все стоило очень дорого. Зачастую эти вещи ставили в специальное место и никогда не использовали: зачем использовать, если это само по себе уже ценно? Тушь, тушеницы и писчие кисти хранили в коробочках черного и красного лака, нередко украшенных инкрустацией. В число предметов, предназначенных для стола ученого, входили изящные, изготовленные из ствола бамбука стопки для кистей, капельницы и чашки для промывки кистей после письма, вырезанные из нефрита или горного хрусталя подставки под влажные кисти, прессы для бумаги, печати, подлокотники для отдыха рук. Оригинальные декоративные экраны из нефрита или лазурита, часто украшенные рельефным изображением пейзажа, использовались для стряхивания на гладкую заднюю сторону лишней туши с кисти. «Предметы из яшмы и золота долго хранятся людьми, им не избежать воздействия жары и влаги Неба и Земли. На них оставит свой след череда веков и поколений. И вот стирается с них все поверхностное, и обнажается их нутро…» (Дун Цичан).

Канон «изящного» быта строго регламентировал не только материал, форму и цвет предметов, но и их количество и местоположение в доме. В вещах ценили красоту и приносимую ими пользу, их физическую прочность, намекавшую на нетленность красоты, и первозданную немоту, уникальность каждой вещи и даже «неизбежно случайный» подбор вещей. Ведь в случайном соединении разных вещей усматривалось подобие хаотическому «узору» мира. Визитной карточкой «высокой древности» для китайцев всех времен было «чистое звучание» и «тонкий аромат». Древние вещи, по представлениям китайцев, создавая бесконечное кружево ассоциаций, делают жизнь целостной, полнокровной и способны оказывать целительное воздействие: «Радость встречи с древностью способна смягчить ожесточившийся дух и укрепить размягчившееся сердце» (Дун Цичан).

1. Печать признания.

Печатью пользовались как подписью. На ней вырезалось имя владельца или его любимый афоризм. Отпечаток всегда был красного цвета.

2. Оттиск печати.

3. Современные кисти для написания больших иероглифов.

У художника или каллиграфа собиралась целая коллекция кистей: толстые – для нанесения размытого фона, тонкие – для проработки деталей.

4. Мягкая, но упругая кисть из волчьей шерсти, сделанная из лакированного дерева и инкрустированная перламутром.

5. Тушь.

Изготавливалась из смеси сосновой сажи с продуктами сгорания других растений. Делали и цветную тушь, добавляя в нее толченый жемчуг, молотую яшму и камфору.

6. Коробочка с краской для печатей.

7. Подставка для кистей и кисть ученого, XVIII в.

Поскольку вещи в китайской традиции воспринимались как вместилище «сокровенных метаморфоз» и событий, созерцание их было в полном смысле способом самообновления духа. Авторитетный теоретик искусства XVII в. Дун Цичан в своем «Рассуждении об антикварных вещах» писал: «Люди находят опору в вещах, а вещи служат опорой друг для друга. Пища поддерживается посудой, посуда поддерживается столом, стол поддерживается циновкой, циновка поддерживается землей. А чем же держится земля? Поразмысли над этим усердно и поймешь, что все сущее поддерживаемо сообщительностью между человеческим и небесным. Вся Поднебесная – одна антикварная вещь».

Перемены то и дело входят в нашу жизнь, нарушая ее привычный порядок, и мы не всегда им рады. Но нет ничего постояннее непостоянства, говорили древние китайцы, ведь жизнь есть вечное движение, постоянные изменения. Причем происходят они не случайно, а по определенному закону. Согласно легенде, пять тысяч лет назад император Фу Си описал этот закон в «Книге Перемен» «И-цзин». В ней в виде гексаграмм (фигур, состоящих из шести черт, непрерывных либо один раз прерванных) представлены все последовательные изменения, которые вместе образуют полный цикл развития любого процесса, явления, государства, человека. Поскольку внешние изменения неразрывно связаны с внутренними причинами, вызвавшими их, – сами гексаграммы образованы двумя триграммами (фигурами из трех черт): одна относится к внешней жизни, другая – к внутренней. Верхняя линия каждой триграммы символизирует Небо, нижняя – Землю. Что же символизирует средняя?

Небо –

? –

Земля –

Посередине, между Небом и Землей, находится Человек, живущий под Небом. (Поэтому в древности китайцы дали своей стране имя Поднебесная.) Человек призван связывать земное и небесное, проводить законы Неба на Земле. Но осуществлять это может не любой человек, а совершенный, или, как говорят в Китае, благородный муж. Самый совершенный из совершенных – император, сын Солнца. Именно он гарантировал, что при всех изменениях воля Неба неизменно будет осуществляться на Земле.

Поэтому все указы императора провозглашали у Врат Принятия Небесного Мандата, Чэнтяньмэнь. Их построили в Пекине в 1417 году. Но через 40 лет в них ударила молния. Возможно, так Небо дало понять, что его не очень хорошо «слышат». Сгоревшие ворота восстановили лишь через семь лет, в 1464 году. Во времена смуты, когда пала династия Мин, их сожгли уже люди. В 1651 году при династии Цин врата вновь восстановили, и они обрели новое имя, под которым известны сейчас: Врата Небесного Спокойствия, Тяньаньмэнь. Они отделяют Запретный Город, куда не допускался ни один простой смертный, а только высшая знать, от площади, где располагался административный центр и где вершились судьбы людей и всего государства. Это самая большая площадь в мире, даже в те времена на ней могли находиться до одного миллиона человек.

Недалеко от ворот течет речка, которую называют Рекой Золотой Воды или Нефритовой Лентой. Ее берега соединены пятью белыми мраморными мостиками. Число «пять» – священное в Поднебесной: пять сторон света, пять элементов, пять движущих сил Вселенной. Гармония возникает, когда эти пять элементов сбалансированы.

Поэтому неудивительно, что Ворота открывают дорогу к императорскому дворцу – Павильону Высшей Гармонии. Там совершались все важнейшие церемонии: празднование дня рождения императора, коронование, возведение на престол, празднование Нового года, зимнего солнцестояния.

Каждый год в день зимнего солнцестояния император направлялся для принесения жертв в храм Неба, а в день летнего солнцестояния – в храм Земли. Церемониальный выезд совершался через ворота Тяньаньмэнь. Если император отправлялся в поход, то перед вратами совершали жертвоприношения и устраивали молебствия.

Ритуалы сопровождали почти все дела в Поднебесной и помогали жить в гармонии с Небом. А это было очень важным для всех китайцев, от императора до простого крестьянина. И конечно, оглашение указа императора тоже сопровождала особая церемония. Перед надвратной башней оборудовалась специальная площадка для оглашения указов. Все старшие чиновники выстраивались лицом к северу возле мостиков через канал Золотой Воды и преклоняли колени. В Китае стороны света символизировали пространство и светила. В соответствии с этим на востоке Пекина стоял храм Солнца, на западе – Луны. За южными воротами города находился храм Неба, а за северными – храм Земли. Таким образом, чиновники становились спиной к Небу и лицом к Земле. Ведь указ должен был выполняться именно на Земле. Мостики, у которых они опускались на колени, символизировали связь Неба и Земли.

Когда все были готовы, министр церемонии выносил указ императора на деревянном подносе, имевшем форму облака, ведь указы попадают на Землю прямо с Небес. Поднос ставили на паланкин, украшенный изображениями дракона. В Китае дракон – дух изменения, а следовательно, и дух самой жизни. Этот паланкин подносили к башне, поднимали наверх, и чиновник вслух зачитывал его. Затем текст указа вкладывали в клюв позолоченного деревянного феникса, символа радостных свершений и доброго предзнаменования, и птицу опускали на площадь.

Другой чиновник принимал феникса и ставил его на паланкин, который уносили в министерство церемоний. С этого момента указ принимал силу, с него снимали множество копий и рассылали по всей стране.

Таким образом, церемония обеспечивала поддержание равновесия Неба и Земли. В Поднебесной перемены встречали торжественно. Китайцы знали, что мир и гармония достигаются именно благодаря переменам. Но только тем, которые совершаются в соответствии с высшим законом. Чтобы удержать равновесие Дао в Поднебесной, они стремились двигаться вместе со всей Вселенной. Ведь, как известно, наша Земля, наша Солнечная система и Галактика даже в буквальном смысле постоянно движутся к какой-то неведомой нам цели, а вместе с ними движемся и мы.

Затерянный в непроходимых джунглях Камбоджи город Ангкор, древняя столица кхмеров, хранит в себе немало тайн. Этот построенный более восьми столетий назад город своими размерами и заключенными в нем математическими пропорциями отражает законы устройства мира и космические циклы времени. На стеле в королевском дворце археологами была найдена загадочная надпись: «страна Камбу аналогична небу».

Ангкор – не совсем город, а скорее город-храм, размеры которого поражают воображение: он растянулся на 24 км с запада на восток и на 8 км с севера на юг. Он расположен в долине реки Меконг приблизительно в 240 км к северо-западу от столицы Камбоджи Пномпеня. Много столетий город хранил свои загадки и никто не подозревал о его существовании. Величественные развалины были обнаружены в джунглях французским миссионером Ш. Буйво в 1850 г. Через 10 лет по его маршруту прошел натуралист А. Муо. Начались исследования джунглей, всюду находили новые храмы и часовни с надписями на санскрите. В 1907 г. была организована целая комиссия по их охране во главе с ученым А. Маршалем, под чьим руководством было найдено более 1000 памятников этой древней цивилизации, после чего, наконец, некоторые ее тайны были приоткрыты.

Строительство этого грандиозного храмового комплекса продолжалось в течение четырех столетий. Его начал основатель Ангкорской династии принц Джайяварман II в 802 г., а последние храмовые комплексы были возведены королем Джайяварманом VII в XII в. После его смерти в 1218 г. строительство прекратилось. Строители Ангкора закончили свой многовековой проект. Интересно, что все преемники Джайявармана II следовали его принципам строительства. Каждый новый правитель достраивал город таким способом, что его ядро постоянно перемещалось: центр старого города оказывался на окраине нового. Так постепенно рос этот город-гигант. В центре каждый раз возводился пятибашенный храм, символизирующий гору Меру, центр мира. В результате Ангкор-Ват превратился в целый комплекс храмов.

Интересно, что этот загадочный город является своеобразным «памятником Времени». Главный храм комплекса, Ангкор-Ват, был воздигнут Сурьяварманом II (1113–1150 гг.). Это одно из крупнейших сооружений в мировом зодчестве. Он занимает территорию большую, чем Ватикан. Но самое удивительное здесь – дороги. Протяженность их отрезков отражает длительность четырех юг (великих мировых эпох индуистской философии и космологии) – Крита-юги, Трета-юги, Двапара-юги и Кали-юги. Их продолжительность соответственно – 1 728 000, 1 296 000, 864 000 и 432 000 лет. А в Ангкор-Вате длина основных участков дороги составляет 1728, 1296, 864 и 432 хата (кхмерский хат – единица измерения, составляющая 0,43545 м).

Если взглянуть на Ангкор сверху, будет видно, что он представляет собой своеобразную «карту звездного неба»: структура храмового комплекса воспроизводит положение звезд созвездия Дракона на рассвете в день весеннего равноденствия в 10 500 г. до н. э. Что же это за загадочная дата? Она связана с процессом прецессии, циклическим вращением небесного Северного полюса вокруг «сердца» созвездия Дракона. Дракон – тайный страж Северного полюса эклиптики, через который проходит Ось мира. В наши дни Северным полюсом мира является, как известно, Полярная звезда, но так было не всегда, и в III тыс. до н. э. Северный полюс мира находился там, где находится α-Дракона. Прецессия земной оси, как известно, вызывает видимое изменение положения звезд с периодом 25 920 лет, то есть 1 градус составляет 72 года. В 10 500 г. до н. э. в наинизшей точке траектории находилось созвездие Ориона, а в наивысшей – созвездие Дракона. Существует своего рода «маятник Ориона-Дракона». С тех пор прецессионный процесс успел повернуть небесный полюс на половину окружности относительно полюса эклиптики, и сегодня Дракон находится вблизи наинизшей точки, а Орион – наивысшей.

Итак, в наш век, как и в 10 500 г. до н. э., «часы небесного времени» готовы начать новый счет. Именно об этом напоминает нам Ангкор. Почему храмовый комплекс, построенный тысячелетиями позже, отражает небесные события такой давности – остается загадкой.

В 15 км от Ангкор-Вата Сурьяварман II построил «Великий Ангкор» – Ангкор-Тхом. Если спроецировать на землю карту звездного неба 10 500 г. до н. э., то окажется, что Ангкор-Тхом очерчивает сердце змеиного созвездия Дракона. Аналог «сердца» Дракона на земле – великая пирамида Байон, входящая в комплекс Ангкор-Тхома. Французский археолог Ж. Кодэ называет Байон «мистическим центром кхмерской империи».

На ступенчатой пирамиде-храме Пном-Бахкенг, которая входит в храмовый комплекс Ангкор, написано, что его назначение – «символизировать своими камнями движение звезд». Какие еще неразгаданные тайны хранит для нас Ангкор?

Мы приходим в театр, чтобы приятно провести время, отдохнуть, расслабиться или посмотреть нашумевшую пьесу. Но попробуйте однажды задержаться после представления в темном опустевшем зале. А вдруг и сам театр может поведать немало интересных историй? Возможно, он посетует на то, что в его стенах ставят все больше политизированные фарсы или популярные нынче представления, удовлетворяющие патологическую страсть человека к жестокости и насилию. Или пожалуется на несуществующих гипотетических существ, которые якобы отображают нашу действительность, но в лучшем случае способны лишь вызвать смех.

А может быть, он расскажет о своем древнем благородном собрате, в который века и тысячелетия назад приходили люди, чтобы пережить настоящее духовное приключение и выйти из него совершенно иными. О том, что когда-то на подобной сцене изображались не мелкие людские страсти и проблемы, а деяния богов, великая божественная драма. И как знать, быть может, во время представления боги опускались на землю и ходили среди людей.

В Древней Индии строительство театра было столь же знаменательным событием, как воздвижение нового храма. Его местоположение определяли с помощью звезд, и само строительство начиналось в строго определенный момент времени, при свете звезды, которой он был посвящен. Участок для будущего театра обмерял сам жрец-архитектор с помощью специально подготовленной веревки. При этом существовали определенные приметы: если веревка рвалась, то все строительство приходилось начинать заново, снова ждали удобного момента, иногда не один год. Считалось, что если веревка порвалась на две части, это предвещало смерть главного архитектора, если на три – смуту в стране.

Строительство театра имело общегосударственное значение. Перед тем как новый театр начинал свою жизнь, происходила специальная церемония его освящения царем. Кстати, подобные церемонии происходили не только в момент создания театра, но и в случае угрозы войны или бедствий. Заканчивались они своеобразным «гаданием». Жрец разбивал священный кувшин. Если он разбивался легко, это сулило благоденствие царю, его государству и победу во всех делах. И если все проходило благополучно, верховный жрец-архитектор зажигал от Священного огня светильник и совершал круг по сцене, что символизировало подчинение царю всей Вселенной. С этого момента театр становился моделью мироздания.

Раньше в Индии существовал очень красивый ритуал, предваряющий театральное представление. После него происходило основное действие, которое могло длиться иногда несколько дней, где разыгрывались традиционные мифы и отрывки из эпоса. Сейчас этот ритуал отошел в прошлое, и о нем известно лишь из сохранившегося трактата о театральном искусстве. Но, наверное, ничто так не характеризует древний индийский театр, как эта небольшая прелюдия, пурваранга. Это особая религиозная церемония, основной задачей которой было, с одной стороны, почтить богов, а с другой – ввести людей в состояние сакрального «пространства-времени», чтобы они смогли особым образом воспринимать саму драму: не просто умом понимать происходящее на сцене, а впустить свершающееся таинство в душу и позволить ему преобразить себя.

Пурваранга состояла из двух частей. Первая часть происходила за занавесом, зрители не видели ее. Это было своеобразное священнодействие, жертвоприношение актеров и музыкантов, которые посредством него становились инструментами в руках высших сил.

Возможно, вы удивитесь, но нечто подобное мы наблюдаем каждый раз, когда приходим на концерт. Прежде чем начнется представление, музыканты выходят на сцену, садятся на определенные места и настраивают свои инструменты. В Индии музыканты и музыкальные инструменты находились за занавесом и представляли мир непостижимых невидимых сил, управляющих всей драмой. Музыкальные инструменты почитались подчас даже больше, чем актеры или исполнители, поскольку являлись непосредственными проводниками Божественного. Каждому инструменту отводилось свое определенное место, не только исходя из общего звучания, но в соответствии с каноном, с иерархией божеств: каждый инструмент имел своего бога-покровителя.

Настраивались инструменты, согласовывались манера исполнения и темпа. И вот, наконец, звучал барабанный бой. Сначала достаточно неровный, он постепенно становился все более ритмичным. К нему присоединялись остальные музыкальные инструменты, и заканчивалось это песнопением, посвященным всем богам, которых приглашали почтить представление своим присутствием.

После этого происходила вторая, основная часть пурваранги – собственно ритуал освящения сцены, в котором главный актер-жрец и два его помощника разыгрывали древнюю мировую драму – сотворение и разрушение богами космоса.

Кстати, освящение сцены было одним из важнейших моментов в строительстве театра; она считалась его самым священным местом. В Индии при строительстве театра, который носил название Дома Натьи или Дома Драмы, в основание сцены в соответствии с символикой сторон света закладывались драгоценные металлы и камни (точно так же священные предметы закладывались в фундаменты храмов).

