Главный герой романа оказался в ловушке между двумя своими женами: спасая от обвинения в убийстве свою прежнюю, вынужден поставить под удар отношения с семьей своей нынешней, дочери крупного газетного магната. Расследование убийства разворачивается так, что под подозрением оказываются практически все действующие лица…
Удивительно, но именно в ту минуту я думал об Анжелике. В тот вечер мы — моя жена, я, Поль и Сандра Фаулеры — были в театре. После спектакля мы зашли к нам пропустить по стаканчику, и потом я отвез Фаулеров домой, в Гринвич Вилледж. Не знаю, с чего я вдруг вспомнил об Анжелике — ведь прошли уже месяцы и даже годы, как я излечился от своих чувств, и в тот вечер далеко-далеко были те романтические, опасные и недобрые времена в Европе, когда Анжелика была моей женой и — как мне казалось — моей единственной любовью. Поль и Сандра Фаулеры тогда тоже знали ее, и в Поле, несмотря на все его сегодняшнее спокойное благодушие, я все еще видел что-то общее с присущей Анжелике непрактичностью и безалаберностью. Но с Полем я никогда не прерывал контактов. Так что это вряд ли из-за него. Скорее, весь этот богемный квартал, да, именно он напомнил о ней мне снова. Хотя в Гринвич Вилледж мы с Анжеликой никогда не жили, это место подходило к ней, как никакое другое. Именно потому ее образ встал вдруг перед глазами, как живой, словно только вчера она бросила меня и нашего сына в итальянском Портофино, чтобы сбежать с Чарльзом Мэйтлендом.
И тут вдруг, как невероятное болезненное видение, я заметил ее — заметил в окне машины, как она рассчитывалась с таксистом перед запущенным жилым домом из бурого песчаника на Десятой западной улице.
Только изумление — ничего более — заставило меня затормозить и выскочить к ней. Такси тем временем уехало, была холодная мартовская ночь. Растрепанная, она стояла перед домом, копаясь в сумочке.
— Привет, Анжелика, — сказал я.
Анжелика никогда ничему не удивлялась. Это было главной чертой ее характера. Она только уставилась на меня своими огромными, загадочными синими глазами и произнесла:
— Билл! Билл Хардинг.
Сразу после развода, да еще и в первые месяцы моего нового супружества я несчетное число раз представлял эту встречу и всегда видел ее как событие, полное драматического напряжения, отмщения и даже горького покаяния моей бывшей жены. Но ее явное нежелание придавать ему хоть какое-то значение меня охладило, так что я уже не испытывал ничего, кроме некоторого любопытства.
— Не знал, что ты в Нью-Йорке, — начал я.
— Мы тут только пару недель.
Я не стал спрашивать, имеет ли она в виду под этим «мы» и Чарльза Мэйтленда.
— Ты снова замужем?
— Нет.
Она шагнула в сторону, и в свете уличного фонаря я впервые как следует рассмотрел ее. Все так же красива, как когда-то — я всегда считал Анжелику самой красивой из известных мне женщин, — но от происшедшей в ней перемены перехватило дыхание. Самое главное в ней — легкость и убежденность, что она знает, что хочет, куда-то исчезли. На ней был поношенный плащ, вокруг шеи завязана красная шаль. Казалась нездоровой и усталой.
— Тебе, кажется, нехорошо? — спросил я.
— Да так, у меня был грипп. Не стоило выходить из дому, но пришлось. — Она достала из сумочки ключи.
— Ты живешь здесь?
— Квартира принадлежит одному из приятелей Джимми, который уехал в Мексику. Он мне ее уступил.
— И ты живешь одна?
— Да. У Джимми квартира в восточной части города. Так я чувствую себя свободнее. — Она избегала моего испытующего взгляда. — Джимми пишет. Пока у него не получается. Но когда-нибудь он еще удивит всех.
Она нисколько не изменилась, пришло мне в голову. Неужели она никогда не избавится от своей привычки открывать неизвестных гениев? Разве опыт со мной ее ничему не научил? Не хватило урока, полученного от Чарльза Мэйтленда? Меня охватила ужасная, бессмысленная ярость на неизвестного Джимми, до которого мне не было никакого дела. Анжелика так и стояла с ключами в руке. К себе она не приглашала, но не похоже было, что она ждет моего ухода.
Равнодушным, светским тоном, обычно предназначенным для нудных собеседников, спросила:
— А ты теперь ничего не пишешь?
— Нет. До меня наконец дошло, что писателя из меня не вышло.
Она звякнула ключами, и только тут я заметил гранатовый перстень в форме дельфина у нее на пальце: он когда-то принадлежал моей матери, и я подарил его Анжелике шесть лет назад, незадолго до того, как мы отправились под венец из дома ее отца в университетском городке Клакстона. Вид перстня и тот невероятный факт, что она его еще носит, вывел меня из равновесия.
Все тем же равнодушным тоном она продолжала:
— Ты ведь женился на Бетси Кэллингем, да? Это было в газетах.
— Да.
— Тогда тебе хватит дел в изданиях ее отца.
— Я занимаюсь рекламой.
— О чем это я…
Она переступила с ноги на ногу, и я с опаской подумал, не пьяна ли она. В мое время она совсем не пила, даже на тех невероятных вечеринках, максимум рюмку-другую.
— Но ты счастлив, да? — спросила она. — Это главное. Я хочу сказать…
Тут она покачнулась. Я успел ее подхватить в тот миг, когда у нее подломились колени. Бессильно повисшее на моих руках тело было невероятно горячим.
— Тебе в самом деле нехорошо, — сказал я.
— Ничего, это грипп. Я сейчас соберусь. Извини. — Она теснее прижалась ко мне. Но возбуждение, которое я всегда чувствовал при каждом прикосновении к ней, во мне не ожило. Я подхватил ключи.
— Тебе нужно лечь. Я провожу тебя наверх, в квартиру.
— Нет, нет, я…
Я помог ей подняться по лестнице и открыл застекленные входные двери. Жила она на третьем этаже. Мы вошли в тесную гостиную, выкрашенную в темно-розовый цвет. В комнате не было другой мебели, кроме расшатанного стола и ужасного псевдовикторианского кресла с отделкой оленьим рогом. Сквозь открытую дверь была видна спальня, где на голом полу валялись потертые ночные туфли.
Она упала в кресло. Я зашел в спальню и принес пижаму.
— Сама раздеться сумеешь?
— Конечно. Не беспокойся, Билл. Серьезно…
Я прошел в кухню, которая одновременно служила ванной. На столе стояли в беспорядке тарелки и какие-то горшки. Когда мы разводились, она демонстративно отказалась от каких-либо претензий, но ведь тогда же она унаследовала кое-что от дядюшки. Неужели она снова на мели?
Анжелика лежала в постели, пижама застегнута до самой шеи. Казалась беспомощной, как усталое дитя, и — я даже похолодел — была похожа на нашего сына Рикки.
— Может быть, вызвать врача?
— Нет, все уже в порядке. Ничего страшного. — Она попыталась улыбнуться. — Иди уже, Билл, пожалуйста. Что бы ни случилось, все уже прошло. Нет смысла возобновлять дипломатические отношения.
Когда она снова зарылась в подушки, верхняя пуговка пижамы расстегнулась. Кожа на горле казалась странно темной, словно ободранной. Подушки беспорядочно громоздились друг на друга. Приподняв ее голову, я хотел их поправить. И тут мои пальцы наткнулись на металлический предмет. Я его вытащил.
Это был старый, ободранный автоматический кольт 45-го калибра. Я не мог поверить своим глазам. Найти нечто подобное у Анжелики, которая всегда избегала любой театральности, было столь же неправдоподобно, как и встретить ее с леопардом на поводке.
— Зачем тебе это? — спросил я.
Она еще не заметила моей находки, но когда я заговорил, обернулась и вяло протянула за оружием руку, руку с моим перстнем.
— Дай мне…
— Я хочу знать, зачем это тебе.
— Не твое дело. Нужно. И все.
Я снова взглянул на ее горло. Заметив мой взгляд, попыталась застегнуть пуговку. Отодвинув ее руку, я отогнул воротник, безжалостно обнажив багровые пятна. В их происхождении не могло быть сомнений.
— Тебя кто-то хотел задушить, — ужаснулся я.
— Прошу тебя, Билл…
— Когда это произошло?
— Когда… несколько дней назад. И ничего не было. Просто он напился. Он…
— Это Джимми?
— Да.
— И ты не пошла в полицию?
— Разумеется, я не пошла.
Задребезжал звонок. Лицо ее вдруг помертвело. Звонок не прекращался.
— Теперь так и будет целую ночь, — устало сказала она.
— Джимми?
Она кивнула.
— Я не хотела, чтобы он приходил сюда. Потому и вышла на улицу. Мы должны были встретиться в баре. Но он не пришел. Я должна была знать, что заявится сюда. Нужно было остаться и подождать.
— Я его спроважу.
Хоть она и пыталась держать себя в руках, сейчас от ее самообладания не осталось и следа. Гордость, отвращение, все те сложные чувства, которые она испытывала ко мне, перестали иметь значение.
— Прошу тебя, Билл. Объясни ему. Скажи, что я ждала в баре. Скажи ему, что я больна. Что я не могу его принять. Не сегодня.
Действующий на нервы звонок на миг затих, но потом забренчал снова. Положив кольт на постель, я вернулся в гостиную. Ее дрожащий голос сопровождал меня.
— Но не обижай его, умоляю. Он не виноват. Ему вернули роман. Он работал над ним два года. Ну и что, если он выпил, все равно я ему нужна. Кроме меня, у него никого нет. Он по-своему меня любит…
«По-своему любит!» Дальше слушать не было сил. Просто с души воротило. Я спустился вниз. Сквозь стеклянные двери был виден мужчина, навалившийся на кнопку звонка. Я открыл, подошел и оттолкнул его. Покачнувшись, он едва не потерял равновесие. Потом обернулся и уставился на меня.
Стройный молодой парень. При слабом свете мне показалось, что ему нет и двадцати, и, несмотря на пьяный вид, он был красив, один из самых красивых парней, каких я видел. Черные как смоль волосы. Почти такие же глаза. Я вдруг мысленно представил их вместе и поймал себя на бессмысленной ревности.
— Убирайтесь отсюда, — бросил я.
Он что-то проворчал и замахал руками, как гротескная карикатура на боксера. Потом снова уткнул свой палец в кнопку звонка. Я оттолкнул его. Он бросился на меня, наугад молотя кулаками, пинаясь, пытаясь ударить коленом. Все это было до смешного беспомощно, но безумная ярость его пугала. Мне достаточно было уклониться в сторону. Когда, продолжая молотить пустоту, он летел мимо, я крепко врезал ему в висок. Джимми тяжело рухнул на пол холла.
При виде этого сердце у меня вдруг забилось в каком-то странном восторге, буквально физическом наслаждении. Разумеется, нельзя было оставлять его там лежать. Придя в себя, он бы снова начал звонить. Я вышел на крыльцо. Какая-то женщина как раз выходила из такси. Дав знак таксисту, чтобы подождал, я вернулся к Джимми, все еще беспомощно валявшемуся на полу. Проверив его карманы, я нашел бумажник, а в нем три доллара. Забрав их, засунул пустой бумажник обратно в карман.
В это время в холл вошла женщина, приехавшая на такси, — высокая блондинка с большими циничными глазами и выступавшими вперед верхними зубами.
— Ребята, ребята, — заметила она, — ну сколько можно!
Достав ключ, прошла дальше по коридору. Я кое-как поставил Джимми на ноги. Он уже пришел в себя, но был безнадежно пьян. Я засунул его в такси, дал водителю десять долларов и сказал первый попавшийся адрес в Бруклине.
— Не выпускайте его из машины, пока не приедете, — попросил я. — Бедная мамочка ждет его не дождется.
Вернулся назад в квартиру. Анжелика, похоже, не покидала постель. Пистолета уже нигде не было видно.
— Ты его не обидел? — спросила она.
Мне захотелось заорать: «Он ведь пытался тебя задушить! Так напугал, что ты на всякий случай купила оружие! А теперь переживаешь, не обидел ли я его!»
— Нет, — сказал я, — ничего с ним не случилось.
Пришлось придумать что-то в том смысле, что я уговорил его ехать домой. Не знаю, поверила она мне или нет. Мне это было безразлично.
— Я не хотела, чтобы ты с ним связывался. Честное слово, не хотела. Но если бы ты его знал! На самом деле он неплохой. Но все, что делает… Он просто невезучий. Он…
Она вдруг расплакалась. Лицо, закрытое блестящей волной черных волос, пыталась спрятать в подушку. Рыдала глубоко, отчаянно и безутешно. Мое тело, вопреки всем доводам разума, вдруг вспомнило о ее теле и страдало вместе с ним. Казалось, она так же неотделима от меня, как Бетси или Рикки.
— Анжелика, — начал я.
— Уйди прочь, — она поднялась на локтях. Боль исказила ее лицо — теперь это было лицо совершенно чужой женщины. — Возвращайся к своим Кэллингемам, к их яхтам и виллам! Они тебя ждут не дождутся!
Волшебство исчезло. Нечего мне было там делать. Не оглядываясь, я вышел в гостиную, бросил на стол ключи и поспешил прочь.
Мне почему-то казалось, что я был на волосок от катастрофы.
Домой на Бикмен Плейс я добрался около часа. Бетси читала в постели. Когда я вошел, отложила очки и приветствовала меня своей теплой, так украшавшей ее улыбкой. Она всегда думала, что некрасива и что жениться на ней можно только ради ее денег. Думала она так, пока не вышла за меня.
«Старшая дочь Кэллингема. Нет, не Дафна. Та, другая, некрасивая, что подалась в благотворительность». При виде ее, ее улыбки, так убеждавшей меня, что в ее мире теперь все в порядке, меня затопило чувство нежности и благодарности за все, что нам обоим принесло наше супружество.
Не стала спрашивать, почему я так поздно, и даже не спросила, не зашел ли я к Фаулерам пропустить по стаканчику. Бетси всегда до предела блюла мою независимость — видимо, потому, что Кэллингемы были так богаты, а я работал у ее отца. Ей явно не хотелось быть дочерью шефа.
— Рикки еще не спал, когда я пришла, — сказала она. — Эллен ничего не могла поделать. Пришлось мне ему петь. Тоже придумал! И целый час я каркала, как простуженная ворона, но он просто млел от удовольствия.
По дороге я считал само собой разумеющимся, что скажу ей об Анжелике. Никогда до того ничего от нее не утаивал. Но теперь все это показалось мне гораздо сложнее. Знал, что мои прошлые отношения с Анжеликой и ее красота всегда сильно беспокоили Бетси, вызывая в ней неуверенность в себе. И к тому же я знал о ее скрытых опасениях, что Анжелика, будучи матерью Рикки, может когда-нибудь попытаться его отобрать. Бетси не могла иметь детей и любила Рикки не меньше, чем меня. И тут я решил: к чему ей рассказывать? Только даром пугать, а Анжелику я и так никогда уже не увижу.
Мы лежали в постели, разговаривая о встрече завтра вечером с ее отцом — его называли Старик — и о Фонде Бетси Кэллингем, финансировавшем борьбу с лейкемией, который Бетси основала тогда, когда мать ее умерла от лейкемии, а отец перенес всю любовь на младшую дочь — Дафну.
До того, как мы поженились, этот фонд играл главную роль в ее жизни, а теперь отошел на второе место, после меня и Рикки. Как раз начиналась ежегодная кампания, и наш ужин с тестем был для нее очень важен, поскольку и Бетси, и Поль Фаулер, работавший у нее менеджером, рассчитывали, что кампания успешно стартует с внушительного чека от Старика. Бетси знала, что с ним будет нелегко, ибо Старик в своей пресловутой надменности был не только деспотичен, но и скользок, как угорь. Но рассчитывала, что сумеет вытянуть чек, и эта уверенность наполняла ее блаженством.
Ее настроение передалось и мне, и я быстро выбросил из головы Десятую западную. Я был дома, с женой, которую любил; все было нормально, все было хорошо и прекрасно. И в этом настроении я уснул.
Снилась мне Анжелика. Смятенный, призрачный сон, и я проснулся в испуге. Слышал рядом тихое дыхание Бетси. Но сон оставался перед глазами, и мне вдруг показался несправедливым контраст между моим счастьем и падением Анжелики. Во мне вдруг проснулось чувство вины, и прожитые вместе годы, которые я упорно пытался забыть, против воли открылись передо мною, как страницы загадочной рукописи, извлеченной со дна сундука.
Все началось так банально: как отставной морской пехотинец, я, болезненно честолюбивый студент, за казенный счет заканчивал Клакетонский колледж, где училась и Анжелика, прекрасная и темпераментная дочь овдовевшего профессора английского языка. Перелом в наших отношениях произвела, разумеется, моя книга «Зной юга». В творческом запале, подзадориваемый очаровательной Анжеликой, я меньше чем за шесть месяцев написал свой первый роман. Когда издатель, к моему немалому изумлению, «Зной юга» принял, мы поженились, а когда книгу, к еще большему удивлению, похвалили критики и купил Голливуд, мы сказали Клакстону «прощай» и отправились через океан в Европу. После полугода романтических странствий по Испании, Италии и Франции мы сняли домик в Провансе. Там должна была начаться наша новая богатая жизнь.
Уже годы я не вспоминал наш дом в Провансе, но теперь, когда я его представил, какая-то неведомая сила превратила мою постель в наше ложе в Провансе, и возле меня спокойно спала Анжелика. В мою ладонь скользнула женская рука. И долю секунды я думал, что это рука Анжелики.
— Ты не спишь, милый, — сказала Бетси.
— Да.
— Но тебе не плохо?
— Нет, девочка моя.
Рука моей жены, такая доверчивая, не ведающая измены, сжала мне пальцы, потом погладила бедро. В отчаянной решимости наказать себя я заставил память вести меня дальше, в позднейшие, мрачные времена. В первый же год нашей жизни в Провансе Анжелика родила Рикки, а я — половину второго романа, которую разорвал. За два следующих года я выжал из себя и забросил еще несколько неудачных попыток и в результате стал нетерпим, невозможен, снедаемый надеждой и тоской. Наконец, под предлогом поисков «нового вдохновения», мы оставили дом и начались скитания по курортным местам, где я ночь за ночью слонялся по кабакам в сопровождении терпеливой Анжелики, а за Рикки приглядывала в номере горничная. В то лето за Анжеликой поочередно волочился целый хвост ухажеров из светских кругов, в том числе Чарльз Мэйтленд, молодой автор, подверженный еще большему самомнению и самоуничижению, чем я. Но всех она отвергала. Казалось, я — единственный смысл ее жизни, и когда, наконец, нам осталась одна лишь любовь, Анжелика стала мне необходима, как воздух.
Потом все это внезапно кончилось. Мы как раз отдыхали в Портофино (был там и Чарльз Мэйтленд), когда там объявился мой сослуживец по морской пехоте Поль Фаулер; он приплыл на яхте Кэллингема, молодожен, окруженный ослепительной аурой благополучия. Никогда раньше я не встречался с настоящими богачами, и очаровательная кэллингемовская снисходительность к подвластному им миру меня приводила в отчаяние, усиливая сознание собственной никчемности.
После недели их пребывания в Портофино я ужинал с ними на яхте — без Анжелики, которой пришлось остаться с Рикки. Как оказалось, Старик уже прочитал мой «Зной юга», и он с поверхностным апломбом весьма состоятельных людей, даже не отдавая отчета, что говорит с автором, книгу немилосердно разнес. Это оказалось последней каплей.
Возвращаясь с яхты, я напился в маленькой остерии на молу и приплелся домой в самом ужасном настроении. Поднимаясь по лестнице к себе, я твердил: если Анжелики не будет, я покончу с собой.
Включив свет в нашей голой комнатке, я увидел, что Рикки лежит в кроватке, но Анжелики нигде не было. Вместо нее я нашел записку.
«Мне очень жаль, Билл. Я ушла к Чарльзу. Можешь оформить развод и забрать Рикки. Я согласна.
И теперь, когда я лежал рядом с Бетси в темноте спальни, горечь той давней измены на миг так припомнилась мне, словно я до сих пор был в душной каморке на набережной. Миг ночной тоски миновал. Было абсурдно мучиться угрызениями совести из-за Анжелики. Она сознательно, с открытыми глазами избрала свой путь, и я тоже пошел своим путем. Мой, к счастью, совпал с путем Кэллингемов и их окружения, в основном благодаря Бетси, с чем я себя и поздравил еще раз.
Придвинулся ближе к жене, так что наши тела соприкоснулись. Бетси спала. Я обнял ее, поцеловал и опять уснул, на этот раз безмятежным сном…
В то время мое положение в издательстве Кэллингема было еще деликатнее, чем обычно. Должно было освободиться место вице-президента, и Старик по своей извращенной привычке стравливать подчиненных обещал эту должность и мне, и Дэвиду Мэннерсу, который работал в фирме намного дольше и, разумеется, терпеть не мог меня — «шефова любимчика».
Но, похоже, я не был таким уж любимчиком. Быть супругом Бетси представляло, скорее, неудобство, потому что Старика возмущала ее независимость и ее успехи в фонде и в замужестве. Я с самого начала был уверен, что он будет рад любой моей неудаче, чтобы иметь возможность с деланным огорчением сказать Бетси: «Видишь? Вот что бывает, когда берешь на работу несостоявшегося писателя только потому, что он твой муж».
В то утро атмосфера была напряженной. Вначале на аудиенцию был вызван Дэйв Мэннерс, а потом дважды подряд я. И оба раза я был совершенно уверен, что Старик что-то скажет о вице-президентстве, но тот оба раза промолчал. В первый раз разговор был вообще ни о чем. Во второй — только скалился на меня через свой огромный письменный стол, своими широкими плечами, широким ртом и широко расставленными бесцветными глазами более чем когда-нибудь напоминая мне хитрую и весьма опасную жабу, а потом выдал:
— Мне тут пришло в голову — Бетси не собирается сегодня вечером приставать ко мне со своей чертовой благотворительностью?
Прекрасно знал, как на меня действуют такие вещи. Старик всегда знал, что на кого действует, и выработал изощренную методику пытать людей — умел их буквально завести. Если бы я его так хорошо не знал, если бы он меня в определенном смысле не привлекал как сложная фигура, достойная воплощения в романе, я бы с удовольствием убил его на месте.
— Думаю, вы тоже придете, — продолжал он. — Мне понадобится моральная поддержка. Знаете, эти упрямые женщины! Они на меня страх наводят!
— Приду, — пообещал я.
— Отлично. И ради всего святого, скажи своей жене, чтобы подождала со своими речами, пока не закончится ужин. Она мне дурно влияет на пищеварение. Значит, ровно в семь.
И ровно в семь мы были на Ольстер Бэй, оба в вечерних туалетах; добрались вовремя, хотя по дороге нам пришлось забрать Поля и Сандру Фаулеров, чья машина была в ремонте.
Я был рад, что Поль с нами. Бетси, хотя это казалось абсурдным, в присутствии отца всегда была скована и напряжена, возможно, именно потому, что нуждалась в его любви и сочувствии, а тяжелая роскошь поместья Кэллингемов, давно уже меня не ослеплявшая, тем не менее действовала давяще.
Здоровый цинизм Поля вместе с его мальчишеским задором, — то, что так привлекало меня в нем во время службы в морской пехоте — к счастью, скрашивал мое пребывание в родовом гнезде Кэллингемов. Поль был из калифорнийской семьи, ставшей богатой и почтенной задолго до того, как мир вообще услышал о каком-то Кэллингеме, и он был единственным, кто отваживался задирать Старика; тому это, похоже, даже нравилось. У него, тем более, была слабость к Сандре, прелестной жене Поля, которой он любовался многоопытным взглядом вдовца. Впрочем, Поль именовал ее обычно «Поли» — по причине, которую однажды мне открыл.
— Тебе, Билл, как старому бывалому товарищу, я могу по секрету открыть эту тайну: Поли не женщина из плоти и крови. Она изготовлена из лучших сортов полиэстра. А знаешь, кто ее сконструировал? Те мерзавцы, что помещают рекламу в ваших гнусных журнальчиках. И знаешь, для чего? Чтобы сделать из нее прелестный манекен, способный демонстрировать бриллианты, кадиллаки и норковые шубки. А я, несчастный, осужден вовек ей все это обеспечивать. Хороша ситуация? Представь себе, как это давит на мой характер, мораль и кошелек. Фонд Бетси Кэллингем против лейкемии! Уж лучше бы это был Фонд Сандры Фаулер на драгоценности, меха и автомобили!
Тот вечер не слишком отличался от других ужинов у Старика: всего было слишком — слуг, еды, напитков, а младшей доченьки Дафны — просто чересчур.
Дафна Кэллингем в свои девятнадцать лет была самой испорченной штучкой, какую я когда-либо знал. Заслуга в этом была, разумеется, папочки. Если бы он не обожал ее так слепо, если бы не внушал, что любой мужчина от природы ее раб, могла бы быть вполне милой девушкой. Ведь она была хороша собой: голубые глаза, курносый нос и густая грива русых волос. И она была в своем роде добра и бескорыстна, если это ее не слишком обременяло.
За ужином сидела рядом со мной и кокетничала напропалую. Она всегда пыталась обольстить меня своим шармом, хотя я знал, что делает это, только чтобы досадить Бетси. И поэтому душа у меня к ней не лежала. Сколько я знал Кэллингемов, что-то все время заставляло ее доказывать, что она красавица, а Бетси — «мышка». Меня это злило, потому что Бетси была все еще настолько чувствительна, что на это обижалась.
Старик, когда не делал комплименты Поли, прямо таял при взгляде на Дафну. Поль, как искушенный дипломат, то и дело отпускал шуточки. Все это оставляло Бетси в стороне, и обстановка за столом вызывала у нее ощущение, что она нудная, скованная и портит все дело. Я ободряюще улыбался ей поверх роскошной подставки с серебряным блюдом, занимавших середину стола, и она ответила мне улыбкой. Но я-то знал, что она несчастна.
И никто и не вспоминал о ее фонде.
Очередь до него дошла только потом, когда мы, мужчины, как принято в высшем свете, посидели немного с бутылочкой портвейна и снова присоединились к дамам. Полю удалось блокировать Дафну в углу огромной гостиной. Я подсел к Поли на причудливую кушетку в стиле Людовика XV и отвлек ее тем самым от Старика. Теперь Бетси могла относительно спокойно поговорить с отцом. Но тот делал все, чтобы усложнить эту задачу. Тем не менее она, наконец, осмелилась изложить свою скромную, многократно отрепетированную просьбу. Старик перебил ее уже после первых слов.
— Моя дорогая Бетси, не трать время на уговоры. Я знаю, почему ты сегодня здесь, и не думаю, что твое красноречие может хоть как-то повлиять на мое решение.
Старик, родившийся в бедняцких кварталах Цинциннати, с невероятным упорством взявшийся за самообразование, с тем же упорством потом сколачивавший состояние, обожал грубоватые откровения. Растянув свой лягушачий рот, покрутил пузатый бокал с бренди и потом с привычным высокомерием разразился поучением о том, как похвально стоять на собственных ногах. С момента основания фонда именно он был его главной опорой. Будь у Бетси хоть капля уважения к себе, относись она всерьез к своей деятельности в фонде, давно бы уже поняла, что не может бесконечно сидеть у отца на шее.
Я слушал его с нараставшим недовольством. Это было не просто грубо, а незаслуженно, несправедливо. Бетси создала фонд из денег, унаследованных от матери; всем она занималась сама; единственным, чего она хотела от отца, был его ежегодный взнос и умеренная реклама в его журналах. Знал он это не хуже меня. Но тем не менее продолжал вещать.
Я видел, как в углу Поль наклонился к Дафне и что-то шепчет ей на ухо. Потом они оба присоединились к нам. Старик тем временем перешел к заключению.
— И таким образом, моя милая Бетси, по зрелому размышлению я решил, что будет лучше, если теперь ты получишь возможность доказать самой себе, что прекрасно можешь обойтись без какой-либо помощи с моей стороны.
Бетси старалась не подавать виду, но я знал, как ей было больно, как оскорбил ее этим Старик. Я был настолько взбешен, что начал вдруг бормотать что-то в ее защиту. И тут, путаясь в словах, перехватил отчаянный взгляд Поля, понял, как невозможно глупо я выгляжу, и замолчал. Наступила долгая, давящая тишина.
Потом заговорила Дафна.
— Так ты, папочка, отказываешься пожертвовать Бетси свой ежегодный взнос?
— Да, милочка. Должна же она наконец позаботиться о себе сама.
— Ах, эти милые несчастные неудачники! — Дафна захихикала, как девочка из пансиона благородных девиц, плюхнулась Старику на колени и обхватила своими холеными голыми руками его за шею. — Но, в самом деле, меня это так расстраивает! Бедняжка Бетси! Ведь у нее одна радость на свете — этот несчастный фонд! И ты же прекрасно знаешь, что без тебя она тут же обанкротится. Как ты можешь быть таким жестоким?
Стрельнув глазами в Бетси, она начала таскать отца за уши. На эти наивные шалости ее толкало не только желание похвастаться, какова ее власть над ним, но и инстинктивное желание помочь сестре. Все это было крайне неприятно. И еще неприятнее мне стало, когда я заметил, что Старик поддается. Лицо у него обмякло и порозовело, губы расслабились и в конце концов он даже начал вторить хихиканью дочери.
За неполные четверть часа у него из головы уже выветрилась идея о том, что дочери нужно стоять на своих ногах, словно ничего подобного и не говорил, и он уже подписывал чек, ворча: «Последний раз, только чтобы угодить Дафне».
Но когда он подавал чек Бетси, я увидел в его глазах коварное злорадство, и до меня дошло, впрочем, не впервые, что я попался на удочку. Его напыщенная речь, как и маска снисходительного папаши, были только игрой, частью какого-то темного, извращенного юмора богачей. В своей безмерной гордыне он с самого начала решил дать Бетси деньги, но ему захотелось вначале ее унизить, и Дафна послужила ему в этом идеальным инструментом.
В такие моменты все кэллингемовское общество подавляло и раздражало меня, и остаток вечера я провел в никудышном настроении. Но Старик, видимо, от души наслаждался. К счастью, он рано ложился спать. В половине одиннадцатого мы освободились.
Когда я пошел за плащом, Дафна отвела меня в сторону и с триумфальной улыбкой похвасталась монеткой в двадцать пять центов.
— Поль поспорил со мной на четвертак, что я не уломаю Старика. А я прекрасно справилась, тебе не кажется? — Она многозначительно прищурила свои огромные глаза. — Завтра днем я поеду в город. Раз уж я спасла для Бетси ее несчастный фонд, думаю, взамен ты мог бы угостить меня обедом.
Обедать с Дафной было делом долгим и утомительным. Но я знал, что отказываться нельзя, чтобы не обострить для Бетси ее семейные отношения.
— Ну конечно, разумеется, — ответил я.
По дороге домой Бетси держалась молодцом. Не упомянула о моей неудачной попытке встать на ее защиту и не подала виду, что отец ее обидел.