В центре сцены воздвигалось мировое древо – джард-жара, легендарное копье Индры, которым тот когда-то убил асуров, пытавшихся помешать первому театральному представлению. Как повествуют легенды, Брахма написал сценарий и пригласил людей и богов сыграть пьесу. Извечные враги богов, асуры, попытались воспрепятствовать этому, но были побеждены Индрой. С тех пор установление джаджары начинало всякое театральное действо в знак победы сил гармонии над силами хаоса. Сама джаджара символически становилась мировым древом и связывала три мира: небесный мир богов, мир людей и подземный мир. С этого момента сцена становилась особым, священным пространством, где уже действовали не земные законы, а древние космические силы, – маленький островок гармонии и светлого мира в океане хаоса, пытающегося разрушить его. Постепенно учащался барабанный бой, передавая ощущение ритма, пульсации рождающегося космоса. В созданное пространство призывались боги, чтобы освятить его и сделать неуязвимым для сил хаоса и зла.

Наконец происходила кульминация действия – песнопение и молитва всем богам. Это была настоящая церемония. Считалось, что благодаря молитве в театр призывались боги, чтобы сделать успешным представление, даровать здоровье и благоденствие царю, поддержать гармонию и порядок в стране. И хотя об этом не пишут и не говорят – у тех, кто был способен слышать и понимать, появлялось чувство, будто боги действительно опускались на землю.

Заканчивалось все церемонией разрушения священного пространства. Верховный жрец вырывал мировое древо, и в этот момент созданный космос начинал разрушаться. В полной, внезапно наступившей тишине жрец обращался с молитвой к Вишну-Хранителю с просьбой защитить созданный мир; у зрителей рождалось светлое и радостное ощущение последнего проявления божественного начала, последнего мгновения жизни прекрасного, совершенного мира.

Но мгновение проходило, и на сцену врывался Шива-Разрушитель, на смену космическому свету приходила тьма хаоса. Хаотические, конвульсивные движения жреца, сопровождаемые грозным рокотом барабанов, вызывали страх, тоску и безысходность.

Сцена пустела. В результате танца Великого Разрушителя жизнь замирала, наступало временное затишье и устанавливалось равновесие между силами добра и зла. С началом нового космического цикла на свет появлялся бхарати вритти – Творческое Слово, новое состояние мира, способное пробудить новые силы мироздания и снова возродить священное пространство и божественный мир. На такой ноте заканчивалась пурваранга и начиналась основная драма.

В древнем индийском театре было три основных составляющих, «три кита», которые создавали необыкновенное магическое действие, удивляющее нас по сей день. Первый «кит» – это танец, или искусство жестов и движений. Второй – слово. И третий – музыка.

Индийский танец символически отражал древний космический танец богов. Легенды говорят, что боги танцевали, создавая мир. Следы этого древнего танца сохранились в движении звезд и планет, а те, в свою очередь, научили ему все живое. Самым древним покровителем искусства танца был Шива-Натараджа, каждое движение которого отражало процессы рождения или смерти, развития Вселенной или ее разрушения.

Танец был способом общения человека с силами природы или с божественным миром. Священные танцы были свойственны всем древним культурам, некоторые из них позднее превратились в существующие у всех народов хороводы или круговые обходы вокруг сцены или храма, символизирующие движение солнца и планет.

Вторая часть театра – музыка – олицетворяла звучание Вселенной, музыку сфер. Любой звук, любая музыкальная фраза и ритм несли очень четкую символику. Индийские певцы и музыканты иногда годами искали и учились извлекать истинные Звуки, которые не были только результатом физической вибрации, но отражали великие мировые законы. В самом сердце каждого звука, говорят индусы, есть маленькая дверца, а за ней находится божество – хранитель и закон этого звука. И мастерство музыканта заключается в том, чтобы заставить это божество проговаривать через музыку.

Темп и ритм задавали скорость всего представления и практически направляли игру актеров. Плавная и спокойная мелодия, исполненная благородства, означала торжество красоты, добра и гармонии. Если же она становилась неровной, рваной, резкой и сопровождалась барабанным боем, это свидетельствовало о происходящей борьбе добрых и злых сил.

Последний «кит» – слово. В роли слова могла выступать песня, гимн, речитатив, чтение нараспев определенных мантр или отрывков из священного писания. В театральных представлениях зачастую большую роль играл рассказчик, сказитель, который зачитывал отрывки из сказаний и священных писаний, а потом объяснял их людям, собравшимся послушать. Это был настоящий театр одного актера. Подобных рассказчиков сейчас немного, потому что большинство людей утратили способность читать на священном санскрите, и отрывки из древних эпосов приходится комментировать на обыкновенном, бытовом языке.

В любой традиции есть упоминание о первом Слове, которым был создан мир, о том, как боги наделили когда-то все существа именами, и те обрели душу и жизнь. Когда боги своим танцем сотворили космос, он был еще неживым. В тот момент, когда родилось слово, родилась и душа всего сущего. Так возникло таинство слова, таинство умения говорить и словами оживлять все окружающее. Считалось, что боги передали это искусство жрецам, которые участвовали в священном представлении, а они – древним актерам, которые силой своих слов умели заставить людей плакать и смеяться, давали возможность прожить изображаемое на сцене, побывать в роли героев. Такие люди назывались Бхаратаврити.

Жрец, участвовавший в представлении, должен был вызвать в себе определенные силы, особым образом сосредоточить свой ум, буквально стать каналом для божественных идей, суметь произнести текст с такой внутренней силой, чтобы эти идеи дошли до сердец других людей. Задачей Священного слова в любом инициатическом театре было пробуждение человеческой души. Считалось, что благодаря этому Священному слову в душе человека закладывалось зерно Божественного, которое потом, уже после представления, могло развиваться и давать определенные плоды. Побывав в настоящем инициатическом театре, человек не просто узнавал что-то новое, но выходил из него другим. В нем постепенно раскрывались какие-то новые потенциалы, и с каждым разом он все глубже понимал суть мифа, те процессы, которые происходят во Вселенной, и то, как они отражаются в его жизни.

История, рассказанная опустевшим театром… Выходя на улицу ночного города, вдруг ловишь себя на странном ощущении: на какое-то мгновение эта история кажется реальнее, чем окружающий мир. В душе просыпается светлая ностальгия… Как все-таки хочется, чтобы в театре нашей жизни поменьше было фарса… Чтобы когда-нибудь и мы смогли стать участниками подлинной Божественной драмы.

Если бы в России в 90-х годах XX века не произошли серьезные социальные изменения, мне, скорее всего, никогда бы не довелось прочитать Тибетскую книгу мертвых. Это самое лучшее, что я узнала за последние 15 лет. Мои родители умерли, не подозревая, что на свете существует эта удивительная, ни на что не похожая книга. Будь им суждено встретиться с ней хотя бы перед смертью, я думаю, что им легче было бы умирать, а возможно, и посмертье их сложилось бы лучше. Ну а мне повезло. Это большое счастье – встретить в жизни своего автора, свою книгу, найти подтверждение и новое обоснование своим выстраданным мыслям. И потому меня не смутили ни многочисленные названия буддийских божеств, ни их запредельно страшное по земным меркам поведение, которое может вызвать защитную усмешку у слишком рационального ума: я отчетливо видела за всем этим те психологические состояния, которые мы испытываем на земле.

Тибетская книга мертвых – уникальнейшее произведение не только восточной, но и мировой культуры. Она захватывающе интересна, как будто создана для современного человека, хотя была написана тибетскими ламами в VIII веке. Традиционно считается, что Тибетская книга предназначена для умирающих и призвана облегчить им переход к другим реальностям. Но на самом деле этим ее ценность не ограничивается. Нет никакой необходимости умирать, чтобы воспользоваться ее советами. Они настолько психологичны, что ими можно и нужно руководствоваться прямо сейчас, в повседневной жизни, не дожидаясь последнего часа. И без преувеличения можно сказать, что она говорит о пути к Мудрости и Счастью. Согласно Тибетской книге, нас всех (или почти всех) ожидает в конечном счете Освобождение, правда, далеко за пределами теперешней жизни. Потребуется еще много-много существований, прежде чем мы сможем наконец освободиться от иллюзии реальности Сансары и уйти в более высокие миры. Данное учение помогает это сделать быстрее, не увязая в трясине бесконечных перерождений, сопровождающихся невежеством и непониманием причин страданий.

В буддийском учении понятие Сансары имеет очень большое значение, под ним понимается ненастоящее, временное и поэтому иллюзорное существование в противоположность Нирване – настоящей вечной реальности. С этой абсолютной, вневременной точки зрения весь наш мир вообще не существует, он есть не что иное, как сон, как игра воображения. Впечатление его реальности создают наши пять органов чувств, которые, как известно из психофизики, способны воспринимать окружающее только на ограниченных диапазонах частот. Но ведь это не значит, что в мире больше ничего нет! За пределами наших абсолютных порогов ощущений находятся ультразвуки, инфракрасное и ультрафиолетовое излучение, явления радиации и еще много чего другого. Их чувствуют некоторые животные, а также фиксируют приборы, и именно благодаря последним мы теперь располагаем достоверными знаниями о недоступных нам звуках и цветах. Со временем мы будем создавать все более совершенные инструменты, и, возможно, на каком-то этапе развития техники появятся столь совершенные приборы, что они смогут улавливать даже энергии тонкого мира. И это отнюдь не фантастика, а только дело далекой перспективы.

В Сансару попадают те, кто когда-то давным-давно, в незапамятные времена, погнался за обманчивой мишурой чувственных наслаждений и свернул с истинного пути познания Бога, или Абсолюта. Аналогичным образом мы часто ведем себя и в нашей теперешней жизни. Вместо того чтобы идти по трудному пути познания, работы и самодисциплины, то и дело отвлекаемся на разные «игры»: откладываем со дня на день неприятные дела, ленимся, даем себе поблажки, переедаем для удовольствия и предаемся другим излишествам во вред здоровью, не говоря уж о курении, алкоголе и наркотиках. Так что представить себе, что мы, обитатели Сансары, когда-то серьезно оступились, свернув на тропинку «незаконных» удовольствий, не так уж трудно. Но парадокс заключается в том, что погоня за удовольствиями приводит как раз к противоположному – к снижению самооценки и страданиям. Тем не менее изменить сформировавшиеся привычки большинству из нас очень трудно. Точно так же, только еще труднее нам теперь выбраться из призрачных миров Сансары. К ним нас притягивает привычная жажда жизни, чувственных наслаждений, стремление ощущать себя отдельной единицей.

Совершенно немыслимо понять нереальность этого мира, находясь внутри него: сейчас он нам представляется очень даже реальным. В нем действительно существуют законы, с которыми мы обязаны считаться, иначе окажемся выброшенными за борт жизни. И нам очень важно ощущать реальность повседневной жизни, особенно когда мы стремимся к достижению цели. Но иногда бывает полезно вспомнить и о ее иллюзорности: если мы переживаем крушение наших надежд и планов, понимаем их полнейшую бесперспективность, утрачиваем все самое дорогое, то ощущение нереальности этого мира делает наши переживания не такими мучительными. Подобный взгляд со стороны напоминает нам о временном характере всего происходящего, о том, что и наши сегодняшние страдания не вечны, и помогает относиться ко всему с юмором, в том числе и к самим себе. Такое восприятие жизни очень помогает в тяжелые минуты и позволяет не возгордиться от успехов.

Для всех нас судьбоносными становятся условия вхождения в мир, условия не только материальные, но и психологические. Именно они с самого начала задают направление нашей жизни и будущие задачи, во многом формируют наш характер. Эти обстоятельства у разных людей слишком разные, и не просто разные, а неравноценные, что кажется чудовищно несправедливым. Объяснить эти различия, ограничиваясь пределами только нашего мира, просто невозможно. И лишь понятие кармы все расставляет на свои места. Кармы, понимаемой как закон причин и следствий, распространяющийся не только на эту жизнь, но на всю цепочку последовательных существований. Все наши психические состояния, вытекающие из них поступки и обстоятельства жизни являются следствием предыдущих и ложатся в основу последующих. И это перетекает из одной жизни в другую и определяет нашу судьбу. Без парадигмы перерождений и кармических законов понятие справедливости теряет всякий смысл.

Потребность верить в справедливое устройство мира присуща почти всем людям. Она проявляется даже у атеистов, когда они интерпретируют земные события. По данным западных научных исследований, большинство опрошенных людей считают жертв катастроф и несчастных случаев в той или иной степени виновными в случившемся – если не прямо, то косвенно. Причем чем больше они пострадали, тем более виновными их считают и хуже к ним относятся. Плохо относятся люди и к тем, кому часто, почти хронически не везет, даже если не видна их конкретная вина (К. Муздыбаев «Психология ответственности»). Видимо, на бессознательном уровне, вопреки здравому смыслу, мы считаем, что человек всегда несет ответственность за свою судьбу. Что за этим стоит – эгоистическое желание отстраниться от чужого несчастья или глубинное знание причинно-следственных законов жизни? Однозначного ответа на этот вопрос нет, он возникает только из нашего общего мироощущения.

Тибетская книга мертвых не ставит своей целью запугать нас или что-то требовать от нас (как это часто делают религиозные источники), она стремится только помочь нам, объяснить, каким именно образом наша земная жизнь влияет на наше посмертье. Отличаются ли законы посмертного бытия от земных? С моей точки зрения, и да и нет. Да, потому что мы попадаем в новые, непривычные для нас условия – без плотного тела, на других диапазонах частот, с гораздо большими возможностями передвижения и реализации задуманного, с другим, значительно отличающимся от земного восприятием времени. Поэтому там появляются неизвестные нам законы, с земной точки зрения – «чудеса».

Но все-таки разрыв между мирами не может быть бесконечно большим, настолько большим, чтобы между ними не прослеживалось вообще никакой связи. Наш земной мир является частью других миров и поэтому должен относиться к ним, как часть относится к целому, то есть в нем должны действовать те же основные законы, что и в других мирах. Еще великий Гермес Трисмегист утверждал: «Как вверху, так и внизу». Хотя похоже, что наши земные законы являются частным случаем более общих законов, и мы здесь можем познать только небольшую их часть. «Как вверху, так и внизу» следует понимать все же не в буквальном смысле. Согласно учению Платона, видимый нами мир сотворен Создателем по высшим прообразам и является слепком с них. Все, что существует на Земле, должно стремиться походить на свой прообраз или идеал. Правда, в полной мере это невозможно, поскольку все земное – временное, имеет свое начало и свой конец. Так что здесь мы наблюдаем только проекцию высших вневременных законов. Но для нас, пока мы находимся на земле, понятие времени имеет очень большое значение, фактически это наш главный ресурс. И когда он заканчивается, мы уходим из этого мира проекций.

Чему мы здесь научились и куда уходим? Если считать, что ничему не научились и никуда не уходим, то зачем тогда было нужно жить? Что мы здесь вообще делали? Конечно, в Сансаре, в мире снов и иллюзий, нет и в принципе не может быть абсолютного смысла. Но все же относительный, индивидуальный смысл для себя можно и нужно найти. Если не стремиться к познанию высших законов хотя бы в доступном нам проективном (частичном) виде, получается, что наше существование – это полная бессмыслица. А последнее допустить трудно, потому что стремление к смыслу живет в нас как потребность высшего порядка и может стать мостиком к лучшим мирам.

В Тибетской книге даются рекомендации, как вести себя в процессе умирания и после смерти, практически так же как в психологической литературе советуют, как поступать, чтобы стать счастливым и успешным. Конечно, главным для благоприятного устройства в мире ином являются результаты прожитой жизни, но и поведение за ее пределами может несколько улучшить или, наоборот, ухудшить эти результаты. Так, в земной жизни мы иногда проваливаем почти гарантированный успех дела в самый последний момент – своими неправильными поступками или выходками. И наоборот, найдя новые возможности, изменив свое поведение, неожиданно для всех (а часто и для себя) выигрываем в, казалось бы, безнадежной ситуации.

Нечто подобное я часто наблюдаю в своей работе преподавателя, когда принимаю экзамены у студентов. Большинство из них отвечают хуже своих возможностей, то есть не дотягивают до своего же собственного уровня, не могут проявить в полной мере те знания, которые у них уже есть. Но в каждой группе находятся один-два человека, которые отвечают лучше, чем фактически знают. Они уверены в своем интеллекте и общей эрудиции, используют наводящие вопросы для того, чтобы связать то, чего они не знают, с усвоенным ранее материалом в смежных областях. И получают хотя бы на полбалла выше, чем заслуживают, если оценивать их конкретные знания.

Однако особенно обольщаться все же не стоит. И в земной жизни внезапное изменение предсказуемых результатов случается не так уж часто. Еще труднее осуществить его в посмертье, в состоянии смятения или даже паники. А как утверждает Тибетская книга, именно такого рода психические состояния достигают страшной силы у неподготовленных к смерти людей. Растерянность и страх провоцируют нас на неправильные действия в любом мире, это именно те эмоции, которые способны нас погубить. И потому ухудшить свое положение там можно легко, а вот улучшить – гораздо сложнее. А все, что сложно, удается очень редко и очень немногим. Так что, по-видимому, большинство людей, принадлежащих к культурам, которые не признают подготовку к смерти, «устраиваются» в ином мире несколько хуже, чем могли бы согласно их земным делам. В настоящее время существует очень много таких стран и культур, и наша, увы, не исключение. Именно поэтому Тибетская книга рекомендует стремиться в будущем к воплощению в тех мирах, где религия поднята на должную высоту.

Переход к иной форме бытия – особое искусство, и очень желательно хотя бы отчасти овладеть им при жизни. И хотя теперь у всех появилась возможность прочитать Тибетскую книгу мертвых, не все пока готовы к этому. Ее еще нужно суметь прочитать. Чтения ознакомительного – беглого и один раз – явно недостаточно. Многочисленные названия буддийских божеств затрудняют понимание сути, запутывают западного и российского читателя. Он легко может утонуть в экзотических описаниях образов тибетских божеств и счесть их простой фантазией, не имеющей к нему никакого отношения. Поэтому мне хочется протянуть нить от эзотерических зашифрованных образов тибетского текста к психологии нашей обыденной жизни.

Тибетская книга начинается с описания последних моментов земной жизни. «Близится время твоего ухода из этой Яви», – говорится в ней. Здесь сделаем остановку. Какие чувства вызывают у вас эти слова, если представить, что они обращены к вам? Вы вздрагиваете, вам становится страшно? Или облегченно вздыхаете: «Слава Богу, наконец-то закончится это тягостное существование»? А может быть, вы не в состоянии перенести эту ситуацию на себя, поскольку вы молоды, полны сил и совершенно не желаете думать о смерти? Все эти три психологические реакции на приближение смерти никак не помогут вам в дальнейшем, уже неземном пути.

Страх помешает целесообразному поведению как в последние мгновения земного существования, так и за его пределами. Причем при отсутствии физического тела роль эмоций возрастет во много раз. Наше новое тело будет соткано из них, фактически мы сами станем нашими эмоциональными состояниями. Поэтому то, чего мы так боимся и что невольно представляем, как раз и встанет перед нами во всей своей необыкновенной силе. Эти представления как раз и окажутся нашей новой реальностью.

Отчасти это можно наблюдать даже в земной жизни, когда вследствие эмоциональной смятенности мы совершаем неразумные действия, невольно способствуя воплощению собственных страхов. Например, человек хочет устроиться на работу, о которой давно мечтал, но боится собеседования и от страха начинает сбиваться, отвечая на вопросы интервьюера, или безудержно болтать, в результате производит плохое впечатление и получает отказ. Но в земной жизни такие закономерности проявляются не всегда, а только как тенденции, поскольку между нашими эмоциональными образами и реальностью находится наше плотное тело. Мы можем научиться владеть своей мимикой, жестами, поведением и производить впечатление уверенного в себе человека, не являясь таковым на самом деле. Ну а там этой «защиты» не будет, и все наши чувства станут видны. Кроме того, создаваемые нами эмоциональные образы будут такими же по плотности, как и наше новое тело, и поэтому превратятся для нас в самую настоящую реальность.

Если же вы надеетесь, уйдя из жизни, тем самым прекратить все тяготы существования, то обманываете сами себя. Спрятаться за смерть не удастся. Вся боль, все нерешенные проблемы перейдут вместе с вами туда, да еще усилятся. А куда же им деваться? Ведь в мире ничто не исчезает просто так. Поэтому эмоциональные проблемы теперешней жизни необходимо решать на земле, не рассчитывая, что за гробом они исчезнут сами собой. Претензии, разочарования и обиды по отношению к другим людям или жизни вообще окажутся страшными проводниками в посмертье. Они создадут тяжелый эмоциональный фон и, соответственно, утяжелят душу, которая под их бременем провалится в нижние миры.

Ну а если вы молоды и сильны, то это еще не значит, что вы неуязвимы для смерти. К ней лучше быть готовым всегда, поскольку неизвестно, когда она наступит. «Memento mori», – говорили древние, и в этом был глубочайший смысл. Если мы не формально, а действительно глубоко ощущаем ограниченность жизни, то больше ценим каждый ее миг и ничего не откладываем на потом. Ведь этого «потом» может и не быть. Конечно, вероятность умереть в молодом возрасте меньше. Но тем страшнее это событие. Древние греки даже считали смерть в молодости, в расцвете сил и смерть в старости разными видами смерти. И если последняя может восприниматься как нечто закономерное, как сознание выполненного долга, то смерть в молодом возрасте всегда обрыв, незавершенность, и она всегда трагична.

Большинство из нас в суматохе повседневных дел мало думает о том, что наша жизнь неизбежно подойдет к концу, и тогда, хотим мы того или нет, со всей остротой встанет вопрос о подведении итогов и смысле прожитого. Но все же в глубине души мы чувствуем, что нам когда-то придется отчитываться за прошедшую жизнь, ведь это непостижимое чудо было нам дано на заведомо ограниченный срок. Мы невольно страшимся этого предстоящего отчета, даже если утверждаем обратное.

Вероятно, представление о Страшном Суде – общее для всех людей архетипическое представление, глубоко спрятанное в нашей бессознательной памяти. Это то, что мы уже пережили перед тем, как родиться здесь и стать теми, кем мы сейчас являемся. Все без исключения религии утверждают, что за все наши деяния, и большие, и самые малые, мы будем держать ответ на Страшном Суде, ведь они никуда не исчезают и навсегда остаются как в глубинах нашей памяти, так и в пространстве Вселенной.

В разных религиях сцена Страшного Суда изображается с небольшими различиями, но смысл ее всегда один. Это крайне ответственный, переломный момент в нашей посмертной судьбе, который наступает приблизительно на 40-49-й день после физической смерти. После Страшного Суда заканчивается промежуточное, переходное существование души и определяется ее дальнейшая посмертная жизнь, тот мир, в который ей суждено попасть. В популярной религиозной литературе об этом чаще всего пишут с точки зрения требований жесткой морали, с позиции устрашения наказанием. Но существуют и другие подходы к этому вопросу, которые опираются не на моральное принуждение и запугивание, а на психологию, на законы функционирования нашего сознания. Конечно, Страшный Суд не станет менее страшным оттого, что мы постигнем эти законы, но для человека разумного достойнее действовать в соответствии с ними, чем просто под влиянием страха.

Одним из наиболее ценных источников информации о Страшном Суде является Тибетская книга мертвых. В самом конце промежуточного существования, рассказывает она, перед ушедшим из жизни человеком появляются добрый и злой духи и начинают раскидывать вокруг него белые и черные камушки, символизирующие его хорошие и плохие поступки. Постепенно камушки окружают умершего все более плотным кольцом, из которого невозможно выбраться. И он с ужасом ощущает, что находится в полной зависимости от решения этого Суда, что всю его дальнейшую судьбу определит то, что произойдет на нем.

Представьте, что Страшный Суд, описанный в Тибетской книге, совершается над вами. Захотелось ли вам прямо сейчас возразить этому будущему Суду, сказать, что он несправедлив, что вы заслуживаете лучшей участи? Или, может быть, вы – как честный человек – не собираетесь отрицать свои ошибки и дурные дела, но в первую очередь обеспокоены тем, чтобы найти им оправдание, объяснить, какие обстоятельства заставили вас поступить именно так? Если, представляя себе сцену посмертного суда, вы отреагировали подобным образом, – вы не одиноки: так реагирует большинство людей. Но подобные реакции совсем не убедительны и свидетельствуют об огромном страхе: оказывается, стоит нам только представить Страшный Суд, как это побуждает нас к обороне, к активизации «защитных механизмов» нашей психики.

Психологам хорошо известно, что мы, как правило, склонны переоценивать свои заслуги и недооценивать заслуги других, и даже не замечаем этого. По данным исследования, касавшегося отношений в семье, больше половины респондентов-мужчин, отвечая на вопрос о своем вкладе в ведение домашнего хозяйства, утверждали, что они делают чуть больше, чем их жены. И наоборот, жены считали, что они отдают работе по дому вдвое больше времени, чем их мужья. Такое разное восприятие своего труда и труда других людей в повседневной жизни неизбежно приводит к многочисленным недоразумениям и обидам. Мы часто требуем слишком многого от близких людей, от членов нашей семьи, не замечая того хорошего, что они делают. Этот феномен возникает слишком часто, и даже интеллект здесь ни при чем: лауреаты Нобелевской премии точно так же подвержены ему, как и простые люди.

Психологические опросы также выявили, что большинство из нас считают себя в моральном отношении более безупречными по сравнению с остальными. В одном исследовании приводятся данные опроса, как респонденты, по их мнению, исполняют десять библейских заповедей и в какой степени следуют этим же заповедям другие люди. Например, такую заповедь, как «Не завидуй богатству ближнего своего», не нарушают более 80 % опрошенных, по крайней мере, так они говорят. А вот среди их знакомых не завидующих чужому богатству наберется едва ли половина. То же и со всеми другими заповедями. Сами люди, по их мнению, гораздо больше почитают своих отца и мать, не убивают, не воруют, не прелюбодействуют в отличие от большинства их знакомых и даже тех, кого они не знают, но могут предположить, как они повели бы себя, на основе общих представлений о человеческой природе.

Таких ложных убеждений ученые зафиксировали довольно много, и связаны они с самыми разными сферами жизни. Возможно, многие люди действительно так думают, а «защитные механизмы» и другие уловки психики им помогают. Но это не значит, что глубоко в душе мы совсем не знаем правды. Скорее, не хотим ее знать и без ведома сознания вытесняем ее, скидываем в глубину бессознательного, чтобы иметь возможность думать о себе хорошо. «„Я это сделал^“, – говорит моя память. „Я не мог этого сделать^“, – говорит моя гордость и остается неумолимой. И память отступает» – эти слова знатока человеческой натуры Ф. Ницше остаются справедливыми для всех времен. Психическое устройство человека позволяет ему в земной жизни «играть» с самим собой в подобные игры, прятать от себя правду. И все мы в той или иной мере так делаем (дай Бог, чтобы пореже). Но после смерти это становится совершенно невозможным.

Ученые установили, что наш мозг хранит огромное количество информации, скрытой от сознания. Впервые это обнаружили нейрохирурги во время операции на человеческом мозге под местным наркозом. Они стимулировали отдельные участки мозга пациента слабыми электрическими импульсами, и больной неожиданно для всех (и для самого себя) вспомнил множество эпизодов из своего самого раннего детства, причем в мельчайших деталях, которые подтвердили его родители и другие люди. В дальнейшем в копилку науки попало много других аналогичных случаев. А эзотерическое знание утверждает, что в нашей бессознательной памяти хранятся сведения не только о последней жизни, но и обо всех предыдущих.

Микеланджело. Страшный Суд. Фрагмент алтарной росписи Сикстинской капеллы

Изображенные на этом фрагменте ангелы трубят о начале Страшного Суда. Ангел внизу справа держит книгу, в которой записаны все неправедные поступки, в руках у ангела слева – книга с записями всех добрых дел человека.

А теперь представьте – вся эта информация обрушится на нас после смерти, когда мы расстанемся с твердым телом. Даже мельчайшие, давно забытые нами проступки неожиданно оживут и превратятся в грозную реальность. Сколько же их было у каждого из нас за одну только последнюю жизнь?! От них не скрыться, не убежать, потому что они – это часть нас самих, и они предъявят на нас свои права. И там нам не оправдаться недостатком времени, как это часто бывало на земле, мы не сможем сослаться на спешку, чтобы закрыть рот голосу совести и заняться более приятными делами. Там у нас будет более чем достаточно времени, чтобы раскрутить всю нашу жизнь в мельчайших подробностях и пережить все заново, причем столько раз, сколько это окажется необходимым для свершения Страшного Суда. «Тот свет» не знает лимита времени, поскольку времени в нашем понимании там не существует, и мы сами перейдем из оков ограниченного земного времени в вечность.

Итак, что же делать нам на Страшном Суде, когда злой дух начнет кидать в нашу сторону несметное количество черных камней? Тибетская книга рекомендует не пререкаться с ним, не лгать и не оправдываться, пытаясь переложить собственную вину на других людей или на обстоятельства. Это бесполезно, так как то, что будет казаться нам злым духом, на самом деле заключено в нас самих, и эта часть нас самих знает все очень точно и судит нас беспощадно.

Все ужасные образы на Страшном Суде, описанные в Тибетской книге, не что иное, как олицетворение мучений нашей собственной ожившей Совести. Именно она наш беспристрастный судья, черпающий самую точную информацию в Зеркале Кармы, то есть в Памяти. Палачами же оказываются опять-таки наши собственные дурные дела и даже помыслы, поскольку здесь они становятся реальностью и, возвращаясь обратно к нам, нападают на нас. Ведь они уже давно попали в тонкий мир и ждали нас там. А теперь, в назначенное время, мы наконец-то пришли к ним, сравнявшись с ними по плотности.

Тибетская книга советует смириться с прошедшей жизнью и принять все, что в ней было, в том числе ее отрицательные стороны и наше собственное негативное поведение. Примирившись со своим прошлым и не требуя у судьбы никаких особых, не заслуженных нами милостей, мы существенно улучшим свое посмертное существование. Грешник, проявив смирение и раскаяние во время Страшного Суда, имеет шанс избежать ада или хотя бы попасть не в самую его низину и сократить время своего пребывания там. Другой вопрос, что тот, кто при жизни не был склонен к благородным чувствам, вряд ли сможет проникнуться ими после смерти, где в непривычных условиях и в полубессознательном состоянии запредельного страха выйдет наружу все, что в нас было, о чем мы знали лишь в самой глубине души.

Признать свои дурные поступки – это не значит в полном самоуничижении отрицать все лучшее, что в нас было, все наши высокие помыслы и дела. Это тоже будет искажением истины и тоже сработает не в нашу пользу на Страшном Суде, как, впрочем, и в земной жизни. Более того, искренне признавая свои негативные стороны, мы все-таки должны ставить акцент не на них. Ведь после смерти к нам вернутся не только наши неправедные дела, но и то хорошее, что мы успели сделать в своей жизни. Мы имеем полное моральное право соединиться со всем лучшим в нас, еще больше укрепить эту часть себя и сделать своим помощником. «Собери воедино все свои добрые дела» – говорится в Тибетской книге.

Однако если человек при жизни не привык к этому и не может даже назвать свои лучшие качества, ему вряд ли удастся призвать их в помощники на Страшном Суде. Это не значит, что добрый дух, исходящий из его Совести и Памяти, не будет кидать перед ним белые камушки. Обязательно будет, только бывший человек по своей старой привычке придаст им меньшее значение, чем черным. Даже если они будут раскиданы перед ним в равном количестве, агрессивная энергетика черных, без поддержки самого умершего, в этом случае, скорее всего, возьмет верх.

В свете сказанного становится понятно, что известная традиция говорить о покойнике только хорошее, особенно на поминках на третий день, на девятый, на сороковой, – это помощь душе умершего человека со стороны живых: ему необходимо сконцентрировать все свои праведные дела, все лучшее, что так или иначе проявилось в его земной жизни, и предъявить на Страшном Суде. Оставшиеся в живых усиливают эту концентрацию, рассказывая о самых прекрасных поступках умершего, оживляя в памяти друг друга светлые стороны его души. Только важно не выдумывать, не лгать – это ему не поможет, а просто подчеркивать то лучшее, что вы действительно знали и любили в ушедшем из жизни человеке. Ну а если он в чем-то был не прав или обидел вас, забудьте об этом, искренне простите, не усиливайте энергетику его темных сторон. На фоне смерти все наши прошлые недоразумения и обиды становятся мелкими и неважными. По крайней мере, должны стать таковыми, ведь если между вами и был конфликт, то теперь он все равно ушел в прошлое, умерший больше не сможет обидеть и унизить вас.

Многие считают, что для благоприятного определения дальнейшей судьбы души важно получить на Страшном Суде больше белых камушков, чем черных, или что если праведные и неправедные дела взвешиваются на весах, то должна перевесить белая чаша. Однако дело не только в этом. При равном соотношении наших «плюсов» и «минусов» результат может быть различным, все зависит от общего количества совершенных нами поступков – много их было или мало, хорошо ли нагружены обе чаши весов или они почти пустые.

Обилие поступков свидетельствует о яркой личности, об активной жизненной позиции человека. Даже если он часто заблуждался, поступал неправильно, терпел удары судьбы, падал и снова поднимался, исправляя свои ошибки, он достоин большего уважения, чем тот, кто получил такой же баланс добра и зла, почти ничего не совершая. И посмертная судьба первого окажется гораздо ярче, чем у второго. Само проявление энергии, активность, масштабность личности – добродетельны, поскольку отвечают замыслу Бога о Человеке. Конечно, никто не отрицает, что далеко не безразлично, на что направлены наши поступки. Но все же зачастую лучше действовать, проверяя свои сомнения и приобретая новый опыт, чем проявлять излишнюю осторожность и прозябать в бездействии, боясь ошибиться.

В любое мгновение мы должны быть готовы отчитаться за нашу жизнь, поскольку никому не дано знать, когда нам суждено уйти из этого мира. Вспомним и запишем по возможности все самые главные события в нашей жизни, которую мы уже прожили к сегодняшнему дню. Как они повлияли на нас? Постараемся восстановить самым искренним и непредвзятым образом все, что мы сделали достойного и недостойного, масштабного и мелкого. Чем мы гордимся и чего стыдимся? В чем нас мог бы обвинить на

Страшном Суде загробный прокурор – демон-мучитель? А что мог бы в ответ на его обвинения обоснованно предъявить в нашу защиту загробный адвокат – ангел-хранитель? Какие поступки мы считаем своими лучшими духовными достижениями? Например, для Высоцкого это были его песни, и он прямо говорит об этом: «Мне есть что спеть, представ перед Всевышним, мне есть чем оправдаться перед ним». Для других это может быть бескорыстная забота о близких людях, а также общее сострадательное отношение ко всему миру и людям. Это может быть и стремление к искренности и справедливости, трудолюбие и творчество – все, что было доступно человеку, лишь бы он не зарывал свои таланты в землю.