Слишком велика была фамильная гордость. И Поль был великолепен. Об эпизоде с четвертаком он умолчал. Все это он воспринимал как обычную коммерческую операцию, причем удачную.
Фаулеры собирались заехать к нам на стаканчик, но когда мы почти доехали до Бикман Плейс, Поли вдруг обнаружила, что у нее болит голова. Почти каждый раз, когда не она оказывалась в центре внимания, у нее начиналась головная боль. Другого способа добиться своего она так и не придумала. Поль, как обычно, был с ней сама нежность.
— Бедная малютка, что же делать, серое вещество — вещь капризная.
— Нет, Поль, не в том дело. Просто Старик меня утомляет…
Высадив Бетси перед домом, я отвез Фаулеров. Когда один возвращался домой, заметил вдруг, что хандра меня не покинула. После трех лет счастливого супружества бывали минуты, когда я чувствовал себя в ловушке, когда я чувствовал, что Бетси и я, при всей нашей кажущейся независимости, ничем не лучше остальных рабов в бескрайней империи старого Кэллингема. Тот день был особенно неудачным. Мне опротивели интриги вокруг места вице-президента; потом мне пришлось бессильно наблюдать, как Старик тиранит мою жену, и в довершение всего я позволил капризной девятнадцатилетней девчонке навязаться на обед со мной. И невольно мне захотелось, как перед этим Поли, немного покапризничать.
Я взглянул в окно. Был почти перед домом, где жила Анжелика.
Знал, что поступаю неразумно, но все-таки остановился. Не уговаривал себя, что загляну к ней из вежливости. Мне даже не слишком хотелось ее видеть. Это был просто такой неожиданный вздорный импульс сделать хоть что-то, что бы не имело ничего общего с Кэллингемами, — нечто такое, что явно бы не понравилось Старику. Ибо в минуты, когда тот взывал к спасению американской морали, он все еще возмущался «той вульгарной женщиной, от которой — и вообще от всего этого вырождающегося европейского сборища — мы тебя спасли».
Поставив машину перед домом, я нажал кнопку звонка, и когда двери подались, унылым коридором направился внутрь.
Честно говоря, я ждал, что мне откроет бледная больная женщина, как накануне вечером, но увидел я Анжелику, изменившуюся до неузнаваемости. На ней было черное платье с желтым шарфиком вокруг шеи. В платье не было ничего необычного, но шик, с которым она его носила, вместе с ненавязчивым, простым обаянием, превращали Поли в манекен из витрины, а Дафну — в сопливую девчонку. И тут я почувствовал, что счастлив.
— Я ехал мимо, и пришло в голову зайти узнать, как ты. Выглядишь ты гораздо лучше.
В ее серых глазах, мельком окинувших мой вечерний костюм, я не заметил ни удивления, ни удовольствия при виде меня.
— Хочешь зайти?
Я последовал за ней в заботливо убранную розовато-бежевую гостиную. Двери в спальню стояли открытыми, но и там все было убрано. Впечатление крайней бедности оставалось, но зато все блистало чистотой. После подавлявшей кэллингемовской роскоши, против которой все восставало у меня внутри, эта строгая обстановка производила даже приятное впечатление.
Анжелика взяла из распечатанной пачки сигарету и прикурила от кухонной спички. Вела себя со мной формально, как со случайным знакомым, решительно не воспринимая меня как бывшего мужа.
— Вчера я вела себя как глупая истеричка, — сказала она. — У тебя, видно, сложилось совершенно неверное представление.
— Тебе было плохо, — заметил я.
— Я думаю о Джимми. Я все ужасно преувеличила, сделала из этого просто трагедию. Это не так. Чтобы все было ясно — мне никакая помощь не нужна. Я со своими проблемами справлюсь.
— Сама?
— Разумеется, с ним нелегко, особенно когда выпьет, а он пьянствовал почти неделю. Но теперь все в порядке. Он был здесь сегодня. Он хороший. И все хорошо.
Ее жалкая попытка оправдать Джимми и очевидное желание захлопнуть перед моим носом дверь в свою личную жизнь меня не смутили.
— Это звучит как невероятно романтическая история. Как давно это тянется? Не параллельно ли с Чарльзом Мэйтлендом?
На эту грубоватую шутку она отреагировала скорее удивленно, чем сердито.
— О Чарльзе я уже почти забыла. С Джимми мы познакомились два года назад в Плимуте.
— Так, может быть, пора уже сделать из него настоящего мужчину, а?
— То есть, чтобы я вышла за него? Джимми на мне никогда не женится. Ни за что. Он помешан на богатой наследнице с яхтой и полным сейфом бриллиантов. Это что, обычай такой у всех авторов, и бывших тоже?
Я понимал, что злиться с трехлетним опозданием глупо, но тем не менее разозлился. Ведь тогда в Портофино я был лишен возможности сыграть финальную сцену, и теперь она предоставлялась, хотя и с опозданием.
— И тебя устраивают такие отношения?
— Абсолютно.
— А я тебя не устраивал.
— Билл…
— Теперь я вижу почему. Разумеется, я был подходящим типом. Болтаться по Европе и корчить из себя великого американского романиста — вот это да! Но я не пал достаточно низко для тебя, да? Чарльз Мэйтленд меня в этом убедил, а Джимми переплюнул нас всех. Я же не пытался тебя задушить. К тому же я делал все возможное, чтобы ты ни в чем не нуждалась, и совершил самый тяжкий, отвратительно мещанский грех — взял тебя в жены.
Лицо ее побледнело и осунулось. Я весь дрожал от желания обидеть ее, отомстить — теперь, годы спустя, когда это было уже ни к чему.
— Поздравляю! Прекрасная у тебя жизнь! Неудивительно, что ты наплевала на своего ребенка, неудивительно, что и не спросила о Рикки. Неудивительно…
Увидел, что рука ее летит к моему лицу. Перехватил ее. На миг мы замерли, уставившись в упор друг на друга. И тут мой гнев вдруг спал, как проколотый мяч.
— Прости, — сказал я. — Это не мое дело. Лучше я пойду.
— Да, тебе лучше уйти.
Я взглянул на нее, такую красивую, такую упрямую, такую убежденную в том, что беда ее обойдет. Неизвестно почему я вдруг почувствовал себя обязанным ее защитить.
— Если я тебе когда-нибудь понадоблюсь…
— Не понадобишься. Ни ты, никто…
— Но если вдруг… позвони. Обещаешь?
— Ладно, — сдалась она. — Обещаю.
Наклонившись, я поцеловал ее в губы. Это должен был быть символический поцелуй, символизирующий «последнее прости», но ее губы неожиданно прижались к моим. Это прекрасно знакомое мне прикосновение ударило меня словно током. Обняв за талию, я привлек ее к себе, и мы слились в долгих, безумных объятиях.
Разжали их мы одновременно. Я знал, что это ничего не значит, просто случайный минутный возврат в прошлое. Но сердце у меня колотилось, ноги подкашивались. И неожиданно я с ужасом осознал, что за три года нашего брака с Бетси ничего подобного не было.
Замерев, она уставилась на меня своими бездонными серыми глазами. Даже фон жуткой розовой стены не мог повредить ее красоте. Физическое опьянение постепенно проходило, сменяясь чем-то, похожим на ненависть. И я хотел, чтобы она позвала меня, а я бы мог гордо отказаться. Но она только медленно начала закрывать дверь.
— Прощай, Билл.
— Прощай, Анжелика.
Когда я пришел домой, Бетси уже спала.
На другой день около половины первого, когда я уже ожидал появления Дафны, секретарша сообщила мне о визите некоего Джеймса Лэмба. Я никогда о нем не слышал, но он очень настаивал и просил. И вот через несколько секунд в кабинет вошел Джимми. Я его сразу узнал.
Он был совершенно трезв. С напомаженными, прилизанными черными волосами, в безукоризненно отглаженном, дорогом костюме выглядел он великолепно — как на картинке, как свежеоткрытая всеми любимая кинозвезда в турне, ослепляющая зрителей своим обаянием. Точнее, он бы так выглядел, будь его смоляно-черные глаза менее интеллигентны, а его фокусы с мужским обаянием менее очевидными.
С известным неудовольствием я отметил, что на нем не заметно ни малейшего синяка от моего вчерашнего удара.
Под мышкой он нес папку. Без приглашения сел, назвал меня по имени, пошутил насчет нашего поединка, потом вынул из папки свой роман и заявил, что я, конечно, горю желанием его прочесть. Анжелика ведь ему много обо мне рассказывала. Он даже прочитал мой «Полуденный жар». Удачная вещь. Очень жаль, что я перестал писать.
С невероятным нахальством он положил мне на стол свою рукопись и взглянул на пейзаж Дюфи на противоположной стене.
— Но, с другой стороны, возможно, вы и правы. Найти такое теплое местечко намного приятнее, чем обивать пороги редакций.
Дружелюбная улыбка обнажила ряд безупречно белых зубов.
— Расскажите мне о Кэллингемах. Старик, должно быть, силен. Я слышал, его дом на Ольстер Бэй — нечто фантастическое…
Именно в этот момент в кабинет в вихре сверкающей норки с шаловливым смехом влетела Дафна.
Сколько я ее знал, она всегда была жадна до удовольствий. Но когда я ее представил Джимми, ненасытность в ее глазах показалась мне пронзительнее, чем когда-либо раньше. Она пожирала его, словно уникальный браслет в витрине ювелирного магазина Картье. Мой взгляд скользнул к Джимми. И у него я увидел желание, но гораздо лучше скрытое. Сидя за письменным столом, я следил, как они пытаются очаровать друг друга. Меня они вовсе не замечали, но потом Дафна все же обернулась ко мне с прелестной улыбкой.
— Ну, ты мне и удружил, Билл, собрался на совещание, когда я ехала в такую даль, чтобы пообедать с тобой.
Еще никогда столь примитивная наживка не была так простодушно проглочена.
— Ах, мисс Кэллингем, если вы не возражаете, для меня большая честь пригласить вас на обед…
— Мистер Лэмб, вы просто ангел. — Дафна с деланным огорчением взглянула, покачивая головой. — Видишь, Билл, миленький, вот ты от меня и избавился, и не нужно извиняться.
— С романом можете не спешить, Билли, — снисходительно бросил Джимми, — это не к спеху.
И они моментально испарились. Я следил за этой комедией благодушно и с известной долей злорадства. Не мое было дело приглядывать за невесткой. И еще меньше было моей заботой укрощать порывы темпераментного любовника моей бывшей жены.
Обедал я с коллегой — заодно поговорили о растущих расходах наших журналов.
За две следующие недели я успел забыть и о Джимми, и о Дафне, и даже об Анжелике. У нас было множество работы: Бетси с Полем готовили «весенний базар», а у меня хватало дел на работе, где Старик все продолжал играть в кошки-мышки со мной и Дэйвом Мэннерсом.
И меня очень удивило, когда однажды вечером Бетси спросила:
— А кто этот Джимми Лэмб? Дафна была утром у нас в правлении фонда и только о нем и говорила. Утверждает, что вы приятели.
Я попытался выкрутиться.
— Это один из авторов. Я его едва знаю. Был у меня в кабинете, где и встретился с Дафной.
— Ну, это может перейти в нечто большее. В прошлый уик-энд она привела его на Ольстер Бэй, и он произвел огромное впечатление на отца. Настаивает, чтобы мы познакомились. Так что я сказала, пусть приходят к нам в четверг. Позвала и Фаулеров. Надеюсь, ты не возражаешь?
— Разумеется. Почему бы и нет?
Бетси наблюдала за мной с задумчивой складкой на лбу.
— Ты против него ничего не имеешь?
Я представил себе Джимми, пьяного, с жаждой убийства в глазах, на Западной десятой улице, и вдруг я снова почувствовал прикосновение рта Анжелики к моим губам.
— Нет, — сказал я, — ничего существенного.
В четверг первыми пришли Поль и Поли. До прихода Джимми с Дафной все шло гладко, да и вообще вечер прошел спокойно. Джимми оказался даже приятнее, чем я ожидал. Вырос в том же калифорнийском городишке, что и Поли, и его шутливые воспоминания привели ее в хорошее настроение, а понемногу он завоевал и симпатии Поля. Даже Бетси, моя сдержанная, но проницательная жена, была им очарована. Ну, а Дафна была сама не своя от восторга.
Но после ужина это ложное очарование быстро рассеялось. Дафна отвела меня в сторону.
— Ну, разве он не божественен? Знаешь что, Билл, душечка? Он будет моим.
— Как это?
— Он еще не знает, но уже попался, бедняжка. Билл, дорогуша, ты ведь всегда был моим союзником. Знаешь, у него за душой ни гроша. Из-за этого и папа, и Бетси будут ужасно ворчать. Поможешь мне, правда?
Потом и Джимми отвел меня в сторону. Ухмылялся своей белозубой, приятельской улыбкой.
— Слушайте, Билл, я хотел попросить вас об одной услуге. Анжелика здесь, судя по всему, не показывается. Я хочу сказать, что ваша вторая жена с ней отношений не поддерживает, не так ли? Вы с Бетси, — в уголках его рта появились прелестные ямочки, — об Анжелике, вероятно, не говорите?
— Нет, — признал я.
— Будьте тогда так любезны, не говорите и Анжелике о Дафне. Не хотелось бы ее обижать. Я хочу ей сказать сам и в нужный момент. Понимаете?
Все было сказано очень деликатно, короче, мы заключили с ним такой небольшой пактик о невмешательстве. Я бы с удовольствием набил ему морду.
Когда все ушли, Бетси сказала:
— Может быть, я и заблуждаюсь, милый, но мне он показался очень милым. Я пригласила их заходить в любое время.
На следующей неделе они навестили нас дважды. Во второй раз мы как раз затевали поздний ужин в честь известной актрисы Хелен Рид, которая должна была помочь кампании фонда Бетси в Филадельфии. В тот вечер они официально сообщили о помолвке. Старику пока не говорили. Вначале зашли к нам — заручиться нашей моральной поддержкой.
Я в душе, разумеется, был против. Но тем не менее тихо согласился (я и сам виноват, да и что тут поделаешь), к тому же для меня было слишком неосмотрительно первому вылезать с возражениями. И еще я рассчитывал на здравый ум Бетси, который остановит это безумие. Не учел, однако, способности Джимми очаровывать дам и еще нежелания Бетси быть похожей на завистливую старшую сестру. Она их благословила.
Они ушли, когда начали собираться гости, и только в третьем часу ночи, когда Хелен Рид и ее свита окончательно распрощались, мы с Бетси наконец остались одни.
— Отец будет в ярости, — заметила Бетси. — Он воображает, что для Дафны может быть хорош только какой-нибудь лорд, не меньше.
— Я же не был лордом.
— Но и я не была Дафной. Он уже не мог терпеть меня рядом. Не мог дождаться, когда избавится от меня.
Уже несколько месяцев я не слышал от нее этот тон, все еще живой отзвук застарелого всхлипа «никому-то я не нужна».
— Ты же знаешь, дорогая, что это неправда.
— Нет, правда. Я напоминала ему маму, а он ее ненавидел. Женился раньше, чем разбогател. И всегда видел в ней только помеху. Но она-то его любила. Мама верила в любовь. — Стремительно обернулась ко мне:
— Билл, ведь мы поженились, потому что любили друг друга, правда?
Я заключил ее в объятия и поцеловал.
— Ну что ты, глупенькая, нашла в чем сомневаться!
Она на миг прижалась ко мне и тут же взяла себя в руки.
— Ну что ж, Дафна любит этого парня. Она даже вся переменилась. Это видно сразу, так же как любому видно, что она пропала, если еще долго останется с отцом. Поэтому мы должны им помочь.
Она помолчала.
— И тебе достанется больше всех. Ведь у тебя они познакомились, значит, отец свалит всю вину на тебя.
Понятно, что всю вину свалят на меня — ведь в конце концов только я и виноват. Теперь до меня дошло, в какое двойственное положение я себя поставил. И мой абсурдный эпизод с Анжеликой, раз я его так долго скрывал, выглядит теперь много хуже и обидит Бетси гораздо сильнее, чем если бы я выложил все сразу. Нет, нужно было сказать…
Но только я собрался с силами это сделать, меня — как боксера гонг — остановил звонок. За дверью стояла Дафна.
В первый момент я ее не узнал. Правый глаз заплыл, лицо смертельно бледное, вечерний туалет под норковым манто разорван на груди. Увидев меня, она истерически разрыдалась и упала мне на руки. От нее несло спиртным.
Мы с Бетси уложили ее в комнате для гостей и выслушали ее бессвязный рассказ. Уйдя от нас, Джимми завел ее в какую-то забегаловку. Там они Бог весть сколько выпили и поехали к нему, где он в пьяном безумии вдруг накинулся на нее, пытаясь задушить. Ей удалось вырваться и выбежать из квартиры. Кто-то, попавшийся на лестнице, нашел ей такси. Старик держал в городе еще одну квартиру, но, опасаясь прислуги, она поехала прямо к нам. Была совершенно не в себе, но настоящий ужас нагоняла на нее реакция Старика. И подумать боялась о возвращении на Ойстер Бей, хотя и обещала вернуться домой поскорее.
— Если папа узнает, он меня убьет. Бетси, ты должна с ним поговорить.
Бетси воспряла. Хоть Дафна временами и донимала ее, клан Кэллингемов был для нее святыней и интересы семьи она защищала, как львица. Позвонив отцу, который еще не ложился и дошел до грани кипения, она сумела придумать убедительную причину, чтобы Дафна осталась у нас.
Спать мы легли уже под утро.
— Счастье еще, что это случилось сейчас, — заметила Бетси. — Теперь хоть знаем, что он за тип. А я еще так сентиментально обрадовалась, что они поженятся! Ну, как бы там ни было, с Джимми Лэмбом покончено!
— Ага, — с облегчением поддакнул я.
Бетси устроила все так, что Дафна смогла остаться у нас на три дня. Убедившись, что мы ее покрываем, стала воспринимать происшедшее как «безумно волнующий эпизод». Прощаясь, пощупала еще запухший глаз и захныкала.
— Скажу папуле, что стукнулась об дверь. Мне он всегда поверит.
Казалось, все кончилось…
Через три дня я наткнулся на Дафну с Джимми, весело беседовавших за угловым столиком в кафе «Твенти Уан». Я тут же позвонил Бетси.
Она не могла поверить, но все же уверила меня, что что-то предпримет. В тот вечер она рассказала, что имела крупный разговор с Дафной, та призналась, что потеряла голову и вновь безумно влюблена в Джимми. А вел он себя так ужасно, потому что сгорал от страсти. Вот именно так она и сказала. Бетси заставила Дафну пообещать, что она порвет с Джимми, только пригрозив, что все расскажет отцу.
На другой день Бетси уехала с Хелен Рид на благотворительную кампанию в Филадельфию, оставив меня дома с Рикки и его гувернанткой. Элен, строгая, надменная блондинка, выписанная из Англии, с самого начала действовала мне на нервы. Платила ей Бетси, и это обстоятельство имело для нее такое значение, что она стала обожествлять всех Кэллингемов и презирать меня как последнего лакея. Бетси, честно говоря, любила ее не больше, чем я, но Элен была необычайно работоспособна и, кроме того, Бетси, чувствуя зыбкость своего положения мачехи, предпочитала воспитательницу, не собиравшуюся соперничать с ней за симпатии Рикки.
Дом с Элен во главе был для меня обстановкой достаточно необычной. Второй после отъезда Бетси вечер я сидел дома. Рикки в тот день вырвали зуб, и это мне дало повод почитать ему перед сном. У кухарки был выходной, и ужин мне подала Элен. Перед тем мне позвонил Поль и предложил провести вечер с ними, но мне не хотелось выходить из дому. После ужина я еще почитал и около полуночи собрался лечь спать.
Уже раздевался, когда зазвонил телефон. Я сразу узнал голос Анжелики. Я был не готов, поражен, сердце бешено забилось.
— Прости, Билл. Я знаю, что уже поздно. Но ты ведь дома один. То есть… я прочла в газетах, что Бетси в Филадельфии.
Я подумал: «Не будь дураком, не купись на это. Она для тебя ничего не значит. Нет, еще хуже. Она тебя погубит».
— Да, я один.
— Я на вашей улице, недалеко от вас. Случилось… Билл, могу я зайти к тебе на минутку?
— Разумеется, — сказал я. — Заходи. Третий этаж.
И, говоря это, я понимал, что предаю и себя и Бетси, но тут же начал искать оправдания. Как я мог отказать своей бывшей жене, если у той неприятности? И вообще, ничего не случится. Элен спит в другой части дома, ночной привратник и лифтер будут молчать.
От возбуждения я суетился, как пьяный. Накинул на пижаму халат и вернулся в гостиную. Поправил дрова в камине, заметил на столике у дивана очки Бетси. Видно, она их забыла. Только несколько месяцев как она стала пользоваться ими при чтении и все еще несколько стыдилась надевать их при мне.
При взгляде на очки возбуждение мое тут же прошло и вдруг я увидел себя в истинном свете: всего-навсего заурядный гуляка, который собрался обмануть любящую жену с женщиной, которой совершенно безразлично, жив я или умер.
Раздался звонок. Подойдя к дверям, я впустил Анжелику.
Она была в старом черном плаще, без шляпки, с чемоданчиком в руке. Бледная, усталая, выглядела она ужасно. Я сразу подумал, что что-то случилось.
— Я поднималась пешком, — сказала она. — Лифтер не должен знать о моем визите.
Забрав чемоданчик и плащ, я провел ее в гостиную. Сев перед камином, Анжелика открыла сумочку, пытаясь найти в ней сигарету. Я принес ей одну. Рука моя с зажигалкой коснулась ее руки. Та была холодна и дрожала.
Сдавленным, надломленным голосом она произнесла:
— Мне очень жаль, но надолго я тебя не задержу. Хотела только спросить, не можешь ли ты одолжить мне денег. Немного, долларов двадцать. Только на гостиницу. — Она усмехнулась в знак того, что осознает комичность ситуации. — Сегодня ночью явился Джимми и выгнал меня из дому. Его друг неожиданно решил вернуться из Мексики и вот-вот будет здесь.
— Посреди ночи?
— Вот именно.
Вообще-то меня уже не должно было удивлять то, что вытворяет с ней Джимми. Но меня удивило и разозлило, что она так покорно восприняла это унижение.
— Ты хочешь сказать, что оказалась совсем на мели?
— Последние десять центов я истратила на телефон. По городу шла пешком. Но, правда, я жду перевода. Конец месяца, а чек из дядюшкиного наследства обычно приходит в среду.
— А Джимми об этом знает?
— Джимми прекрасно знает, как у нас с деньгами, знает все до цента. Это один из его многочисленных талантов. Ну и что с того?
Никаких чувств, ни лучших, ни худших, между нами уже не осталось. Все перегорело, то ли в пламени страсти, то ли еще от чего. Все кончено.
— Все?
— Послушай, Билл, не надо изображать удивление. Я слышала, что для него и Дафны вы как-то устроили прелестную вечеринку.
В ее тоне не было ни малейшего упрека. Под маской деланной иронии я почувствовал какое-то тупое отчаяние. Меня угнетало сознание, что в известном смысле я виноват во всем, что произошло.
Прекрасно понимая, что это бесполезно, я не слишком убедительно произнес:
— Ему никто не позволит жениться на Дафне.
— Это предоставь Дафне. Если Джимми чего захочет, то добьется. Хотел найти богатую наследницу — и нашел ее. А моя миссия окончена. Я бы уехала из Нью-Йорка сразу, как только он сообщил мне эту новость. Осталась только из-за чека, чтобы могла купить билет домой.
Она затушила сигарету.
— Наверняка он все выдумал насчет приятеля, чтобы был повод меня выгнать. Обожает подобные шуточки. Но какое теперь это имеет значение? — Она вскочила. — Если бы ты смог дать мне денег, я бы ушла.
Значит, она возвращается домой. Мы совсем чужие друг другу. Никогда, собственно, настоящей связи между нами и не было. И вообще для нее будет лучше покинуть Нью-Йорк. Когда я видел, как она стоит у камина, из последних сил стараясь выглядеть невозмутимой, меня охватила ярость и отчаянное, неожиданное, мучительное чувство утраты.
— Так ты едешь обратно в Клакстон? — Это название разбудило во мне бездну воспоминаний.
— На той неделе пришло письмо от отца. У него умерла экономка. Он остался один и совсем растерян. Я, по крайней мере, умею мыть полы.
— И долго?
— До самой смерти. А почему бы и нет? — У нее задрожал уголок рта. — Я ведь ни на что не гожусь, не так ли? Загубила свою жизнь. Едва не погубила твою. Теперь я не нужна даже последнему бродяге в Нью-Йорке. — Она деланно засмеялась. — Может, мне и не стоит возвращаться в Клакстон. Вдруг я там развращу весь колледж?
Она упала в кресло. Профиль ее вдруг похож стал на профиль покойника. И ее крах, ее отвращение к себе наполнили комнату чем-то неживым. Мне невыносимо было глядеть на нее, невыносимо терзать ее взглядом. В попытке найти какой-нибудь предлог я спросил, не голодна ли она, и, прежде чем она собралась ответить, сбежал в кухню.
Пока я готовил сэндвичи и наливал стакан молока, меня мучило представление, как Анжелика тащится по бесконечным улицам Манхеттена, с чемоданом в руке, с последней монетой в кармане. Опять вернулся в прошлое, увидев ее рядом с собой в постели в Провансе, у окна, в которое стучала ветка мимозы, наполнявшая воздух сладким ароматом.
Я задержался в кухне, боясь вернуться в комнату. Потом все же вернулся, и все обошлось. Она уже взяла себя в руки. И даже мило и непринужденно улыбнулась мне, принимая поднос.
Не знаю, кто из нас начал вспоминать Клакстон, но вышло это совершенно непроизвольно. Вспомнили всякие мелочи, милые пустячки, и временами она даже смеялась! И я смеялся. Когда поела, я налил ей немного выпить. Щеки ее слегка порозовели. Я все сильней понимал, насколько она хороша и как интимно сидим мы с ней в этой комнате.
Часть моего сознания твердила мне, что это крайне опасно. Но я не слушал. Мы вернулись назад во времени, словно ничего не изменилось, в пору задолго до Портофино, задолго до наступления того ужасного дня.
Анжелика непрерывно курила, но о пачке с сигаретами словно забыла. Каждый раз, когда я подавал сигарету и когда давал прикурить, ее теплая, живая рука задевала мою, и я чувствовал легкое возбуждение. Когда это произошло последний раз, мы рассмеялись. Моя рука легла на ее, но вдруг она ее убрала.
— Здесь уютно, — сказала она. — Заслуга Бетси?
— Скорее всего.
— Вы прекрасно подходите друг другу, не думаешь?
Я знал, что она дает мне знак — пора перестать, но какой-то телепатией я улавливал, что дает его вопреки своей воле. Незаметно придвинулся к ней. Голова закружилась.
— Да, — выдавил я. — Разумеется, она чудная женщина.
— А как Рикки?
— Отлично.
— Слушай, — она встала, ускользнув от меня. — Я могу его увидеть?
Глаза ее приказывали мне продолжать играть роль другой женщины. Потому и спросила, можно ли ей увидеть Рикки. Я знал это.
Ей нужно было встать, другого повода просто не нашлось. Рассуждай она здраво, сумела бы понять, что вид Рикки будет для нее еще большей мукой. Рассуждай я здраво, сообразил бы, что отвести ее к нему — наихудшее предательство в отношении Бетси. Но здраво мыслить мы уже не могли. Это было какое-то наваждение.
— Конечно, — ответил я. — Пойдем.
В детской горел ночник. Рикки лежал на спине, палец во рту, растрепанные черные волосы закрывали лицо. Мы остановились над ним. Вдруг открыв свои огромные черные глаза, он взглянул на меня и с невинным любопытством уставился на Анжелику.
В этот миг из часов высунулась кукушка и дважды прокуковала. Рикки перевел взгляд на нее.
— Два часа! Это же очень поздно, папа!
— Ужасно поздно, — сказал я.
Взгляд его снова вернулся к Анжелике.
— Кто это?
— Наша знакомая.
— Сегодня мне вырвали зуб, — сообщил он.
Вдруг Анжелика шепнула:
— Уйдем отсюда… — И зашагала к выходу.
Я поцеловал Рикки, велел ему поскорее засыпать и направился следом. Анжелика стояла в холле у двери.
— Дай мне наконец денег, Билл, — сказала она. — Мне нужно идти.
Мысль о том, что она уйдет, казалось мне непереносимой.
— Выпей еще.
— Нет, Билл.
— Ну капельку. Ведь мы как-никак расстаемся.
Приготовил в гостиной для нас две порции и принес их в холл. Она взяла стакан, и я так обрадовался, словно выиграл Бог весть что.
— Уже третий час, — сказал я, — а найти в это время номер в отеле весьма маловероятно.
— Это ничего не меняет.
— У нас вполне приличная, удобная комната для гостей.
— Нет, Билл.
— Почему? Что случится, если ты здесь переночуешь?
В ее стакане задинькал лед. Я посмотрел. Рука ее дрожала. Взяв стакан, я поставил его на стол.
Анжелика была в моих объятиях; это казалось неизбежным; я не чувствовал ни страха, ни угрызений совести. Впившись в ее губы, я шагнул к дивану. Она не сопротивлялась. Когда мы упали на диван, чуть застонала и прижалась ко мне, словно я был единственным спасением в этом ужасном мире. Ее глубокий стон дал мне понять, что тело вновь взяло верх над разумом, и сразу Бетси, и новая жизнь, которую я строил без Анжелики, мне показались жалким карточным домиком, которым я пытался заполнить свою опустошенную душу.
И тут я услышал кашель. Не сильный, но его мерный ледяной тон заставил меня похолодеть. И вот он раздался снова, уже громче. Я тут же отшатнулся от Анжелики.
Прямо над нами стояла гувернантка Рикки. На ней был махровый купальный халат. Русые волосы, заплетенные в косу, переброшены через плечо. Лицо порозовело.
— Простите, сэр, — сказала она, — я не думала…
Анжелика села. Я жалко прокудахтал:
— А, Элен…
— Рикки не мог заснуть. Звал меня. Я шла в кухню за теплым молоком. Не знала…
Отвернувшись от нас, опрометью кинулась по коридору.
Мы долго сидели молча. Потом Анжелика, встав, схватила плащ, выдернув его из-под меня, и начала одеваться. Севшим голосом прошептала:
— Дай мне денег, Билл.
Я пошел в спальню. Мой бумажник лежал на комоде. В нем оказалось тридцать долларов. Придя в себя от минутного помрачения, я испытал и отвращение и страх. Оставив несколько долларов, все остальные отдал Анжелике. Знал, как несправедливо было бы обвинять ее. Во всем был виноват лишь я, я, который мог потерять так много, и ведь я действительно готов был бездумно утратить все.
Но мне нужно было ощутить себя жертвой, и иначе, как жертву, видеть себя не собирался. Теперь Анжелика казалась мне врагом, она коварно вторглась в мою жизнь, чтобы еще раз ее уничтожить.
Положив деньги в сумочку, спросила:
— Думаешь, она скажет Бетси?
— Не знаю. Пожалуй, да.
— Мне очень жаль.
Подняв чемодан, она распахнула дверь. Мне, охваченному страхом за свое благополучие, она вдруг показалась маленькой, нескладной, совсем невзрачной. Непостижимо было, как вообще она могла разжечь желание. Теперь я не хотел ничего, только избавиться от нее.
— Прощай, Анжелика.
В дверях она остановилась.
— Не мог бы ты посоветовать мне какой-нибудь отель? Я плохо знаю Нью-Йорк.
— Попробуй «Уилтон». Это в паре кварталов отсюда, прямо на Мэдисон-авеню.
— «Уилтон»… Спасибо, и прощай.
Двери за ней закрылись.
Два стакана все еще стояли на столе в холле. Я залпом выпил один. Уход Анжелики не принес облегчения. Я продолжал терзать себя из-за Бетси, которая построила всю свою жизнь на доверии ко мне, которая избавилась от неуверенности только потому, что поверила — моя любовь к ней так же честна, глубока и прочна, как ее любовь ко мне. Ужасное будущее предстало передо мною: лишен жены, лишен работы, влачу пустое и нудное существование. Я даже едва не помчался за Элен, чтобы умолять ее не губить нашу с Бетси семью.
Но все это время я сознавал, что драматизирую ситуацию, чтобы воскресить пропавшую уверенность в себе. То, что я совершил, было только лишь дешевым жестом, почти фарсом. Безумно романтизировав свой сексуальный порыв, на который, как оказалось, я еще способен, в результате я стал смешон, поглупел и по-дурацки попался. Вот и все. Бетси это поймет.
Конечно, поймет.
Наутро я проснулся со светлой головой и ясным сознанием, что нужно исправлять последствия того, что я наделал, и прежде всего поговорить с Элен. Нашел их в детской. Рикки уплетал овсянку. Элен в своей накрахмаленной белой форме (иначе она одеваться не хотела) сидела рядом и вязала очередной бесформенный свитер своему очередному английскому родственнику. На меня она взглянула с ледяной сдержанностью.
— Насчет прошлой ночи, Элен, — начал я, — я хотел бы объяснить…
— Извините, сэр, но мое положение решительно не позволяет требовать каких-то объяснений.
Я пытался неуклюже продолжать.
— Это была давняя приятельница. У нее неприятности…
— Прошу вас. — Вскочив, Элен театрально прикрыла Рикки своей накрахмаленной белизной. — Не при ребенке!
Все было безнадежно. Тем не менее я начал снова:
— Жене, то есть миссис Хардинг, я, разумеется, расскажу все как было.
Тут зазвонил телефон. Обрадовавшись предлогу, я кинулся в спальню и снял трубку. Звонил Старик. Я знал, что прошлой ночью он был на пресс-конференции в Бостоне и, видимо, только вернулся.
— Билл? Что ты делал вчера ночью?
Голос его звучал сдавленно, словно преодолевая сильное возбуждение. Прежде чем я мог ответить, сорвался на крик:
— Ты был один?
Я вмиг представил, какие последствия могло иметь, узнай Старик об Анжелике.
— Да, — солгал я. — Конечно, один.
— Тогда немедленно приезжай. Я дома. Возьми такси. И пошевеливайся!
— Хорошо, но…
— Знаешь, что случилось? Ты газеты читал?
— Нет, — ответил я, мое смятение нарастало в предчувствии катастрофы.
— Все ваш приятель. Джимми Лэмб. Тот подозрительный писака, которого вы с Бетси так опекали. Прошлой ночью его кто-то убил. Его нашли в квартире — застреленного.
Положив трубку, я невидяще уставился в пустоту. В первый момент мне казалось, что у меня под ногами рушатся устои всего моего мира; нараставшая паника затрясла меня, как от мысли о ползущих по телу пиявках. Джимми мертв. Кто и почему его убил, мне в ту минуту казалось безразличным. В состоянии я был думать только об одном: Анжелика окажется первой, кого будет допрашивать полиция. И Элен они допросят тоже. Та, разумеется, скажет, чтó она видела. Происшествие вчерашней ночи уже не было лишь унизительным эпизодом, требовавшим объяснения с Бетси. Нет, теперь это бесстыдно раздует пресса. Огромные заголовки возвестят о нем всему свету. И Старик в своем оскорбленном величии отвергнет такого зятя и лишит меня места через пять минут после того, как прочтет газеты.
Тем не менее, испугавшись за себя, прежде всего я думал о Бетси. Бетси это убьет. И как бы я ни старался ей все объяснить, мне никогда не удастся уберечь ее от сплетен. Когда все дело разрастется в публичный скандал, ей будет еще хуже, чем до знакомства со мной. Снова вернется к самоуничижительным представлениям о себе, — уродине, презираемой собственной сестрой, не любимой отцом, жалкой бедняжке, взявшейся за благотворительность. И не только это. Впредь будет видеть себя мишенью насмешек, женой, которая не сумела удержать мужа, богатой старой девой, на которой из-за денег женился авантюрист, чтоб ее использовать, чтобы с ее помощью выбраться из грязи в князи и при первой возможности изменить с кем попало.
Мог себе представить, как она прочла сегодня газеты. В Филадельфии. Наверно, вместе с Хелен Рид. «Ах, какой ужас, дорогая!» Я просто видел, как она замыкается в себе. И теперь это будет происходить, кого бы она ни встретила…
Моя любовь к ней, о которой я так легкомысленно забыл прошлой ночью, теперь терзала меня угрызениями совести. Как я только мог это сделать? Как мог подвергнуть ее такому? Отчаянно проклинал Анжелику с ее сэкономленными десятью центами, с ее фатальной способностью возбуждать во мне сочувствие и ностальгию. Зачем она вообще вернулась в мою жизнь?
Я начал одеваться. Пытался взять себя в руки. Теперь все зависит от Элен. Не застань нас Элен, мы бы выдумали с Анжеликой приличный повод для этой встречи. Можно ли попросить Элен молчать — не ради меня, ради Бетси? Бетси ей нравилась.
Но сердце мое упало, когда я вспомнил, как отчужденно, с холодной вежливостью вела она себя в детской. И тут же вспомнил Старика и его «Немедленно приезжай!» В отчаянии я никак не мог выбрать между двумя одинаково пугающими альтернативами. Предпочел Старика. Тот был опаснее. «Чем ты занимался прошлой ночью?» Умнее будет выяснить, насколько он в курсе.
Едва одевшись, я выбежал из дому и огляделся в поисках такси и тут вспомнил о газетах. Купив их на Первой авеню, помахал такси. В машине начал лихорадочно шуршать листами. Вначале наткнулся на репортаж о речи Старика на банкете прессы. Потом увидел короткую заметку на последней странице. Содержание ограничивалось голыми фактами: человек, в котором опознали двадцатипятилетнего писателя Джеймса Лэмба, был найден застреленным в квартире на Восточной двадцатой улице. Никаких подробностей не было, даже примерного времени смерти. Но пока я глядел в газету, Джимми предстал передо мной, как реальный труп, лежащий где-то в морге, и новые мысли закружились в моей голове, усиливая панику. Что, если его убила Анжелика? Не было бы это довольно логичным концом их гнусной связи, чьей неотъемлемой частью было насилие? Что, если она его и вправду убила? Что, если потом пришла ко мне с придуманной сказочкой, подгоняемая извращенной жаждой уничтожить меня, запутать меня, втянуть и меня в свое преступление! Наверно, полиция уже все знает. Наверно, знает и Старик. Со своими связями в высших сферах он может выяснить все что угодно.
Такси остановилось у резиденции Старика на Парк авеню. Я шел с предчувствием неотвратимого конца.
Прошел роскошный вестибюль и поднялся наверх неторопливым лифтом. Генри, мужская половина супружеской пары, ставшая неотъемлемой частью апартаментов Кэллингемов, открыл мне двери. Вокруг меня он вертелся со старомодной, скованной артритом угодливостью.
— Ах, мистер Хардинг, прошу вас…
Из библиотеки донесся голос Старика:
— Билл? Это ты, Билл?
Прошел по коридору из картин Дюфи, бездарно развешанных в полумраке, что, разумеется, Старик мог себе позволить. Двери в библиотеку были открыты. Я вошел.
И в лучшие времена Старик нагонял на меня страх. Теперь его, крупного и солидного, окруженного красными кожаными креслами и стеллажами книг, большинство которых, как это ни невероятно, он прочел, мой страх и чувство вины превратили в воплощенный символ возмездия.
Весьма туманно представляя, чего можно от него ожидать, не сомневался в том, что это будет нечто ужасное. Когда он кинулся ко мне, я содрогнулся от предчувствия, что близится мой конец.
— Билли! Мальчик мой! Слава Богу, ты здесь. Нельзя терять ни секунды. Звонили из полиции. С минуты на минуту они могут быть здесь.
Он положил мне на плечи руки. Старик практически никогда никого не касался. Этот неожиданный контакт и благосклонное начало: «Билли! Мальчик мой!» смутно намекнули мне, что конец мой откладывается. Меня это настолько успокоило, что я начал его видеть, а не только представлять. Он казался измотанным, перепуганным стариком, гораздо старше, чем я его помнил. Но жабьи его глазки сверкали, как бриллианты, и в них читалась непреклонная решимость. Это выражение я прекрасно знал. Что бы ни случилось, для него это было страшным ударом. Он оказался в роли генерала, которого зажали в угол, но не победили. Вся личная неприязнь, которую он ко мне испытывал, ушла куда-то в сторону. Я оказался вдруг ему нужен, хотя бы для того, чтобы на меня опереться.
— Так послушайте, Билл, изложу вам факты. На прочее нет времени. Вчера я был в Бостоне. Вернулся в половине восьмого утра. В газетах прочел о Лэмбе. Когда пришел, Дафны дома не было. Постель ее осталась не тронута. Пришла она через полчаса. Я заставил ее все рассказать. Часть прошлой ночи она провела с Лэмбом; потом осталась одна. С этим у нее нет ничего общего. Можете мне поверить. Совершенно ничего.
Можно было предположить, что на него не могло подействовать ничего, кроме неприятностей, грозивших Дафне. Только я не думал о Дафне. Не мог думать ни о чем, кроме себя и Анжелики.
— Бедная малышка! — причитал он. — Несчастная девочка, так нарваться! Господи Боже, когда она мне рассказывала, что происходило, когда я из нее вытянул, с какой преступной безответственностью вели себя вы с Бетси…
Он впал было в безумную ярость, которую вдруг подавил. Позднее нам всем достанется, это ясно, но позднее. Старик владел своими настроениями как по заказу. Теперь просто было не время. Теперь нужно было действовать.
Опять настойчиво, почти просительно взглянул на меня.
— Билл, нельзя допустить, чтобы полиция узнала, чем занималась ночью Дафна. Это исключено. Даже и речи быть не может. Вот наша задача. Именно это нам надо устроить.
Теперь он мне даже улыбнулся. Эта слабая тень улыбки должна была только дать мне понять, «как мы близки». Когда Старик пытался одурачить подчиненных, он даже не старался делать это убедительно.
— Это очень просто. Нужно только все продумать. Полиция знает, что Дафна встречалась с Лэмбом. Уже случались какие-то конфликты с соседями, и те полиции все сообщили. Но та ничего не знает о событиях вчерашней ночи. В этом я абсолютно убежден. Порасспросил по телефону. Здесь будет лишь формальный разговор, придут проверить факты.
Не спуская глаз с моего лица, он взял какой-то иллюстрированный журнал и свернул его в трубку.
— Есть идея! Как только я узнал, что прошлую ночь ты провел один, то сразу понял — это сработает! Дафне все нужные указания я уже дал. И информацию для прессы — тоже. Из «Дейли ньюс» позвонили очень вовремя, так все отлично сложилось… Нам нужно первым выдать нашу версию.
Постукивал меня по рукаву свернутым журналом. Идея возбуждала его, он явно ею наслаждался, а заодно и собственным представлением о себе, о человеке, которого ничем не сломить. При взгляде на него мне стало тошно.
— Так что держитесь этого, Билл. Старайтесь быть посдержанней. Позднее сможете добавить кое-какие подробности. Прошлой ночью Дафна осталась тут одна. Она не любит оставаться в этих просторных апартаментах, где нет никого, кроме слуг. А семья Бетси ей как второй дом. Ни с кем на вечер она не договаривалась; знала, что Бетси в отъезде и вы тоже один, позвонила вам и спросила, можно ли ей переночевать в вашей квартире. Приехала к вам около семи, вы мирно поужинали вместе, послушали музыку и перекинулись в картишки. Это важно, должно быть что-то, что заняло бы вас допоздна, ведь мы не знаем, когда он был убит. Не нужно рисковать, давая шанс заявить, что Дафна могла выскользнуть из дому, когда вы ушли спать. Вы не ложились до полтретьего, до трех. Это вы помните. Но говорите сжато. При первой встрече они налегать не будут. За этим я пригляжу.
Снова хлопнул меня своим журналом.
— Ясно, мой мальчик? Это беспроигрышный вариант. У вашей кухарки был выходной. Это я проверил. Значит, там была только Элен. Она подавала вам ужин. Тут нам повезло. Элен приличная, умная девушка. С ней нетрудно договориться. Что-нибудь дайте ей. Сколько хотите — скажем, до тысячи. А может, и больше, если понадобится, — для ее родственников в Англии, о которых она твердит все время. Но за это она должна показать, что Дафна была там. Все зависит от Элен, она главный свидетель. И еще все будет зависеть…
Он умолк на середине фразы, потому что вошел Генри. Пошаркав у двери, тот торжественным тоном объявил:
— Лейтенант Трэнт, сэр, из криминальной полиции, отдел по расследованию убийств, сэр.
В комнату вошел мужчина с объемистым пакетом в руке. Высокий и довольно молодой, он двигался с какой-то непринужденной элегантностью, не соответствовавшей моему представлению о полицейских. И двигался тихо. Все в нем было негромким и неброским. Он словно принес с собой собственную атмосферу. Я находил ее крайне зловещей.
Но в эти минуты мне казалось зловещим все. Сам Старик, эта огромная и вместе с тем тесная комната с красной кожаной мебелью, с длинными рядами книг, с мрачными, тяжелыми шторами, все было таким пугающе нереальным, как обстановка в страшном сне. И вся безнадежная ситуация была словно вырвана из ночных кошмаров. Но я же знал, что она реальна. И с жуткой логикой усиливалась моей ложью по телефону. «Да, — сказал я, — ночью я был один». И разумеется, Старик ухватился за то, что походило на идеальную возможность уберечь Дафну от последствий какого-то безумного, безрассудного поступка, который она снова совершила. Для него я мог быть алиби. Она была для него любимой доченькой, которой угрожала опасность, я — орудием ее спасения. Вот откуда такая любезность.
Скажи я полиции правду, не только скомпрометирую Дафну, но и предстану перед Стариком как развратник и лжец, чьи шашни лишают его возможности защитить дочь.
Но, с другой стороны, если я соглашусь на его игру… «…Элен — приличная, умная девушка. С ней нетрудно договориться… Все зависит от Элен».
Перед глазами предстало лицо Элен, и лицо Анжелики, и Бетси тоже. Я видел все эти лица, как они укоризненно смотрят на меня, но всего четче я видел свою неизбежную гибель. Казалось, что с прошлой ночи я делал все наиболее разумное, что только можно, что вернее всего могло уберечь меня и Бетси от чудовищной катастрофы, но с каждым новым шагом будто глубже и глубже увязал в болоте.
Будь у меня хоть немного времени! Если бы этот тихий, зловещий молодой человек явился на пять, на четыре, на три минуты позднее, возможно, я сумел бы все объяснить Старику и уберечь хоть что-то. Но не получилось. Получилось иначе. «Я уже дал информацию для прессы…»
Старик отправился навстречу детективу. Актер он был превосходный: сплошные улыбки, дружелюбие, гостеприимство, порядочный гражданин, всегда готовый быть полезным представителям закона.
Мне захотелось исчезнуть. Был настолько деморализован, что мне это казалось единственным выходом. Хотелось, как перепуганному ребенку, бежать из этой огромной комнаты, из этой квартиры, — вон!
И я едва этого не сделал. И даже начал придумывать повод, когда Старик, держа детектива под руку, обернулся и произнес:
— Билл, познакомьтесь с лейтенантом Трэнтом. Трэнт, это мой зять Билл Хардинг.
Глаза молодого человека на миг остановились на моем лице. Спокойные, умные, подчеркнуто вежливые. Ничего в них прочитать было нельзя. Мы пожали друг другу руки.
— Вы, конечно, хотите поговорить с моей дочерью, не так ли, лейтенант? — спросил Старик.
Если она сможет уделить мне минутку.
— Для полиции всегда должно найтись время, — Старик шутливо хохотнул. Все это время его неподвижные сверкающие глаза упирались в мое лицо. — Сходите за ней, Билл. Будьте так любезны. Думаю, она в своей комнате.
Я точно знал, что означает этот взгляд. Он говорил мне: «Теперь твоя очередь. Соберись. Убедись, что Дафна знает свою роль; смотри, чтобы никто из вас ни на словечко не отклонился от условленной версии». Это значило: теперь или никогда. В этот миг нужно было решить свою судьбу.
Лейтенант Трэнт, отвернувшись, с вежливым интересом разглядывал один из этюдов Брака, принадлежавших Старику. Тот продолжал пронзать меня своим гипнотическим взглядом.
— Если это сделала Анжелика, — пришло мне в голову, — то мне конец. Все выйдет наружу. И никакая сила на свете не помешает, чтобы случившееся в моей квартире не прогремело на всю Америку. Но если не она его убила, если для полиции она только одна из многих подозреваемых, одна из знакомых убитого, то…
— Билли, — повторил Старик. — Не стоит отнимать у лейтенанта время.
— Конечно, извините, уже иду, мистер Кэллингем.
И кинулся из библиотеки. Ну что же, будь что будет, судьба моя решена.
Я торопился. В огромной гостиной слуга стряхивал пыль с абстрактной скульптуры Бранкузи. Мир, в котором мелькала его пуховка, и мир, в котором двигался я, были разделены безвоздушным пространством. Понимая, что нужно попытаться предпринять хоть немного вразумительную попытку спастись из этого хаоса, я в тот момент был ошеломлен видением чудовищной мощи убийства как такового. Убитый был ничтожным, истеричным неудачником. Я не имел с ним ничего общего. Я был всего лишь заурядным мужчиной, который совершил заурядную супружескую измену, банальную и убогую. И вот теперь этот мелкий грешок — из-за того, что был убит Джимми — угрожал всей моей жизни. Убийство Джимми разрасталось в огромное бесформенное чудовище, одно из щупалец которого уже ухватило меня, обвивало и душило.
Дафну я застал в ее комнате, сидящей на постели. Что бы она ни натворила, ожидал найти ее в разбитом состоянии. Но она спокойно обрабатывала ногти. Как раз покрыла их карминным лаком и с интересом любовалась результатом. Услышав мои шаги, обернулась, тряхнув рыжей гривой.
— Привет, Билл! Как тебе, нравится? Это новый цвет.
Ее легкомысленное спокойствие меня страшно возмутило, и я спросил напрямик:
— Ты его убила?
— Ну послушай, Билл, таких вещей мне никогда еще не говорили. Я не сумела бы убить и мухи.
— Пришла полиция.
— Серьезно?
— Что ты делала прошлой ночью?
— Ах, это долго рассказывать. Видно, я перегнула палку. Когда-нибудь все тебе расскажу. Но теперь, судя по всему, мы должны предстать лицом к лицу со стражами закона, да?
Встав, потрясла руками, чтобы высох лак.
— Тебя папа предупредил, что нужно говорить?
— Да.
Она вздохнула.
— Он ужасно разозлился. Когда показал мне в газете заметку о Джимми, я сорвалась и выложила почти все, что случилось. Ну, не все, разумеется. Такую чуть подправленную версию. И все равно он был вне себя от ярости. Винил тебя и Бетси за то, что бросили меня, бедную малютку, в объятия этого… Почему этот дурачок застрелился, Бог знает. Это ужасно, серьезно. А как подумаю, что о… ну ладно, оставим это. Бетси знает?
— Понятия не имею.
— Та раскудахтается: именно со мной такое должно было произойти!..
Повиснув на моей руке, она заговорщицки мне подмигнула.
— Тебе я позвонила в семь. Приехала к вам. Элен подала нам ужин. Потом мы слушали пластинки и играли в карты. Часа в три пошли спать. Что мы слушали? Наверно, Баха, как ты полагаешь? Нужно выбрать что-то необычное, чтобы не проверяли. А что мы ели? Тут фантазировать не стоит. А то они полезут в холодильник и будут искать объедки. Что это было, дорогой?
— Жареная курица.
— Скорее всего, с мучным соусом, ведь Элен истая англичанка.
— Боюсь, что да.
— Ну, не слишком же ты меня побаловал, скажу я тебе.
Она потащила меня к дверям. Была для меня так же непостижима, как существо с другой планеты. Но ее подход, исключающий какие бы то ни было предрассудки, меня немного успокоил. Чтобы наша афера удалась, эта женская копия Старика именно то, что нужно.
В библиотеке Старик и лейтенант Трэнт сидели рядышком на красном кожаном диване. Но как бы ни пытался Старик держаться бодро, они так же не подходили друг к другу, как знаменитость и чей-то отпрыск-сопляк, случайно столкнувшиеся на вечеринке.
Лейтенант Трэнт тут же вскочил. Когда Старик представлял его Дафне, вел себя так учтиво, что мне казалось невозможным, чтобы он знал нечто компрометирующее о ней, обо мне и Анжелике.
Впервые у меня затеплилась надежда. Хоть на минуту можно перевести дух.
Дафна неузнаваемо изменилась, теперь это была совсем иная девушка, чем говорившая со мной у себя в комнате. И при этом она не переигрывала. Была спокойна, исключительно сдержанна, изображала довольно робкое недоумение. Впрочем, перед Стариком она играла всегда. Притворство стало ее второй натурой.
Усевшись в кресло, тщательно поправила на коленях юбку. Улыбнулась Старику. Он улыбнулся в ответ. Все выглядело вполне натурально. Папаша Кэллингем и его дочурка Дафна милостиво позволяли заглянуть в свою личную жизнь. Меня это потрясло — нет, скорее взбесило.
Лейтенант Трэнт присел на ручку кресла. Я всегда представлял себе, что полицейские ходят с блокнотом и ручкой и записывают все подряд. Но у него в руках ничего не было. Просто он сидел и смотрел на свои колени.
— Мне не надо, видимо, вам говорить, мисс Кэллингем, что это просто формальность. Знаю, вас это обременяет, но обременять людей — моя профессия. — Он хихикнул, словно уронил на пол скрепку. — Вы же знали Джеймса Лэмба, понимаете.
— Разумеется, я его знала. Последнее время мы с ним часто виделись. Он был забавен. — Дафна оглянулась на меня. — Они с Биллом были приятелями.
— Не так давно он был у нас в гостях на Ойстер Бей. — Старик наклонился вперед и деликатно вмешался в беседу. — Показался вполне приличным молодым человеком. Довольно воспитанным. Произвел отличное впечатление.
— Да, отличное, — подтвердила Дафна. — Все были от него без ума. Бетси и Билл пригласили его на ужин. Бетси он очень нравился, и Фаулерам тоже. Всем.
Лейтенант Трэнт все еще таращился на свое колено, словно что-то в нем его беспокоило.
— Как будто, — сказал он все тем же учтивым тоном, — несколько недель назад в его квартире произошло еще кое-что, мисс Кэллингем. Не знаю точно, что произошло, но между вами и мистером Лэмбом произошла какая-то размолвка. Брауны, живущие по-соседству, мне рассказывали. А вы в тот вечер выбежали из квартиры Лэмба очень испуганная, словно вам нечто угрожало. Брауны как раз поднимались по лестнице. Вы им назвали свое имя, а они вам помогли найти такси.
Я сразу понял, что означает этот небольшой эпизод. Хотя в деликатном изложении лейтенанта Трэнта он и близко не походил на ту ужасную сцену, после которой опухшая, избитая, пьяная Дафна в истерике ввалилась к нам. Я взглянул на нее.
— Ах, я догадываюсь, что вы имеете в виду, — сказала она. Отважилась даже хихикнуть. — Все это было так глупо. Джимми выпил уйму шампанского. И… и стал слишком навязчив. — Повернувшись к Старику, она снова улыбнулась. — Я решила, что лучше будет поскорей удалиться.
— Понимаю. — Трэнт помолчал. — Брауны его вчера ночью и нашли. Ведь это единственные жильцы в том доме. Все нижние этажи занимает контора. Брауны вчера были на вечеринке. Возвращались домой очень поздно — часа в четыре. Проходя мимо квартиры Лэмба, заметили, что из-под двери вытекает кровь. Разумеется, они ее вышибли, и нашли его там, у двери, застреленного тремя выстрелами. Он был уже мертв.
— Ох! — вскрикнула Дафна.
Лейтенант Трэнт, видимо, решил загадку своего колена. Отведя от него взгляд, испытующе взглянул на нас. Простодушно давал понять, как доволен, что так удачно использовал драматическую ситуацию.
Это выглядело не только наивно, но одновременно и виновато и даже услужливо. Неожиданно я вдруг убедил себя в том, чего не решался даже допустить: никакой он не квалифицированный полицейский. Только обстоятельства заставили воспринять его как зловещую фигуру. Это был какой-то сопляк с элегантными манерами, которого сюда послали второпях и для которого главным было произвести впечатление на знаменитых и богатых Кэллингемов, чтобы потом похвастаться этим перед своими товарищами.
И хотя я продолжал полностью ощущать опасность своего положения и угрозу со стороны Старика, но перестал бояться лейтенанта Трэнта. Даже удивительно, насколько это подняло мне настроение. Спросил (раньше или позже я должен был это узнать):
— Когда, собственно, он был убит?
— Между половиной второго и половиной третьего, мистер Хардинг. По крайней мере, так показало вскрытие.
Значит, Анжелика его убить не могла. Уже почти час она находилась в моей квартире. Для полиции она будет лишь одной из знакомых Джимми, которую нужно допросить. Мне сразу полегчало. Мой разум, парализованный виной и страхом, снова заработал, и в голове у меня возник совершенно зрелый, готовый план — вроде тех, что непрерывно осеняют Старика.
Анжелика, разумеется, сможет доказать свое алиби, но почему его должен обеспечивать я? Много лет назад она познакомилась с Полем и Поли в Портофино. Фаулеры прошлой ночью были одни. Поль сказал мне об этом, приглашая к себе. Почему же Анжелика не могла провести вечер у них? Если ей объяснить, разумеется, она согласится, это меньшее, что может сделать. Что касается Поля, тот рад будет мне помочь. В этом я нисколько не сомневался. Поль, с его приветливым, слегка циничным характером, воспримет мои проблемы как забавную путаницу. К тому же он знает Бетси лучше, чем кто бы то ни было. Поймет не хуже меня, как для нее важно, чтобы правда не вышла наружу.
Остается еще Элен. Но и в Элен я в своем неожиданно оптимистическом настроении не видел серьезной угрозы, ибо обнаружил нечто, о чем раньше не подумал, — ее отношение к Старику. Ее снобистская душа буквально преклонялась перед его величием. Если я уговорю Старика поговорить с ней вместо меня, если он с подобающими шуточками предложит ей взятку, тогда Элен с большой охотой подтвердит алиби Дафны и, разумеется, промолчит об Анжелике.
Лейтенант Трэнт; — казавшийся мне теперь наивным и безвредным, вроде обыкновенного рассыльного — смотрел на Дафну.
— Позвольте, мисс Кэллингем, снова напомнить вам, что это только формальность. Но вы же понимаете, что мы должны исследовать все возможности, все, что касается мистера Лэмба…
Дафна тут же его перебила:
— Вы хотите от меня, чтобы я рассказала, что делала вчера ночью, не так ли? Ну, это очень просто. Ночь я провела у Билла. Папа был в Бостоне, а я ужасно не люблю оставаться в квартире одна. У нас есть такой уговор, что если папа в отъезде, перебираюсь к Хардингам. Вчера Бетси — это моя сестра, жена Билла — была в Филадельфии, так что мы остались вдвоем, Билл и я. Поужинали; потом некоторое время слушали пластинки; потом перекинулись в картишки и пошли спать, как мне кажется, около трех.
— Понимаю, — протянул Трэнт и повернулся ко мне. Деликатное поведение так успешно скрывало его личность, что я стал сомневаться, смогу ли узнать его, если вдруг встречу.
— Вы были только вдвоем, мистер Хардинг. Значит, никто больше там не появился, пусть даже случайно…
— Полагаю, там была Элен, если я не ошибаюсь, Билл. — Старик снова наклонился вперед. Вот и случай похвалиться прекрасной памятью. — У вашей кухарки в четверг выходной, не так ли? Разве в четверг вам готовит не Элен?
Еще несколько минут назад я бы этого не выдержал. Теперь для меня ответить ничего не стоило.
— Вы правы. Там была Элен. Это воспитательница моего малыша. Она подавала ужин.
— Понимаю, — повторил Трэнт и умолк. Теперь уставился вниз, на ковер. Возможно, он пытался запомнить его рисунок, чтобы знать, какие ковры сейчас в моде. — Мисс Кэллингем утверждает, что вы были друзьями с мистером Лэмбом, мистер Хардинг.
— Ну нет, — возразил я. — Я его, собственно, едва знал. Так получилось, что они познакомились у меня.
— Так что вы не знаете, даже понятия не имеете, кто хотел его убить?
— Упаси Бог, не знаю.
— А вы, мисс Кэллингем?
— Боюсь, что нет, — сказала Дафна. — Все это так невероятно. Я хочу сказать, что не знала толком человека, которого убили. Но, с другой стороны, он и в самом деле не входил в число моих друзей, понимаете? Хочу сказать, он был… чем-то совершенно новым для меня.
— Разумеется. — Лейтенант встал. И все мы встали, может быть, чуть поспешно.
— Ну, полагаю, что не стоит вас больше отвлекать. Благодарю вас. — Взяв с кресла пакет, он шагнул к дверям. Но обернулся.
— Кстати, мистер Хардинг, вы не могли бы дать мне свой адрес?
Я дал.
— И имя той… ну, вашей гувернантки.
Мне показалось, что в его глазах, под их непроницаемой поверхностью, мелькнула искорка смеха. Но впечатление было мимолетным.
— Элен, — сказал я. — Элен Ходжкинс.
— Элен Ходжкинс. Мне, разумеется, придется с ней поговорить. Возможно, что при этом нам представится возможность еще раз встретиться с вами.
И он снова направился к дверям, двигаясь тихо и плавно, как кошка.
— До встречи.
— До встречи, лейтенант, — произнесли мы почти в унисон.