Все дело в разнице между тем, какими мы сюда пришли, и тем, какими уйдем отсюда. Если обнаружится хотя бы небольшая положительная динамика, мы уже сможем отчитаться за прожитую жизнь. Что мы здесь вообще делали, что мы поняли, какой опыт оказался для нас самым важным? Что смогли бы изменить в своем поведении сейчас, если бы нам было дано снова вернуться в прошлое? Некоторые люди с гордостью говорят, что ничего не изменили бы и повторили бы все так же, как и раньше. Вряд ли этим можно гордиться. Получается, они не приобрели в своей жизни никакого нового опыта и готовы снова повторить все свои ошибки исключительно потому, что они свои. Вот так незаметно для самого себя человек впадает в грех гордыни. В действительности повторить что-либо и невозможно, и не нужно. Земная жизнь всегда движется во времени, и увековечить в ней что-либо нам просто не дано, даже при всем желании. Кроме того, зачем нам тащить по жизни груз своих ошибок? Можно смело утверждать, что среди нас нет таких людей, которые никогда бы не ошибались. Если такие и есть, то они не приходят на нашу грешную землю, а находятся в более совершенных мирах – под стать им самим. А мы созданы, чтобы развиваться и совершенствоваться, в том числе находить новые, лучшие способы поведения.

Такой анализ, если его проводить регулярно, поможет нам лучше постигнуть свою суть и обрести гармонию с собой в этой жизни. Только через глубокое понимание себя мы сможем по-настоящему понять других людей, простить их ошибки и освободиться от груза обид. Такой самоанализ, как мы уже теперь понимаем, является одновременно подготовкой к Страшному Суду. К нему можно и нужно готовиться, чтобы не оказаться застигнутым совсем уж врасплох, чтобы хоть немного облегчить его прохождение.

Легче будет в посмертье только тем, кто хорошо знал себя еще при жизни, осознавал мотивы и результаты своих действий и умел адекватно их оценивать. Привычка к искреннему самоанализу еще раз сослужит нам добрую службу на Страшном Суде.

В начале XIX века на острове Ява был обнаружен грандиозный буддийский храм, заброшенный и заросший деревьями. Покинутый людьми, Боробудур стал похож на свой естественный прообраз – каменистый холм с пробивающейся зеленой растительностью. Лишь кое-где проступали изображения и статуи, как в пещерных храмах. Дожди, толстый слой земли и огромные деревья, проросшие прямо в стенах, не давали подступиться к памятнику. Только через сто лет, в 1911 году, была проведена его окончательная реконструкция.

Исторические хроники Индонезии ничего не говорят ни о Боробудуре (это название не встречается до XVIII века), ни о времени его постройки. Строительство Боробу-дура, по всей видимости, входит в историю государства Шайлендров, но на сегодняшний день ничего конкретного о хронологических границах правления этой династии, о территории и столице этого государства с достаточной степенью достоверности сказать нельзя. Единственный документ, который можно косвенно связать с основанием Боробудура, это указ Паньчапаны, первого правителя династии Шайлендра, датированный 773 годом и предписывающий строительство буддийского храма в центре острова. Современные ученые относят его к VIII–IX векам нашей эры.

Боробудур воплощает на земле острова Ява легендарную гору Меру из древнеиндийской мифологии, ее огромную золотую вершину, на которой покоится все мироздание. Небесная Гора – это идеальный Центр Мира. Построенный в центре острова храм освящает все пространство, придает ему сакральную значимость.

По религиозным представлениям, святилище всегда расположено в центре мира, именно это и делает его святилищем. В таком месте человек защищен от неопределенности пространства и времени, поскольку Бог является человеку «здесь» и «сейчас». Тем самым утверждается законность его существования, в земную жизнь вносится небесный порядок. И люди, находящиеся в этом упорядоченном пространстве, где четко определены стороны света и как бы установлена система координат, точка отсчета, могут чувствовать себя спокойно и уверенно, потому что стали частью единой системы, живут по законам, данным свыше. Только при этих условиях можно говорить о гармоничном существовании. Итак, строительство храма – это воспроизведение космического порядка, образа Вселенной, Универсума.

Если смотреть с высоты, то Боробудур (по одной из версий, название означает «много Будд») предстает в виде огромного геометрического и сакрального символа, в виде мандалы, то есть диаграммы мироздания, в которой объединены небо и земля.

В переводе с санскрита «мандала» – это окружность или центр, начало и происхождение всех форм и процессов. Это центр Вселенной и центр сознания человека, содержащий все потенциалы, – мы снова возвращаемся к концепции Центра.

Простейшая мандала – сочетание круга и квадрата; круг – символ вечного космоса и квадрат – символ земли и мира, созданного человеком. Формы, обрамляющие центр, могут быть самыми разными, но неизменным остается наличие центра, четырех кардинальных точек и симметрии. Это сказочный дворец с четырьмя вратами, лабиринт, по которому надо пройти, чтобы попасть в его «сердце», тронный зал, «святая святых».

В процессе обряда ориентации определяется первый квадрат, символизирующий мир Земли. В Боробудуре его представляют пять квадратных в плане террас. Над ними – три круглые верхние террасы. Кроме пути паломничества по галереям есть и четыре главные лестницы, совпадающие с основными направлениями.

В буддизме медитация на мандалу предполагает постепенный переход от одного состояния сознания к другому, более высокому, умиротворение и полное отождествление себя с Буддой – возвращение в Центр, в исходную точку пространства и времени.

Паломники медленно поднимаются по лестницам и террасам, девять раз обходя вокруг центра, чтобы достичь вершины, перейти из земной сферы в сферу духовную. От галереи к галерее, виток за витком, паломники поднимаются к вершине храма, туда, где открывается широкий простор, где много света и воздуха. А пока длится подъем, виден лишь небольшой участок дороги, стены, ступени, рельефы. Это подобие нашего жизненного пути, без ясного представления о конечной цели, о процессе в целом. Поворот – и новая перспектива, новый сюжет, новый опыт, переход на новую ступень. Трудный путь, не предполагающий возвращения, ведет к совершенству. В целом путнику нужно пройти около пяти километров поворотов и ступеней, поэтому открывающийся на вершине вид создает эффект освобождения: физическое ощущение свободы помогает постичь духовный смысл восхождения. Подняться по ступеням храма значит обрести целостность, освободиться от уз земного бытия.

Храмовый комплекс Боробудур

Французский ученый Поль Мюс считает, что первоначально храм был задуман в форме полусферы. Это соответствует классической форме буддийской ступы, в которой хранятся реликвии, связанные с Буддой. По реконструкции Мюса, Борободур совмещает в себе два вида ступ: сферическую и колоколообразную.

На верхних террасах рядами расположены колоколообразные святилища (дагобы), внутри каждого из них хранится статуя Будды. Различные положения рук фигур – мудры – соответствуют различным аспектам буддийского учения. На самой вершине Боробудура находится ступа-дагоба диаметром 15 метров, символизирующая высшую цель и центральное понятие буддизма – Нирвану.

Ступа как храм воплощает тот же принцип экстатической медитации, что и мандала. Храм становится не просто мавзолеем, а живым символом – мистическим «телом Будды», от которого исходит благодать, способствующая просветлению. Одно прикосновение к ступе может принести облегчение, изменить восприятие.

Боробудур воплощает в себе все три части мира. Это удивительная каменная книга, которую надо суметь прочитать. Тот, кто знает устные предания, встречается здесь с традиционными персонажами. Через созерцание он снова и снова переживает легенду и становится ее героем. Эта книга раскрывает свое содержание по мере того, как человек-паломник, начавший странствие по ее террасам, поднимается все выше и выше.

Подножие храма – рельефные скульптуры, целая панорама повседневной жизни людей и их будущих воплощений. Скрытое подножие Боробудура с назидательными и в то же время живо и искусно выполненными сценами – это символ «сферы желаний», самой низшей сферы бытия в буддийской космологии.

Продолжая свое восхождение по «Горе добродетелей», паломник попадает в узкие открытые галереи, что соответствует уже более высокой сфере бытия, «сфере идеальных форм». В галереях 462 статуи Будды и 14 600 рельефов. На рельефах – рассказ о жизни Будды-Гаутамы от его рождения до проповеди в Бенаресе. Само повествование разворачивается неторопливо, только на 28-м рельефе происходит рождение Будды от благороднейшей из женщин, царицы Майи, жены царя Судходаны. Это рассказ о формировании человека-философа, удаляющегося от жизни, чтобы лучше понять и осмыслить ее.

Затем идут барельефы, изображающие эпизоды из предшествующих жизней Будды, так называемые джатаки. Сцены расшифровываются с большим трудом, поскольку не найдено ни одного текста, полностью соответствующего содержанию и порядку рельефов. Подробнее других представлена история принца Судханы. Мы попадаем в мир волшебной сказки, герой которой, принц Судхана, в поисках пропавшей жены отправляется в чудесную страну. Он приходит к роднику, заросшему лотосами, откуда черпают воду девы, несущие ее в кувшинах его жене, Монохаре, которая никак не может смыть с себя человеческий облик и забыть своего мужа. Судхана запечатлен в тот момент, когда он украдкой бросает в кувшин кольцо, чтобы жена догадалась о его присутствии. Красивые, запоминающиеся образы полны символов. Принц Судхана в своем стремлении к просветлению встречается со многими боддхисаттвами и Майтреей, грядущим Буддой. На этих ступенях духовного восхождения человек освобождается от своих желаний, не отрешившись от своей телесности.

На самой вершине Боробудура находится большая колоколообразная ступа-дагоба, которая должна была, видимо, завершаться высоким шпилем с символическими буддийскими зонтами. Здесь паломник попадает в мир без форм, где стены и балюстрады голы и где для созерцания есть только небо и камень. Это вершина Боробудура – три круглые платформы, единственное украшение которых – 72 ажурные колоколообразные ступы со статуями сидящих будд. На первой круговой террасе – 32 ступы, на второй – 24, на третьей – 16. Статуи скрылись за решетчатыми каменными стенами башен. И последний шаг к исчезновению всех форм – очертание ступы-дагобы с острым навершием заканчивается тонким шпилем-зон-том, символизирующим растворение материи в пустоте.

Здесь достигается цель буддиста-паломника: возвыситься над человеческой жизнью, достигнуть состояния Абсолюта. Человек объединяется с Единым, к которому стремился.

Труден путь к вершине, но еще сложнее добиться внутреннего совершенства. Приходит на память притча о древнем таиландском храме с башней в сто ступеней, на которую должен был подняться каждый пришедший в храм. А у подножия храма жил невидимый змей, в которого был обращен ангел, разгневавший Бога еще в начале времен. По Воле Божьей змей должен был незримо сопровождать каждого паломника, поднимающегося по лестнице. Стоило ему достичь вершины три раза – и грех будет с него снят. Но подняться он мог только до того уровня, который соответствовал сознанию паломника. Прошли тысячелетия – паломники и паломники… Десять ступеней, иногда двадцать, совсем редко – двадцать пять. И только однажды змей смог подняться до последней ступени. Теперь он стал очень мудрым и понял, как мало у него надежды получить избавление.

Эта притча – еще одно свидетельство особого мировосприятия древних восточных народов, их отношения к жизни и смерти, их представления о Вечности и о Вселенной, которые несет в себе Боробудур.

Многим интересующимся Древней Америкой В. И. Гуляев знаком как автор книг о культуре майя. Но, оказывается, за плечами у Валерия Ивановича еще и 12 лет раскопок на территории Ирака, где изучались ранние до-шумерские культуры Месопотамии VII–IV тысячелетий до н. э. Сейчас он вернулся к своей самой любимой в археологии теме – скифам.

В. И. Гуляев

Вот уже несколько лет доктор исторических наук профессор Валерий Иванович Гуляев руководит раскопками скифских курганов в Воронежской области, по среднему течению Дона.

Скифская эпоха – ярчайшая страница в истории многих племен и народов, населявших в VII–III вв. до н. э. обширные пространства Евразии – между Алтаем и Тувой на востоке и Придунавьем на западе. Однако, как свидетельствуют античные авторы, собственно скифы, или «скифы европейские», обитали в степях и лесостепи Северного Причерноморья между Доном и Дунаем.

История скифов известна нам довольно плохо. По преданию, они пришли в Северное Причерноморье в VII в. до н. э. откуда-то с востока, «из Азии», и были близки по языку и культуре кочевым иранским племенам. Скифы сумели вытеснить или подчинить себе местное население (господствующей группой среди него были киммерийцы) и почти на 500 лет утвердились в этих благодатных краях.

Конные дружины скифских воинов были постоянной угрозой для ближних и дальних соседей Скифии. В VII в. до н. э. скифы перешли Кавказские горы и неудержимым потоком хлынули на юг – в цветущие области древневосточных цивилизаций. Разгромив войска Урарту, Мидии и Ассирии, они прошли «огнем и мечом» вплоть до границ Египта. Господство скифов в Малой Азии длилось 28 лет, а затем они отхлынули назад, в свои северные степи.

Их военная мощь казалась несокрушимой. Когда Дарий I, правитель огромной персидской империи, вторгся в 512 г. до н. э. с 600-тысячной армией в скифские земли, то потерпел там полный крах и с трудом спас свою жизнь, бежав с кучкой уцелевших гвардейцев.

Но шли века. Скифское государство стало клониться к упадку. На западе сильный удар ему нанес Филипп Македонский – отец будущего великого полководца. В 339 г. до н. э. он в решающей битве разгромил армию 90-летнего скифского царя Атея и захватил большую добычу (в том числе 20 ООО породистых скакунов). Однако главная угроза надвигалась на Скифию с востока. Кочевые племена воинственных сарматов, близкие скифам по языку и культуре, в конце IV в. до н. э. перешли Дон (древний Танаис, по мнению античных географов, – граница между Европой и Азией) и двинулись на запад, постепенно подчиняя себе скифские земли. И вскоре этот мощный поток кочевых орд смел в памяти последующих поколений даже само воспоминание о скифах.

Теперь только многочисленные курганы с могилами скифских витязей, да оплывшие земляные валы некогда грозных крепостей-городищ напоминают нам об ушедшем народе. Поэтому археологические раскопки скифских древностей – основной источник наших знаний о культуре, быте и верованиях скифов.

Валерий Иванович, от скифов не осталось памятников письменности, но наверняка осталось что-то другое, что позволяет «читать» их историю?

Да, письменности скифы не имели, и все, что мы знаем о них, писали другие, как правило, враждебно настроенные к скифам народы. Но было много другого. Была развита металлургия, были мастера по обработке металла. Ремесленники в каждой кочевой орде – это прежде всего производители оружия и конной сбруи. Железо они выплавляли и обрабатывали сами. В отличие от греков, гончарного круга не было, но для культового и бытового применения керамику изготовляли очень неплохую.

Очень многое о культуре скифов мы узнаем из раскопок. И в основном это знаменитые скифские курганы. Что это за явление – курган?

Культ мертвых для скифов, как и для египтян, имел колоссальное значение. Вот представьте: умирал царь, его бальзамировали, сорок дней возили по его владениям, все выражали печаль и приносили дары и, видимо, участвовали в сооружении этих гигантских погребальных сооружений – ведь двадцатиметровый курган не сразу можно насыпать, а только в несколько приемов… Глубокие могилы, ходы, катакомбы, камеры – колоссальные физические усилия и колоссальные богатства вкладывались туда. Заупокойный культ служил выражением воззрений, религии, идеологии.

Какую роль играл у скифов царь? Он был воином, а был ли он жрецом?

Конечно. Сам царь совершал ритуалы раз в году. По легендам, первый царь Колаксай получил власть от небес в виде золотых предметов – чаши, плуга, ярма и секиры. Эти предметы олицетворяют царскую власть. Кстати, на Северном Кавказе в раннем кургане найдена золотая секира древневосточного производства. Ее изображение приведено во многих изданиях, а сама она хранится в Эрмитаже.

Надо сказать, что ни до скифов, ни после них золото никогда не клали в курганы в таких гигантских количествах.

Что же такое «золото скифов»?

Для скифов золото не только материальная ценность, мерило богатства. У них в идеологии, как у многих ираноязычных племен, золото – это небесный огонь, это власть и бессмертие, потому что золото – неуничтожимый металл. По-видимому, правильнее всего считать их культуру иранской, но дозороастрийской.

Верховную власть царей ираноязычные племена сопоставляли с сиянием солнца. Знаменитый Митра, бог солнца, всегда весь в золоте. И очень важно было мертвого вождя или царя представить в облике золотого человека, а значит, необходимо было украсить его золотом.

Золотые бляшки делались из листов фольги с помощью штампов, молоточков – либо с ушком на обороте, либо с дырочками по краям. Погребальный полог, обувь, специальная погребальная одежда и обувь – все расшивалось этими бляшками.

Такие находки есть и в Казахстане (знаменитые иссыкские находки), и в других местах – от Алтая до Дуная.

А корона скифского царя, имеет ли она какую-то особенность?

Мы знаем, как выглядел женский головной убор представительницы высшей знати – конической формы и расшитый золотыми бляшками. Для царей мы не имеем реконструкции головного убора, знаем только, что были какие-то золотые обручи, но в основном скифов изображают греки так: конический, башлыкообразный или «фригийский» колпак из войлока или кожи; наверняка он был расшит золотыми бляшками и драгоценностями.

Есть поддельная корона Сайтаферна, которая хранится в Лувре; ее очень искусно сделали одесские ювелиры в XIX в. по опубликованным шедеврам скифского искусства и продали как подлинник в Лувр, где специалисты не смогли отличить подделку. Потом наши российские ученые разоблачили эту аферу.

Есть ли какая-то иерархия в предметах, которые окружали человека?

Конечно! Это легко заметить. Но для разных эпох самые важные предметы менялись. В раннее время это были золотые чаши и секиры – прямо по легенде, приведенной Геродотом.