Когда за ним закрылась дверь, мы на некоторое время замерли. Потом, как заговорщики, сбились в кучку. Дафна хихикала:
— Вот забавы и кончились.
Старик вдруг выдал:
— Билл, немедленно поезжайте домой. Поговорите с Элен до того, как это сделает он.
Свежеобретенная уверенность в себе не оставляла меня. Я предложил:
— Не безопаснее было бы сразу же позвонить ей?
— Так позвоните.
Шагнув к телефону, я сделал вид, словно и вправду собираюсь звонить. Но, подойдя к нему, обернулся:
— Наверно, лучше, если бы с ней поговорили вы…
Он тут же насупился, как всегда, когда подчиненные предлагали хоть какое-нибудь изменение к его планам. Но годы работы в фирме придали мне опыта. Я сделал мину молодого предприимчивого сотрудника.
— Дело в том, что с Элен могут возникнуть проблемы. Платит ей Бетси, а я, ну, знаете, как это бывает. Не пользуюсь я у нее авторитетом. Зато вас она прямо обожает. Любое предложение, исходящее от вас…
Со Стариком никогда не знаешь, то ли ты его ублажил, то ли, примет это как должное. Но наморщенный лоб вдруг разгладился, и, пожевав губами, он вдруг стал раздувать свои подбородки, словно жаба, которую щекочут соломкой.
— Тогда… ладно, мой мальчик… видимо, ты прав… да, да.
Он махнул рукой в сторону телефона. Это значило, что я должен набрать номер.
Он никогда не набирал номер сам, если кто-то был рядом. Вращая диск, я прекрасно понимал, чем рискую. Отвращение Элен ко мне может оказаться сильнее ее почтения к Старику. В припадке оскорбленного ханжества вдруг может выложить ему всю историю с Анжеликой. Но все же я надеялся, что она не сделает этого.
Услышав ее холодный, бесцветный голос: «Квартира Хардингов», я передал трубку Старику. Тот уже придал своему лицу подобающую мину — бодрое, демократичное, добродушное выражение, заготовленное для официальных банкетов.
— Элен? Это Кэллингем. Доброе утро, Элен. К сожалению, произошла небольшая неприятность, и теперь нам нужна ваша помощь. Мистер Хардинг все объяснит как следует, но поговорить с вами я хотел сам. Одного знакомого мисс Дафны нашли убитым. Полиция, разумеется, занялась расследованием. Мы решили, что будет гораздо лучше, если скажем, что мисс Дафна ужинала вчера вечером с мистером Хардингом и осталась там на ночь. Так что если к вам явится детектив, некий лейтенант Трэнт, просто скажите ему, что подавали им ужин и что мисс Дафна спала в комнате для гостей. Понимаете?
Он произнес все так непринужденно, что это звучало вроде заурядной просьбы к соседке одолжить какую-то мелочь. И еще доверительнее он продолжил:
— Кстати, Элен, как дела у вашей племянницы, я имею в виду ту несчастную больную малютку… В самом деле? Это достойно всяческого сожаления. Послушайте, Элен, я очень рад возможности поговорить с вами. Знаете, последнее время я много об этом думал и мне пришло в голову, не умнее ли переправить девочку сюда, самолетом. Не сомневаюсь, британские врачи превосходны, с ними никто не сравнится. Но будь она тут, с нами, и вам, и вашей сестре полегчает…
На миг он умолк, прислушался, а потом добродушно, как дед-мороз, расхохотался.
— Ах, не чудите, милая девонька! Ваши проблемы — это наши проблемы. Мы все считаем вас членом семьи, вы же знаете. И не вздумайте утверждать, что цена авиабилета может меня разорить… Не надо благодарить, Элен. И не забудьте, Элен, что вы должны сказать, если придет лейтенант Трэнт.
Как только положил трубку, доброжелательное выражение тут же исчезло с его лица.
— Объясните ей все подробно, когда вернетесь домой, Билл. На той неделе я к вам заеду и выпишу чек для племянницы.
Потом хриплым хрюканьем дал понять, что опасность миновала и что нечего утруждать его более этой проблемой. Я невольно им восхитился. И с лейтенантом Трэнтом, и с Элен он все уладил без малейших усилий, без малейших угрызений совести. Они были лишь мелкими препятствиями, которые нужно было преодолеть, чтобы восстановить нужный порядок вещей. Таким сделали его годы господства, годы положения, дававшего ему неограниченные возможности.
Но кроме восхищения им я почувствовал известное уважение к себе. Ведь мне удалось миновать все подводные камни и создать для себя хоть какую-то возможность спасения.
Дафна закурила и удобно развалилась на одной из кушеток.
— Ну что? — спросила она. — Вам не кажется, что я неплохая актриса? Таланта мне не занимать. Разве ты не гордишься мной, папа?
Кокетливо потянувшись, она вызывающе ухмыльнулась отцу, как раз проходившему мимо. Старик замер и вдруг неожиданно отвесил ей звонкую пощечину.
— Горжусь? После твоей вчерашней выходки? — Он трясся от ярости. — Убирайся! Вон с глаз моих!
— Но, папа, — захныкала Дафна.
— Марш в свою комнату!
Дафна на миг замешкалась, словно прикидывая, стоит ли возражать. Потом, бледная и насупленная, вылетела из библиотеки. Старик, обернувшись, взглянул ей вслед. На лице его, кроме ярости, вдруг появилось нечто, чего я раньше еще никогда не видел. Тревога, если не страх. «Так вот как безгранично он ее любит», — сказал я себе. Впервые в жизни я вдруг поймал его на чем-то схожем с нормальным человеческим чувством. Это меня тронуло и растрогало.
Казалось, обо мне он забыл. Просто стоял с поникшими широкими плечами, с неожиданно обабившимся лицом, охваченный этой странной смесью любви и отчаяния.
— Ну, — сказал я, — пожалуй, я пойду.
Мой голос словно разбудил его. Стремительно обернулся. В лице его вдруг осталась лишь бешеная ярость — оно вновь приобрело то самое надутое и убийственное кэллингемовское выражение, которое я так хорошо знал.
— Всё вы! — заорал он. — Вы и Бетси! Вы что, спятили? Поощрять ее глупости, лгать мне, покрывать ее…
Он орал на меня минут пять. Слушая его, я ужаснулся той ловкости, с которой Дафна сумела все переврать так, чтобы вся вина пала на меня и Бетси.
— Вы же знали, что он опасный псих. Это увидел бы и слепой. А вы просто бросили ее в его объятия! Поддерживали ее невероятную влюбленность! А когда он напал на нее, когда как-то ночью набросился на нее, как дикий зверь… что вы тогда сделали? Ничего вы не сделали. Бетси мне лгала. Рассказывала мне по телефону сказки. Господи, если бы вы пришли ко мне, если хотя бы намекнули, что происходит…
Пока он извергал все эти домыслы, я даже не пытался защищаться, частично потому, что с удовлетворением отметил, как много все-таки мне удалось от него утаить, но частично еще и потому, что мне было его жалко, а ему все это явно помогало разрядиться. Потом я заметил, что взрыв гнева понемногу стихает. Но не поток неудержимых слов. К этому я у Старика уже привык. Начав кого-нибудь шпынять, он возбуждался, наслаждаясь собственной речью. Зато я был избавлен от худшего: он быстро перешел к своей излюбленной роли — роли владыки бесконечно милостивого и всепрощающего.
— Ну, Билл, вы и Бетси ведь интеллигентные люди. И раз уж это случилось, должны понимать, как глупо вы себя вели. Не стоит больше об этом. В конце концов, ничего катастрофического не произошло.
— Нет, сэр.
Уголки его губ дрогнули в усмешке.
— Если на то пошло, я ловко все устроил, не так ли? От Элен этот полицейский ничего не добьется.
— Нет, сэр.
— И не думайте, что я не ценю вашу поддержку. Не будь вас, возникли бы большие проблемы.
— Мне тоже так кажется.
Он посмотрел на меня в упор.
— Я рад, что ты женился на Бетси. Всегда боялся, что она останется в девках или, еще хуже, попадет в лапы какому-нибудь охотнику за приданым, который будет водить ее за нос и изменять с какой-нибудь статисточкой из ревю, короче, от кого пришлось бы избавиться. Но дело приняло иной оборот. Вы надежный и порядочный парень, Билл. Я горжусь тем, что у меня такой зять.
На миг я почувствовал, что балансирую на краю пропасти. И тут Старик превратился в делового, требовательного шефа, показывающего пример всем сотрудникам.
— Так, мой мальчик, пора с этим заканчивать. У нас полно работы. Я ухожу к себе. Блендон сегодня летит в Лос-Анжелес, вы в курсе? Нужно заняться им как следует. Приходите, пообедаем вместе. Но вначале закончите все с Элен.
Он шагнул к дверям, но тут же довольно театрально, словно стараясь показать, что только что вспомнил, обернулся.
— Ах да, Билл, вот что еще я вам хотел сказать. Вчера мы получили медицинское заключение бедняги Лэмберта. Ему придется отказаться от поста вице-президента.
Когда он замолчал, откашлявшись, чтоб подчеркнуть важность своего решения, зазвонил телефон. Кивнул, чтобы я снял трубку. Я чувствовал, что он хотел сказать, и, идя к аппарату, испытывал странную смесь возбуждения и обиды. На связи был отель «Бельвью Стратфорд» из Филадельфии. Звонила Бетси. Но, как ни странно, ее голос не вызвал у меня чувства вины, а только внезапное теплое ощущение радости и безопасности.
— Я позвонила домой, и Элен мне сказала, что ты, скорее всего, у отца. Билли, ты видел газеты?
— Да, все мы видели.
— Меня это потрясло. Надеюсь, все в порядке, а? Хочу сказать, с Дафной…
— Да-да, — поспешил уверить я, — все в порядке.
— Правда?
— Конечно. Не беспокойся. Я все расскажу при встрече. Ты вернешься сегодня вечером, как намечала?
— Да. Здесь все идет отлично. Хелен Рид просто великолепна. Ах, Билли, ты даже не знаешь, как мне полегчало. Я так перепугалась. Думала…
Старик похлопал меня по плечу и протянул руку к трубке. Я тут же послушался.
— Доброе утро, Бетси. У меня для тебя есть новость. Я как раз собирался сообщить Биллу, но будет лучше, если послушаешь и ты. Лэмберт уходит на пенсию. Вчера получено заключение врачей. И я пришел к выводу, что только один человек в нашей фирме способен принять у него дела. Моя милая Бетси, отныне ты жена вице-президента.
Размашистым жестом он вернул трубку на аппарат. Довольно ухмылялся до ушей.
— Пока не распространяйтесь об этом, Билл. Не хочу, чтобы это разнеслось раньше, чем будет оформлено официально. Но это дело решенное. Можете не сомневаться. Даю вам слово.
Я не питал никаких иллюзий. Сияющая мина была все той же маской, маской для Элен. Элен он купил билетом в Америку. Теперь хочет купить меня. Как бы глубоко ни увяз я во лжи, но гордости еще не утратил, и она вдруг прорвалась вспышкой гнева:
— Когда это вас осенило, мистер Кэллингем? Десять минут назад? Если это так, мне ничего не надо. Если я не заслуживаю этого места за свои собственные качества, — плевать мне на него.
Это было слишком неумно, но зато я сразу ощутил удовлетворение. Парадная улыбка тут же исчезла. На миг по лицу Старика скользнула тень угрозы. Но тут же в глазах мелькнула искорка удовольствия.
— Ну, вам, однако, палец в рот не клади. Прекрасно понимаете, что к чему. Разумеется, Билл. Разумеется, это место вполне заслужили вы сами. И теперь вы это доказали. Дэйв Мэннерс никогда бы не рискнул сказать мне нечто такое в глаза.
Он долго в упор глядел на меня. Потом его взгляд ушел в себя, лицо сразу стало усталым. И тут, словно не видя меня, он вышел из комнаты.
Оставив апартаменты Кэллингема, я поехал домой в такси. Время меня подгоняло. Шел одиннадцатый час; к часу Старик ждал меня на обед с управляющим нашим тихоокеанским филиалом. До этого нужно было переговорить с Элен, ибо Старик непременно поинтересуется, как все прошло. Но если я не свяжусь с Полем и Анжеликой, решающее алиби для нее останется лишь планом у меня в голове, и мое спасение окажется лишь шаткой возможностью.
Входя в квартиру, услышал из гостиной голос Элен. Вначале я решил, что она говорит с Рикки, но потом сообразил, что его еще с час назад Элен должна была отвезти в школу. Вошел в комнату. На подлокотнике кресла сидел лейтенант Трэнт.
При виде его у меня перехватило дыхание. Не ожидал, что он появится так скоро. Увидев меня, Элен тут же вскочила. Считала «неприличным» сидеть в присутствии своего работодателя — кроме, разумеется, детской. Она даже считала, что по положению ей вообще нечего делать в хозяйских комнатах. Эти мелкие знаки уважения должны были меня успокоить. Но атмосферу в гостиной определяла не Элен, а присутствие лейтенанта Трэнта. И он поднялся мне навстречу. Стоял там, улыбаясь мне все с той же ненавязчивостью, как до того у Старика. Но уже не казался мне таким неопытным и совсем не таким наивным.
— А, мистер Хардинг. Мы как раз вспоминали вас с мисс Ходжкинс. Мне хотелось бы поскорее разделаться со всем этим. — Повернулся к Элен, которая уставилась в пол, — неприметная гувернантка, пятое колесо в телеге.
— Так, мисс Ходжкинс, вашими ответами я полностью удовлетворен. Полагаю, нет нужды вас больше задерживать.
Элен вышла из комнаты. Я был почти уверен, что она до последней мелочи выполнила все указания Старика. Но все же лейтенант Трэнт меня чем-то беспокоил. Я как на иголках ждал, чтобы он наконец ушел и я мог у Элен все выяснить. Но он совсем не спешил. Более того, снова уселся на подлокотник.
— Ну, — сказал он, — еще, разумеется, рано делать выводы. Но пока что мы не слишком продвинулись.
— Это плохо, — согласился я.
— Проблема, главным образом, в том, что я до сих пор не нашел никого, кто его в самом деле бы знал. Только Брауны из того дома, и те его едва знали в лицо. Квартиру ему сдала мать миссис Браун. В Нью-Йорк он приехал только недавно. Мне кажется, из Калифорнии.
— Да, точно.
Разумеется, я предполагал, что полиция мгновенно установит связь между Джимми и Анжеликой. Но тут я вспомнил, что сказала мне Анжелика при второй нашей встрече: что она никогда не была на квартире Джимми, всегда он приходил к ней. Значит, пока единственными свидетелями Трэнта остаются Брауны, об Анжелике он вообще не узнает.
Трэнт, отвернувшись, разглядывал картину над камином.
— Такое мог, конечно, натворить заурядный грабитель, но там нет ни малейших следов взлома. Я весьма разочарован, что никто из вас не смог дать мне ни малейшей зацепки. Говорите, вы его едва знали?
— Да, точно.
— Вы познакомились в Нью-Йорке?
Этот вопрос был произнесен таким же равнодушным, таким же безразличным тоном, как и все остальное. Он даже не глядел на меня. Я был почти убежден, что все это ничего не значит, что он просто выполняет предписание и собирает информацию. Но хотя мне и полегчало в отношении Анжелики, напряжение, которое он у меня вызывал, усиливалось.
Попытался ответить в тон ему:
— Да, мы познакомились с ним в Нью-Йорке. Он был другом одного из моих знакомых по Европе. Притащил мне в контору рукопись своего романа — в надежде, что я помогу его пристроить. Именно там он познакомился с Дафной.
— Вероятно, вы можете назвать имя вашего общего знакомого по Европе, мистер Хардинг.
— Чарльз Мэйтленд, — быстро ответил я. — Но мне ужасно жаль, я понятия не имею, где он сейчас.
— Та-ак, — он снова очаровательно улыбнулся. Встав с подлокотника, подошел поближе к картине над камином, чтобы как следует ее разглядеть.
— Это Бюффе, да?
— Да, — я слегка удивился. Что это за полицейский, который разбирается в современной живописи?
Изучая картину, он продолжал:
— Кое-что мы все-таки знаем. К сожалению, немного. Вчера вечером, около шести, Брауны постучали к Лэмбу и спросили его, не пойдет ли он с ними в гости. Тот ответил, что у него уже назначена встреча. Так что, видите, в ту ночь он точно кого-то ждал, с кем-то должен был встретиться, разве что ему не хотелось никуда идти и это просто была отговорка.
Лейтенант Трэнт перестал разглядывать Бюффе и повернулся ко мне. Полез в карман пиджака.
— Единственное, что мы нашли — и к холостяцкой квартире это не слишком подходит — это вот что, мистер Хардинг. Очень сомневаюсь, что вы сможете это опознать.
Вытащил руку из кармана. На его ладони лежал перстень моей матери, который я перед свадьбой подарил Анжелике.
И тут я понял, что боюсь его. Никакого разумного повода для страха все еще не было. В тоне его не было и следа подозрения, и смотрел он на меня по-дружески, без всякой профессиональной настороженности. Но меня давило неотступное ощущение, что он не верит ни единому слову, не верит с самого начала, и оно вызывало страх, соединенный с удивлением и тоской при взгляде на перстень.
— Это женский перстень, — сказал я.
— Да, — подтвердил Трэнт и добавил: — Ну что ж, видимо, это просто какой-то сувенир. Остался от бабушки, например. Судя по стилю.
Перстень он сунул обратно в карман. Потом со все той же удивительно плавной элегантностью склонился к креслу и выловил из его глубин толстый бурый конверт, который я у него уже видел в квартире Старика. Осторожно его открыв, достал из него предмет, завернутый в носовой платок.
— Вот что у меня есть, мистер Хардинг. — С педантичной деликатностью начал разворачивать платок. — Не знаю даже, почему я с ним так осторожничаю. Отпечатков пальцев там нет. Это мы уже проверили. Нашли его рядом с ним на полу. Думаю, нам нетрудно будет найти владельца. А если это удастся, будет за что зацепиться.
Между тем он, наконец, развернул платок и я увидел, что там было… Кольт 45-го калибра, старый, ободранный автоматический пистолет. И хотя за последние три дня я о нем и не вспоминал, но узнал мгновенно. Это был пистолет, который я видел у Анжелики.
Голос лейтенанта Трэнта показался мне вдруг неестественным, как звучащий с плохой магнитофонной ленты.
— Старый хлам. Куплен, скорее всего, в ломбарде. Конечно, понадобится некоторое время, но все равно мы его выследим. — Он хохотнул. — Только чувствую, заведет он нас в тупик. Или выяснится, что Лэмб купил его сам.
Снова тщательно завернув пистолет в платок, поместил его в пакет, а тот засунул под мышку.
— И еще кое о чем я хотел вас спросить, мистер Хардинг.
Я поднял на него глаза, надеясь, что мне все же удается контролировать выражение лица. Он же опять улыбнулся. Почти нежно.
— Вы, случайно, не тот Уильям Хардинг, который написал «Зной юга»?
Я ожидал чего угодно, только не этого.
— Да, это в самом деле я.
— Надеюсь, простите меня за навязчивость. Знаю, как авторам надоедают. Но я эту книгу прочитал трижды. Думаю, это один из лучших романов о годах войны. — Он похлопал по конверту. — Ну, у меня дел полно, у вас тоже, так что я лучше пойду.
Он шагнул к дверям.
— До свидания, мистер Хардинг.
— До свидания, лейтенант.
Дверь за ним закрылась, но мне казалось, что он не ушел. Все еще чувствовал его приветливый взгляд, все еще слышал его негромкий голос, в котором не было даже и признака обвинения. Перстень Анжелики был найден в квартире Джимми, и пистолет Анжелики служил орудием убийства. Меня вновь охватил панический страх, но я с ним справился. Оба эти обстоятельства можно было объяснить как угодно, и ни одно из них не могло служить обвинением. К тому же расклад времени говорил мне, что с убийством она не имела ничего общего. Но только Трэнт, несомненно, выследит происхождение оружия, а значит, упрется в нее. Так что неприятности не заставят себя ждать.
Но на раздумья времени не было. Стряхнув с себя оцепенение, я отправился за Элен. Та была в детской. С точки зрения ее заботы о социальных условностях, нигде больше она не могла быть. Кухня была так же ниже ее уровня, как Бетси, я и наша гостиная — выше.
И снова вязала. Какой-то бесконечный розовый мешок непонятного назначения. Детское платьице, что ли? Я ожидал ледяного осуждающего приема, вроде того, что был утром. Но, к моему удивлению, на ее лице появилась заговорщицкая, почти кокетливая улыбка. Этого нужно было ожидать. Разумеется, все от щедрот Старика. Я уже не был ужасным, развратным мистером Хардингом, а только зятем милого, дорогого мистера Кэллингема. Меня это приободрило.
— Все прошло гладко, Элен?
— Ах да, сэр. Я сказала все так, как меня просил мистер Кэллингем.
— А как это воспринял Трэнт?
— Я уверена, нормально, сэр.
Поскольку она была любезна, я тоже избрал любезный тон.
— Мистер Кэллингем вам весьма благодарен. Знаете, Дафна сегодня ночью была одна, а до того часто встречалась с тем молодым человеком. Мистер Кэллингем решил, что будет лучше, если представить все таким вот образом.
Она понимающе кивнула.
— Разумеется, сэр. Я все понимаю, сэр. Это был тот симпатичный мистер Лэмб, да?
— Да, — подтвердил я. — И кстати, мистер Кэллингем просил меня вам передать, что заедет сюда на следующей неделе и устроит все, что касается вашей племянницы.
Произнеся эту бестактную фразу о взятке, я испугался, что испортил дело. Но, видно, я недооценил ее корыстолюбия. Бросив вязание, она всплеснула руками. Лицо ее сияло, прямо пылало от восторга.
— Ах, мистер Хардинг, если бы вы знали, какое это будет счастье для моей сестры, не говоря уж о бедняжке Глэдис… Мистер Кэллингем — святой, сэр. Я так считаю, настоящий святой.
Эта новая Элен показалась мне настолько неопасной, что я почти без раздумия рискнул вступить на зыбкую почву.
— Что касается той другой проблемы, Элен, раз уж мистер Кэллингем придает такое значение тому, что мы с Дафной были здесь вчера вечером, полагаю, вы согласитесь, что будет разумнее, если мы оба забудем о том…
— Ах да, сэр. Конечно, разумеется.
Рот ее растянулся в широкой ухмылке, открывая розовые десны. Еще никогда я не видел у нее попытки двусмысленно улыбнуться.
— Такие мелочи порою случаются, не так ли?
— Да, бывает, — сказал я.
— И разумеется, вы не хотели бы сердить миссис Хардинг, конечно, нет, сэр. Она всегда так любезна и заботлива.
Я вдруг представил возвращение Бетси и подумал о ней с чистой радостью, и даже с чувством искренней благодарности.
— Вот именно, — сказал я. — Она милая и заботливая.
Широкая ухмылка не исчезла, но глаза сильнее раскрылись от гордого ощущения, какую она получила надо мной власть.
— Я убеждена, вы полюбите малютку Глэдис, сэр. Она такая миленькая и тихая, как мышка. Когда вылечится и выйдет из больницы, они с тетушкой могли бы тут погостить подольше — они не будут мешать ни вам, ни миссис Хардинг, вы их и не услышите. А у Рикки была бы милая маленькая приятельница.
Нужно было ожидать, что Элен, войдя во вкус, одной взяткой не ограничится. И раз она теперь в открытую объявила свою цену, мне пришло в голову, что потом она захочет большего. Но даже вылеченная, поправляющаяся малютка Глэдис в далеком будущем была всего лишь безвредным бременем, ничтожной платой за молчание, которое так много для меня значило. Ответил я той же улыбкой, словно скрепив наш уговор.
— Разумеется. Малютка Глэдис может оставаться здесь сколько угодно.
Элен, опять взявшись за вязание, защелкала спицами.
— Вы поговорите об этом с миссис Хардинг, когда она вернется, обещаете, мистер Хардинг?
— Разумеется, поговорю.
— Она такая прелесть, наша Глэдис, и всегда думает о других. Мы всегда называли ее «наш ангелочек»…
С шантажом я бороться не собирался, но не собирался и тратить драгоценное время на жизнеописание малютки Глэдис. С улыбкой во весь рот я извинился и покинул детскую. Позвонил Полю Фаулеру в контору фонда и спросил, могу ли я зайти.
— Разумеется, — ответил тот. — Приходи, конечно. И принеси с собой большой, солидный чек. Ты же знаешь, что нужно Фонду Сандры Фаулер по накоплению мехов, бриллиантов и автомобилей — деньги, деньги и деньги.
В четверть двенадцатого я все еще был в пути к правлению фонда на углу Тридцатой и Лексинггтон-драйв. Такси едва ползло. Черепаший темп действовал мне на нервы, но зато задержка, по крайней мере, дала возможность подумать, что можно сделать для Анжелики. Хотя мое уважение к Трэнту, как к противнику, сильно возросло, я не опасался, что мой план может не удастся. Поль и Сандра не имели никаких контактов с Джимми. Трэнт и не заподозрит об их существовании, пока я не выставлю их как свидетелей, которые подтвердят алиби Анжелики. Так что у нас будет достаточно времени, чтобы как следует все отрепетировать.
Мне начинало казаться, что этот новый мир борьбы и притворства не так уж и страшен. Ничего особенного, просто в личной жизни нужно пользоваться отработанной тактикой фирмы Кэллингема. И нечего бояться, убеждал я себя. И даже о своем повышении я начал думать с удовлетворением, сменившим прежнюю иронию. Я — вице-президент. А Дэйв Мэннерс — нет. Как бы там ни было, это произошло.
Поля я застал в его кабинете, ноги на столе, в руке телефонная трубка. Как раз кого-то охмурял, жестом поприветствовав меня.
— Ну разумеется, миссис Малле… безусловно, миссис Малле, вся сумма взноса не подлежит налогообложению — если у вас возникло хоть малейшее сомнение, достаточно проконсультироваться с вашим юристом…
Он хитро ухмылялся, строя мне отчаянные гримасы. У Поля были самые голубые и самые хитрые глаза, которые я когда-либо видел. Глаза, которые замечали все и которым все казалось забавным и прелестным. Один взгляд на него, в измятом, немыслимо дорогом костюме, с десятидолларовым галстуком, сбившимся на сторону, и, кашемировых носках, сползших на ботинки, меня успокоил. Я чувствовал, как исчезают последние угрызения совести, которые еще оставались.
— Тысяча долларов, миссис Малле? Прекрасно, миссис Малле, вы просто волшебница… Фонд Бетси Кэллингем считает вас в числе своих главных благодетелей, вы окажете огромную помощь в борьбе с лейкемией. Это… да, миссис Малле, я в восторге, просто не чую под собой ног от радости… Ах, какое это наслаждение — делать людям добро! До свидания, дорогая миссис Малле…
Швырнув трубку на место, он снова развязно ухмыльнулся. Потом смерил меня невообразимо серьезным пронзительным кэллингемовским взглядом и выдал:
— Мистер Хардинг, дорогой, вы, несомненно, слышали, что американская медицинская ассоциация окончательно установила не только причину лейкемии, но и причину всех болезней вообще. Все болезни — все без исключения возникают под действием гнусного вируса под названием «Кэллингемит», который проникает в организм через поры на кончиках пальцев, стоит коснуться любой печатной продукции издательской фирмы Кэллингема. Во имя науки, мистер Хардинг, во имя еще не родившихся поколений наша обязанность — бдить дни и ночи, пока это проклятье рода людского до последнего экземпляра не сгинет с лица земли. Аминь!
Поль еще ничего не знал об убийстве Джимми. Когда я рассказал, снял ноги со стола, выпрямился и взглянул на меня уже серьезно. Тут я начал рассказывать ему всю историю с Анжеликой. Получилось неожиданно легко, и я здорово излил душу. Мне казалось, что я вижу все скорее его, чем собственными глазами, словно я очистил рассказ от всех своих личных переживаний, и он звучал как одна из тех светских шутливых историй, которые в таком ходу на коктейль-парти. Уже в самом начале рассказа Поль начал ухмыляться, а когда я описывал, как Элен застала нас, смеялся уже во весь голос, и совсем уже умирал от смеха, услышав, в какую ловушку загнало меня желание Кэллингема создать Дафне алиби. Но в его смехе не было ничего обидного; с исключительным сочувствием он тут же оценил ситуацию и все ее возможные последствия. Первой, о ком он вспомнил, была Бетси. Прежде всего нужно уберечь Бетси, это само собой разумеется. Но не забыл он и про Анжелику и тут дал мне фору.
— Бедняжка! А как она была хороша! Самая красивая девушка из всех, кого я знал. Да, Билл, прими мои соболезнования. Ты так все запутал, что диву даешься, как такое вообще может случиться. Но тут дело нешуточное. Что ты предлагаешь?
Я изложил ему свой план, по которому он и его жена должны были обеспечить Анжелике алиби. Поль принял его, ни минуты не колеблясь. Но в голубых глазах появилась тень сомнения.
— Поли! Она такая робкая… Думаешь, справится?
— Может быть.
— Ну ладно, в конце концов это неважно. Прежде чем тот полицейский до нас доберется, у нее давно вылетит из головы, чем занималась в тот вечер. А если вдруг что-то и вспомнит, можем ей залепить ротик пластырем и объяснить твоему лейтенанту, что она страдает застарелым психозом — микробофобией.
Наклонившись ко мне через стол, похлопал по плечу.
— Спокойно, дружище. Тебе не о чем беспокоиться. Бывшая миссис Хардинг провела вечер у нас. Это точно. Мы были втроем. Никто к нам не заглядывал. Мы представим самое идеальное алиби в западном полушарии. — Он помолчал. — Кстати, а где вообще Анжелика?
Это может показаться невероятным, но до этой минуты я вообще не думал, где может быть Анжелика. Порекомендовал ей отель «Уилтон» и полагал, она отправилась туда, но что, если… — И я снова занервничал.
— Думаю, что в «Уилтоне».
— Думаешь! Нужно позвонить туда и выяснить. — Он махнул рукой в сторону телефона. — Скажи, пусть немедленно идет сюда. Поли — хочешь верь, хочешь нет, — на сегодня запланировала экскурсию по магазинам. И сейчас ждет, что я поведу ее на какой-нибудь разорительный обед, а после него выбросит наш неприкосновенный запас на очередную безвкусную тряпку. Давайте пообедаем вчетвером; посоветуем Анжелике, как быть, и все уладим.
— Не получится, — сказал я. — У меня встреча со Стариком и одной большой шишкой.
Мельком я взглянул на часы. Половина первого. Моя нервозность возрастала.
— Вначале вы встретитесь с Анжеликой и все ей объясните. А я, как только освобожусь…
Протянул руку к телефону. Тот вдруг зазвонил. Поль поднял трубку и захрипел, как инопланетное чудовище:
— Поль Фаулер у аппарата… Ах, дорогая, привет, где ты?.. Да? Но, девочка моя, ты… Что?
Слушая, он вдруг потемнел лицом.