А позднее, в конце VI–V в. до н. э., а особенно в расцвет Скифии (конец V–IV в.), это уже другие предметы. Золотые гривны, часто с изображением животных, – чисто мужское украшение, у женщин они встречаются только у амазонок. Гривна – признак высокого положения и власти. Как правило, они изготовлены из драгоценного металла – золота, электрума, реже из бронзы. Изображения фигурок животных в основном делали сами скифы, только в царском кургане Куль-Оба в Крыму есть чудесные работы, изготовленные греческими мастерами. Там на браслетах – скифские всадники и львиные головки. А обычно это были довольно грубые изображения хищников, особенно барсов или львов. Это – первое. Второе – священные сосуды: чаша из дерева, которая обкладывалась золотым листом с фигурными изображениями по краю. Это, видимо, старая традиция. Для скифской элиты греки их делали из золота и серебра с фигурными ручками (как в Гаймановой могиле). Имели значение и ритуальные сосуды (ритоны, кувшинчики), которые играли большую роль в культовой жизни, связанной с царской властью и жречеством.

А значение оружия в чем-нибудь выражалось?

Очень значимой вещью считался боевой меч, который либо перед смертью, либо сразу перед похоронами покрывался золотой обкладкой из тонкого золотого листа с изображениями и помещался в золотых ножнах. Мы сейчас знаем до 17 таких находок с одинаковыми рукоятками от Днепра до Дона и от Азовского и Черного морей до Полтавы, Киева, Воронежа. Скорее всего, эти золотые обкладки делали греческие мастера городов Причерноморья.

У мужчин еще ценились греческие шлемы и поножи, панцири же были железные, у богатых обложены золотой фольгой, чтобы сиял на солнце и слепил врага. Панцири – на кожаную основу надевалась железная чешуя, шлемы у них тоже были кожаные с бляхами или из наборных чешуйчатых пластинок. Но особенно у рядовых воинов ценились боевые пояса – вертикальные нашивные бронзовые или железные пластины на толстой кожаной основе закрывали самое уязвимое место. Щиты делались из кожи, прутьев и дерева, тоже с металлическими бляхами, чтобы отбивать удары.

Карта-схема расселения скифов и их соседей

У женщин очень ценились височные подвески и серьги, тоже работы греческих мастеров, но такие вещи мы находим только в очень богатых курганах.

На предметах, о которых Вы говорите, постоянно встречаются изображения животных.

У них был такой особый язык, язык звериных образов, так называемый «звериный стиль». Все предметы вооружения, конской сбруи, многие предметы ритуального назначения, которые могут быть и бытовыми, – чаши, ложечки, гребни – они украшали изображениями зверей, которые имели смысловую нагрузку и магическую, и религиозную.

На вещах изображались либо травоядные копытные животные, быстроногие, которые могут быстрее ветра убежать от опасности, либо птицы, в основном хищные, и хищные животные. И очень часто они изображались не целиком, а только в каких-то деталях: когти или клювы орлов, волчьи или львиные оскаленные морды. Этим украшались бляшки сбруи, сделанные из металлов и кости, рукоятки и перекрестья мечей, ритуальные чаши, видимо, одежда.

В чем же все-таки смысл этого языка?

Как считают ученые, все эти изображения давали их владельцу те свойства, которые подразумевались на изображениях. Скифский всадник должен лететь быстрее оленя и лани на своем скакуне, его меч, его копье и стрела должны разить так же быстро и точно, как поражает орлиный коготь, орлиный клюв, с врагом он должен справиться быстро и беспощадно, как лев или волк.

Можно ли все это свести к тотемным символам?

Когда-то, в глубине веков, это было именно так, но потом, уже к VI–V вв., эти образы так распространились, что нельзя говорить, что изображение лося, или оленя, или волкоподобного хищника было лишь только тотемом. А кабан, столь популярный и в скифском степном искусстве, и в более северных лесостепных районах (считалось, что там смешалось доскифское население и скифы), – это не тотем, конечно. У североиранских племен, живших в Казахстане и Средней Азии, и у нас в Причерноморье это олицетворение бога Веретрагны, олицетворение мужской силы, воинской доблести и, кроме того, это посредник между мирами.

Скифы как индоевропейцы мир себе мыслили в тройственном измерении по вертикали: небесная сфера, мир богов, – это верхний мир; средний мир, где жили животные, птицы и люди; и хтонический подземный мир, мир смерти, мрака и загробного существования. Соответственно, там жили змеи, рыбы, иногда туда помещали и хищников.

Так вот, кабан – идеальный посредник, поскольку, с одной стороны, он питается всем, у него грозные клыки, с другой стороны, он – копытное травоядное животное.

Валерий Иванович, Вы уже много рассказали о предметах. А как выглядели сооружения, создаваемые скифами, например святилище?

По описаниям Геродота, оно было связано с богом, схожим с греческим Аресом – богом войны. Выглядело оно как холм из многих возов хвороста; на вершине располагался вертикальный меч, его окропляли кровью. Были особые гадатели – жрецы.

А очаг – священное дело, основа общества, семьи. Вокруг этого очага вся жизнь протекала, и там же совершались какие-то ритуалы. На городищах мы находим много фигурок из глины; там и животные, и какие-то антропоморфные изображения, и иногда вделанные в тесто зерна – символ плодородия. Изготовлялись из глины зерна пшеницы, бобовых и прочее. У них существовала наркотическая конопля, и даже бани делались: на раскаленные камни и пучки конопли плескалась вода, чтобы смыть с себя все греховное. Религия, конечно, была очень развитая.

Интересно, что у европейских причерноморских скифов были божества, которых греки сопоставляли со своими.

Главной клятвой была клятва огнем царского очага: кто ее нарушал, того предавали смерти. Поэтому богиня очага и огонь выступали в скифских верованиях в главной роли.

А какими были поселения? Имели ли скифы города?

Города – это громкое название, я бы назвал их укрепленными поселениями; самые большие – до 50 гектар, особенно в лесостепной зоне. Правда, Геродот упоминает один гигантский город, Гелон, но его не нашли. По предположениям ученых, это Вельское городище на Полтавщине.

Очень много укрепленных городищ-крепостей было в пограничных зонах и в стратегически важных пунктах. Как правило, это валы, рвы в несколько линий, а поверх деревянные укрепления – либо тын из дубовых бревен, либо городни. Во многом наша древнеславянская и русская традиция оборонительных сооружений повторяет скифскую.

А что представляла собой царская резиденция?

Цари, видимо, не любили жить в городах; скорее всего, было так же, как позднее у татар, то есть была царская ставка, где царь во главе отборной дружины разбивал шатры, кибитки, жил в военном лагере. Там же жили и царские мастера, ремесленники. Они изготовляли предметы вооружения, конскую упряжь, бытовые изделия из кожи, ткани, дерева и кости.

Отличалось Новое Скифское царство – Неаполь Скифский. Там уже полностью эллинизирована культура: каменные стены, каменные мавзолеи для элиты, монеты чеканили; с греками – вплоть до падения Великой Скифии – в целом были мирные отношения, в Северном Причерноморье не зафиксировано никаких войн между греками и скифами.

Сокровища скифских курганов

Валерий Иванович, Вы нарисовали такую яркую панораму жизни этого народа. Почему же скифов порой называют варварами?

Конечно, говоря об уровне развития, мы всегда сравниваем. Легко назвать их варварами в сравнении с античным миром. Но у самих скифов культура была прекрасная. Они имели налаженные торговые пути на восток – в Приуралье, в Казахстан, на Алтай, получали золото, драгоценные металлы, медь, олово… Греческие авторы пишут, что скифские караваны ходили через семь племен, с семью переводчиками, до Алтая. На поселениях археологи находят, конечно, менее богатый и выразительный материал, чем в курганах, но везде есть остатки железоделательного производства, орудия труда, из цветных металлов – украшения, стрелы, зеркала. Были очень хорошо развиты деревообработка и косторезное дело – самые священные чаши у них были из дерева с золотыми обкладками, которые многие вожди носили у пояса.

Если бы у скифов не было самых совершенных для того времени форм вооружения, и оборонительного, и наступательного, и особенно конской сбруи, если бы не было кавалерии, то вряд ли им удалось бы так победоносно пройти и на Ближний Восток, и по Причерноморью.

Несомненно, культура скифов была очень высоко развита.

Вот уже более двадцати веков передается из поколения в поколение чудесная легенда об амазонках – прекрасных женщинах-воительницах, живших по весьма странным обычаям. До недавних пор считалось, что это просто вымысел, миф, сказка. Но новые археологические открытия на территории России и Украины постепенно превращают эту древнюю сказку в быль. Мы беседуем с профессором, доктором исторических наук В. И. Гуляевым.

Валерий Иванович, амазонок окружает целый ореол мифов и сказаний. Как, согласно этим преданиям, связаны скифы и амазонки?

В античном мире существовало множество легенд о том, что где-то в Малой Азии в незапамятные времена жило племя женщин, которые не признавали мужчин. Девочки там с детства воспитывались в спартанском духе. Правую грудь им удаляли, прижигали, чтобы не мешала пользоваться оружием (мечом, копьем, натягивать лук). Они были конными воинами, очень воинственными, почти не знали поражений и наводили ужас на своих соседей. Об этом говорит не только Геродот, но и другие источники.

Раскопки кургана под руководством В. И. Гуляева. Воронежская обл.

Геродот сообщает, что в какой-то из битв, более близкой к нам исторически (а появляются они, судя по греческим расписным вазам, скульптурам и сообщениям различных авторов, с VII в. до н. э.), греки победили амазонок и взяли много пленных (это все происходило в Малой Азии – там, где находится знаменитая река и город Териодонт). Они погрузили их на корабли и с торжеством повезли в Грецию. В дороге началась буря, греки бросились убирать паруса, амазонки воспользовались этим, освободились, перебили всех греков и дальше оказались во власти волн и течений. Управлять кораблями они не умели, они были сухопутными, всадницами, их понесло до Босфора, через все Черное море, и они вошли в Азовское море. Их прибило к берегу где-то в устье Дона, где начинались скифские владения. Амазонки поселились по берегам, стали нападать на скифские лагеря, уводить коней, грабить. Для скифов это было неожиданно: «Ну, что же это такое! Мы такие могущественные, всех держим в кулаке, а тут вдруг!..» Стали с ними воевать, как рассказывает Геродот.

После одного сражения, убив какое-то количество амазонок, скифы стали снимать с врага одежду (добыча!), и увидели, что это женщины, причем очень красивые. Об этом доложили вождям. Они сказали: «Нам такие воинственные женщины нужны. Мы не будем с ними воевать». Отобрали самых молодых и симпатичных воинов и отправили устанавливать связи. Амазонки не отказались вступить в контакт, они же совсем без мужчин не могли, надо же было и род продолжать (обычно мальчиков они делали рабами, а девочек воспитывали в воинском духе). И вот через какое-то время появились пары, которые питали друг к другу теплые чувства. Тогда скифы говорят: «У нас есть родня, есть имущество». Но амазонки ответили: «Нет, мы привыкли жить вольной жизнью, мы к вашей родне, к вашим женщинам, которые занимаются только домашним очагом, не пойдем. Вы возьмите свою долю добра, и мы уйдем из скифских владений».

Скифские вожди согласились, выделили им долю, и амазонки ушли за Дон, за пределы скифских владений. Как пишет Геродот, земли на три дня пути на восток и пятнадцать дней на север заселило племя амазонок и скифских юношей, оно стало называться савроматы. Роль женщин у них была особой. Пока девушка не убьет трех врагов – замуж выходить не может. Они с детства обучались ездить верхом, владеть всеми видами оружия.

Каково происхождение слова «амазонки»?

Есть две версии. Одни считают, что это от греческого слова «безгрудая». А другие – «не вскормленная грудью». Но самое интересное, что на греческих изображениях они нигде не показаны с одной грудью. Одна грудь обнажена, а другая под одеждой вполне выделяется.

Валерий Иванович, все-таки что из этого является красивой легендой, а что подтверждают ученые?

Сначала все это считали мифом. Но между Волгой и Уралом стали находить савроматские погребения женщин с оружием, предметами культа. Антропологи определили, что это женщины, причем молодые. Они были достаточно вольнолюбивыми и занимали в обществе высокий статус. Они были жрицами, в могилах у них находят алтарики. Часто женский курган – основа всей могильной группы. В них находят предметы культа и оружие. Предполагали даже, что у савроматов был матриархат. Правда, мы точно этого не знаем: скорее всего, правили мужчины, а женщины имели определенный социальный статус и в религии, и в общественной жизни, и в военных делах. Очевидно, это было потому, что мужчины уходили со стадами, в военные походы и т. д., и надо было кого-то оставлять на защиту. Поэтому определенные возрастные группы – молодые женщины, девушки, обученные с детства воинскому делу, – выполняли роль защитников.

То есть, фактически, речь идет об определенном социальном слое?

Да, я думаю, что «амазонками» были не все. Это социальная группа среднего и высшего слоя. Украинские коллеги и российские археологи на территории европейской Скифии нашли такие же погребения женщин с оружием. Только на Украине их найдено свыше сотни. Поэтому сейчас ученые уже говорят не только о савроматских, но и о скифских амазонках.

Изображение амазонок в греческой вазовой живописи.

Конец VI в. до н. э.

Греки, сражающиеся против амазонок. Изображение с греческой вазы.

V в. до н. э.

70-80 % женщин были молодые и не такие уж бедные – средние и более высокие социальные группы. Как правило, для обычных скифских женщин не насыпали специального кургана, не было отдельной женской могилы. Они сопровождали умершего мужчину. А здесь женщины-воительницы лежат с оружием в специальном насыпном кургане со всем пышным заупокойным ритуалом.

Они не были декоративными фигурами (как у татаро-монгол – сзади женщины на лошадях пыль поднимают – «нас миллион – ребята, сдавайтесь!»). Женщины иногда имели на скелете рубленые и колотые раны, дважды находили в коленных суставах согнутые бронзовые наконечники стрел (то есть это тяжелая рана). Но, с другой стороны, по украинским материалам не подтвердилось то, что говорил Геродот про савроматов (он про скифов не знал): что воевали только девушки до замужества. Найдена молодая женщина до 30 лет с двумя детьми: младенец и подросток 7-10 лет (вряд ли чужих детей положат). Она при полном вооружении и со следами ранений. Скифские женщины-воительницы были разного возраста. На Нижнем Дону, в устье, найдена амазонка за 40 лет. Она была с мечом, копьями, стрелами и т. д. На Украине найдена амазонка лет 45–50. Это исключения. Как правило, основной возраст – 20–25 лет.

Обратите внимание, это скифские курганы. Речь идет о скифских амазонках. Савроматы до IV в. до н. э. не переходили Дон.

Валерий Иванович, известно, что как раз благодаря вашим экспедициям были найдены первые захоронения скифских амазонок и в бассейне Дона.

На Среднем Дону – по Нижнему Дону они были известны, там они помещаются и античными источниками.

А здесь прежде не находили. Открыть амазонок и на Среднем Дону нам помогло присутствие антрополога.

Можно об этом подробнее?

У нас в экспедиции постоянно работает антрополог Мария Всеволодовна Козловская, кандидат биологических наук.

В 1995 году мы нашли погребение (дважды ограбленное в древности) – девушка двадцати с небольшим лет. У нее был полный набор вооружения: два дротика, колчан с двадцатью бронзовыми наконечниками стрел; золотые серьги греческого производства, золотые бусы, стеклянные бусы, в том числе с греческими изображениями, и бронзовое зеркало. Сначала я сказал: «Вот отчет легко написать: парное погребение, наложница, рабыня или жена вместе с воином-мужчиной. И все». А мне Мария Всеволодовна говорит: «Там двух погребений не было. Там была только одна женщина. Причем, судя по зубам, костям, – молодая, 20–25 лет». Я ей говорю: «Знаете, вы в экспедиции первый год, а даете мне такие советы». Сколько лет копаем, никто на Среднем Дону про амазонок не говорил.

Но когда мы приехали, я пошел к академику Татьяне Ивановне Алексеевой, она покровитель и руководитель всех наших молодых антропологов. Я ей говорю: «Что такое Маша мне втолковывает? Нет у нас амазонок!» Она говорит: «Хорошо, я консилиум соберу». Собрала несколько мэтров, Мария Всеволодовна все показала, доложила. Они: «Однозначно, женское погребение». Я, скрепя сердце, переписал отчет.

А на другой год мы раскопали три кургана. Следующий курган был гигантский – могила свыше 25 метров, с коридором. Сильно ограблена, но там сохранился череп – опять молодая женщина 25 лет. Молодая женщина, а курган-то для нее какой огромный! Алтарь каменный! Ну и – всё. Я стал верить в науку антропологию. У нее совершеннейшие методы. Если раньше нужен был целый скелет и череп, то сейчас только несколько костей – масса тонких анализов дает возможность определить очень многие вещи: какие были нервные стрессы у человека, какой пищевой рацион, какие нагрузки на отдельные мышцы были и, конечно, пол и возраст.

Много ли всего захоронений амазонок сейчас изучено?

Мы имеем из 40 раскопанных курганов пять «амазонских» погребений. Они все отличаются такими чертами: как и для мужчины-воина, для них насыпали отдельный курган со всем ритуалом, совершалась тризна. Из произведений искусства там – костяной гребень с изображением гепарда, с дырочкой для подвешивания (то есть, мало того что они были воинами, они были женщинами – следили за собой, расчесывали свои роскошные волосы). И всегда есть какое-то оружие – даже после ограбления встречаем несколько наконечников стрел, копья, дротики. По этим остаткам вещей ясно, что это были не бедные люди, а достаточно зажиточные.

Получается, что захоронения скифских амазонок находили и прежде, но лишь совсем недавно стали понимать, что это амазонки?

Конечно. Раньше, когда находили оружие и женские вещи, считали, что захоронены мужчина и женщина.

В России теперь скифские древности остались только на Дону. В устье Дона еще в 60-х годах находили погребения так называемых амазонок. Это особенно ценно, потому что все античные авторы, начиная с Геродота, помещают родину амазонок только на Дону и северном берегу Азовского моря и называют Дон Танаис, «амазонской рекой».

То, что скифские женщины не только участвовали в сражениях, но и погребались в полном соответствии с обычаями воинского сословия, подтверждают уже довольно многочисленные женские захоронения с оружием, для которых имеются антропологические определения. Эти захоронения, открытые совсем недавно (в 60-90-х годах XX в.), дают нам бесспорные доказательства того, что некоторые группы женщин занимали довольно высокое положение в обществе и играли немалую роль в защите родных очагов и имущества в тех случаях, когда их отцы и мужья, братья и сыновья уходили далеко от дома (военные походы, сезонные кочевания со стадами скота).

Видимо, для того, чтобы успешно выполнять эти свои воинские функции, скифские женщины с юных лет проходили специальное обучение и тренировки в умении владеть оружием дальнего боя (лук, стрелы, дротики) и верховой езде. «А женщины у скифов, – пишет Диодор Сицилийский, – подобно мужчинам, приучаются к войне и нисколько не уступают им в храбрости…»

Доктор исторических наук М. Ф. Косарев археологом стал случайно – как-то в молодые годы он, коренной сибиряк, попал в экспедицию. После этого жизнь его изменилась. Одна часть ее проходила в Москве – диссертации, работа кабинетного ученого, библиотеки. Другая – экспедиции, долгие месяцы в глухой тайге, северной тундре, в болотах. На всю жизнь его любовью осталась Сибирь, ее история, обычаи, верования. Весь этот мир для Михаила Федоровича, которому в этом году исполнилось 70 лет, знаком и близок не в теории, а через реальный опыт соприкосновения с традициями многих народов. Михаил Федорович является знатоком всей культуры языческой Сибири, и наша встреча посвящена сибирским шаманам.

М. Ф. Косарев

Михаил Федорович, с чего лучше всего начать разговор о шаманах?

Настоящих шаманов сейчас трудно увидеть. Они живут как мудрецы. Они не агрессивны, незаметны, в обычной жизни – очень скромны. Это немножко смешные, не очень приспособленные к обыденной жизни люди.

Ведь шаман приходил к своему шаманскому статусу не по своей воле, никто добровольно на себя этот крест не взваливал. Через страдания, через шаманскую болезнь он сопротивлялся этому. Шаман уже переставал быть обычным человеком, он обязан был заботиться о роде, для себя он уже не жил. Поэтому настоящие шаманы были самыми бедными. Известно, например, что многие алтайские шаманы почти не имели скота, им некогда было охотиться и пр. Если шаман не вылечит болезнь – ему можно не платить.

Один хантыйский шаман с вечера до утра лечил ребенка, буквально изнемогал от усталости, чтобы изгнать духов, падал, некоторое время отдыхал… И когда он, совершенно обессиленный, закончил, ему за работу отсыпали полведра морошки. И это даже не для него, а для его духа.

Вы говорите о скромности шамана, а как же весь этот яркий антураж, бубен, танцы?

В том-то и дело, что шаман – это не обязательно тот, кто с бубном бегает. Есть опасность современных псевдошаманов (впрочем, она во все времена была), которые берутся за все – летать могут куда угодно, излечить от чего угодно за большие деньги. Как-то в институте этнографии собралось совещание. Иностранцев понаехало… Пригласили несколько так называемых неошаманов, в том числе московских, а на них, как на космонавтах, шлемы какие-то надеты. Это профанация. А в США есть школа шаманов, и любой, если сдаст экзамены, может туда поступить. Ему выдают шаманский диплом, которым он потом козыряет.

А если все-таки вернуться к настоящему сибирскому шаманизму – что принципиально важно для понимания этого явления?

Как это ни странно, давайте начнем с модели мироздания. Языческая структура вселенной была священной. Простому человеку не обязательно было ее знать, а вот шаман все это знал и понимал.

Сакральное пространство было всегда организовано. В любом селении была своя хорошая сторона и своя плохая сторона, нижний мир, верхний мир, святилище, культовое место. В любом доме также были плохая сторона и хорошая, женская сторона, мужская и т. д. Низ – это погреб, колодец, если он был внутри. Само жилое пространство – это мир средний и т. д. Три мира – у всех народов так. Верхний мир (несмотря на то что в нем может быть несколько ступеней – 7, 12) организован как трехчастный мир. Там есть свой верх, своя середина и свой низ. Так же и в нижнем мире. И везде есть соответственная субординация обитателей. Отдельная часть мироздания приобретает черты, свойственные мирозданию в целом.

Даже детали природы организованы так же, например река. Она – земной мир. Но она сама по себе не возникает. Там есть святилище – это верх, поселение – середина, а кладбище – нижний мир. То есть своя горизонтальная схема. Или, например, дерево. Не случайно оно называется шаманским, потому что шаман при помощи этого дерева путешествует по вселенной. Корни – это низ, ствол – средний мир, а крона ассоциируется с верхним миром.

Посмотрите любой шаманский бубен – это все карта вселенной.

Шаман разбирался во всех этих пространствах, знал всю эту субординацию, поэтому мог квалифицированно (на пользу миру, а не во вред ему) знать, куда ему в данной ситуации отправляться, к каким богам обращаться: когда вверх, когда вниз, когда к среднему миру.

А все-таки, какой смысл в путешествиях по этим уровням?

Знаете, в чем основное заблуждение многих, и даже специалистов по шаманизму? Шаман, дескать, это тот, кто в основном должен благодетельствовать какому-то коллективу, роду, помогать, лечить. В основном лечебная практика.

Но шаман – это суперличность, которая соединяет в себе способности всех культовых лиц. Скажем, что такое жрец? Это культовое лицо, которое в основном связано с верхним миром. Что такое колдун? Это культовое лицо, которое в основном связано с нижним миром. А шаман – это культовое лицо, которое завязано на все миры. И поэтому равновесное состояние среднего мира, благополучие его зависит от равновесного состояния на земле темных и светлых начал.

В язычестве, в отличие от современного христианства с его упрощенным пониманием антагонизма между добром и злом, считалось, что Земля – это мир, где добро и зло должны находиться в состоянии динамического равновесия. Основная роль шамана – курировать это равновесное состояние добра и зла. Это его основная обязанность. А все остальное в это вписывается. В это вписывается и лечение. Бывает так, что человеку не положено умереть, а он умер, потому что какие-то духи душу крадут, проказничают. Тогда шаман путешествует к хозяину нижнего мира и обращается с жалобой: «Ваш подданный совершил нехорошее действие. Я считаю, что он это сделал не по праву, человеку еще не положено умирать». Тот серьезно относится к этой жалобе и если считает, что шаман прав, то возвращает душу, а духа наказывает.

А что значит «возвращает душу»?

Человек оживает. У восточных хантов был такой прием: шаман ложился рядом с преждевременно умершим, выгонял всех во двор, чтобы ему никто не мешал. Он покрывал себя единым покрывалом с умершим и три дня путешествовал, а потом возвращался с душой умершего, и покойник оживал (полтора дня шаману нужно было, чтобы добраться до нижнего мира и полтора – чтобы возвратиться).

Таким образом, шаман был стражем жизненного круговорота, он поддерживал равновесное состояние добра и зла, жизни и смерти.

Вы говорили, что это равновесие не означает одинаковость, и оно не стационарно.

Шаман поддерживал разумное равновесие. Что такое верхний мир? Это сплошной «плюс». Нижний мир – сплошной «минус». А средний – это особый механизм движения вселенной. Это сердце вселенной, которое заставляет циркулировать этот мир.

Это, наверное, опасно для вселенной, если средний мир не выполняет свою работу по сохранению динамического равновесия, потому что, помимо всего прочего, возникала опасность их соприкосновения – абсолютного вселенского плюса и абсолютного вселенского минуса. И тогда – взрыв, хаос, что неоднократно, по языческому миропониманию, и имело место.

Шаман, конечно, может допускать перевес какой-то стороны – не все в его власти, но то, что в его власти, он пытается делать. И истребление шаманов нанесло непоправимый вред аборигенам: отсюда утрата внутренней сути, психологического склада, этнического лица. Вымирали целые роды, был сплошной алкоголизм, обращение только к минусам.

Михаил Федорович, Вы уже не раз упоминали о духах. Признаюсь, немного странно видеть столь серьезное отношение к ним со стороны ученого. Что, собственно, под этим подразумевается. Духи – это часть бытия шаманов?

Вне духов шаманов не бывает. После того, как человек (будущий шаман) переболел и пережил околосмертное состояние, его дух-покровитель (или первопредок) наделял человека духами-помощниками. Дух-покровитель – это что-то вроде духа-гида, который был у Сократа, у Юнга.

Он похож на ангела-хранителя?

В какой-то мере, если проводить аналогию, да. Но в основном считалось, что это шаман-первопредок, дух (не душа) которого опекает шамана. Шаману не все доступно. Самый нижний низ ему недоступен, и он посылает духа-помощника. Не вполне доступен ему небесный мир. Скажем, даже достаточно сильный алтайский шаман может подняться только до пятого неба. А выше – помощников посылает.

Я подозреваю, что духи-помощники – это не что иное, как вторые, третьи, четвертые субличности шамана, которые в спокойном состоянии у человека не возникают. Шаман – не обычный человек. Это начинает работать под воздействием шаманских техник, когда расщепление личности появляется где-то очень глубоко, на уровне подсознания. Все эти духи, на мой взгляд, возникают из его собственного микрокосма. Там тоже есть свой верх, низ и средний мир. И главное искусство, главная способность шамана – это извлекать из себя все это. Важно понимать, что шаман может реализоваться только в какой-то этнопсихологической среде, обстановке, на определенном фоне и в определенной экологической ситуации. Ведь он должен уметь организовать архетипическую заданность, проникать в свое подсознание, чтобы видеть вселенский смысл на уровне первобытности и архетипов.

Много сложностей у шамана из-за того, что эти духи-помощники капризны. Как люди. Раза два в год шаман собирает своих духов вместе – где-то весной, осенью. Организует для них угощение. Потому что ему самому, собственно, ничего не нужно, а духов он обязан кормить. Если он плохо угощает, они могут перестать его слушаться.

Бывало так: шаман начинает свое ритуальное действие, и вдруг духи начинают ему мешать. Он спрашивает: «В чем дело?» Соответствующий дух говорит: «У входа сидит русский, если он не уйдет, я тебе помогать не буду».

Зачастую они между собой ссорятся. Шаман начинает их мирить. Не всегда это удается. На это тратится очень большая внутренняя энергия.

Говорят, что есть белые и черные шаманы. Это тоже связано с духами?

Это колдуны и жрецы, о которых я уже говорил. Шаман может выступать в качестве колдуна, когда камлает на нижний мир, и в качестве жреца, когда на верхний. Но колдун не может выступать в качестве шамана, обратной связи нет.

Существует историческая эволюция шаманства. В преддверии возникновения шаманизма эти две стороны шамана проявлялись отдельно. Когда-то были жрецы (домашнего уровня) и колдуны. Так, например, у наиболее отсталых сибирских народов жена исполняет обязанности колдуньи, а муж в основном обращается к добрым богам. А потом две стороны соединились, плюс и минус соединились, и это было великое благо. А на каких-то поздних стадиях они опять стали разъединяться.

Бубны кельтов

Тунгусский шаман с оленьими рогами на голове (с рис. Витзена)

Тунгусские бубны

Алтайский бубен

Реконструкция одежды «шаманки» по украшениям, найденным в погребении.

Усть-Уда

Итак, настоящий шаман объединяет в себе и колдуна, и жреца, и добро, и зло – нет полярности между добром и злом?

Этот вопрос меня очень интересует. Дело вот в чем. Все традиции прошли через шаманизм. А вот сибирское язычество и восточные религиозно-философские системы имеют очень много общего в своих главных смыслах. Там и цикличность развития мира, и равноправие добра и зла, и сходная система реинкарнации и т. д. Шаманизм такой может сформироваться только по соседству. Ламаизм, азиатское язычество имеют общие генетические истоки. Если предположить, что сибирский шаманизм не был бы разрушен, то со временем он мог бы превратиться в нечто типа даосизма, ламаизма и т. д.

А как работала система передачи знаний? Вы говорили, что шаманом человек часто становился не по своей воле.

Вообще института ученичества у шаманов практически нет. Если шаман изначально не сильный, то сильным он никогда не будет, научиться этому нельзя. Самыми сильными были шаманы из того или иного шаманского древнего рода, существовали целые династии, из поколения в поколение шаманство передавалось. У человека из этого рода изначально могла быть предрасположенность к шаманству. Когда приходила пора реализовать свое предназначение, начиналась знаменитая шаманская болезнь. Духи начинали преследовать человека, два-три года, а порой и больше, он изнемогал, убегал, но они везде его находили. И он, как правило, или умирал, или становился шаманом, редко кому удавалось избежать своей судьбы. Как только он проходил посвящение и становился шаманом, шаманская болезнь прекращалась. Получается, что свои знания он как бы наследовал, а духи отныне соучаствовали во всей его дальнейшей жизни.

Как происходило само посвящение?

Акт посвящения был наиболее выражен у якутов и эвенков. Шамана отводили в лес, где была какая-то избушка, и оставляли там на несколько дней. Духи начинали приводить его в околосмертное состояние, когда сокровенное становилось очевидным. Они проводили его через смертные муки. Они снимали с костей плоть, разъединяли все части скелета. Причем шаман испытывал страдание, выступала кровь, он буквально умирал, суставы кровоточили и т. д. Ему пересчитывали кости: у обычного шамана должна была оказаться одна лишняя кость, у более сильного шамана – две, у еще более сильного – три и т. д. Это показатель силы шамана.

Его облекали новой плотью, наделяли новой душой, уже шаманской. И само уже это наделение приводило шамана к тому, что он становился другой личностью.

Основа потенциальная у шамана была, а остальное наслаивалось, нередко при участии более опытного шамана.

Михаил Федорович, ведь это все звучит на грани здравого смысла. Как Вы вообще могли об этом говорить в рамках научного подхода?

С одной стороны, надо быть как-то настроенным на восприятие всей жизни народа, в данном случае Сибири, включая этнографию, историю, мифы. А без этого – ну что такое археолог, для чего бесконечно описывать черепки, классифицировать? Надо быть настроенным на понимание существа какого-то – чем живут старики в глухой деревне, даже природу понять – то, что для нас нелепость, для них почему-то нормально. А почему? Представляете, чтобы понять людей, надо иногда там, в тайге, уйти в леса, остаться одному. Вне этого понять невозможно. Для меня важным было узнать что-то большее, чем дают черепки. Поэтому раскопки не были для меня главным. То, что я накапывал в экспедиции, конечно, заставляло что-то пересматривать, но на систему воззрений это не влияло. А влияло все вкупе. А когда я приезжал сюда после экспедиций, здесь была совершенно другая атмосфера, и мне было очень трудно адаптироваться к академической жизни, всякий раз это долгая адаптация.

А другая сторона – в институте меня, конечно, чудаком считали, и многие вещи только сейчас печатать начинают. Но мне повезло: мой научный руководитель Валерий Николаевич Чернецов был необычным человеком, его считали шаманом, и довольно сильным. Я был комсомольцем, когда попал к нему в экспедицию в первый раз, и еще не был связан с археологией. Он погружал нас в какую-то другую реальность. Все его рассказы, что с ним было, случалось, – это совершенно не вписывалось в логику миропредставления, которая у меня тогда была. Помню (и это не раз бывало), мы сидели у костра и вдруг смотрим – перед нами Валерий Николаевич неожиданно возникает. Достает что-то из карманов, в огонь бросает, потом начинает петь на мансийском языке, совершая при этом самые невероятные «шаманские» движения. Он годами жил в тайге.

То есть как? Вы же говорили, что Чернецов был вашим научным руководителем.

Он интеллигент в каком-то поколении, сын московского архитектора. Ушел из дома в юности. Бродил, ходил, жил в тайге, сам строил зимовье. Он вошел в эту атмосферу, это пространство, эту культуру настолько, что его своим считали. Стал тем, кем стал. А стал он крупнейшим западносибирским этнологом и… шаманом. Он был прекраснейший человек. Конечно, его тоже чудаком считали, но к нему и в Москве, в Институте археологии, очень хорошо относились. Даже позже академик Борис Александрович Рыбаков говорил, что Чернецов был единственный человек в институте, к которому вообще все хорошо относились. Он как-то мог вписываться в любую среду. И в тайге его необыкновенно уважали, у него даже имя было такое мансийское – Лозум-Хум. Это очень почетно, сибирским богатырям давали такие почетные имена. Хум – «человек», Лозум (или Лозьва) – «река».

Чему же он учил – науке или традициям?

Надо полагать, Валерий Николаевич передавал знания каким-то особым образом. Понимаете, к нему приходил обычный собеседник, и он говорил о чем угодно, не относящемся совершенно ни к какой науке. Но человек от него всегда уходил помудревший. То есть выплывал какой-то пустячок, и Чернецов вокруг этого пустяка развертывал целый комплекс всевозможных рассуждений. Любой пустячок – это шаг к сокровенному и главному, и может, из этого пустячка ты сам вообще ничего не взял бы… Он был мастер модели, кроме всего прочего. То есть из какой-то частицы он моделировал Вселенную.

А на вид он был довольно маленький человек, в экспедиции – босиком, красной тряпкой голова завязана, брюки латаны-перелатаны. Помню, нам нужно было на лодке через водные верховья Тагила переправиться к наскальным изображениям на другой стороне речки. А там стремнины, камни торчат отовсюду. И лодочка неустойчивая. Несколько раз я пытался на ней переплавиться – ничего не получалось, хотя молодой, крепкий был, – сразу начинало бить, крутить вниз по течению, на камни. Где-то лодку ловили, вытягивали и тащили. Ну совершенно невозможно. Валерий Николаевич после этого сам ведет нас к лодке, усаживает, берет в руки шест и закуривает. И как гондольер, не глядя вперед, стоя так полуоборотом вроде бы, перевозит нас. Это я до сих пор помню. Как ему это удавалось? Какие силы природы ему помогали?