— Что? И ты ему? Но нет, девочка моя… конечно нет. Да, но, конечно, жаль… Нет, девочка моя, ничего. Нет, нет, выбрось это из головы. Немедленно приезжай… Да, дорогая, ты знаешь, как я тебя люблю, хотя это звучит ужасно неправдоподобно.
Положил трубку. Когда взглянул на меня, лицо его показалось осунувшимся, хоть он и пытался ободряюще мне улыбнуться.
— Не выйдет, — сказал он. — Придется придумать что-то другое.
— Как это — не выйдет?
— Твой детектив знает свое дело. Видимо, Дафна упомянула ему о нас. И он явился к Поли. Только что ушел, потому она и звонила. Помимо всего прочего, спросил ее, чем мы занимались вчера ночью. Разумеется, она ответила, что мы провели вечер вместе — одни.
Я вдруг почувствовал, что лейтенант Трэнт стоит где-то рядом, тихо, скромно, с потупленным взглядом. Тут я вспомнил, что Дафна действительно упомянула фамилию Фаулеров. Только мельком, просто вскользь. Говорила что-то о том, как мы с Бетси устроили вечеринку для Джимми и что Бетси и Фаулеры были от Джимми в восторге. И все. Но лейтенант Трэнт этого не упустил, моментально выяснил, кто такие Фаулеры, и, руководствуясь своей дьявольской интуицией, прямо от меня отправился к Поли.
Этим раз и навсегда обезвредил Фаулеров и отрезал от нас Анжелику: теперь она осталась в стороне, совсем одна, лицом к лицу с противником, угрожающим всем нам.
Мое растущее испуганное уважение к Трэнту снова вызвало прилив былой злобы к Анжелике. Все это ее вина. Она — наше проклятье, она угрожает нам всем, ее вообще не должно быть на свете.
Поль следил за мной, взгляд стал напряженным.
— Ну, Билл, что будем делать?
— Не знаю.
— Во всяком случае, позвони ей. — Вытащив телефонную книгу, он полистал ее, нашел номер и набрал.
— Отель «Уилтон»? Позовите к телефону миссис Анжелику Хардинг.
Я следил за ним, все еще не способный связно мыслить, и с ужасом думал, что буду делать, если Анжелики там не будет, если не найдем ее вообще.
— У вас не зарегистрирована Анжелика Хардинг?
При этих словах сердце у меня ушло в пятки.
— Подождите минутку. — Взглянул на меня. — Как ее звали до замужества?
Это мне и в голову не приходило.
— Робертс, — прошептал я.
Поль сказал в трубку:
— А как насчет Анжелики Робертс? — Напряжение с его лица спало. — Есть? Отлично. — Он ухмыльнулся. — Анжелика? Минутку — передаю трубку.
Я сгорал от желания отомстить ей за то, что, сверх всего прочего, она еще оскорбила меня этим именем.
— Анжелика?
— Привет, Билл.
Голос ее так быстро вернул человеческий облик ее абстрактному призраку, что меня это просто поразило.
— Знаешь, что случилось с Джимми? — спросил я.
— Что с Джимми?
— Ты не читала газет?
— Газеты? Я носа не высовывала из комнаты. А что должно было попасть в газеты?
— Он мертв. Сегодня ночью его нашли в квартире убитого, застреленного.
Слышно было, как у нее перехватило дыхание. Наступила долгая напряженная тишина. Наконец, голосом таким слабым, что я едва слышал, выдохнула:
— Ах, нет. Нет, это невозможно.
— Возможно.
— Кто это сделал? Кто его убил?
— Это не наша забота.
— Билл, где ты? Мне можно приехать к тебе?
— Нет, — сказал я. — У меня назначена встреча с тестем. Но оставайся в отеле.
— Ладно.
— Что бы ни произошло, никуда не выходи. Оставайся в отеле. После обеда, как только смогу, буду там.
— Хорошо.
— И если явится детектив, некий лейтенант Трэнт, ради Бога, как-нибудь увернись от него.
— Детектив? Ну да, конечно. Понимаю.
— Оставайся в отеле. Ничего не предпринимай, ни с кем не говори, пока я за тобой не приеду.
Положил трубку.
— А теперь мне нужно к Старику.
— Чем я могу тебе помочь, Билл?
— Полагаешь, еще что-то можно сделать?
— Ну, ты же что-то придумаешь.
— Я?
— Ну конечно.
Его ласковое, приветливое лицо, пожалуй, единственное на свете, которому я в тот миг мог доверять, озабоченно смотрело на меня.
— Тут еще одно, Билл. Я помню о твоей жене. Я знаю, это все ерунда, что произошло у тебя с Анжеликой. Во всем Манхэттене не найдется мужчины, который не флиртовал бы время от времени. Тут тебя не в чем упрекнуть. Но подумай о Бетси. Женщины воспринимают все иначе, чем мы, особенно женщины вроде Бетси. Узнай она о вчерашней ночи, если вдруг Элен все выложит, для нее это будет ужасным ударом. Разумеется… — Вдруг он запнулся. — Черт побери, что я тебе рассказываю о твоей собственной жене?
Положил руку мне на плечо.
— Не волнуйся, дружище. Что-нибудь придумаешь. Теперь беги себе к Старику и изображай достойного, способного вице-президента.
Проводил меня к лифту. Когда я входил в него, вновь похлопал меня по плечу.
— Заходи. В нашем фонде ты всегда найдешь распростертые материнские объятия и доброжелательное сочувствие.
В кабинет Старика я успел точно к часу, раньше мистера Блендона. Доложил Кэллингему об Элен. Казалось, его это успокоило. Мистер Блендон был весьма важной персоной. При нормальных обстоятельствах вряд ли я мог бы с ним встретиться. Приглашение Старика принять участие в обеде, видимо, должно было предоставить мне первую возможность заявить себя как преемника Ламберта. Я знал, что должен показать себя, и во время этого бесконечного обеда старался подобающим образом улыбаться, подавать подобающие реплики, чтобы убедить, что я не наивный младенец, протеже по родству, но что умею в нужное время сделать именно то, что нужно. По благосклонной мине Старика я мог судить, что произвожу впечатление, но мук, которых я при этом испытывал, это не уменьшало.
Мистер Блендон у себя в Беверли Хилл привык, видно, крепко пить. Мы пропустили четыре «джибсона» как аперитив, за едой пили вино, а после — бренди. Несмотря на напряжение и отупение от спиртного, я все время отчаянно пытался решить проблему Анжелики.
После второй рюмки бренди мистер Блендон впал в сентиментальное настроение. Ему захотелось «поразвлечься», и Старик, к моему ужасу, тут же порекомендовал меня как проводника в небольшой прогулке по городу. Я уже видел, как провожу остаток дня, сопровождая мистера Блендона по дневным барам и ночным клубам. Но тот в последний момент вдруг заявил, что устал и вернется в отель отдохнуть с дороги.
Только в половине четвертого я откланялся. Взял такси до отеля «Уилтон». Никакого плана у меня не было. Я его просто не мог придумать. Мой мозг отупел от усталости и спиртного.
«Уилтон» был довольно дешевым, унылым, но приличным отелем. В пустом вестибюле, который когда-то соорудили в напрасной надежде, что дела пойдут на лад, я спросил у портье об Анжелике.
— Ваше имя, пожалуйста.
— Хардинг.
— Ах да, мистер Хардинг, дама вас ждет. Поднимаясь в лифте, помнившем старомодных дам с еще более старомодными псами, я вдруг впал в панику — просто был убежден, что перед дверью номера Анжелики стоит лейтенант Трэнт.
Разумеется, его там не было. Я нажал кнопку звонка. Анжелика открыла дверь.
— Полиции не было, — сказала она.
Следом за ней я вошел в неуютный гостиничный номер. На комоде стоял радиоприемник, который включался, если опустить в него четвертак. Потертый чемодан Анжелики лежал на складном столике. Во всей атмосфере было что-то жалкое. И сама Анжелика, с ее тяжелыми волнами черных волос, с ее красотой, из-за которой я так часто предавал самого себя, чье существование действовало на меня так угнетающе и мучительно, выглядела как конец всему. Но я ее не жалел. Ничего к ней не испытывал. Она была только помехой на моем пути, препятствием, которое нужно было устранить.
Выглядела она совершенно разбитой, словно вообще не спала. Закурила. Кисло глядя на меня, ждала, что я скажу. Я вспомнил вдруг, что еще прошлой ночью я в каком-то ослеплении видел в ней свое истинное счастье, а жизнь с Бетси и Рикки воспринимал как сплошные обман и ложь. При мысли об этом все во мне сжалось и вспыхнул гнев. Черт возьми, это она втянула в нашу жизнь Джимми, а все ее безумное, тянущееся уже два года увлечение, ее женская слабость, с которой она покорно льнула к нему, несмотря на все унижения, которым он ее подвергал, и почти так же покорно позволила выгнать ее вон. Однажды связалась с ним — так почему не следила за ним? Почему позволила ему войти в жизнь Дафны? Почему покорно собрала чемодан и притащила его ко мне?
В ярости я заорал:
— Ну, надеюсь, теперь ты довольна?
Я знал, что обвинение это незаслуженное. И понимал, что она может ответить мне тем же. Но ничего подобного. Она просто стояла у окна, волосы тяжелой волной падали на плечи, и казалась грустной и спокойной.
— Расскажи мне о Джимми, — попросила она.
— Что еще можно сказать? Кто-то застрелил его. Прошлой ночью. У него дома.
— Но кто?
— Откуда я знаю? Что я знаю о Джимми Лэмбе? Скорее уж это должна знать ты.
Очень-очень тихо она спросила:
— Думаешь, это сделала я?
Мне хотелось швырнуть ей в лицо:
«Почему бы и нет? Ты была от него без ума, а он ни в грош тебя не ставил. Перед тем как он был убит, вычеркнул тебя из своей жизни».
Но она его не убивала. Время смерти подтвердило это. И я был достаточно в своем уме, чтобы понять, что не время устраивать допрос. Убийцей она не была, была только досадной помехой. Нужно было ее обезвредить — ради Бетси, ради Дафны, ради Старика и, прежде всего, ради меня.
— Я знаю, что ты его не убивала, — сказал я. — Полиция утверждает, что он был убит между половиной второго и половиной третьего. В половине второго ты уже час была у меня.
Так ты уже говорил с полицией?
— Разумеется.
— А та женщина, гувернантка, — тоже?
— Да.
— Значит, тебе пришлось сказать им обо мне. Теперь это раздуют газеты и, разумеется, все узнает Бетси. Господи, какую кашу я заварила! Ах, Билл, если бы ты знал, как мне жаль!
Я видел на ее лице только заботу обо мне и отвращение к себе самой. Господи, что за благородство! И вдруг мне опротивела вся та игра, в которую я собирался ее втянуть, та ложь, которая казалась мне такой ловкой, безопасной и даже остроумной.
— Ты должна знать, — начал я, — что я им о тебе не сказал. И Элен тоже.
И я рассказал ей, что сделал. И, рассказывая это, уже не видел себя — шикарного организатора, триумфально занявшего пост вице-президента, но жалкого чиновничка, летящего куда ветер дует, поступившегося всеми принципами в трусливом желании спасти свою шкуру и угодить хозяину. Было бы много легче, не наблюдай она все это время за мной. Но огромные синие глаза, неотрывно глядевшие на меня, хоть и не видел я в них ни малейшего укора, их сосредоточенный, чуть удивленный взгляд словно оценивал меня, словно говорил: — И это человек, которого я когда-то любила!
И хотя знал, что я только приписываю ей эту роль, не мог избавиться от впечатления, что за ней право морально осуждать меня, и ненавидел ее за это. Кем она себя воображает, чтобы судить меня?
Когда я умолк, она все так же продолжала не отрываясь глядеть на меня. Закурив новую сигарету, едва не равнодушно спросила:
— Значит, вот как обстоят дела?
— Да.
— Ты обязан думать о Дафне. Если полиция меня выследит и у меня не будет алиби, придется рассказать правду и тем самым уничтожить тебя в глазах Кэллингема… но если я не скажу правду, они подумают, что это сделала я.
Эта голая констатация фактов звучала для меня как обвинительный приговор. Но ее тон нисколько не изменился и глядела она на меня все с той же виноватой немой покорностью. Так как я не ответил, спросила:
— Что ты хочешь, чтобы я сделала?
«Умерла — подумал я. — Исчезла. Сгинула бесследно. Нет, никуда она не денется. Анжелика — мой крест, мое проклятье, женщина, созданная для того, чтобы меня погубить».
Стоя спиной ко мне, она смотрела из окна на далекую панораму крыш и труб. Теперь вдруг обернулась.
— Я никогда, знай это, не была в квартире Джимми; он бы меня туда и не пустил. В Нью-Йорке мы были всего несколько недель и еще не завели знакомств. Пожалуй, полиция меня не найдет.
— Не беспокойся — найдет. Джимми был убит из твоего пистолета.
— Из моего пистолета?
— Того, что в ту ночь ты прятала под подушкой. Трэнт нашел его возле трупа и показал мне. Разумеется, я его сразу узнал. Ты знала, что он у Джимми?
Она кивнула.
— Знала. Он его отобрал. Три дня назад.
— Почему?
— Это произошло, когда он пришел сообщить, что женится на Дафне. Видимо, ждал, что я устрою ему скандал. Но ничего подобного я не сделала. Это его взбесило и… Короче, мы были в спальне. Мне удалось достать из-под подушки пистолет. Это его охладило. Позднее, уходя, попросил его у меня. Мол, у него нет денег, хотел его заложить. Ну, я и отдала.
Все это говорила она так спокойно, как о совершенно заурядном эпизоде, который может произойти в самых обычных человеческих отношениях. Я представил их двоих, как они упиваются своей душераздирающей драмой, как ругаются, угрожают друг другу оружием и вдруг, совершенно внезапно мирятся и решают заложить пистолет, чтобы Джимми в каком-нибудь шикарном баре мог угостить Дафну парой коктейлей. Я снова полностью осознал все безумие и беспорядок их жизни, и чувство вины, возникшее у меня до того, совершенно исчезло. Что бы она ни значила для меня когда-то, теперь это была моральная развалина — невротичка, погубленная безумной связью, которую я никогда не смогу понять, но за которую я без малейших угрызений совести могу ее презирать. И от этого нового уверенного ощущения во мне снова проснулось желание чем-нибудь ее обидеть.
— Видно, ты дала ему и мой перстень, чтобы заложить заодно? Полиция нашла его у Джимми в квартире.
Медленно начала краснеть. Вначале красное пятно проступило на шее, потом краска стыда постепенно залила лицо.
— Да, я дала ему этот перстень.
— Чтобы он его сдал в залог?
— А почему бы и нет? — Ее покрасневшее лицо казалось моложе и ранимее, но глаза метали молнии. — Ты же не воображаешь, что я берегла его как сувенир любви?
— В ту первую ночь он был у тебя на руке.
— Ну и что из того, что был?
— Ты!.. — Но я овладел собой. Не имело смысла продолжать в том же духе. Спросил наугад:
— Где ты купила тот пистолет?
— В одном ломбарде на Третьей авеню.
— Сообщила им свое имя?
— Конечно.
— Анжелика Хардинг?
— Анжелика Робертс.
Это я сам должен был сообразить. Когда Поль звонил в отель, уже вышло недоразумение с фамилиями. Но я всегда Бог весь почему воспринимал Анжелику только под нашей общей фамилией и привык к этому. Теперь мой разум снова поспешно заработал: может быть, нас спасет хотя бы эта мелочь.
— Какой ты назвала адрес?
— На Западной десятой стрит. Там, где я жила.
И снова мне показалось что в комнате — лейтенант Трэнт, словно стоит он у меня над душой. Но на этот раз он не представлял для меня угрозы. И Анжелика тоже. Я знал, что справлюсь с обоими.
Трэнт по следам дойдет до ломбарда на Третьей авеню. Несомненно, дойдет. И выяснит имя покупателя пистолета. Но что он, собственно говоря, выяснит? Не имя Анжелики Хардинг, фатально указывающее на меня, а только имя какой-то Анжелики Робертс, жившей на Десятой западной стрит. Отправится туда. Выяснит, что некая женщина под этим именем, которую никто толком не знал, несколько недель снимала там квартиру и потом уехала. Видимо, будет ее подозревать. Наверняка заподозрит, хотя бы уже потому, что купила пистолет и к тому же исчезла в ночь убийства. Но и пусть себе подозревает — как он ее найдет?
Там ее не будет. И в Нью-Йорке тоже. Трэнт напрасно будет искать по всем Соединенным Штатам женщину по фамилии Робертс — самой заурядной фамилии в стране. И лейтенант со всей его дьявольской проницательностью никогда не найдет женщину с совсем другой фамилией, скрывающуюся в захудалом университетском городке где-то в Айове.
Ощущение облегчения и возбуждения вызвали у меня излишний оптимизм. Наконец-то я нашел, за что ухватиться — план простой и надежный. И от Анжелики не нужно было требовать ничего сверх того, что она и так собиралась сделать. И ничто серьезное ей не грозит, ибо Трэнт наверняка отыщет какого-нибудь бандита, собутыльника, просто бродягу, который убил Джимми, и об Анжелике Робертс уже никто никогда не вспомнит.
Снова я казался себе таким же мудрым, как Старик.
Анжелика села на постель. С лица ее исчез румянец, а с ним и все следы внезапной вспышки гнева. Теперь на нем виделась только покорность судьбе, словно говорившее: «Зачем я вообще появилась на свет?»
— На Десятой западной тебя, надеюсь, никто не знает?
— Только женщина, что живет напротив.
— Но она не знает, что ты из Клакстона?
— Конечно, нет.
— Тогда слушай.
Охваченный эйфорией, я не сомневался, что она примет мое предложение, и не ошибся. Ни разу не перебив меня, дослушав до конца, она только тихо произнесла севшим голосом:
— Мой поезд уходит в пять тридцать пять. Сегодня утром я звонила на Пенсильванский вокзал.
Я взглянул на часы. Только пять минут пятого.
— Ты там что-нибудь оставила?
— Да. Большинство своих вещей.
— Чемоданы там?
— Да.
— Тогда дай мне ключи. Я заеду за ними. С Трэнтом рисковать нельзя. Пошлю туда Поля. А ты пока начинай укладываться. Успеем на поезд.
Ни слова не говоря, она шагнула к комоду, взяла сумочку и достала оттуда ключи. Тут я вспомнил о деньгах. Ночью отдал ей все, что было в бумажнике, и ехать в банк было уже поздно.
— У тебя хватит денег расплатиться по счету?
— Все, что ты дал, — цело. Заплатить надо только за номер и сэндвич, который я съела на обед.
— Значит, еще останется. Ладно. На билет я одолжу у Поля.
Полю я позвонил, чтобы выяснить, вернулся ли он с обеда. Был на месте. Я положил трубку. Анжелика, открыв чемодан, начала укладывать платья.
— Когда закончишь, — сказал я, — возьми такси до Пенсильванского вокзала. Жди нас у справочного бюро.
Не отвечая, она молча продолжала укладываться. Спустившись вниз, я взял такси. Приехав в фонд, бегло обрисовал Полю ситуацию, но не успел спросить, что он узнал от Поли о встрече с Трэнтом. Одолжив мне из сейфа казенных двести долларов, он поспешил с ключами на Десятую западную.
На вокзал я добрался к пяти. Анжелика в поношенном черном плаще, с наброшенной на плечи шалью, стояла у стойки. Я зашел в кассы, купил билет до Клакстона и несколько журналов. Вернувшись к Анжелике, отдал ей билет и оставшиеся деньги. Она сунула их в кошелек. Потом мы молча стояли, ожидая Поля.
Появился он минут через десять, с двумя чемоданами. Довольно нахально оскалился при виде Анжелики.
— Привет, Анжелика.
— Привет, Поль.
Поставил чемоданы на пол.
— Я собрал все, что, по моим представлениям, могло принадлежать особе женского пола. Даже пену для ванн. Никогда не знаешь… — Он усмехнулся. — Так, мои дорогие, будьте счастливы и так далее. Мне нужно спешить обратно в контору и к одной прекрасной, очень богатой даме, которую я собираюсь обобрать. Позвони мне поскорее, Билл, тебе стоит узнать, что Поли сказала Трэнту.
Помахал и исчез, прежде чем я успел его поблагодарить. Поезд уже стоял у платформы, пассажиры на перроне спешили к вагонам. Мы присоединились к ним. Я нашел место Анжелики, бросил чемоданы на полку, а журналы на кресло. До отхода поезда оставалось десять минут. Выйдя, постояли немного на перроне.
Не знаю, почему она вышла со мной; не знаю, почему я сам сразу не ушел. Часть меня отчаянно пыталась избавиться от нее, но что-то, какая-то странная ностальгия, меня удерживало. В конце концов, это одинокая, несчастная, потерпевшая поражение женщина, пытающаяся спрятаться в том единственном месте на свете, где ее еще могли приютить. Теперь, когда я от нее избавился, когда понял, что повредить мне она уже не может, почувствовал к ней некое сочувствие — да просто пожалел.
— Я должна знать еще что-нибудь? — спросила она.
— Думаю, нет. Напишу тебе, как будут развиваться события.
— Деньги я тебе верну.
— Забудь об этом.
— Нет, — возразила она. — Нет. Это долг.
У меня вдруг мелькнула мысль, как легко Элен сцапала свою взятку, и как я с извращенным удовлетворением принял место вице-президента. Сравнение было неприятным, и я перестал об этом думать. Толпа на перроне стала редеть. Нас миновал человек с тележкой газет.
— Передай привет отцу, — сказал я.
— Хорошо.
Она была так прекрасна и так одинока… Догадывался, о чем она думает, и сам испугался этой мысли. Неловко сказал:
— Надеюсь, ты там будешь счастлива.
— Счастлива? — Она подняла на меня свои огромные глаза. — Ты полагаешь, я буду счастлива?
— Пожалуй, сейчас ты это не можешь себе представить, но тебе будет гораздо лучше без Джимми.
— В самом деле?
Ее безутешное выражение меня раздражало до невозможности.
— Господи, но жизнь-то на этом не кончена?
— Для тебя — нет.
И вдруг я понял все по ее глазам. Она окаменела от отвращения и ненависти.
— Для тебя ничего не кончено, потому что ты сумеешь все шикарно устроить. Кого-то убили? Уладим. Кто-то слишком много знает? Уладим и это. Кто-то мешает? Посадим в поезд — и все. Этому ты научился. — Она вздохнула. — В самом деле, этому ты прекрасно научился. Ты и твои Кэллингемы — такое сходство натур не часто встречается, просто идеальная семейка!
Резко отвернувшись от меня, она направилась в вагон. Я шагнул следом: «Анжелика…»
Она не обернулась. Поднялась по ступенькам и исчезла в вагоне. Я уходил по перрону. Сердце колотилось от злости. «Пошла она к черту, — говорил я себе, — она не просто моральный урод, а наказание Господне». Что, черт побери, я должен был, по ее мнению, делать? Лишиться места, лишиться жены, все бросить ради какого-то абсурдного принципа, какой-то абсурдной правды?
Но злости моей надолго не хватило. Смешавшись с толпой в вокзальном вестибюле, я говорил себе: «Домой я доберусь после шести; возможно, Бетси уже там». Мысль о Бетси принесла мне блаженное чувство облегчения.
Анжелика была где-то в прошлом. Свою Немезиду я видел в последний раз — и никогда больше.
С вокзала я позвонил Полю. Тот как раз вернулся к себе.
— Поли я пока не сказал ни слова, — сообщил он. — Решил, что не стоит слишком перегружать ее бедную головку.
— Отлично.
— А твой детектив, похоже, ничего не добился. Говорили они всего несколько минут. Она даже не сказала, что знала Джимми еще по Калифорнии. Я похвалил ее за такой умный ход, но бедняжка созналась, что не рассказала только потому, что просто забыла. У тебя все прошло гладко?
— Похоже, да.
— Я рад. Позвони, когда я тебе снова понадоблюсь. Наш фонд к вашим услугам все двадцать четыре часа в сутки.
— Спасибо, Поль.
— Да, кстати, моя работодательница уже вернулась. Вернувшись, я нашел записку, что она звонила. Будь с ней поласковее, Билл.
— Конечно, буду.
— Ты прелесть, Билл. Знаешь, в тебе что-то такое есть. Какой-то шарм, что ли.
— Ну, будь здоров, Поль. Утром пришлю тебе чек.
— За это спасибо. Двести долларов? Этого хватит как раз на духи, что Поли выльет на себя за уик-энд.
Поймав такси, я в отличном настроении поехал домой. Открывая двери, услышал долетавшие из одной из гостиных голоса. Вошел. Там были Бетси и Хелен Рид. И с ними — лейтенант Трэнт. Удобно усевшийся на подлокотник кресла, с коктейлем в руке.
Неотвратимость его появления вдруг вызвала у меня впечатление, что он — только призрачный плод моей нечистой совести. К сожалению, это было не так.
— Билл, — сказала мне Бетси, — ты уже знаком с лейтенантом Трэнтом, не так ли? Он заглянул к нам, чтобы узнать, не могу ли я ему чем-то помочь по делу Джимми.
Трэнт кивнул.
— Дамы уговорили меня выпить с ними, мистер Хардинг. Но, к сожалению, мне уже пора.
— Ну надо же! — воскликнула Хелен Рид. — Убийство в кругах Кэллингемов! Случится же такое!
Я пытался убедить себя, что присутствие Трэнта вполне в порядке вещей. Ему же нужно выслушать Бетси — одну из тех немногих, кто знал Джимми. И опять, как обычно, он опередил меня. Но на этот раз меня это не пугало. Не было ничего, что бы он мог узнать от Бетси.
Жена выглядела устало, но ее счастливая, так шедшая ей улыбка согревала меня и заглушала страх перед Трэнтом. Подойдя, я поцеловал ее.
— Билл, дорогуша, — взмолилась Хелен, — прошу вас, заставьте вашу жену хоть на минутку прилечь! Я сейчас, наверно, год могла бы не вставать. Знали бы вы, как мы все провернули! Столько разговоров, столько суеты… так что вчера в десять вечера мы совсем без сил рухнули в постели. Господи, сколько минералки мы выдули! Сколько перекормленных младенцев осчастливили своими неподражаемыми улыбками! Если еще раз увижу свой черный вечерний туалет с жемчугами, меня стошнит.
— Хелен была великолепна, Билл, — сказала Бетси.
— Великолепна? — переспросила Хелен. — Куда там, божественна, вот! Но что мы делаем, разве так празднуют успех? Билл, Бетси сообщила мне потрясающую новость. Поздравляю! Понятия не имею, что значит быть вице-президентом рекламной фирмы, но не сомневаюсь, что это здорово. Так давайте выпьем!
Бетси ласково окинула меня гордым взглядом.
— Да, Билл, выпьем за это.
Все, включая Трэнта, выпили за меня.
Детектив вскоре ушел, а еще через несколько минут откланялась и Хелен. Я проводил ее вниз, а вернувшись, спросил:
— О чем расспрашивал Трэнт, Бетси?
— Да ни о чем. Только о Джимми. Я не многим смогла ему помочь.
— Надеюсь, не сказала, что Джимми избил Дафну?
— Разумеется, нет. Дафна его вообще не интересовала. Ведь вчера ночью Дафна была здесь с тобой.
Я, разумеется, тут же решил рассказать ей, что мы придумали насчет Дафны.
— Не было ее тут… — начал я.
— Не было? Но лейтенант сказал…
— Так мы условились с твоим отцом.
— Но, Билл, ведь это…
Тут ее перебила кухарка, пришедшая сообщить, что ужин подан.
Когда та ушла, я продолжал:
— Послушай, мы наконец вместе, давай поедим спокойно. Потом я тебе все расскажу. Не волнуйся, бояться нечего.
Она с сомнением взглянула на меня. Я обнял ее и поцеловал, и Бетси прижалась ко мне так, словно была в отъезде много месяцев.
— Я очень скучала по тебе, Билл. Думаешь, когда-нибудь это пройдет?
— Надеюсь, нет.
Целуя ее, наслаждаясь тишиной, покоем и надежностью наших объятий, я не удержался, чтобы через ее плечо не взглянуть на кушетку, где прошлой ночью целовал Анжелику. К моему ужасу, мне это ничуть не мешало. Анжелика была чем-то совершенно нереальным.
После ужина я объяснил, какое алиби для Дафны придумал Старик. Знал, что эта ложь будет ей неприятна. Для дочери Кэллингема у нее было удивительно развито чувство порядочности. Но еще я знал, что, в отличие от Анжелики, она поймет — так было нужно. Все-таки она была дочерью своего отца. Помня, о чем я умалчивал, вся эта часть истории казалась безвредной, поэтому так удивило меня ее беспокойство.
— Но что, собственно, делала Дафна вчера ночью?
— Не знаю.
— Но ты же говоришь, она виделась с Джимми.
— Так говорит твой отец. Часть ночи была с ним, часть — одна.
— Но отец знает, что она делала?
— Пожалуй, да. Дафна говорила что-то в том смысле, что пришлось ему в известной степени выложить правду.
— Значит, открыла ему только то, что сочла нужным. Это ясно. — Бетси встала. — Как же ты и отец можете воспринимать это так спокойно? Создать алиби — это одно, но если Дафна была с Джимми, если их кто-то видел вместе… Ты же ее знаешь. Может преподнести любую неожиданность, и мы не знаем, что произошло…
Ее опасения передались и мне. Разумеется, она была права. У меня еще не было времени подумать о Дафне. Но теперь-то я понял, что такое алиби Трэнт мог играючи опровергнуть.
— Нужно заставить ее рассказать, что произошло, — сказала Бетси.
— Я тоже так думаю.
— Прошу тебя, Билл, позвони ей. Знаешь, как она реагирует на меня. Попроси ее приехать сюда — или мы заглянем к ней.
— Ладно, — кивнул я.
Набрал номер Старика. Трубку снял Генри.
— Да, сэр, мисс Дафна у себя. Сейчас соединю.
Потом я услышал голос Дафны:
— Билл? Как здорово, что ты позвонил. Я под домашним арестом. Папа разгневан — нет слов. Никогда еще я так не скучала.
— Бетси вернулась, — сказал я.
— Тоже мне новость! Небось пышет праведным гневом, да?
— Она полагает, нам стоит поговорить о прошлой ночи — и я тоже.
— А, черт, — выругалась она, — ведь это же надо! — Но потом продолжала:
— Ну что ж, почему бы и нет? Все лучше, чем так сидеть.
— Так что, мы приедем?
— Не можешь оставить ее дома, да?
— Не хотелось бы.
— Ну ладно. Привози ее. Пусть выговорится. Но Билл, дорогуша…
— Слушаю.
— Ради Бога, держитесь подальше от библиотеки. Папа там, и он… просто рассвирепел. Если кого увидит — все равно кого — разорвет его как… как… Ну, как называются эти псы?..
— Овчарки?
— Нет, Билл, не смейся, пожалуйста. Я имею в виду тех, ну, с кривыми ногами, клыками и…
— Бульдоги, — подсказал я.