И хотя печатных работ после него, к сожалению, мало осталось, меня не оставляет ощущение, что главное было не в тех публикациях, а в рассказах у костра, спонтанных выступлениях, в вопросах. Вообще многое уходит – я имею в виду не только Чернецова, – теряется все это. И по большей части уже ушло.

Вы что-то делаете, чтобы сохранить?

Понимаете, если глядеть глазами обычными, можно просто ничего не увидеть. Да, я стремлюсь кое-что из виденного описать в виде небольших рассказов, былей – только потому, что знаю, что этого никто не увидит. Какие-то истории, совершенно необычные с точки зрения, скажем, московского менталитета, городского. А там они обыденные. И эта обыденность такова, что это совершенно выходит за рамки какой-то привычной яви. Мне жалко, что это утратится. Вот зимовье какое-то, нужно его описать. Ну, бог ты мой, классические вещи, именно то, что является мелочами, – как надо поздороваться (с обыкновенной избушкой!), зайти, извиниться и спросить: можно я тут буду жить? А у них это все серьезно. И я поневоле, как и все, кто со мной долго ездит, перехожу на этот язык – да, спасибо сказать, а уходишь – до свидания. И прочее, и прочее. Все это тоже живое. А вот когда это воспринимаешь как неживое, то тут и получается отдельно археология, академизм, а отдельно система жизни. Я так не могу.

Сенсацией двух последних десятилетий XX века стало открытие на Южном Урале «Страны городов». Множество публикаций в научной литературе и периодической печати рассказывали о необыкновенной находке археологов в уральских степях. И хотя нас сегодня вообще трудно чем-либо удивить, все же это странное имя – Аркаим – и связанные с ним многочисленные загадки и вопросы продолжают будоражить воображение не только ученых – археологов, историков, философов, но и всех интересующихся происхождением цивилизаций и культур.

Г. Б. Зданович

Нам давно хотелось обратиться к этой теме на страницах журнала, и вот, наконец, состоялась встреча.

Наш собеседник – директор природно-ландшафтного и историко-археологического центра «Аркаим», кандидат исторических наук Геннадий Борисович Зданович, человек, чье имя неразрывно связано с Аркаимом. Геннадий Борисович – не просто официальное лицо; он – так и хочется сказать – ангел-хранитель этого места, тонко чувствующий его глубокие корни и переживающий за его судьбу.

Геннадий Борисович, Вам посчастливилось быть у истоков одного из крупнейших открытий мировой археологии. Расскажите, как это произошло.

История открытия началась 35 лет назад, когда впервые в Северном Казахстане на реке Ишим, где я начал работать после окончания УрГУ (г. Свердловск), была обнаружена серия памятников, датированных началом II тыс. до н. э.

Следующим важным этапом было открытие и исследование Синташтинского комплекса памятников, который включал укрепленное поселение, могильники и храмовое сооружение – Большой Синташтинский курган-святилище. Владимир Федорович Генинг датировал их тогда XVII–XVI вв. до н. э. и связывал с находками в шахтных гробницах Микен.

Целый ряд элементов погребального обряда оказалось возможным объяснить, опираясь на письменные источники, характеризующие культуру ранних ариев, – Ригведу и Авесту. Однако ученые продолжали скептически смотреть на феномен Синташты, считая ее одиночным, необъяснимым явлением.

Позже значительная территория синташтинского комплекса оказалась затоплена водохранилищем, но еще до этого, в 1983 году, мы – специалисты Челябинского госуниверситета – начали раскопки буквально в 1 м от предыдущих раскопанных участков и наткнулись на мощную оборонительную стену из сырца. Это было началом открытия фортификации эпохи бронзы Южного Урала.

Как был открыт Аркаим?

В 1987 году началось строительство еще одного водохранилища, в 70 км от Синташты, и мы выехали для обследования района затопления. Как и все могучие стройки коммунизма, она должна была начаться в мае, но плотина была построена уже за зиму. Когда мы весной приехали, плотина уже стояла, а в середине будущего водохранилища открылся потрясающий вид – укрепленное поселение Аркаим – в совершенно великолепной сохранности.

Такой сохранности в археологии просто не бывает! Гораздо позже, в 1999 году, у нас проводилась конференция и были приглашены западные исследователи-археологи, занимающиеся ранними цивилизациями. Когда мы показали раскопы одного из памятников аркаимского типа, западные специалисты были просто в шоке. На Западе вообще почти нет памятников, которые были бы видны вот так – на поверхности. Есть в Англии или в Европе круги, есть менгиры, но первобытный памятник, лежащий в степи, и такой сохранности, когда видны дома, видны площади и оборонительные сооружения, а иногда плотины и дороги – это огромная редкость. Такого не бывает. Это просто феномен.

Синташту затопили, а каким чудом удалось спасти Аркаим?

Когда мы увидели этот «город», трудно было поверить, что он погибнет. Но невозможно было представить и то, что такую стройку можно остановить. Сама плотина уже стояла, в земле лежали трубы. Планировалось затопить около двух тысяч гектаров… И в середине – вот этот город.

Но помните, какие это были годы, 1987–1989? Это были годы великих надежд. Нашлись какие-то силы, и удивительно, но удалось остановить строительство и ликвидировать стройку, снять линии высоковольтных передач… Это было потрясающее время. Нам бы не удалось отстоять Аркаим, если бы это было до или после этого времени. И удастся ли нам сейчас его сохранить? Но надо верить, надо верить…

Дальнейшие исследования показали, что Аркаим не одинок, что он является составной частью значительного культурного пространства конца III – начала II тысячелетия до н. э. Благодаря аэрофотосъемке и Ие Михайловне Батаниной, специалисту по дешифровке аэрофотоснимков, открыто около двадцати городков подобного типа, все вместе они получили условное название «Страна городов». Несмотря на многочисленность таких укрепленных центров Аркаим остается единственным в своем роде. Его уникальность, безусловно, в том, что он играл особую сакральную роль в религиозной жизни людей бронзового века.

В чем состоит историческая и культурная значимость Аркаима?

Уже более ста лет историки и языковеды ищут родину индоиранцев – создателей яркого и самобытного пласта индоевропейской культуры, «живого моста» между культурами Запада и Востока. Когда-то немногочисленные индоиранские племена жили вместе на небольшой территории и называли себя «арья», отсюда и пошел широко известный термин «арийские народы». Арии были создателями знаменитой религии зороастризма и оставили после себя выдающиеся памятники культуры – Ригведу и Авесту. Одна из увлекательных гипотез помещает родину древних индоиранцев к востоку от Волги, в срединной зоне степной Евразии. География глубинных пластов Ригведы и Авесты совместима с исторической географией Южного Урала рубежа III–II тыс. до н. э.

Эта цивилизация таит в себе множество загадок. Но порой кропотливый археологический поиск позволяет разгадать некоторые из них. Особенности жизнедеятельности аркаимцев удивительным образом сочетаются с мифологическими сюжетами индоиранцев, зафиксированными в Ригведе и Авесте.

Вот пример. В аркаимских домах при раскопках всегда фиксируются колодцы – в каждом доме по одному или даже по два. И в каждом доме у колодца располагались печи. Мы сначала даже не могли понять, зачем печи строились рядом с колодцем. И вдруг заметили, что печи соединены с отделом колодца специальными подземными каналами. Это оказался поддув. И все печи с таким поддувом содержали остатки металлургических сплавов! Разница в температурных режимах и влажности позволяла выплавлять медь из руды без использования специальных мехов. Это гениальное и предельно простое решение подачи воздуха в печь буквально поразило нас.

Но самое интересное открытие ждало нас на дне колодца. Здесь были найдены черепа коров, лошадей, копыта домашних животных. Все это было специально разложено вдоль стенок колодца. Безусловно, это были остатки жертвоприношений. Но кому? И черепа, и кости перед погружением в воду были тщательно обожжены.

Все это удивительным образом иллюстрирует знаменитый индоевропейский миф о рождении огня: бог огня родился не просто из воды, а из темной, таинственной воды. В соответствии с нашими археологическими свидетельствами, свидетельствами Аркаима, бог огня родился из подземных вод, вод колодца. Колодец раздувает огонь, да такой силы, что он плавит металл. Темная вода колодца рождает огонь. Значит, жертва, положенная на дно колодца, предназначена совсем не воде, а богу огня.

Открытие Аркаима и «Страны городов» что-то меняет в современных научных подходах?

Да, сегодня многие привычные представления меняются. Аркаим и «Страна городов» – примеры таких ярких, уникальных памятников, которые волнуют воображение. Для интеллектуального мира – это огромное приобретение, в котором можно увидеть альтернативу современной цивилизации в разных отношениях: письменности, информации, самой системы государственности. Мы имеем интересный, оригинальный комплекс, который очень современен, если рассматривать наш мир с точки зрения философии. Раньше мы обычно говорили о модерне, сейчас – о постмодерне, иногда его называют постиндустриальный мир. Мы живем в этом новом мире, и Аркаим представляет собой как бы мостик между современностью, далеким прошлым и будущим.

Мы привыкли к тому, что о цивилизации говорят как о государственности. Есть концепция, что вся первобытность должна, в конце концов, развиться в цивилизацию. Если этого не свершилось – это просто примитив. Но мне очень симпатично, что сейчас появляется целый ряд работ, которые говорят, что государство – не единственный путь развития человечества. Ведь сегодня мы живем в состоянии кризиса: науки, культуры, религии, всей социальной системы, и не случайно сейчас стали обращаться к древности. Так вот, оказывается, что достичь очень высокого уровня развития можно было и негосударственным путем.

Внимательный анализ греческого полиса показывает, что он не был государством. Это какой-то другой путь. И Аркаим очень напоминает греческий полис. Мы склоняемся к выводу, что была какая-то особая система – но греки ее потом в чем-то повторили, хотя создали нечто свое.

Аркаим. Реконструкция. Рис. Л. Л. Гуревича

Вообще, если образно говорить, мне кажется, что Аркаим – это вершина той культуры, которую можно было создать на уровне мифологического мышления. Величайшая суть мифологического мышления – это единство природы и человека, их неразделенность.

Что же так притягивает людей в это место?

Сегодня Аркаим посещают тысячи людей, в том числе верующих, приверженцев самых разных религий – в поисках истоков современных религиозных идей, в поисках гармонии с природой и Богом. Сюда приезжают деятели ислама, христианства, буддизма. Неоднократно были на аркаимской земле ректор Московского и проректор Волгоградского православных университетов. Это очень важные моменты становления Аркаима как духовного центра.

Игумен Иоанн говорит, что Аркаим помогает восстановить связь времен, историческую и духовную память. Потерять память для человека – это значит перестать существовать как личность. А для нации – деградировать и пропасть исторически.

В чем сегодня актуальность Аркаима?

Многие и многие мировоззренческие вопросы ставит Аркаим. Сделать культуру рубежа III–II тыс. до. н. э. достоянием людей, живущих на рубеже III тыс. н. э., – это великая задача.

Аркаим позволяет воссоздать вокруг себя многоплановые миры, соединяющие прошлое и настоящее. Совмещение времени и пространства в нашем сознании обеспечивает устойчивое существование каждой отдельной личности общества. Одним из таких миров является мир взаимоотношений природы и человека. Сегодня мы не можем похвастаться взаимопониманием культуры и окружающей среды. А как обстояло дело в начале II тысячелетия до н. э.?

Культурный слой Аркаима значительно отличается от культурных слоев первобытных поселений. Здесь нет мусорных свалок. Вообще, создается впечатление, что даже после разрушения и тысяч лет забвения здесь царят чистота и порядок. Жители древних «городов» умели очень бережно и осторожно вписывать свои города в природный ландшафт. Аркаимцы верили, что Вселенная сооружена из глины и дерева. Из этих же материалов они строили свои дома и «города» – модели Вселенной.

Люди бронзового века, возводя свои поселения, заново творили Вселенную, и строительство Аркаима – это не просто создание домов, оборонительных стен, но особый ритуал. Строители должны были заново создать космос, повторяя все этапы его становления, как было прежде, в некие мифические времена.

Это был особый мир. И в сегодняшней, критической для человечества ситуации археологическая реальность, этот мир напоминают нам о совершенно другом. Аркаим очень важен для интеллектуального общества в целом, особенно в поисках ответа на вопрос «как жить дальше?». Мы в этом мире скоро уже не сможем жить, это абсолютно точно. Может быть, осталось две сотни лет, когда мы еще можем задавать друг другу вопросы: о проблемах экологии, выживем мы или нет и т. д., то есть общаться с природой на уровне вопросов и ответов. Но всего две сотни лет. Всё. Человеческий путь будет исчерпан. Там уже невозможно будет повернуть обратно. Может быть, сегодня еще можно, а может быть, уже и нельзя…

А каковы планы изучения памятника?

Нам удалось привлечь к исследовательской работе замечательных ученых со всех концов страны (геологов, ботаников, почвоведов – специалистов в самых различных областях). И сегодня на базе музея-заповедника Аркаим создается научно-просветительский и культурно-образовательный центры. Несмотря на то, что основные исследования впереди, спектр знаний уже сейчас огромен. Он охватывает раннюю историю индоевропейских цивилизаций, ее первые шаги, без понимания которых мы никогда не сможем понять сегодняшний мир. Он охватывает проблемы становления современных мировых религий и проблемы взаимоотношений природы и человека.

Так что же, все в порядке, проблем нет?

Тогда, в 70-80-х годах, нам угрожало тоталитарное хозяйство: нужно было водохранилище, и все тут! А сейчас угрожает другая тоталитарная система – деньги. Сегодня признается только то, что дает деньги. И поскольку Аркаим не может давать нужное количество денег прямо сейчас, он якобы неперспективен. Вообще-то, с точки зрения туризма российская археология – золотое дно. Однако мы не привыкли уважать памятники своей древности и, тем более, видеть в них финансовую составляющую. Одна известная австрийская фирма провела обследование, касающееся интереса европейцев к российской археологии, в том числе к Аркаиму. Результаты опроса были столь впечатляющи, что Австрия предложила подготовить совместный российско-австрийский проект с участием Европейского банка развития. Австрия готова вкладывать в развитие аркаимского туризма половинную сумму от общей стоимости затрат. Первичные документы переданы президенту В. В. Путину от деловых кругов Австрии во время его апрельского визита в Вену.

Однако российская сторона молчит… А жаль. То же самое случилось с предложением австрийской стороны по организации международного архитектурного конкурса на значительную территорию гор. Челябинска в связи с созданием в городе научно-образовательного комплекса «Аркаим». Сегодня развитие археологического туризма – не просто выражение коммерческого интереса. Это показатель стабильности страны и стабильности ее внешних экономических связей.

Есть еще одна серьезная проблема. Она связана с идентификацией России, с ее местом в евразийском пространстве. Наличие цементирующих идей – необходимое условие существования любого человеческого сообщества и в древнем, и в современном мире. И начинаются эти идеи с поисков древних связей, с поисков древних корней, и чем глубже они, тем надежнее.

Аркаим в этом плане – блестящая точка отсчета. «Страна городов», безусловно, представляет индоевропейский пласт культуры. Однако с этим древнейшим этнокультурным горизонтом так или иначе связаны не только индоевропейские – индоиранские, но и многие современные тюркские и угорские народы, населявшие Евразию.

Аркаим… Материал об этом загадочном древнем городе, существовавшем на территории Южного Урала во II тысячелетии до н. э., появился в предыдущем номере нашего журнала. В нем рассказывалось об истории открытия этого уникального поселения, части целой «Страны городов», относящейся к культуре индоевропейцев. Однако эта находка выходит далеко за рамки истории или археологии…

Изучение образа жизни наших далеких предков, по мысли директора музея-заповедника Г. Б. Здановича, позволяет перекинуть мост между двумя культурами – древней и современной, восстановить связь времен, нашу историческую и духовную память. Потерять память для человека – значит перестать существовать, утратить путь, направление движения. Аркаим дает пример иных ценностей, иных целей, чем те, которым служит наш современный мир: не ради наращивания экономических потенциалов, а ради гармонии с природой жили наши предки.

В июле-августе 2001 г. в Аркаим отправилась экспедиция «Нового Акрополя». Мы убедились в том, что слова о важности этого памятника для нас, живущих четыре тысячи лет спустя, – не рекламный трюк или пустая выдумка. Сегодня, продолжая тему Аркаима, мы отдаем наши страницы не описанию увиденного – мы вновь предоставляем слово Г. Б. Здановичу, его поискам, тревогам и мечтам. Наши вечерние разговоры с Геннадием Борисовичем у костра еще раз подтвердили: то, что волнует этого человека, должно вновь и вновь звучать. Это важно для всех нас. Речь идет о том, чтобы сделать археологические находки достоянием нашего и будущих поколений, но при этом не прятать их за семью замками, не зарывать в землю, а сделать доступными, открытыми для всех интересующихся ими.

Геннадий Борисович, здесь, в этой бескрайней степи, очень остро ощущаешь, что Аркаим лишь немного приоткрыл свои сокровища. Это место, где земля еще хранит огромный пласт знаний. Скорее, это не музей, а лаборатория для работы ученых…

Раньше я много лет считал, что археология никому не нужна, что мы, археологи, как будто работаем на прошлое. А сейчас у меня ощущение, что археологи работают на будущее. Потому что обращение к прошлому позволяет увидеть, как же разрозненные грани культуры соединялись испокон веков. Сегодня я уверен, что только тот, кто преодолеет междисциплинарные барьеры, способен принести маленькое-маленькое «новое». Слово «наука» – это уже другое слово.