— Ну конечно, бульдоги. Ты прелесть. — Она повесила трубку.
Я тоже. Бетси спросила:
— Поедем туда?
— Да. Старик запретил ей выходить из ее комнаты. Говорит, он агрессивно настроен и будет лучше не попадаться ему под руку.
— Как она тебе показалась?
— Ну как — Дафна есть Дафна.
— Тебе не показалось… — Бетси внимательно взглянула на меня, и ее беспокойство теперь уже перешло в страх. Это меня испугало.
— Что мне должно было показаться?
— Что, если это она убила его? — вдруг выкрикнула Бетси.
Эта мысль, несомненно, уже приходила мне в голову, но как-то не задержалась. Слишком много других вещей заботило меня тогда куда больше. Но теперь она была высказана и с ней нужно было как-то справиться.
Дафна могла его убить, это точно. Вряд ли нашлось бы что-то, на что она оказалась бы неспособна в припадке фамильного кэллингемовского бешенства.
Вспомнил выражение лица Старика сегодня утром, в котором любовь мешалась с отчаянием, и словно увидел, как он мечется сейчас в сумрачных стенах библиотеки. Но поскольку Бетси выглядела такой расстроенной, а для меня важнее всего была она, то попытался все как-то сгладить.
— Я ее спрашивал. Говорит, она этого не делала. — Заключив Бетси в объятия, поцеловал ее. — Такие мысли и допускать не стоит. Все будет хорошо. Обещаю. Пойди накинь плащ. Уже пора.
Она на миг задержалась в моих объятиях. Заметив, как успокаивается ее лицо, я снова почувствовал угрызения совести. Совершенно обоснованно она боялась, что Дафна могла убить Джимми, и только от того, что я отверг ее предположения, страх ее вдруг исчез. Вот насколько она мне верила.
Пока она ходила в спальню за плащом, я надел свой и ждал ее в холле. Нужно было предвидеть, что мало избавиться от Анжелики. Снова и снова будут всплывать всякие мелочи, чтобы напомнить, какой я обманщик. «Для тебя ничего не кончено, ты все прекрасно сумеешь устроить». Голос Анжелики, дрожащий от отвращения, снова звучал в моих ушах. Я вдруг представил себе ее в поезде. Что она сейчас делает? Читает журналы? Или просто сидит, проклиная в душе такое ничтожество, как я?
Заставил себя думать о другом — о Дафне. От нее тоже исходила опасность, но не для меня лично. Ничто, касающееся Дафны, не могло меня скомпрометировать.
И вот, когда я уже услышал шаги Бетси, направлявшейся ко мне через холл, меня как обухом по голове ударило. Что, если Дафна знала об Анжелике? В одиннадцать Джимми явился к Анжелике и вышвырнул ее из квартиры. Что, если Дафна еще была с ним и он сказал ей, что собирается сделать? «Ты знаешь Анжелику — бывшую жену Билла? Разве он не говорил, что она в Нью-Йорке? Они все еще встречаются».
Обернулся к Бетси. Весь ужас был в том, что хотя я любил ее и нуждался в ней как никогда прежде, она уже не была моей надежной опорой; как и Анжелика, стала теперь угрозой — стала женщиной, которую нужно обмануть, женщиной, которой малейшая реплика Дафны могла открыть всю мою ложь.
Я начал, испытывая отвращение к собственной изворотливости:
— Ты выглядишь очень усталой, дорогая. Помни, что говорила Хелен. Не хочешь ли лечь — я обо всем позабочусь сам.
— Ах нет, со мной все в порядке.
— Но… знаешь, как настроена против тебя Дафна. Может, будет лучше разобраться с ней без тебя?
Она улыбнулась мне, но чувство долга победило.
— Ни в коем случае, дорогой. Я действую ей на нервы, это верно. Но когда она разойдется, я единственный член семьи, кто может с ней справиться. — Взяла меня под руку. — Пойдем.
Машина Бетси, в которой они с Хелен вернулись из Филадельфии, еще стояла внизу. Сев в нее, мы отправились к Дафне. Бетси сидела очень прямо, о чем-то напряженно размышляя.
— Нельзя позволить ей морочить нам голову. Нужно заставить рассказать всю правду.
— Разумеется, — сказал я. Бетси положила руку мне на колено.
— Дорогой, ты молодец. Для отца это должно было быть ужасным ударом. Не знаю, что бы он без тебя делал…
Открывший нам Генри проводил нас прямо к Дафне. Та возлежала на розовой софе. Обернувшись, надменно окинула нас взглядом из-под ресниц.
— Надеюсь, вы принесли мне пилку в буханке хлеба. Папа просто чудовище. За мной приехал Ларри Мортон, хотел пригласить на вечеринку к Ленсдонам. Папа знает, как я хотела пойти, но заставил меня прикинуться больной. Больной! Скоро я в самом деле заболею — какой-нибудь неизлечимой тюремной болезнью. Чтоб ему пусто было!
Она продолжала лежать. Бетси, подсев, поцеловала ее. Дафна взглянула испытующе.
— Ты ужасно выглядишь, милочка. Господи, чем ты занималась в Филадельфии?
Губы Бетси сурово сжались, но я видел по ней, что она решила не поддаваться.
— Нам нужно знать, что произошло вчера ночью. На это достаточно причин. Ты должна это признать.
Дафна еще миг смотрела на нее, потом перевела свои прелестные зеленые глазки на меня. Но я уже чувствовал себя более уверенно. В машине вспомнил разговор, который произошел у меня с Джимми на вечеринке. Джимми просил меня не говорить Анжелике про Дафну — дал ясно понять, что каждая женщина занимает в его жизни строго ограниченное место. Теперь я мог уверенно рассчитывать на то, что Дафна не может знать ничего опасного для меня. Но все равно я был начеку. Улыбнувшись ей, я присоединился к словам Бетси.
— Вот именно. Расскажи нам. Нам нужно быть уверенными, что Трэнт не сможет опровергнуть наше алиби.
— А, этот лейтенант, — Дафна пожала плечами. — Сомневаюсь, что он хоть что-то может опровергнуть. — Скинув с софы одну ногу, она попыталась нащупать туфли. — А впрочем, какая разница? Раз вам так хочется, почему не рассказать? Но одно пообещайте мне: никаких нравоучений! После того, что мне пришлось выслушать от папы, я уже больше не могу.
— Не будет никаких нравоучений, дорогая, — сказала Бетси. — Так что давай рассказывай.
Забыв о туфлях, Дафна поджала ноги под себя.
— Во всем виноваты только вы. Не будь вас, ничего бы не случилось. Джимми бы надоел мне, как человеку со временем надоедает что угодно. Но куда там, вам нужно было вмешаться: вы на меня орали как резаные только за то, что он как-то по пьяному делу пытался меня потрахать, вы меня едва не линчевали, когда я решила с христианским милосердием ему это простить, категорически запрещали мне с ним видеться, угрожали, что расскажете папе… — Покрутила своей рыжей гривой. — Если я чего и не переношу, то это людей, которые лезут не в свое дело. — Косо взглянула на Бетси. — А твоя воспитательная сестринская беседа перед отъездом в Филадельфию — она меня добила, дорогуша. Понаслушавшись всех этих слащавых и добрейших мамочкиных советов от своей любящей сестрички Бетси, я себе сказала: да идите вы все к черту! Вы мне выйти за Джимми не советуете? Так я за него выйду. Понятно вам, да? Так отреагировала бы любая девушка, будь у нее хоть капля уважения к себе.
Во всяком случае, такой реакции следовало ожидать от Дафны Кэллингем. Моя жена удивленно наморщила брови.
— Так ты в самом деле была в него влюблена?
— Влюблена? Этого никогда не знаешь. Он был хорош, и я его хотела. И очаровательные светские красавицы из лучшего общества могут из-за кого-то потерять голову, ты понимаешь? Даже если я не была влюблена, что-то меня влекло и провоцировало.
Исподлобья поглядывая на Бетси, она явно рассчитывала ее ошеломить.
— Теперь все это кажется абсурдным, но тогда выглядело совершенно иначе, серьезно. Он вдруг стал моей судьбой. Когда ты уехала в Филадельфию, я все время была с ним. Сказала ему, что хочу за него замуж, и что действительно за него выйду, и что нам с этим что-то нужно делать. Как мне теперь кажется, он был страшно глуп. Поэтому и ужасно самолюбив. Сказал, чтобы я не волновалась, все будет хорошо. Через пару недель он добьется, что вы все прибежите за ним, и что ты будешь от него без ума, и папа тоже, и что все вы на свадьбу приползете на коленях с миртовыми ветвями в зубах в знак примирения. Тщеславие, мои дорогие. Не что иное, как безумное тщеславие. Этот парень думал, что очаровал бы и льва.
Повернувшись ко мне, повелительно протянула руку. Это была ее фамильная кэллингемовская манера требовать сигарету. Я подал ей одну и дал огня. Выпустив облако дыма, она продолжила:
— Разумеется, я ему сказала, что он наивен. Сказала, что не знает вас и не знает папу. Особенно папу. Если бы я хоть заикнулась папе, что он меня избил, тот не только бы разорвал помолвку, или что там делают, когда запрещают свадьбу, но и собственноручно вышиб бы его лбом двери и прогнал бы его к чертям собачьим, как последнего бродягу. Но он в ответ только улыбнулся, красиво так, просто прелестно улыбнулся. Ну просто хотелось его съесть. И так обстояли дела до вчерашней ночи.
Она взглянула на сигарету.
— Фу, опять эта дрянь с фильтром. Дай мне порядочную сигарету. Я уже взрослая девочка.
Других сигарет у меня не было. Бетси полезла в сумочку и достала пачку. Я повторил обряд прикуривания.
— Вчера вечером, — продолжала Дафна, — я была дома. Папа, к счастью, уехал в Бостон. Свидание с Джимми у меня не было. Я перепутала дату вечеринки у Ленсдонов и ждала, что за мной заедет Ларри. Разумеется, он не заехал, потому что был не тот день, но меня это ужасно расстроило. Ну, я пропустила пару рюмашек. С выпивкой я устроилась просто шикарно чтобы Генри не ябедничал на меня папе, я припрятала бутылку джина и бутылку вермута за книгами в библиотеке, и всегда прошу Генри принести только лед и кока-колу. Нет, видно, я с ума сошла, раз рассказываю вам свои самые интимные тайны! Ну, да Бог с ним, короче, я потягивала свое и была ужасно зла на Ларри, что так меня подвёл, разумеется, была зла на вас двоих и еще больше на Джимми, что он такой неудачник. И тут у меня вдруг родился план. Все из-за отцовского характера. Вы же знаете, какой он. Черт, ну не будем же мы среди ночи обсуждать папу. Он самый прожженный интриган еще со времен юконских казино, но ведет себя как королева Виктория. Было ясно: все можно было устроить, если взяться с умом. Говорю же, меня вдруг осенило. Что могло бы быть для папаши хуже, чем нежелательный зять? На это был только один ответ. Даром что ли, я терпела в детстве такие муки, вынужденная слушать, как он мне вслух читает Диккенса? Так вот, еще невыносимее для папочки, чем нежеланный зять, была бы, — она драматически поклонилась, сверкнув мелкими снежно-белыми зубками, — обесчещенная дочь.
И снова захихикала.
— Это была отличная мысль, нужно признать. Величайшая идея двадцатого века. Брошусь Джимми в объятия, проведу ночь у него, безнадежно «скомпрометирую» себя и поставлю папу перед свершившимся фактом. «Теперь послушай, — сказала бы я ему. — Можешь выбирать. Или разрешишь мне выйти за Джимми, или я расскажу репортерам всех конкурирующих изданий — знаешь же, как они тебя любят, — что обожаемая доченька старика Кэллингема провела вчера ночь с мужчиной в однокомнатной квартире в Нижнем Манхэттене». Вот была бы сенсация! Как цитата из «Дэвида Копперфильда», и, ручаюсь, это бы подействовало.
В комичном воодушевлении она даже захлопала.
— Я-то знаю, подействовало бы. Уже только видеть, как он это воспримет, и то счастье!
«Когда фривольность переходит определенную границу, — пришло мне в голову, — то может быть почти великолепна».
Бетси озабоченно взглянула на нее.
— Так ты поехала к Джимми домой?
— Ну конечно. Зашла в гараж за машиной, дала по газам и тут же была у него. И можете представить, чем он занимался? Был в кухне — в такой ужасной тесной клетушке! Видели бы вы! Он варил на ужин спагетти. Представляете? Был полностью на мели. Дошел до ручки, в кармане ни цента. И к тому же был полуголый. В такой кухне нужно раздеться, если хочешь остаться в живых. Как будущий муж лакомее выглядеть просто не мог! И, кроме того, попивал мартини. Так я его вытащила из той кухни и тоже пропустила стаканчик, и притом изложила ему свой план.
— Когда это было? — спросил я.
— Ну, думаю, туда я добралась около семи, но потом все тянулось часами. Я имею в виду мартини и разговоры.
Она смяла сигарету в пепельнице.
— Ну, он был и недотепа! Вы все орали про Джимми, что он мерзавец, просто воплощение зла, а он был сама деликатность, корректнее вас двоих, если такое возможно. Вначале перепугался. Сделать нечто такое ужасное? И кому — великому мистеру Кэллингему? Я бы его просто убила… но я не убила его. Только я капала и капала ему на мозги, — ну, как та капля, что камень точит. И подействовало. Около десяти он уже был готов. Прелесть! Нужно было нас видеть: я как злодей-соблазнитель с черными усиками и бедняка Джимми, полураздетый, все стыдливо хлопает своими длинными ресницами и вздыхает:
— Ах, нет, ах, нет…
Бетси ее перебила:
— Но он согласился с твоим планом?
— Ну разумеется, наконец согласился. Только наделал ужасных сложностей. Из-за соседей. Те были на какой-то вечеринке, а он их до этого пригласил выпить, когда вернулся домой. Наплевать на них он не мог, потому что их мать даром сдавала ему квартиру. Так он заявил, что, если они увидят там меня, будет страшный скандал. Мол, они этого не допустят, вышвырнут нас на улицу и так далее. Он столько наговорил, словно наступил конец света. Я подумала, что сама с удовольствием убралась бы из такой квартиры. Но это так, кстати. А вот другое — некстати. Мол, у него есть приятель. И к нему в квартиру мы можем спокойно перебраться, и все. Я должна посидеть спокойно, а он поедет обговорить все с приятелем. Сделал мне еще один коктейль и исчез, оставив меня одну.
Я насторожился, ибо ее история начала опасно сближаться с моей. Приятелем, к которому отправился Джимми, чтобы решить вопрос с квартирой, была не кто иная, как Анжелика. Сказочка о неожиданно вернувшемся хозяине, с которой он явился к Анжелике, была, разумеется, вымышленной.
Дафна протянула руку к сумочке Бетси и начала копаться в ней в поисках сигарет. Найдя одну, опять заставила меня дать ей прикурить.
— Я в это время уже изрядно набралась, — продолжала она. — И все казалось мне безумно смешным. Что Джимми ведет себя как старая дева. Мне даже пришло в голову, что я его так напугала своими бесстыжими предложениями, что он, как раненый олень, исчез в ночи. Но он не сбежал. Довольно быстро вернулся. Все о’кей — сказал он. Приятель перебрался к другому приятелю, освободив квартиру. Можем идти. Так что мы сели в машину и поехали.
— Где была та, другая квартира? — спросила Бетси.
— Ну, я не знаю. Где-то в трущобах Гринвич Вилледж. Машину вел Джимми. Но там, моя милая, зрелище было еще то. Ты даже представить себе не можешь. Такая грязнорозовая краска на стенах, еще там было кресло — ты не поверишь, но это правда. По крайней мере, я думаю, что правда, разве что это были галлюцинации от всего выпитого, но оно все-все было составлено из оленьих рогов, представляешь? А Джимми, как только доставил меня туда, снова завел о своих соседях. Но к тому времени это меня уже не занимало.
В голове моей зароились самые худшие сомнения. Какого черта я тут торчу? Ведь до сих пор он всегда казался мне таким мужественным, когда хватал меня за горло, вытряхивал из меня душу и делал прочие ужасные вещи. А тут вдруг метался вокруг, как испуганный скаут, и я подумала: «И этого я хотела, и так я ошиблась? Не бросаюсь ли я безумно замуж всего лишь за очередного образцового порядочного американского парня — за очередного Билла Хардинга?»
Она улыбнулась мне.
— Дорогой Билл, я же всерьез так не думала. Это я так тебя подкалываю. Но он до омерзения твердил о соседях, что вот-вот вернутся с вечеринки и что ему нужно быть там, чтобы встретить их, когда зайдут на огонек. Так что он вернется туда. Отделается от них в течение получаса, потом приедет и начнется наша прекрасная ночь любви.
Ну вот, так он и сделал. Оставил меня там. Думаю, было около половины двенадцатого. И я осталась там торчать без капли мартини и с этим ужасным рогатым креслом. И тут, дорогие мои, произошло самое унизительное. Сказалось эмоциональное разочарование, да еще спрыснутое джином. На минутку прилегла на постель, чтобы отдохнуть — хотелось просто вытянуться. И первое, что я увидела, открыв глаза, — это бледный утренний свет, лившийся в окно. Была половина седьмого утра, и я лежала там — не совращенная, но помятая, зачуханная, без зубной щетки, в ужасном похмелье — и совершенно одна.
Мои опасения, что Дафна могла знать об Анжелике, теперь развеялись, но все-таки я оставался настороже. Может быть, она говорила правду, а может быть, и нет. Умела прекрасно лгать, что и доказала утром с Трэнтом. Отчасти ее рассказ, разумеется, был правдив. Действительно, была на той квартире. Кресло из оленьих рогов выдумать она не могла. Но в самом деле уснула? Что, если, взбеленившись в ожидании возвращения Джимми, поехала назад к нему на квартиру, с пьяных глаз поругались и ей под руку вдруг попался пистолет? Эту мысль я предпочел выбросить из головы. Было много удобнее принять ее версию за чистую монету.
Некоторые детали не совпадали. Брауны сказали Трэнту, что Джимми отказался от приглашения, сославшись на какую-то встречу. С Дафной у него никакой договоренности не было, та заявилась незваной. К тому же Брауны не говорили, что собирались после вечеринки зайти к Джимми на огонек. Да они и не вернулись до полуночи, пришли часа в четыре утра. А выдумка Джимми, что Брауны возражают против женских визитов, была явной импровизацией. Если он действительно сказал это Дафне, значит, наверняка ждал чьего-то визита, которому помешала Дафна со своей безумной затеей. Раз не мог от нее избавиться иным образом, придумал эту глупую причину и даже пошел на то, чтобы выгнать Анжелику, чтобы было куда деть Дафну. Если Дафна говорит правду, Джимми вернулся к себе, чтобы там дождаться встречи — или что там у него было — и был убит. Но если Дафна лжет…
Искоса взглянул на Бетси. Мне показалось, ей полегчало.
— И это все, что произошло?
Дафна кивнула.
— Ну да, ведь я же тебе сказала, что не было ничего заслуживающего внимания. Я ехала на своей машине. Так что ни таксист, никто другой не мог меня видеть. Не думаешь, что у меня хватит ума самой все обдумать? Больше абсолютно ничего не случилось. Ну, конечно, я была зла на Джимми и тряслась от страха, что папа уже вернулся из Бостона. Помчалась домой, но, разумеется, опоздала, и папа уже ждал меня с газетами в руке. Напустился на меня, едва я вошла. И, кроме того, я была настолько разбита, а он так ужасно взбешен, что вытряхнул из меня буквально все.
— Абсолютно все? — спросила Бетси.
Дафна захихикала.
— Ну, конечно, не все, дорогуша. Не совсем же я сошла с ума. О своем плане я не сказала ни слова. Сказала только, что я была с Джимми, немного перебрала, боялась ехать домой и Джимми уложил меня в квартире своего друга. Но уже и это довело его до бешенства. Знаешь, что наш папа думает о влиянии спиртного на «созревающих девушек», ну, он мне и припомнил все старые грехи. Разумеется, я отчаянно пыталась свалить всю вину на тебя и на Билла, но все равно…
Поднявшись с кресла, она потянулась и театрально зевнула.
— Ах, нет смысла перебирать все снова. Ничего не случилось, нечего бояться. Папа сейчас в ярости, но это пройдет. Завтра прибежит: «Доченька, девочка моя, я был с тобой слишком груб, правда, доченька…»
Она резко обернулась к Бетси.
— Теперь ты все слышала и постарайся оставить при себе все эти твои речи на тему «семья, честь и американский образ жизни». Так что можете спокойно убираться отсюда — оба. Мне все еще плохо. Я должна лечь.
Бетси встала. Я шагнул к ней. Мы оба молча смотрели на Дафну. Вдруг она улыбнулась — широкой сердечной улыбкой.
— Ах вы, бедняги! Что вы так расстроились? Сами себя загоняете в гроб! Неужели вы ко мне еще не привыкли? Еще не смирились с фактом, что я Дафна Кэллингем — величайшая скандалистка Манхэттена?
Подойдя к Бетси, обняла ее и целовала.
— Бетси, ты моя прекрасная, ужасная старшая сестричка, и я тебя обожаю.
Потом повернулась ко мне, и долго и сочно целовала меня в губы.
— А ты золотце. Про скаута это я просто так. Скаут бы из тебя не вышел — ты вообще не умеешь ползать. Просто прелесть.
Отцепившись от меня, замахала руками.
— Так, а теперь исчезните. Торопитесь по своим делишкам. Великая скандалистка должна расстелить свой молитвенный коврик.
Она могла быть бесподобной, если хотела, и хорошо это знала. К Старику мы заходить не стали. Бетси до смерти устала; я тоже был не в форме. По дороге домой Бетси спросила:
— Ты ей поверил?
— Поверил, пожалуй. А ты?
— Могло так и быть, тебе не кажется?
— Пожалуй.
Чуть передернула плечами, как от озноба.
— Слава Богу, что вы с отцом так быстро сориентировались. Только подумай, что было бы, узнай все это полиция и газетчики!
Я все это мог весьма живо представить и, оглядываясь назад, содрогнулся при мысли, что бы случилось, если бы я не справился с нервами и отверг идею Старика с алиби.
Жена мельком взглянула на меня.
— Дафна ужасна, да?
— Это от страха.
— Разумеется, это вина отца. Хотя мне его и жалко. Как думаешь, он боится, что она это сделала?
— Вполне возможно. Но этого мы все равно никогда не узнаем. Она никогда не сознается.
— Пожалуй, нам стоило зайти к нему. Хотя это ничего бы и не дало.
— Абсолютно ничего.
Она помолчала, потом спросила:
— Как думаешь, что на самом деле случилось?
— Если Дафна говорит правду, у Джимми была с кем-то встреча. Потому он и увез ее на другую квартиру, а сам вернулся.
— И тот его убил.
— И кто-то его убил.
— Надеюсь, все так и было. — Жена придвинулась ближе и положила голову мне на плечо. — Слава Богу, пока что мы с этим справились.
— А почему бы и нет, — сказал я и в самом деле так думал. Ужасный день прекрасно кончился, и я сумел уцелеть. Всегда, когда голова жены спокойно лежала у меня на плече, я испытывал чувство полной безопасности. Дафна об Анжелике не знала. Анжелика не стояла больше на пути. Если повезет, Трэнт превратится в заурядного сыщика, которого мы никогда больше не увидим. И прежде всего — Бетси уже вернулась. Бетси ни о чем не подозревает. Бетси никогда ни о чем не должна узнать.
«Для тебя ничего не кончается, потому что ты всегда все сумеешь устроить».
Я снова вспомнил язвительную реплику Анжелики при расставании, но теперь мог воспринять все это с самоуверенной улыбкой.
Сравнивал в душе ее жизнь со своей, которую я успешно спас, потому что сумел кое-что устроить. Бедняжка Анжелика, ей бы не помешало устроить хоть кое-что в своей жизни.
Когда мы входили в квартиру, из коридора, ведущего в кухню, появилась Элен. Увидев нас, остановилась. И, как обычно, потупилась. В соответствии с ее сложным этикетом случайная встреча между работодателем и персоналом была чем-то нежелательным. Но на этот раз я был убежден, что встреча была разыграна. Элен широко улыбалась, ее холодные расчетливые глаза светились.
— Вас не было дома, мадам.
— Мы ездили к Дафне, — сказала Бетси.
Элен устремила свою улыбку ко мне.
— Я хотела спросить, сэр. Можно ли мне уже сказать мадам о малышке Глэдис?
Ответила Бетси:
— Мистер Хардинг мне сообщил, что отец собирается переправить ее сюда самолетом на операцию.
— Ах, это не все, — ворковала Элен, — мистер Хардинг мне предложил, чтобы после операции она могла на время остаться здесь. Мне это будет так приятно, и маленькому мистеру Рикки тоже. У него будет маленькая подружка.
С этими словами исчезла в конце коридора. Бетси долго молча смотрела ей вслед. Я ждал, что она скажет, но не дождался. Мы ушли в спальню. Бетси пошла в ванную, я стал раздеваться. Выйдя, она остановилась в дверях, глядя на меня.
— Билл, ты правда сказал Элен, что этот ребенок может жить тут с нами?
Не знаю, сколько лет назад я краснел в последний раз, но теперь почувствовал, как горит лицо.
— Я только думал, раз уж отец ее сюда пригласил, мы тоже могли бы сделать красивый жест…
Уже произнося эти слова, я понял, что нашел не то объяснение. Ведь я же знал, что Бетси, как любящая приемная мать, будет поражена и обижена, что я с ней не посоветовался, прежде чем принять такое решение, обрекающее Рикки на неизвестно какое влияние.
— Но мы, мы же о Гледис ничего не знаем. — Бетси подошла к постели и откинула покрывало. — Может быть, она ужасна. Если хоть чуть похожа на Элен, это весьма вероятно. Я чего-то не понимаю, Билл. Зачем ты это сделал?
— Просто поддался моменту. Не сердись. Не знаю, как теперь быть.
Она улеглась в постель с облегченным вздохом и улыбнулась мне.
— Но, может быть, во всем, что касается Рикки, я слишком пристрастна. Глэдис, скорее всего, окажется вредной, но, возможно, Рикки именно это и надо.
Я мог догадаться, что она уступит. Бетси никогда зря не спорила. Мои угрызения совести заслужили благодарность. Я ушел в ванную. Когда вернулся, Бетси уже погасила свет. Я влез в постель, она придвинулась ближе. Мы обнялись.
— Ах, милый, как чудесно быть дома.
Я гладил ее, касался знакомых уголков ее тела, поражаясь тому, что вот она лежит возле меня, и ничего не изменилось.
— Бетси, — начал я.
— В Филадельфии был кошмар — даже с Хелен.
— Я знаю.
На миг она расслабилась. Потом сказала:
— Я так рада, что ты сказал мне правду.
— Правду?
— Ты ведь легко мог сделать вид, что Дафна действительно была здесь.
— Зачем бы мне это делать?
— Это было бы так похоже на тебя — всегда стараешься уберечь меня от неприятных вещей. Но этого не надо. Знаешь, я выносливая, как горная коза. И очень рада, что сейчас ты этого не сделал. Теперь и я замешана во все это, как ты и отец. Этого я хотела всегда.
Снова во мне шевельнулась совесть и все испортила. Она придвинулась ближе.
— Билл.
— Да, девочка моя.
— Что ты, собственно, делал прошлой ночью? Все время был здесь один?
Чуть отодвинувшись, добавила тонким, хрипловатым шепотом:
— Ты скучал по мне?
Совесть была как тень, лежавшая на постели между нами, — как Анжелика. Все мое тело ныло от чувства стыда и позора. Но вечно я так страдать не буду, — сказал я себе. Нет уж. Все прошло. Скоро все забудется. И я искуплю свою вину. Лежа там и сжимая ее в объятиях, клялся, что я все искуплю.
— Да, девочка моя, — сказал я. — Я очень скучал по тебе.
Она вдруг меня крепко поцеловала.
— У меня есть ты, — сказала она. — Мне не нужно быть такой, как Дафна. У меня есть муж, который меня любит. Мне хорошо. У меня есть ты…
Насчет того, что все забудется, я был прав. Через несколько дней я себя чувствовал так, словно ничего не произошло. Или, скорее, словно все случилось к лучшему. Мое назначение на пост вице-президента рекламного отделения было официально объявлено издательством Кэллингема. Все сотрудники фирмы восприняли это спокойно, в том числе и Дэйв Мэннерс. Старик был воплощенное дружелюбие. У меня было полно работы, и Бетси с Полем вовсю раскрутили свою кампанию, и все равно у нас оставалось время вместе поужинать и даже удалось провести с Рикки неожиданно теплый и солнечный уик-энд в Ольстер Бэй. Там были и Поль с Поли, приехала и Дафна с Ларри Мортоном, своим самым богатым и самым изголодавшимся поклонником. Жизнь шла легко и роскошно, вокруг царил истинно кэллингемовский дух.
Порой — весьма редко — я вспоминал Анжелику, но каждый раз удивлялся, что мог забивать себе голову такой ерундой. В конце концов мне начало казаться, что вся эта история пошла на пользу моим отношениям с Бетси. Я очистил душу от последних нездоровых следов своего первого супружества и никому при этом не навредил.
Началась подготовка к приезду Глэдис в Штаты, и Элен постаралась, чтобы мы не забыли. Но больше ничто не напоминало мне о Джимми.
И вот однажды после ужина, где-то дней через десять, зазвонил телефон. Взяв трубку, Бетси сказала:
— Это тебя, дорогой. Лейтенант… лейтенант Трэнт.
Передав мне трубку, осталась рядом — из любопытства. Меня снова охватило предчувствие, от которого я уже отвык, и я тут же с испугом понял, что Бетси, стоящая возле меня, услышит каждое слово, произнесенное Трэнтом. Так равнодушно, как только мог, я попросил ее:
— Милая, ты не принесешь мне выпить?
Когда она направилась к бару, я сказал в трубку:
— Здравствуйте, Трэнт.
— Добрый вечер, мистер Хардинг. — Голос его звучал так же мирно и приветливо, как и раньше. — В деле Лэмба наметился определенный прогресс. Я подумал, что вас это может заинтересовать.
— Конечно, — сказал я.
— Мы выследили особу, которой принадлежит пистолет. За три недели до убийства его купила в ломбарде на Третьей авеню какая-то женщина, которая представилась Анжеликой Робертс. Указала адрес на Десятой западной стрит.
С самого начала я ждал, что это произойдет. Был готов ко всему. Нет причин для беспокойства, уверял я себя. Но неожиданно услышать из его уст имя Анжелики было подобно шоку, а когда я сообразил, что если бы не моя предусмотрительность, все услышала бы Бетси, рука с трубкой сразу вспотела. Я оглянулся. Бетси все еще смешивала коктейль у бара.
Трэнт продолжал:
— Я как раз вернулся с Десятой улицы. Никакая Анжелика Робертс у них не числится. Большинство жильцов не было дома, а те, с которыми я говорил, никогда не слышали о женщине с таким именем. Скорее всего, назвала ложный адрес.
— Наверное, — сказал я.
— Но завтра я поеду туда и попробую снова. — Он помолчал. — Вы о ней, конечно, никогда не слышали, да? Анжелика Робертс.
Бетси возвращалась ко мне с бокалом.
— Нет, — сказал я. — Думаю, нет.
— Не могли бы вы при случае спросить мисс Кэллингем, если ее увидите? Мне не хотелось бы зря ее беспокоить. Но если она вдруг что-то знает, попросите ее, пожалуйста, связаться со мной.
— Разумеется.
Бетси втиснула бокал мне в руку.
— Я только потому звоню, — продолжал Трэнт, — что знаю, как вас и Кэллингемов это интересует. Хотел сообщить вам свежайшую информацию.
— Разумеется, — повторил я. — Спасибо, лейтенант.
Повесив трубку, я заслонил телефон спиной, чтобы Бетси не заметила влажных отпечатков пальцев.
— Чего он хотел?
— Всего лишь сообщить, что выследили хозяина пистолета, из которого был застрелен Джимми. Какая-то женщина купила его в ломбарде.
— Какая-то женщина? Что за женщина?
— Не знаю. Такого имени я никогда не слышал.
На миг как будто все вокруг меня изменилось — комната, Бетси, чей взгляд меня уверял, что ее любопытство было полностью удовлетворено. Предыдущая спокойная атмосфера исчезла, или, точнее, мне показалось, что я стоял перед фальшивым фасадом, прикрывавшим таившуюся за ним опасность.
Ведь ничего не случилось. Совершенно случайно все сошло с рук. Но Трэнт мог и не звать меня к телефону, мог с тем же успехом попросить Бетси передать это мне. Или мог позвонить прямо Дафне, вместо того чтобы звонить мне. А если бы Бетси или Дафна услышали об Анжелике…
Весь остаток вечера меня не покидали мысли о неприятностях, которые могли произойти и не произошли. И снова я понимал, что план добиться безопасности совсем не обеспечивает безопасность. Если эта угроза меня миновала, в любые день и ночь могут явиться новые.
Краткое ослепление уверенностью в себе кончилось. С этой минуты я буду настороже.
Назавтра в пять часов, когда я уже собрался уходить с работы, вошла Молли Макклинток, с гримасой деланного испуга на лице.
— Дожили, дорогой вице-президент! — сказала она. — Полиция! Некий лейтенант Трэнт.
В самом деле, кто еще это мог быть, кроме него: незаметный, тихий, без малейших претензий. Именно эта изощренная «трэнтовская» манера действовала на меня сильнее всего и еще сознание, что это враг.
Я предложил ему кресло, но он продолжал стоять по ту сторону стола, улыбаясь мне.
— Я опять к вам, как видите, — сказал он. — Только что я снова заезжал на Десятую западную улицу. Рад вам сообщить, что на этот раз мне повезло чуть больше.
Его непроницаемые глаза — серые или голубые? — перешли с моего лица на стену комнаты, словно там нашли что-то интересное. Ничего интересного там не было. Я перебрался в кабинет Ламберта и еще не нашел времени что-то изменить. Единственное, что тут висело, — голова лося, которого Ламберт когда-то застрелил в Канаде. Трэнт сосредоточенно ее изучал.
Казалось, он ждет, что я скажу. Я постарался спросить так равнодушно, как только мог:
— Это значит, вы выследили ту женщину?
Взгляд его от головы лося вернулся ко мне.
— Нет, пока нет, мистер Хардинг — пока. Но зато выяснили кое-что интересное для вас, весьма интересное.
— Интересное?
Вот тут лейтенант Трэнт сел. Сел в кресло напротив меня, достал сигарету и закурил. До сих пор я курящим его не видел. Все это выглядело как некий ритуал.
— Когда я на этот раз пришел на Десятую западную, на втором этаже застал одну женщину — некую миссис Шварц.
Поднеся к глазам сигарету, он внимательно рассмотрел столбик пепла на ее конце, потом нерешительно оглядел письменный стол. Я придвинул ему пепельницу. Положив в нее сигарету, он, казалось, забыл о ней.
— Миссис Шварц оказалась нам очень полезна.
Я говорил себе, что его многозначительные жесты, его намеки, его привычка произносить простые вещи так, словно они имели Бог весть какое значение, — все это обычные полицейские штучки, которыми он пользуется просто машинально. Не было повода полагать, что хоть что-то из этого относится ко мне. Просто — поскольку я и так чувствовал себя виноватым — они меня нервировали.
— Как я уже сказал, — тем временем продолжал он, — миссис Шварц живет на втором этаже. Там только две квартиры. Вторая принадлежит мужчине, который сейчас в Мексике. Несколько месяцев назад, сказала мне миссис Шварц, а если точнее, то два месяца, в квартиру въехала женщина по имени Анжелика Робертс. У нее, как утверждает миссис Шварц, был один постоянный посетитель. Я спросил, не знает ли она, как его звали. «Ну, конечно, — ответила она, — его звали Джимми Лэмб».
Взяв из пепельницы сигарету, он оглядел ее и положил обратно. От его слов меня вновь охватил прежний страх, а с ним и прежнее зло на Анжелику. Неужели она обязательно должна все испортить? Говорила же, что соседка напротив ничего о ней не знает! Хорошенькое «ничего», если миссис Шварц даже знает, как звали Джимми.
— Миссис Шварц, — продолжал Трэнт, — вдова, и, как многие вдовы, которым нечем заняться, интересуется соседями. Мисс Робертс для нее была загадкой. С одной стороны, она была весьма привлекательна, с другой — их отношения с Лэмбом носили необычайно бурный характер. Они все время скандалили. Нет, миссис Шварц не жаловалась. Напротив, все происходящее скорее скрашивало ее жизнь, внося разнообразие. И вот ей предоставилась возможность сыграть роль доброй самаритянки. Мисс Робертс через месяц после переезда подцепила где-то вирусный грипп. О ней некому было позаботиться, и тогда миссис Шварц охотно взяла на себя роль ангела-хранителя. Приносила еду, стелила постель, короче, помогала, чем могла. И чтобы мисс Робертс не приходилось вставать, впуская ее, они условились, что миссис Шварц закажет еще один ключ от квартиры.
Однажды вечером миссис Шварц, вернувшись из кино, хотела зайти к мисс Робертс — узнать, не нужно ли чего. Но, войдя внутрь, наткнулась прямо на мистера Лэмба, пьяного и взбешенного, который в спальне пытался задушить мисс Робертс.
Этот сочный, непривычный для полицейского стиль рассказа был чем-то новым, и уже в его многословии таилось что-то недоброе. Слушая его, я нервно глотал слюну, проклиная Анжелику и ее безответственность. Почему она мне не сказала, что соседка полностью в курсе дела?
Трэнт, облокотившись на стол, приветливо улыбался, якобы ничего не замечая.
— Неожиданное появление миссис Шварц Лэмба отрезвило, и он исчез.
Придя назавтра, на шее мисс Робертс она заметила ряды багровых пятен, но мисс Робертс об этом промолчала. Но сделала вот что: хотя была еще совсем больна, встала и почти на два часа ушла из дому. А когда позднее миссис Шварц поправляла подушки, нашла под ними пистолет. Спросила: «Так вы за этим выходили?»
И мисс Робертс ответила: «Да».
Уголки рта Трэнта жалостливо опустились.
— Извините за мелодраматическую историю, мистер Хардинг. Она, безусловно, бесконечно далека от мира, в котором вращаетесь вы и семья Кэллингемов. Но, оказывается, история на этом не кончилась. Через несколько дней мистер Лэмб вернулся, словно ничего не случилось, и ссоры, скандалы и примирения начались снова.
Теперь он разглядывал свои пальцы, словно прикидывая, не пора ли делать маникюр.
— Миссис Шварц еще не знала, что Лэмб был убит. Когда я сообщил ей об этом и назвал дату, ее информация многое объяснила. Она точно помнила, когда видела в доме Лэмба последний раз. Это было за три дня до убийства. В ту ночь Лэмб устроил большую сцену, свидетелем которой отчасти оказалась миссис Шварц. Речь шла о том, что Лэмб влюбился в другую женщину и собирался на ней жениться, и он дал понять мисс Робертс, что пришел сказать ей последнее «прости». Та, другая женщина, я полагаю, да и вы, наверное, тоже, была Дафна Кэллингем. Наш приятель явно собирался поправить свои дела.
Откинувшись назад, так что передние ножки его кресла поднялись над полом, совершенно расслабившись, он, казалось, убежден был, что его история из закулисной жизни Манхэттена может интересовать меня, как и его, — чисто профессионально.
— В ночь убийства миссис Шварц не было дома. Гостила у сестры. Но на следующий день вернулась, и хотя, как утверждает, до ее отъезда мисс Робертс там еще жила, теперь квартира была пуста и все вещи мисс Робертс исчезли. Позднее она меня туда провела. И оказалась права. В квартире не осталось ничего, за что мы могли бы зацепиться.
Ножки кресла снова стали на пол.
— Теперь мы можем сделать следующие выводы, мистер Хардинг: у мисс Робертс был пистолет; мисс Робертс — женщина, мягко говоря, привыкшая к насилию; мисс Робертс осталась с носом — и мисс Робертс исчезла в ту ночь, когда произошло убийство. Похоже, что убийцу нам не следует искать где-то еще, вам не кажется?
Внешне я держал себя в руках, но у меня внутри все дрожало. Такого я не ожидал. Предполагал, что Трэнт разыщет имя и адрес, отправится на Десятую западную, там ничего не найдет и воздержится от каких-то выводов. Теперь, благодаря миссис Шварц, он мог их сделать. Неизбежно должен полагать, что преступница — Анжелика. Господи Боже, почему мне Анжелика ничего не сказала о миссис Шварц, почему не предупредила? Теперь она превратилась в главную подозреваемую. И Трэнт будет землю рыть, чтобы ее найти.
Сидя за столом, я старался выглядеть безучастным; ждал, когда начнется допрос. Не имел понятия, о чем будет речь, но, не сомневаясь во всеведении Трэнта, был готов ко всему — только не к тому, что произошло.
Вдруг, ни с того ни с сего, он встал и подал мне руку.
— Это пока все, мистер Хардинг. Мне уже пора.
Я нерешительно подал ему руку; не хотелось верить, что все так может кончиться.
— Надеюсь, вы не имеете ничего против моего визита. Я уж лучше зашел к вам, чем к мистеру Кэллингему, потому что, — он улыбнулся, впрочем, скорее ухмыльнулся, — ну, мне казалось, для тестя вы захотите эту историю немного подработать. Не думаю, что им слишком понравилось бы услышать, что Лэмб не был тем культурным, воспитанным юношей, которым они его считали. Но, по крайней мере, вы можете им сказать, что опасаться нечего. Думаю, эту задачку мы почти решили. Нужно только найти эту Анжелику Робертс. Похоже, она исчезла бесследно. Но мы ее найдем. Скажите им это. Скажите им, пусть не беспокоятся.
Зашагал к дверям. Потом обернулся и еще раз взглянул на меня.
— А кстати, вы спросили у мисс Кэллингем, не слышала ли она об Анжелике Робертс?
«Уходи!! Уйди, наконец!» — в душе взмолился я. А вслух солгал:
— Да, конечно. Боюсь, это имя ей ничего не говорит.
— Что меня, честно говоря, не удивляет. Ладно, мистер Хардинг. Большое спасибо. — Взгляд его скользнул по голове лося на стене. — Кто это? Один из бывших вице-президентов?
С легкой улыбкой выйдя из кабинета, он хлопнул дверью. Его сигарета, длинный столбик пепла с тлеющим алым кончиком, медленно остывала в пепельнице.
Он уже ушел, а я остался сидеть за столом, стараясь не поддаваться панике. Твердил себе: «Ничего он не найдет. Не найдет ее, не сумеет. Даже Трэнт не сумеет выследить ее в каком-то Клакстоне». Заставляя себя реально взглянуть на вещи, ломал голову догадками, как и где он мог бы напасть на ее след. Когда-нибудь, обходя один отель за другим, мог, конечно, найти ее имя в списке постояльцев «Уилтона». Но что бы это ему дало? Потом я сообразил: доберись он до «Уилтона», портье мог бы вспомнить, что к Анжелике Робертс приходил какой-то мистер Хардинг. Это было как в безумном сне, когда вы бродите по дому и обнаруживаете один скелет за другим… И я вдруг увидел, что план, казалось, так здорово придуманный для моей защиты, вдруг оказался паутиной, которую я соткал и сам в ней безнадежно запутался.
«Единственное, что может помочь, — подумал я, — это разговор с Полем». Я позвонил; он был еще в конторе фонда. Была там и Бетси. Под предлогом, что я заеду за ней, отправился туда и сумел на минутку остаться с Полем наедине. И хорошо, что сделал это. Услышав о том, как развиваются события, он принял все с олимпийским спокойствием. «Трэнт никогда, хоть лопни, не найдет Анжелику», — уверял он меня. Что касается портье в «Уилтоне», я сошел с ума, если вижу в этом повод для беспокойства. Подозреваю, спокойствие его было наигранным, чтобы утешить меня, но все равно подействовало.
Бетси вошла, когда мы еще разговаривали.
— Привет, — бросила она, — что это вы там затеваете?
— Заговор против тебя, — сказал Поль. — Хотим заказать тебе памятник — что-то вроде богини с золотым сердцем, — но мы еще не решили, куда его поместить. Билл считает, что место ему где-нибудь в варьете. Ну а я водрузил бы его на факел статуи Свободы.
Проводил нас к дверям, дружески обняв за плечи.
— Доброй ночи, вы, двое прекрасных, нормальных, обычных, любящих свой дом американцев.
Он мне очень помог. По крайней мере, я не стал паниковать. Но все еще был настороже, все еще начеку. Поэтому, когда через два дня Трэнт позвонил мне на службу, голова моя сразу заработала, как следует. Тон его, как всегда, был весьма приветлив. Я уже начинал ненавидеть эту его неизменную слащавую приветливость.
— Добрый день, мистер Хардинг. Вы могли бы приехать — желательно прямо сейчас — к нам в управление?
Я едва не сказал, что занят, но тут же решил, что, как ни откладывай, это меня все равно не минует.
— Почему бы и нет, — сказал я, добавив: — Что-то случилось?
— Да, кое-что случилось, мистер Хардинг. Я вас жду через полчаса, хорошо?
— Ладно.
В такси меня вновь охватила паника. Я боролся с ней, как мог. «Кое-что случилось», — сказал он. Не больше. Это еще не самое страшное. Могло означать что угодно.
Я еще никогда не был в Управлении полиции. Унылая серость здания меня угнетала. Дежурный послал меня наверх, в большую пустую комнату, где восседала компания детективов. Одни писали рапорты, другие читали газеты или слушали потихоньку радио. Мною они совершенно не интересовались. Один из них провел меня в кабинет Трэнта. Того там не было. Меня просили подождать.
Кабинет трудно было назвать кабинетом; скорее, закуток, выгороженный из главного зала. Походил он на строгую монашескую келью. К своему удивлению, на столе я заметил экземпляр своего романа. Уже давно я не считал себя писателем. Вид книги вызвал у меня сложные чувства, но все же с известным удовольствием я подумал: «Он что, хочет попросить меня ее надписать?»
Трэнт появился очень скоро, приветствуя меня с тем же неизменным дружелюбием. Вел себя так, словно мы с ним бог весть сколько лет ходили в приятелях. Это дружелюбие пугало меня больше всего.
Усевшись за стол, он некоторое время молча смотрел на меня. Потом небрежно взял в руки мой роман, повернул его задней стороной обложки вверх и подал мне через стол. Когда я брал его, сказал:
— Я часто слышал, что авторы никогда не читают, что о них пишут на обложках, мистер Хардинг. Видимо, это правда.
Если бы меня кто-то еще минуту назад спросил, что написано на обложке «Зноя юга», я не смог бы процитировать ни одного слова. Но в тот миг, когда я брал книгу из его рук, я вдруг вспомнил и с чувством ужаса, слишком сильным, чтобы хоть что-то придумать, подумал: «Это конец».
Уставился на обложку. Почему именно это мне сломало хребет? Почему из всего, что могло меня выдать, этим должен был оказаться именно мой роман?
На задней стороне обложки, разумеется, была фотография, на которой Анжелика и я, молодые и полные сознания своей важности, стоим под ильмом в университетском кампусе в Клакстоне. Я вдруг вспомнил, как это было, словно все происходило пять минут назад. Это я настоял на том, что на снимке должна быть и Анжелика. Так я ею был горд. Теперь этот снимок передо мной. На пальце Анжелики даже отчетливо виден перстень с дельфином. А ниже рекламный текст, который когда-то я читал с наивным удовлетворением, а потом забыл на многие годы:
«Уильям Хардинг, способный молодой автор „Зноя юга“ — бывший солдат морской пехоты, ему только двадцать четыре года. „Зной юга“ он писал, поступив как армейский стипендиат в университет в Клакстоне, штат Айова.
Недавно он женился на Анжелике Робертс, дочери клакстонского профессора английского языка, они собираются провести вместе год в Италии и во Франции…»
Голос лейтенанта Трэнта ко мне долетал как в тумане. И сквозь мутные видения своего погибшего будущего я замечал, что его голос звучал все мягче, так дружелюбно, как никогда раньше.
— Эта книга мне здорово помогла, мистер Хардинг. Совершенно случайно я взял ее как-то вечером после визита к вам. И мне на глаза попалось это фото — и это имя. Не могу сказать, что я это нашел. Мне просто повезло, и все.
Я заставил себя поднять голову и взглянуть на него.
— Значит, вы ее выследили?
— Не было ничего проще позвонить в полицию Клакстона, — к моему безмерному удивлению, он улыбнулся. — Честно говоря, мистер Хардинг, я немало поломал с вами голову. Приходилось слышать о всяких случаях амнезии. Но с таким специфическим — надо же, забыть имя собственной жены — еще не встречался. Подозревал вас во всем, в чем можно. И несколько увлекся. Такого полицейскому допускать не следует, не так ли? Всегда твержу это, но не помогает. Приношу свои извинения.
Наклонившись вперед через стол, взял у меня из рук книгу и положил ее на ровную стопку бумаг.
— Вы, разумеется, знали, что вашу первую жену звали Анжелика Робертс. Но точно так же, разумеется, вам и в голову не пришло совместить ее с этой историей. Вы три года ее не видели, верно? Думали, что она Бог весть где, в Европе, бесконечно далеко и не может иметь вообще ничего общего с Джимми Лэмбом.
Я ошеломленно уставился на него, не зная, что ответить. Верно ли я слышу? Как он может так говорить? Неужели он настолько глуп, как мне показалось вначале? Или это только новый жестокий коварный трюк, на который я могу попасться?
Отчаянно ища выход, я как можно нейтральнее повторил:
— Так вы ее выследили?
— Ну, конечно, не было ничего проще. Она была в Клакстоне, у отца. Полиция ее навестила, а после разговора позвонили мне. И тогда ваша загадка разрешилась, мистер Хардинг. Ее заявление в том, что касается вас, все поставило на свои места. Знала, что вы в Нью-Йорке, и не возражала, чтобы Лэмб отнес вам свой роман, но взяла с него слово, что упоминать о ней не будет. И позднее, когда он проник в круг семьи Кэллингемов, требовала от него соблюдать обещание. Утверждает, что вас никогда не видела и других контактов не поддерживала. И вообще решительно от вас отмежевалась. Предпочла бы вычеркнуть вас из своего прошлого.
Анжелика! Я почувствовал ее вдруг так близко, словно оказалась рядом со мной в тесном кабинете Трэнта. Я знал, разумеется, я знал, чтó она сделала, но безумие этого поступка, донкихотство и безмерное великодушие превышали границы моего понимания. Когда в Клакстоне ее задержала полиция, понимала, что в руках ее вся моя жизнь. И дала показания в мою пользу. Вопреки всем доводам здравого рассудка, вопреки отвращению, возникшему при нашей последней встрече, решила сохранить для меня Бетси, сохранить Старика Кэллингема… «Анжелика!» — потрясенно восклицал я в душе. И чувство ужасной утраты все усиливалось во мне.
Снова я взглянул в умные глаза Трэнта, и ощущение невероятной удачи на этот раз смешивалось с другим, гораздо более серьезным — чувством страха за Анжелику.
— Так это была она — ваша Анжелика Робертс.
— Да, она. Призналась во всем. Призналась, что купила этот пистолет; призналась, что поругалась с Лэмбом; призналась, что он ее выгнал; призналась, что уехала из города после убийства. Признала все.
Смертельный страх за Анжелику отступил перед победным облегчением.
— Но не в убийстве.
— Нет. Вы слишком много хотите, мистер Хардинг. Она утверждает, что, явившись к ней в ту ночь часов в одиннадцать, Лэмб приказал ей убираться: мол, возвратившемуся хозяину понадобилась квартира. Она собрала чемодан и, раз ей некуда было идти, пошла в кино, потом в какой-то отель. На следующий день вернулась за вещами и поездом уехала в Клакстон.
Держался он серьезно и невыносимо участливо.
— Мне очень жаль, мистер Хардинг. Для вас, конечно, это потрясение. Но нам пришлось ее задержать. Это не составило никаких проблем, претензий с ее стороны не было. Сейчас ее везут сюда поездом, прибудут где-нибудь к вечеру. Если хотите ее видеть, вам, разумеется, будет разрешено свидание.
— Значит, она арестована?
— Она задержана, для дальнейшего расследования.
Встав, подал мне руку. Как всегда, сделал это в самый неподходящий момент. Как-то сразу мне опротивел своим упорным отказом вести себя как полицейский. Опротивел своим непонятным сочувствием, своей извращенной привычкой никогда не подчеркивать преимущество, своей непонятной манерой становиться на сторону другого. По моей реакции он тысячу раз мог понять, как глубоко я во всем этом запутался. Любой другой полицейский на свете немедленно начал бы допрос. Но не Трэнт. Тот, разумеется, не мог вести себя так примитивно.
— Дам вам знать сразу, как ее привезут, мистер Хардинг. Я позвоню. Будете дома?
Мы с Бетси собирались на ужин к Старику. Придется что-то придумать.
— Да, — сказал я. — Буду дома.
Он опять улыбнулся.
— Не расстраивайтесь раньше времени, мистер Хардинг. Ведь бывает, что люди в одиночку ходят в кино. Возможно, она говорит правду. А если сумеет представить алиби, ее немедленно отпустят.
Если докажет алиби! Это что, намеренный вызов? Знает ли этот человек все, что было? Пока я его не понимал. Но постепенно начинал осознавать ужас своего положения, до меня начало доходить, что это хуже, чем просто крах. Ибо Анжелика спасала меня, принося себя в жертву. Единственное, что могло ее спасти, — это алиби; и оно же было единственным, что могло меня уничтожить.
Лейтенант Трэнт все еще стоял с протянутой рукой. Я взглянул на него и подумал: «Нужно все ему рассказать. Нельзя допустить, чтобы Анжелика так безумно рисковала. Если не скажу, буду ненавидеть себя до самой смерти».
Я уже открыл рот, чтобы заговорить, но не успел: меня опередил Трэнт.
— Так я вам позвоню, мистер Хардинг. Где-то около десяти.
И он меня отпустил.
Итак, я ничего не сказал. Хотел, но Трэнт не дал мне шанса. Когда я в тоске возвращался домой, нашел вот эту зацепку, уговаривая себя, что это снимает с меня ответственность. Я даже начал придумывать доводы, которые оправдали бы мое дальнейшее молчание. В конце концов, это была идея Анжелики, не моя. Насколько я мог судить, она решила использовать в качестве алиби свой визит в кино, а я тут ни при чем. С моей стороны было бы просто глупо выложить все, прежде чем поговорю с ней. Как бы там ни было, она невиновна, а людей не осуждают за преступления, которых они не совершали. Трэнт может за пару дней найти убийцу, и ее отпустят. Раз уж она решила спасти меня и если ставка так высока, почему мне не быть достаточно умным, чтобы не воспользоваться такой возможностью и не предоставить ей все остальное.
Это почти удалось. Входя в квартиру, я чувствовал себя спокойно. В будущем — в каком-то туманном будущем — мне придется что-то предпринять, но пока лучше выждать. Конечно, придется сказать Бетси, что Анжелику арестовали, — это все равно будет в газетах. Но и только. И ничего не случится, пока у меня не сдадут нервы, как едва не случилось в кабинете Трэнта.
Бетси была дома. Я застал ее в спальне — она как раз одевалась на ужин к Старику. Когда я сказал ей об Анжелике, окаменела от ужаса. Я вел себя так естественно, что Бетси понадобилось несколько секунд, пока до нее дошло, что я действительно имею в виду Анжелику, ту Анжелику, которая должна была оставаться где-то в Европе.
— Но если Джимми знал Анжелику, если она была здесь, в Нью-Йорке, почему он не сказал нам о ней?
— Судя по всему, он пообещал ей это. Бэтси, сегодня вечером ее должны привезти в Нью-Йорк. Трэнт спросил меня, не хочу ли я ее видеть. Полагаю, нужно с ней встретиться. Ничего, если к отцу ты поедешь одна?
— Конечно, нет. Будет лучше, если расскажу ему прежде, чем он прочитает в газетах. Будет в ярости, когда узнают, что она была замужем за тобой и вообще. — Огорченно взглянула на меня: — Это она сделала?
— Меня не спрашивай.
— Ах, какой ужас — так возвращаться! Как так можно загубить всю жизнь? Почему, Господи, не… Прости, Билл. Она несчастная женщина. Ты, разумеется, должен сделать для нее все, что сможешь.
Сев на постель, стала надевать чулки.
— Для тебя это страшно. — Она трагически сжала губы. — И для Рикки тоже. Что бы ни происходило, нельзя допустить, чтобы хоть что-то дошло до Рикки. Рикки никогда не должен об этом узнать — никогда.
Я сокрушенно расхаживал по комнате, пока она завершала свой туалет. Когда собралась, зашла в кухню сказать кухарке, что приготовить мне на ужин. Я проводил ее до дверей. На прощанье она меня поцеловала.
— Не волнуйся, милый, действуй.
Обняв ее, я заметил мелкие беспокойные морщинки на ее переносице.
— Ты сказал, что Анжелика купила этот пистолет?
— Да.
— Значит, когда Трэнт рассказал тебе, ты не знал, что речь идет об Анжелике?
— Она назвала другое имя.
— Ах, так? — Она улыбнулась мне, явно успокоившись. — С Богом, милый. Постараюсь все уладить с отцом. И скажи от меня Анжелике: я надеюсь, все обойдется.
Трэнт позвонил в половине одиннадцатого.
— Она здесь. Отвезли ее на Центр-стрит. Хочет с вами встретиться.
— Ладно. Я сейчас приеду.
— И не нужно излишне беспокоиться, мистер Хардинг. Мы обеспечим ей адвоката. Сделаем все, что в наших силах.
Здание на Центр-стрит производило то же унылое, угнетающее впечатление, что и районное управление, только в гораздо большем масштабе. Я ждал, что найду там Трэнта; его не было. Но обо мне знали. Один из полицейских провел меня в маленькую пустую комнату и удалился. В сопровождении охранника вскоре появилась Анжелика. Охранник оставил нас одних. Но я знал, что он ждет за дверью, что Анжелика пришла из камеры, что между мною и ею стоит закон в лице лейтенанта Трэнта. И еще я ощущал свое отчаяние.
Анжелика была все в том же старом черном платье; мне вдруг пришло в голову, что случившееся любого бы изменило. Мне же показалась она бледной и усталой, но все той же, прежней. И очень красивой. Все той же неподдельной, вызывающей красотой.
Не поздоровалась, настроена была вздорно. Я слишком хорошо знал эту ее манеру еще с давних времен, словно говорящую: я лучше знаю, что хорошо, а что плохо.
— Ничего я им не сказала, — начала она. — Ты в курсе?
— Догадываюсь.
— Дело будет недолгим. Хочу, чтобы все стало ясно. Ты тут ни при чем. Я много об этом думала и все для себя решила. Тебя это не касается. Это мое дело. Не позвони я тебе в ту ночь, у тебя не было бы с ним ничего общего. Нет смысла втягивать тебя в разбирательство. И нечего бояться. Я невиновна, пока не докажут, что я это сделала. Никогда не докажут, что я не была в кино. И, кроме того, я этого не делала. Ты это знаешь. Меня могут задержать на несколько дней, и все.
У нее с собой была сумочка. Потянувшись к ней, вдруг остановилась.
— Сигарета найдется?
Я достал пачку, подал ей сигарету и довольно бестактно брякнул:
— Оставь себе.
Она сунула пачку в сумочку и окинула меня сдержанным, но решительным взглядом.
— Надеюсь, ты меня понимаешь. В ближайшие дни, очевидно, разыщут преступника, и все закончится. Если я сейчас все скажу или скажешь ты, то потом возненавидишь меня и себя тоже до конца жизни. Так обстоят дела. Что ты еще хочешь услышать? Иди домой. Предоставь все мне.
Говорила она только то, что уже давно я твердил себе сам. Приводила те же аргументы. И хотя я так отчаянно хотел, чтобы она убедила меня, из ее уст они звучали еще сомнительнее. Чувствовал, как мной постепенно овладевает искушение. И одновременно презирал себя за эту слабость.
Словно прочтя мои мысли, она добавила:
— И не думай, что я это делаю для тебя. Вовсе нет. Только для себя.
— Для себя?
— Неужели это трудно понять? Что я делала все эти годы? Чарльз Мэйтленд! Джимми Лэмб! А я все уговаривала себя, что могу спасти кого-то своей любовью! И не понимала, что это всего лишь глупое тщеславие и прекрасный повод, чтобы самой болтаться в этом дерьме! Уже самое время ради разнообразия взглянуть в лицо действительности. Я выбрала Джимми. И мне ничего не остается, как взять все на себя. Уже давно мне нужно было как следует получить под зад. Вот оно и случилось.
Неожиданно улыбнулась.
— Так что не вздумай страдать от угрызений совести, Билл. Все в порядке. Я так хочу. Если ты понадобишься, скажу. Но ты мне не понадобишься. Так что прощай.
Торопливо покинув комнату, она лишила меня возможности на что-то решиться. Я остался стоять в немой растерянности. Она сделала все так ловко и тактично, что я сам стал склоняться к ее решению. В конце концов, разве не права была она, говоря о себе? Жизнь ее состояла из сплошных неудач. Арест, несомненно, так потряс ее, что избавил от иллюзий о себе, и, возможно, ценой относительных неприятностей она хотела пережить что-то вроде нравственного очищения. А готова ли она на нечто большее, чем некоторые неудобства?
Но не стоило обольщаться. Ее мотивы я понимал лучше, чем она сама. Несмотря на разговоры о переменах, она нисколько не изменилась. Просто перенесла свою материнскую заботу с неудачников вроде Чарльза Мэйтленда и Джимми Лэмба на меня. Теперь я был ей нужен, теперь я был объектом ее благородной страсти.