Я все чаще прихожу к убеждению, что можно работать только на стыке дисциплин. Ведь сейчас разделяется всё: букашки, таракашки, ботаника, звезды – всё. Понимаете? Человек сегодня ничего не знает, знает только специалист. Но и специалист сегодня знает только свою область. Наука вообще отделена от человека. Для энергетиков – атомная энергетика, для археологов – археология. Да, это был необходимый этап разделения. Но такая наука, работающая сама для себя, исчерпала свои возможности. Нужна другая наука. Нужны грандиозные умы, которые бы объединили все те знания, которые сейчас накоплены.

Сейчас здесь создан заповедник, большая территория охраняется. И тем не менее, Вы считаете именно вопрос сохранения чрезвычайно острым – как для самого Ар кайма, так и для «Страны городов».

Раньше в археологии как было? Вам достаточно вскрыть лишь один фрагмент какого-то комплекса, и вы по одному дому, например, по одной усадьбе можете говорить в целом о поселении. Аркаим – это принципиально другое явление. Раскопать одно жилище – это вообще ничего не понять, раскопать участок стены – ничего не узнать. Здесь все увязано между собой. Хотя кажется, что все симметрично, стандартно. Но в этом стандарте – все оригинально. То же самое относится ко всей «Стране городов». Здесь нельзя изучать один памятник, не изучая второй. И в этом – вся грандиозность археологической работы в Аркаиме: она рассчитана на десятилетия и десятилетия, на целый ряд поколений. Не на нас. Поэтому наша функция – чуть-чуть что-то сделать, но основное – сохранить. Раскопки и охрана. Сохранить эти памятники, чтобы вокруг них была жизнь, объяснить людям, что это нужно.

Существует ли искушение закрыть эти места от посещения туристов?

Раньше у археологов была принципиальная позиция (кстати, у многих она остается до сих пор) – не давать информацию о памятниках местному населению. Мы копаем иногда месяц, иногда неделю, и если деревня рядом, мы старались людям ничего не показывать. Или, например, до сих пор на картах пещеры рисуют так, что на 50 км не совпадает, чтобы их не нашли. «Придут с лопатами и все раскурочат!» – это основная мысль советской археологии на протяжении многих десятилетий. И она мучает многих археологов до сих пор.

Но здесь перед нами встала проблема. Ведь что такое степная зона? Это активная зона хозяйственной деятельности, освоение целины… Масса памятников гибнет на глазах. И для меня стало понятно, что ничего прятать нельзя, это бесполезно. Значит, нужна открытая позиция. Напрямую сказать, где и какой памятник находится. С одной стороны, это очень опасно, потому что при нашем менталитете разрушения у людей есть желание схватить все и из этой земли выкопать. Но, с другой стороны, это единственная возможность, как мне кажется, воспитать уважение к археологическим памятникам, к нашим корням, воспитать человека.

Да, через Аркаим мы охраняем всю эту территорию. Вот здесь у нас 3500 га – это базовый музей-заповедник. И еще у нас 1000 га разбросано: памятник, и вокруг него территория – где 100, где 25 га отведено.

На протяжении тысячелетий эти памятники были мертвыми, а мы превращаем их в живые. Обязательно нужно сказать каждому учителю, каждому школьнику, каждому человеку, кто проходит по этой степи! Чуть ли не лозунги повесить: «Остановись! Здесь стоянка бронзового века!»

Туризм – это показатель истории страны, ее культуры и интеллекта. А мы себя обворовываем. 99 % туристических фирм в Челябинске работают на Запад. То же самое и в Москве. А ведь Россия – такая страна!

Аркаим уникален еще и тем, что здесь вы стараетесь сохранить или, скорее, восстановить чистоту природы. Природа и археология. И все же наверняка есть приоритеты. В чем они?

Мне кажется, что сегодня есть другая задача – научить человека жить в природе. И, как историк, думаю, что эта задача более благородная. Надо уметь все совмещать: охранять и научить жить человека в природной среде, хотя это очень сложно. Сам человек – это тоже природная среда, но сегодня любая теория, которая ставит человека выше всего, выше природы, – такая теория не годится. И поэтому наша задача – попытаться быть какой-то капелькой в этих экологических проблемах. Нам бы хотелось, чтобы основная идея «заповедника-музея» Аркаим звучала так: человек и природа, а не природа отдельно от человека.

Есть ли у человека такие силы, чтобы восстановить себя в природе, или у него нет таких сил? Аркаим – это то место, где человек учится одновременно и у природы, и у моделей жизни древнего человека. Сознательно или бессознательно. Мне все-таки кажется, что человек, в основном, живет поиском гармонии. Гармонии с природой.

Мы лежим на мягком мху. Вообще-то это, кажется, лишайник. Но нам уже все равно. Позади – пять часов подъема с хорошо набитыми рюкзаками по дороге, больше похожей на каменную осыпь. Впереди – еще семь часов пути, но мы об этом, к счастью, пока не знаем. Кажется, что сил нет и никогда уже не будет… Но вот привал окончен, и вновь под ногами камни, камни, камни… Благодаря отдыху в голове вновь появились хоть какие-то мысли. Но все они крутятся вокруг одного и того же: как мы здесь оказались?..

А началось все два года назад, когда готовилась экспедиция «Нового Акрополя» на Соловки. Нам попалась книга проф. Демина «Тайны русского народа», где автор предполагал, что в районе Кольского полуострова и

Соловецкого архипелага могут быть обнаружены очаги древней цивилизации, которую греки называли Гипербореей. Аргументы приводились вполне серьезные, анализировался обширный материал из разных областей: и античные источники, и фольклор, и археологические данные, и свидетельства очевидцев… На Соловки мы съездили, увидели древние лабиринты, история которых уходит в глубь тысячелетий, и еще раз убедились в том, что Север хранит в себе еще очень много загадок. И именно поэтому без особого удивления восприняли сенсационное известие: Гиперборея открыта!

Предположив существование на Кольском полуострове остатков этой древней цивилизации, профессор Демин еще в 1997 году организовал туда экспедицию и с первого же раза нашел то, что искал. Причем в его изложении все выглядело весьма и весьма впечатляюще: циклопические руины, гигантские ступени, стены с пропилами «явно техногенного происхождения», ритуальный колодец и, наконец, обсерватория с 15-метровым желобом! А найдено все это было в самом сердце полуострова, в горах со странным названием Ловозерские тундры, на берегу Сейдъявра – по-саамски Священного озера. Вот туда-то мы и отправились – посмотреть собственными глазами.

…Еще три часа пути, на этот раз по плато. Оно представляет собой всё те же каменные россыпи, но для разнообразия относительно горизонтальные. Дорогу угадывает только наш проводник Вадим Лихачев, сотрудник Ревдинского музея, и то только по специальным знакам – палкам, торчащим из кучи камней. Время от времени мы подзываем друг друга: встречаются такие каменные груды и выкладки, которые при желании можно счесть рукотворными.

Этим камням минимум 350 миллионов лет. Они вышли на поверхность, когда на Земле возникали первые материки, появлявшиеся и вновь уходившие под воду. Но

Кольский полуостров вместе со всем Скандинавским щитом пережил все катаклизмы, в том числе, как считают авторитетные авторы, гибель Лемурии и Атлантиды…

А еще позвало в дорогу загадочное слово «Лапландия». Эта страна, о которой мы знаем в основном из сказки Андерсена «Снежная королева», оказывается, находится не «где-то там»; презрев все границы, она, в лучших сказочных традициях, лежит за Полярным кругом, захватывая и наш Кольский полуостров. А столица русской Лапландии – городок Ловозерск, в двух шагах от Сейдозера.

Собственно, Лапландия – это страна лапландцев, лопарей-саамов, которые даже среди других народов Севера слывут волшебниками и чародеями. Занимались они оленеводством, да и сейчас занимаются. Этнографы отмечают, что саамы – народ миролюбивый и добрый, но скрытный: пока не удостоверятся, что человек пришел с мирными намерениями, общаться на серьезные темы не станут. И уж тем более не расскажут ничего из легенд и преданий, которых у них множество.

В последние десятилетия многие древние верования саамы стали забывать, но точно так же, как и многие столетия назад, почитают они сейды. Что такое сейд, объяснить непросто. Буквально это слово означает «священный». Сейдом может быть любой предмет, обладающий волшебной, чудодейственной силой. Чаще всего это камни – отдельные или сложенные в пирамидки. Сегодня еще можно найти настоящие саамские сейды – священные камни и пирамидки, но, конечно, значительная их часть была разрушена в годы воинствующего атеизма, а то, что можно увидеть сейчас, – имитации, создаваемые руками туристов.

Один из самых почитаемых саамских сейдов – до сих пор! – это «Старик», Куйва. Созданная потеками воды на скале огромная 70-метровая фигура, похожая на человека с подвернутой ногой, отражается в водах Сейдъявра – Священного озера – и считается хозяином этих мест. Саамы на Сейдозере никогда не жили и к Куйве не ходили. Ходили только посвященные и по особому зову. Здесь проходили самые священные их праздники, которые проводил нойд – шаман. Ловили рыбу на озере раз в год, ритуально. Плыли медленно, не шумели и даже не разговаривали. Воду в озере старались не грязнить: Старик этого не любит. Когда требовалось набрать воды, зачерпывали чистым ковшом, а уже затем переливали в котел. Хорошо, если Старик тебя примет, – тогда будешь под его покровительством всю жизнь…

…Плато, казавшееся бесконечным, неожиданно кончилось. Это был край земли. Перед нами открылось… Нет, это было еще не озеро. Но внизу начинался совсем другой мир. Владения Старика, Куйвы.

…Очень хочется пить. Вода, припасенная в бутылках, давно кончилась. Долгожданный спуск, представлявшийся пределом мечтаний, оказался еще тяжелее, чем подъем: теперь камни из точек опоры превратились в какие-то салазки, которые в сочетании с весом рюкзаков создают эффект снежного кома. Крошечный ручеек, пересекавший нашу тропу, показался настоящим подарком судьбы. Это уже потом мы узнали, что он считается непростым, что ему приписывают чудодейственную силу. И мы поверили в это, потому что испытали на себе.

Озеро совсем рядом.

Чего мы только не начитались о нем, пока готовились к экспедиции! Книги, газетные статьи и материалы из интернета создавали поражающую воображение картину. Гиперборея – это только цветочки. Сейдозеро и окружающий его горный массив Ловозерские тундры называют «северной Шамбалой». Здесь наблюдаются странные психические феномены, в частности безотчетный страх и истерия. Здесь частенько видят странное «заросшее шерстью человекообразное существо» – в просторечии снежного человека. В самом озере водится близкий родственник лох-несского чудовища. Здесь же нашли как минимум две посадочные площадки НЛО. Здесь же обнаружили «невидимую космическую струну, облегчающую контакт с Мировым разумом». Священный Грааль пока не нашли, но ищут.

Еще в двадцатые годы сюда была послана экспедиция под руководством А. В. Варченко – человека широчайших знаний и способностей, среди которых были и пара-психологические. Экспедицию организовала ВЧК-ОГПУ с целью исследования загадочных психических явлений у народов русского Севера – мерячения, телепатии, способности впадать в транс и предсказывать будущее. У самого Варченко была и своя цель: он стремился найти здесь следы древних цивилизаций, хранителей древнего тайного Знания. О том, что нашла здесь экспедиция Варченко, известно мало: все ее участники, включая руководителя, были расстреляны в 1937-38 годах, а ее материалы засекречены до сих пор.

…Мы дошли. Было четыре часа ночи. Или утра? Светло как днем. Нам не пришлось вспоминать поверья саамов о грозном Куйве: шуметь просто не хотелось. Пошел дождь. Озеро хмурилось.

Это была встреча с чем-то большим. Не грозным, просто очень древним и мудрым. Таким мудрым, что ему не нужно быть добрым или суровым.

Весь следующий день мы отдыхали и готовились. Даже совершали тренировочные походы по окрестностям. Готовились к кульминации – подъему на гору Нинчурт, в предполагаемую Гиперборею.

Это был один день из жизни Индианы Джонса. Путь напролом через лес, через ручьи и болота, канатная переправа через реку, скалистое ущелье с языками нерастаявших снегов, подъем по вертикальному склону с помощью ломких кустов и даже «каньон в форме полумесяца»… И все это, в лучших традициях любимого киногероя, – ради весьма весомой цели огромного культурно-исторического значения.

Но Гипербореи на Нинчурте не оказалось.

То, что мы увидели, повторяло, с некоторыми вариациями, виденное нами на плато: геометрически правильные глыбы, каменные выкладки, гигантские ступени… Только там, на плато, они были очевидно естественного происхождения. Таким свойством – раскалываться на куски правильной формы – обладает минерал луяврит, из которого в основном состоят здешние горы (Луяв-рурт – Ловозерские тундры) и который по ним и был назван. А «техногенные пропилы», основной аргумент в борьбе за Гиперборею, оказались совсем свежими по сравнению с покрытыми лишайниками камнями, на которых они сделаны. (В Ревдинском музее мы потом узнали, что сделаны они были Нинчуртской геологической партией, работавшей здесь с 1935 года, и даже известно, какими именно аппаратами.)

Не было ни удивления, ни разочарования. Было… чувство облегчения и даже радости: отпала необходимость сводить всю грандиозность этого места, всю его тайну к «техногенным пропилам». Можно было (по крайней мере, для самих себя) закрыть эту тему и обратиться к самому главному. А самым главным здесь было само озеро и все, что его окружает. Уважаемый профессор его в запале, похоже, просто не заметил – слишком велико, видимо, было желание сделать эпохальное открытие, переписать историю.

…Мы сидели почти на самой вершине Нинчурта и смотрели, как Солнце заходит за горы. Как сказать о Сейд-озере, чтобы это не прозвучало ни сентиментально, ни напыщенно? Есть на Земле места, которые называют священными. То, что сотворено Природой, Божественным, гораздо более достойно восхищения и сохранения, чем созданное человеком. Это место священно не потому, что человек создал (или не создал) там святилище. Наоборот, сюда тысячелетиями стремились люди именно потому, что это место – особое, чистое, наполненное жизнью, открывающееся на каждое движение человеческой души. И, как зеркало, отражающее то, с чем приходит сюда человек, чего ждет, что ищет. Если ищет «полезные ископаемые» – найдет их в изобилии: сам академик Ферсман тому подтверждение. Если уникальные растения – найдет и их. Если «чудеса» и «аномалии» – будут ему и снежный человек, и лохнесское чудовище, и посадочные площадки НЛО… А если ищет Гиперборею – обязательно найдет и ее.

Впрочем, само по себе это «открытие» ничего страшного из себя не представляет. Напротив, свидетельствует о стремлении людей к поиску. Страшно другое. Широко разрекламированное, оно вызвало, естественно, большой интерес, если не сказать ажиотаж. Ловозерские тундры, как и соседние Хибины, и без того всегда были популярным туристическим местом. А теперь сюда повалил самый разный народ: геологи, экологи – это в лучшем случае, – экстрасенсы, уфологи, доморощенные шаманы и искатели приключений, просто любопытствующие… По подсчетам Вадима Лихачева, сейчас здесь в летний период каждый день находится не меньше 50 человек – для озера длиной 8 км и шириной 2 км это настоящее столпотворение! Тем более что приезжают теперь уже не с топорами, а с бензопилами…

Мы долго не могли поверить, все переспрашивали Вадима. Но оказалось, что это правда. Сейдозеро – место, где находятся уникальные исторические, археологические и культовые памятники саамов, где есть уникальные геолого-минералогические объекты, где растут уникальные виды растений и водятся редкие и исчезающие животные; место, которое уже многие десятилетия находится под постоянной угрозой из-за диких туристов, интенсивной геологоразведочной деятельности, неконтролируемых порубок леса, наползающих рудников и комбинатов и даже недалеких и недавних ядерных взрывов, и, наконец, несмотря ни на что и вопреки всему, место удивительной красоты, чистоты и силы, – Сейдозеро сейчас никто не охраняет. Оно беззащитно.

Не то чтобы никто о нем не думал – до недавнего времени здесь был заказник, жил егерь. Как и что он мог защитить, непонятно, но сейчас нет и его, поскольку срок вышел, а на новый денег не отпустили.

Ситуация жутковатая. Сразу вспоминаются безвозвратно загубленные уголки природы, навсегда потерянные исторические памятники, безнадежно оскверненные святыни… А Сейдозеро – это всё вместе. Если потерять – не восстановишь и за тысячу лет.

Обо всем этом говорилось не раз. В 1998 году на самом озере и в поселке Ревда проходила конференция, весьма солидная и представительная: ученые, экологи, промышленники, музейные работники, представители прессы и т. д. Конференция пришла к выводу, что оптимальным, а по сути, единственным выходом будет организация национального парка на территории Ловозерских и Хибинских тундр. Эти горы представляют собой единый массив и сходны по природе и по критичности ситуации. А почему именно национальный парк – потому что этот статус обеспечивает особое отношение, особое финансирование и особую защищенность. Между прочим, в нашей необъятной стране национальных парков много, но за Полярным кругом нет ни одного.

И, похоже, не скоро будет. Потому что национальный парк до сих пор не организован. А знаете, что стало главным камнем преткновения в этом благородном деле? Не угадаете. Название. Дело в том, что Ловозерские тундры – это Ловозерский район, а Хибины – другой. Кто здесь будет главнее? И как назвать парк? Хибинско-Ловозерский или Ловозерско-Хибинский? Или просто «Хибины» (потому что «хибины», собственно, это саамское название определенного типа гор)?

Вы скажете, что по меньшей мере неразумно спорить о таких пустяках, когда под угрозой тысячелетнее наследие, доставшееся нам? Конечно. Ну а пока что на Сейд-озеро отправляется очередная группа любителей Гипербореи и поклонников снежного человека.