Итак, она нашла новый способ укорить меня. Но мне это было ни к чему. Я не хотел быть ей обязанным, не мог перенести мысль, что за само существование нашего брака с Бетси я должен быть благодарен благородному поступку Анжелики. Поступи я по первому движению души, бросился бы за ней в коридор, притащил ее назад и сказал охраннику всю правду. Но я этого не сделал. Просто взял такси и поехал домой.
Бетси еще не было. Я смешал коктейль. В сотый раз твердил себе, что все в порядке, что так в моем положении поступил бы каждый. Не помогало.
Бетси вернулась около полуночи. Не снимая плаща, влетела в гостиную.
— Как успехи, Билли?
— Никак. Я ее видел. Это все.
Стоя в дверях, она уставилась на меня.
— Но разве она ничего тебе не сказала?
— Абсолютно ничего.
Сняв плащ, бросила его в кресло.
— Я рассказала отцу. Вначале он подпрыгнул до потолка. Потом успокоился. Позвонил комиссару, тот его приятель. Попросил как-нибудь скрыть от журналистов, что она была твоей первой женой. Комиссар обещал сделать все, что в его силах.
Подойдя ближе, села на подлокотник кресла, с осунувшимся от тревоги лицом.
— Милый Билл, не расстраивайся так. Ты сделал для нее все, что мог. Знаю, тебе тяжело. Но это не значит, что она…
Она запнулась.
— Не значит что? — спросил я.
— Я хочу сказать, что она тебя особенно интересует. Разумеется, она тебя интересует, но… ах, Билл…
Она прижалась ко мне. В этот миг я понял, что весь вечер страдаю от мысли, что моя прежняя любовь к Анжелике вдруг проснется из-за того, что случилось. Господи, неужели я все-таки сделаю ее несчастной?
Я не хотел прикасаться к ней, я не хотел ни к кому прикасаться — и с этой мыслью я обнял ее и посадил на колени.
— Бетси, девочка моя, ты же знаешь, что между нами все по-прежнему.
Она меня ласково поцеловала.
— Мне жаль ее. Правда. Но дело в тебе и Рикки. Я о вас думаю.
Мы спали вместе, но и тут что-то стояло между нами. Еще долго после того, как Бетси уснула, я думал о ней, о Рикки и об Анжелике в камере на Центр-стрит. Пытался думать о ней с благодарностью. Но не мог. Мог ее только ненавидеть. Проклинать. Господи, зачем она вообще появилась на свет?
Наконец я тоже уснул, но, проснувшись, не чувствовал себя лучше. Днем я изнывал на фирме. Перенес даже разговор со Стариком, который информировал меня о своем разговоре с комиссаром и великодушно заверил, что не ставит мне в вину мои прошлые отношения с Анжеликой. Но чувствовал я себя так, словно всю неделю был болен. Встреча с Бетси была для меня мукой. И последовавшая ночь тоже. И еще два дня.
Об аресте Анжелики писали в газетах, но именовали ее Анжеликой Робертс и особого шума не было. Анжелика была заурядной особой, задержанной для допроса по заурядному делу об убийстве. Вне связей с семейством Кэллингемов прессу она не интересовала.
Трэнт тоже не отзывался. Поскольку я был уверен, что он меня подозревает и тянет только с каким-то умыслом, его молчание действовало мне на нервы не меньше, чем прямая атака. Не знаю, в который уже раз я говорил себе, что это неестественное состояние невыносимо, и думал позвонить ему и во всем сознаться. Но каждый раз меня останавливали остатки самоуважения и мысль о Бетси.
На третий день, когда я собирался обедать, Трэнт позвонил мне в кабинет. При звуках его голоса мне стало легче.
— Мне очень жаль, мистер Хардинг. У меня для вас плохие новости. Адвокат мисс Робертс всячески старался доказать ее алиби. И мы пытались тоже. Но ничего не нашли. Сегодня утром прокурор вынес обвинение.
— Хотите сказать, что она пойдет под суд?
— Вот именно. К сожалению, она отказалась от всякого сотрудничества. Прокурор не сомневается в ее вине. И убежден, что сумеет это доказать.
Все кончилось, прежде чем я пришел к какому-то решению. И еще раньше, чем я понял, что делаю, сказал:
— Мне нужно с вами немедленно поговорить.
— Пожалуйста, мистер Хардинг. Я здесь, на Центр-стрит. Приходите. Помолчав, он добавил:
— Я рад, что вы наконец решились. Так будет лучше для всех.
На Центр-стрит я поехал в такси. Никогда мне и в голову не приходило, что я могу сделать это, не посоветовавшись с Бетси, не предупредив Старика. Но все это было уже неважно, я только ощущал чисто физическую потребность ослабить нажим. И даже не пытался понять загадочный намек Трэнта. Речь шла об одном — отдать Анжелике долг, раз навсегда избавиться от этой обузы.
В здании на Центр-стрит охранник отвел меня в ту же комнату, в которой я уже был, или точно такую же. Скоро пришел Трэнт, со своей обычной приветливой, но теперь пугавшей меня улыбкой.
— Надеюсь, вы не раздумали, мистер Хардинг?
— Нет.
В комнате стояли простой деревянный стол и стул. Усевшись, он взглянул на меня.
— Чтобы вы были в этом уверены, думаю, будет лучше, если я вначале познакомлю вас с некоторыми фактами. Боюсь, я был с вами не совсем откровенен. К сожалению, полицейские не всегда могут придерживаться правил. По большей части я все знал с самого начала. Знаете, как только мистер Кэллингем назвал мне по телефону ваше имя, я подумал, не тот ли вы Уильям Хардинг, который написал «Зной юга». Прежде чем ехать к вам, просто так, по привычке, посмотрел фотографию на обложке книги. Я только что вернулся из квартиры Лэмба и в кармане еще лежал перстень с дельфином. Разумеется, я тут же узнал в нем перстень, который был на пальце вашей бывшей жены. Так что я уже тогда знал, что она в этом замешана и что вам тоже есть что скрывать. Раз вы отрицали, что перстень вам знаком, я понял, вы что-то скрываете. А когда я, еще позднее, показал вашу фотографию миссис Шварц, она опознала в вас человека, который дрался с Лэмбом в коридоре дома, где жила мисс Робертс, мне стало ясно, что вы скрываете.
С каким-то болезненным интересом, словно все это не имело ко мне отношения, я подумал: «Значит, женщина, которая вышла в ту ночь из такси, была миссис Шварц».
Лейтенант Трэнт наклонился ко мне через стол, все такой же бесконечно терпеливый, как всегда.
— С самого начала я мог пригласить вас на допрос. Но мне казалось, что я вас хорошо понимаю, хотя только по «Зною юга». Сказал бы, что вы романтик, мистер Хардинг, но в то же время человек ответственный. Не любите, когда на вас давят, когда вам угрожают, но всегда сделаете то, что сочтете правильным. Если я буду на вас давить, решил я, ничего не добьюсь. Если, наоборот, оставлю вас в покое и только время от времени буду вас беспокоить, вы, несомненно, когда придет время, решите что ваш гражданский долг для вас важнее, чем некие химеры романтической галантности.
Я едва его слушал; превозмогая усталость, тупо внимал его словам. Умные глаза, словно любующиеся своим умом, упорно изучали мое лицо.
— И, как видите, все так и вышло. Несколько позднее, чем я ожидал, но получилось. Когда до вас дошло, что ей все равно будет предъявлено обвинение, когда вы поняли, что уже ничем не можете ей помочь, решились сказать правду. Уверяю вас, прокурор оценит ваши показания. Все пройдет без сучка, без задоринки.
Я все еще усиленно пытался понять смысл его слов. Удивительно тихий для полицейского голос доносился как сквозь туман.
— Вы, конечно, встречались с вашей бывшей женой после ее возвращения в Нью-Йорк, правда? И даже пытались ей как-то помочь, когда возникли проблемы с ее навязчивым, опасным и непредсказуемым любовником. Когда его застрелили, вы знали — это она. Из этого не следует, что у вас были какие-то доказательства, что вы в юридическом смысле стали соучастником преступления. Но вам настолько хорошо известны были обстоятельства, что вы не сомневались, кто это сделал. А ваше отношение к убитому — что он ничего иного и не заслужил — определило ваше дальнейшее поведение. Решили защищать ее, помочь ей скрыться.
Не мигая, глядел я ему в лицо, словно не в силах оторваться от этой уверенной, ободряющей улыбки.
— Я даже знаю, что в день после убийства вы были в отеле «Уилтон». Наверняка дали ей денег. И проводили на поезд. Насколько я вас знаю, вы не колеблясь подтвердили бы ее алиби, будь вы в ту ночь один, а не с мисс Дафной.
Душа моя настолько отупела, что только теперь, когда он мне все выложил, я понял, что это все меняет. И это так меня ошеломило, что я вначале испытал лишь ужас от того, как ловко он все раскрыл, и от того, как неверно, как абсурдно все интерпретировал.
— Вы думаете, я пришел дать показания против Анжелики?
— А вы пришли не из-за этого, мистер Хардинг?
— Господи, а я-то думал, что вы невероятно умны. Ведь я пришел сказать, что она невиновна. В два часа, в то время, когда был убит Джимми, она была у меня — в нашей квартире.
И я все рассказал ему: как нас застала Элен, как я солгал Старику, как безнадежно запутался в ложном алиби Дафны; подробно объяснил ему характер отношений между Дафной и Джимми, ее версию о том, как она провела ночь; изложил и свое мнение, что Джимми убил тот, с кем была заранее назначена встреча. Рассказывая, испытывал горькое удовлетворение от того, что он ошибся. Я прекрасно знал, что лишаюсь всего, и должности, и принадлежности к клану Кэллингемов, и даже Бетси, но самоуважение, вернувшееся ко мне, того стоило. В этом и была ирония судьбы — в том, что, отклонив жертву, предложенную Анжеликой, я сам приношу все в жертву, чтобы ее спасти.
Рассказывая, я не пытался взглянуть на Трэнта. Он перестал для меня существовать. Стал просто безликим слушателем в исповедальне.
— Вот как все было, — закончил я. — И было просто глупо не рассказать вам это с самого начала.
— Значит, вот как все было, мистер Хардинг. — Трэнт заговорил впервые с начала моей исповеди. Звук его голоса заставил меня поднять глаза. По нему не видно было, как он ее воспринял. И что думал обо мне — тоже. Лицо стало непроницаемым и невыразительным.
— Значит, мисс Кэллингем лгала?
— Да.
— И мистер Кэллингем лгал?
— Да.
— И Элен лгала?
— Да.
— И мисс Робертс лгала, хотя рисковала, что будет обвинена в убийстве?
— Конечно, лгала. У нее навязчивое представление, что она должна меня оберегать. Знала, что все это могло значить, как воспримет это мистер Кэллингем и… и моя жена.
— Понимаю.
Трэнт посидел немного, сложив руки на столе. Потом встал.
— Простите, я на минутку. Скоро вернусь.
Оставшись в одиночестве, я не стал думать о том, куда он. В голове вертелась только одна мысль: все кончено. Я знал, что произойдет позднее, когда предстану перед Стариком и Бетси. Но теперь мне было все равно. Теперь я чувствовал, что чист, впервые за последнее время почувствовал мир в душе.
Трэнт вернулся.
— Я был у мисс Робертс. Ей нужно с вами поговорить. Я попросил привести ее сюда.
Этого я не ожидал, и снова во мне поднялась давно ушедшая злость. Я сделал все, что нужно. Вытащил ее из ловушки. Зачем мне еще ее видеть? Нет, это уж слишком!
— Можете оставаться с ней здесь, сколько хотите, мистер Хардинг. И не бойтесь, никто вас не будет подслушивать. Вы останетесь одни.
Тут открылась дверь и вошла Анжелика в сопровождении охранника. Трэнт с полицейским ушли. Как только за ними закрылась дверь, Анжелика кинулась ко мне.
— Билл, ты же не сказал им этого, конечно, нет! Трэнт только попытался меня поймать, да?
— Я все сказал.
Недоверчиво взглянула на меня.
— Но почему?
— Тебя обвиняют в убийстве.
— Я знаю. Но это ничего не значит. Даже если будут меня судить, ничего доказать не смогут. Сколько можно твердить тебе это?
Она умолкла. Лицо ее выражало одно упрямство.
— Я сказала Трэнту, что если ты в самом деле такого наговорил, то ты лжешь. Сказала ему, что у тебя, видимо, какой-то абсурдный комплекс вины передо мной и что ты пытаешься стать мучеником.
Глядя на нее, я чувствовал, как мое ошеломление сменяется яростью.
— Ты с ума сошла?
— Что тут безумного? Ты ведь не хочешь в жизни ничего иного, как крепко держаться за Кэллингемов, правда? Ты же сделал все для этого. И не собирался ты ни в чем сознаваться. Когда услышал, что мне предъявлено обвинение, тебя просто замучила совесть. Спасибо, Билл. Но не нужны мне такие жесты.
Ну вот, опять! Она в своем репертуаре! Нет, она никому не даст стать мучеником — только сама! Зачем она портит единственный порядочный поступок, на который я наконец решился? Неожиданно я перестал ее ненавидеть, — теперь она ничем не могла меня поколебать, эту власть надо мной она утратила. И поскольку я от нее наконец освободился, то смотрел на нее как на любую другую женщину — на одинокую, растерянную женщину с не лучшим характером, которая доставляет мне уйму хлопот, не больше.
— Нет смысла спорить, — сказал я. — И не о чем. Я иду к Трэнту и приведу его сюда. Можешь забыть свое дурацкое заявление о моем комплексе вины и сказать правду.
Она долго смотрела на меня, словно никогда раньше не видела.
— Ты это что, всерьез?
— Разумеется, всерьез.
— Но… но я не понимаю почему.
«Чтобы раз и навсегда вычеркнуть тебя из своей жизни». Нет, этого я сказать не мог. Спросил только:
— Для тебя это важно?
— Ты хочешь…
Лицо ее сморщилось. Все упрямство и своеволие куда-то пропали. Едва слышно выдохнула:
— Билл!
Пока я смятенно глядел на нее, торопливо шагнула ко мне.
— Ах, Билл, я так боялась. Теперь могу признаться. Когда я сидела там в камере, так боялась… Была просто убеждена, что ты никогда не посмеешь рискнуть, только чтобы мне помочь. И зареклась просить тебя о чем бы то ни было, пока ты сам ничего не сделаешь. Даже теперь, когда Трэнт мне сказал, что ты ему все… ах, как я могла так ошибаться?..
— Ошибаться? — севшим вдруг голосом переспросил я.
Сияющая улыбка полностью изменила ее лицо.
— Три года я ошибалась. Знал бы ты, что я думала, когда бросила тебя в Портофино, когда видела тебя в обществе Кэллингемов, склонявшегося в поклоне этому восходящему солнцу. Я думала… господи, как я была глупа… Думала, что наконец раскусила тебя. Нет, ты не хочешь писать — говорила себе. И старалась мысленно унизить тебя изо всех сил. Нет, тебя не устраивают ни я, ни образ жизни, который ты вел со мной. Ты не хочешь вообще ничего, кроме жалкого безопасного местечка под надежной защитой и в придачу еще безопасную и послушную жену. Наблюдая за тобой, думала, что все понимаю, и тогда сказала: «Тут мне нечего делать. Даже Чарльз Мэйтленд лучше, чем это…»
Вновь шагнула ко мне, и руки ее оказались у меня на плечах.
— Но ведь я ошибалась, правда? Ведь не зря же я любила тебя. Ты ведь только думал, что хочешь жить такой жизнью. Только по ошибке мы разошлись в разные стороны. Но теперь мы оба поняли свои ошибки. Когда в ту ночь ты меня поцеловал, я старалась ни о чем не думать. Твердила себе: «Это ничего не значит. Это сентиментальное эхо прошлого». Но тогда, в ту ночь, когда убили Джимми… Ах, Билл, я этого не хотела. Клянусь, я хотела, чтобы между тобой и Бетси все осталось, как было, пока ты сам не захочешь все изменить. Поклялась себе, что не буду вмешиваться. Но раз до тебя дошло, что все было фальшью, раз решил все бросить…
На своих плечах я чувствовал прикосновение ее рук, когда-то имевших надо мной такую власть и до сих пор меня волновавших, но во мне нарастала злость.
— Господи Боже, — сказал я, — ты, надеюсь, не думаешь, что я все это делаю из любви к тебе!
Отскочила от меня, словно я ее ударил, и улыбка сменилась гримасой отчаяния.
— Но я думала… Когда ты сказал, что… Почему… зачем тогда ты сказал Трэнту?
— Чтобы не стыдиться самого себя, — отрезал я. — Чтобы смотреть Бетси в глаза, не чувствуя себя последним негодяем.
Знал, что говорить так — жестоко. И знал, что я должен быть жестоким, если хочу спастись от новой безумной ошибки, грозящей поглотить меня.
Но как только я сказал это, чувство удовлетворения, что я сбросил маску, сразу исчезло. То, что мне оставалось урегулировать с Трэнтом, было только нудной рутиной без капли радости.
Анжелика, стоявшая передо мной, ссутулила плечи, вдруг показалась мне увядшей и старой. Тихо, почти шепотом, произнесла:
— А я-то, сидя там, в камере, полагала, что пала на дно. На самое дно! Оказывается, я только начинаю падать…
Теперь она смотрела на меня.
— Ладно. Иди за Трэнтом. Я скажу ему что угодно. Не думала я, что нечто подобное люди могут совершить только ради каких-то абстрактных принципов. Да, ты меня потряс, снимаю шляпу. Ты затмил благородством всех мучеников на свете!
Я вышел из комнаты. Охранник стоял на лестнице, и я попросил его привести Трэнта. Он удалился, я остался один. Мысль остаться наедине с Анжеликой была непереносима. Трэнт скоро появился. Мы вместе вошли внутрь, и я сказал ему, что Анжелика готова подтвердить мои показания. По лицу его ничего не было заметно. Сказал только, что показания надо зафиксировать.
Вошел детектив с машинкой для стенографирования. Трэнт предложил мне подождать снаружи, пока Анжелика не даст показаний. Потом вызвал охранника, который увел Анжелику. Проходя мимо, она даже не взглянула на меня. И я на нее тоже. Войдя потом в комнату, повторил свои предыдущие показания, которые на этот раз застенографировали. Все это заняло не слишком много времени, но мне это показалось вечностью.
Когда стенографист ушел, я спросил Трэнта:
— Теперь вы ее отпустите?
— Это не так просто, мистер Хардинг. Вначале нужно выполнить некоторые формальности. Мисс Ходжкинс, разумеется, подтвердит все, что вы рассказали. Я должен с ней поговорить.
Конечно, должен. Я живо представил себе физиономию Элен, сияющую от тайного злорадства, когда ей придется, «разумеется, против ее воли», разоблачить этого заурядного аморального мистера Хардинга. С Элен начнутся мои крестные муки. Но я спросил:
— Мне ей позвонить?
— Нет, не надо. Но, если хотите, можете поехать со мной.
Мы ехали в полицейской машине. Трэнт держался замкнуто. Меня это устраивало. Бетси, слава Богу, была еще на работе. Элен мы застали в детской. Тут же вскочив, она потупила глаза и приняла деланно учтивую позу наемной служащей, готовой отвечать на вопросы.
Начал Трэнт:
— Как вы уже знаете, мисс Ходжкинс, в связи с убийством мистера Лэмба была арестована некая Анжелика Робертс. Мистер Хардинг только что сделал заявление. Утверждает, что он с мистером Кэллингемом уговорили вас не говорить правду о том, свидетелем чего вы были в ночь, когда произошло убийство.
Элен подняла глаза, голубые, недобрые, они вонзились сначала в Трэнта, потом в меня.
— Я говорила неправду, сэр?
— Мистер Хардинг утверждает, что мисс Кэллингем вообще тогда здесь не было и что приблизительно во время убийства здесь с ним находилась мисс Робертс. Точнее говоря, он утверждает, что они целовались, когда вы им помешали. Разумеется, вы понимаете, как все это важно для мисс Робертс, так что не нужно бояться, что у вас будут неприятности. Вы должны сказать правду, вот и все.
Элен — как и следовало ожидать — покраснела. Теперь я хотя и равнодушно, но все же ждал блеска злорадства в ее глазах. Но не дождался. Прочитал только в них странную смесь ошеломления и растерянности.
— Простите, сэр, но я вас не понимаю. Мистер Хардинг утверждает…
Не договорив, растерянно стала мять руки.
Трэнт терпеливо повторил свои слова. Когда договорил, Элен стрельнула в меня испуганно-непонимающим взглядом, показавшимся мне довольно убедительным.
— Простите, лейтенант. Но я в самом деле не знаю, что имеет в виду мистер Хардинг. Разумеется, мисс Дафна здесь была. Я сама подавала ей ужин. Что касается другой женщины и… других обстоятельств… если она и была здесь, сэр, то я ее, извините, не видела.
В первый миг я не мог этому поверить, но только на миг. Потом осознал, что к этому нужно было быть готовым заранее. Взбешенный, обратился к Трэнту:
— Элен лжет. Это очевидно. Мистер Кэллингем подкупил ее — обещал пригласить сюда ее племянницу из Англии. Теперь она не решается сказать правду, чтобы Кэллингем не отказался от обещаний.
Элен покраснела еще больше. На лице Трэнта не дрогнул ни один мускул.
— Это правда, мисс Ходжкинс?
И тут ее прорвало:
— Разумеется, мистер Кэллингем хочет привезти сюда мою маленькую племянницу для операции. Не отрицаю. Мистер Кэллингем всегда был очень добр и заботлив. Относится ко мне, словно к члену семьи. И все остальные — тоже: миссис Хардинг, мисс Дафна, все. Относятся ко мне чудесно. Но… но намекать, что меня подкупили, чтобы я сказала неправду? Мистер Кэллингем никогда бы не пошел на это!
Повернулась ко мне, глаза ее горели праведным гневом.
— Нечего сказать, красиво, мистер Хардинг! А я всегда старалась во всем угодить вам, вы же знаете. Всегда старалась всем угодить. Но теперь…
Ее слова закончились беспомощным всхлипом.
— Так по-вашему, — спросил Трэнт, — в утверждениях мистера Хардинга нет ни слова правды?
— Конечно, нет. Никогда, никогда в жизни меня так не обижали. Не будь миссис Хардинг и малыша, я бы…
Заломив белые тонкие пальцы, прикрыла лицо.
— Хорошо, мисс Ходжкинс, — сказала Трэнт, — пока достаточно.
— Но, лейтенант… — начал я.
— Этого достаточно.
Он вышел из детской. Я поспешил за ним в гостиную, разъяренный и растерянный.
— Вы же ей не верите. Это невозможно, вы же не так глупы…
Присев на ручку кресла, он совершенно безучастно заметил:
— Дело не в том, верю я ей или не верю, мистер Хардинг. Важно, что она не подтвердила ваши показания. Если хотите, чтобы я принимал их в расчет, лучше будет позаботиться о других свидетелях.
— Но все подтвердила Анжелика.
— Ее показания не слишком убедительны. Вначале мисс Робертс все ваши утверждения полностью отрицала. Подтвердила только после того, как вы с ней остались наедине и было достаточно времени научить ее, что говорить. И к тому же, это ведь показания в ее пользу, вам не кажется?
Абсурд! Как только можно все так вывернуть? Мне казалось, все происходит в каком-то кошмарном сне.
— Полагаю, — продолжал Трэнт, — вы об этом ничего не сказали своей жене?
— Разумеется, нет.
— Тогда вам нужно найти кого-то еще. — Он спокойно сидел, наблюдая за мной. На лице ничего, кроме легкого любопытства. — Как насчет лифтера? Мисс Робертс поднялась сюда с чемоданом. Это третий этаж. Она, конечно, воспользовалась лифтом.
Я вспомнил, что сказала тогда Анжелика, входя в квартиру.
«Поднималась пешком. Лифтеру ни к чему знать о моем визите».
— Нет, — сказал я. — Она шла пешком.
— На третий этаж? Почему?
— Думала, будет лучше, если ее никто не увидит так поздно.
— Понимаю, — протянул Трэнт.
Только теперь, изнемогая от бессилия, я вспомнил о Поле. И мне сразу стало все ясно. Поль все знал.
— Обо всем, что случилось, я после убийства рассказал Полю Фаулеру.
— В самом деле?
— Если он придет и расскажет вам то же самое, без всякой моей подсказки, этого будет достаточно, чтобы подтвердить мои показания?
Трэнт поморгал.
— Позвоните ему.
Позвонив, я попросил Поля немедленно приехать. Тот, как всегда, согласился:
— Уже лечу, дружище. Надеюсь, ничего не случилось?
— Приезжай, увидишь.
Через двадцать минут он был у меня, веселый, сияющий, полный энергии. Преувеличенная радость, с которой я его приветствовал, только углубила ощущение фантастической перемены в моем положении: теперь мне приходилось бороться не за то, чтобы спасти свою жизнь, а за то, чтобы ее окончательно уничтожить.
— Поль, это лейтенант Трэнт. Анжелику обвиняют в убийстве. Она предстанет перед судом и…
— Подождите, — перебил меня спокойный голос Трэнта. — Садитесь, мистер Фаулер.
— Спасибо, лейтенант.
— Мистер Фаулер, мистер Хардинг сделал некое заявление, касающееся той ночи, когда был убит Джимми Лэмб. Утверждает, что то же самое рассказал вам на следующий день после происшествия. Мне хотелось бы, чтобы вы повторили мне содержание его слов.
Поль мельком окинул меня взглядом.
— Все в порядке, — сказал я. — Расскажи ему все.
— Все? — Он снова повернулся к Трэнту и сделал какой-то извиняющийся жест. — Я бы с удовольствием рассказал все, что знаю, лейтенант. Это у меня просто слабость такая. Но о чем?
— Разве мистер Хардинг не приехал к вам в день после убийства?
— Может быть. Он часто заходит к нам в контору.
— И он не говорил вам ничего о себе и мисс Робертс?
— Держите меня! — Поль с обезьяньей гримасой почесал макушку. — Я и в самом деле такой болван, каким кажусь? Билл и Анжелика? Билл встречался с Анжеликой после ее возвращения в Нью-Йорк?
Предательство Элен я принял. Когда она отрицала, что видела, я понял, что и не мог ожидать ничего иного, при ее-то благолепном и почтительном уважении к Старику. Но вот этого понять я не мог. В ужасном смятении я уставился в чистое, недоумевающее лицо Поля.
— Поль, ради всего святого, скажи правду. Разве ты не видишь, что это единственная возможность спасти Анжелику?
Синие, хитрые, ласковые глаза заглянули в мои.
— Черт, Билл, почему ты меня не предупредил? Разумеется, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь. Ты это знаешь. Но не могу читать мысли, а хрустальный шар я забыл дома. Я…
Трэнт перебил его:
— Вы что, не имеете понятия, о чем говорит мистер Хардинг?
— Ну, черт… может, он что мне и говорил, лейтенант. Не знаю. Люди много чего мне рассказывают, только большая часть в одно ухо влетает, в другое вылетает. — С серьезной миной он подался вперед. — Но тут он прав, когда говорит, что Анжелика этого не сделала. Разумеется, нет. Она последний человек на свете, кто может допустить такое. Вы, полицейские, меня всегда поражаете. Почему вы всегда за все беретесь не с того конца? Лэмб был мерзавец, правда? Паразитировал на Анжелике; собирался паразитировать на Кэллингемах. Вокруг таких типов всегда полно людей, с удовольствием отправивших бы их на тот свет. Судя по всему, он кого-то шантажировал, наверняка не одного. А вы не находите ничего лучшего, чем…
— Поль, — перебил я его, — скажи ему все!
Запнувшись, он виновато взглянул на меня и отвернулся. Повисла долгая, глухая тишина. Наконец Трэнт поднялся с подлокотника.
— Все в порядке, мистер Фаулер. Извините, что побеспокоили. Этого достаточно.
Поль тоже поднялся. Выглядел он расстроенным и несчастным. Никогда я не видел человека столь откровенно бесстыдного, кроме Элен, разумеется. Все глубже я погружался в кошмарный сон.
— Не уходи, Поль, — сказал я. — Останься, прошу тебя, и объясни ему…
— Если мистер Хардинг настаивает, чтобы вы остались, я не имею ничего против. Но рад бы с ним поговорить с глазу на глаз. Вы можете подождать где-нибудь еще.
— Разумеется, Билл, я останусь, если ты хочешь. — Поль шагнул к дверям, но обернулся: — Черт возьми, мне очень жаль. И Анжелику мне жаль не меньше тебя. Но что человек может?..
Дверь за ним закрылась.
Я повернулся к Трэнту.
— Дайте мне с ним поговорить — только пару минут. Я заставлю его все рассказать.
— Верно. Он, конечно, хороший друг. Я убежден, подтвердит все, что захотите, — стоит только объяснить, что именно.
— Но он лжет.
— Так говорите вы. Мисс Ходжкинс лгала, потому что ее подкупил Кэллингем. Почему лжет Фаулер?
— Наверно… наверно, он вбил себе в голову, что нужно меня спасти. Знает, что все это для меня значит, учитывая Кэллингема и мою жену. Видимо, он решил, что для меня будет лучше, если свалить все на Анжелику. Если бы вы оставили меня с ним…
— Ваши приятели, как мне кажется, очень дружно вас охраняют, мистер Хардинг.
В голосе его не было ни малейшей иронии. Только сдержанная констатация фактов. Эта его манера не принимать в расчет ничего, кроме фактов, меня ужасно раздражала. Мне пришлось признать неизбежное:
— Вы мне не верите, да?
— Этого я не говорил, мистер Хардинг. Знаете, я не сомневаюсь в том, что вы говорите правду об истинном отношении мисс Кэллингем к Лэмбу, и я даже готов поверить вам, что в ночь, когда был убит Лэмб, ее у вас не было, хотя бы потому, что не представляю, как бы вы хотели опровергнуть ее алиби, будь оно настоящим. Вполне возможно, что мисс Ходжкинс была подкуплена именно с этой целью. Но что касается мисс Робертс…
Я перебил его:
— Но скажите мне одно. Зачем, черт возьми, мне лгать? К чему мне приводить к вам свидетелей, знай я наперед, что они будут все отрицать? Зачем мне напрасно подвергать сомнению алиби Дафны и признаваться в такой гадости, как попытка адюльтера, если…
— Как только в Манхэттене происходит убийство, знаете, мистер Хардинг, сколько приходит к нам невинных людей с признанием, что это сделали они? В среднем по четыре признания на каждый случай. Как раз на прошлой неделе в Бронксвилле убили девушку. Управляющий одного банка на Мэдисон-авеню сознался, что это сделал он. А сам ее никогда в жизни не видел.
Глаза его терпеливо изучали меня — спокойные, понимающие, без малейших признаков неприязни.
— Но, Господи Боже, это же ненормальные.
— Не сказал бы, что все они психи, мистер Хардинг. И кстати, вы-то не сознаетесь в убийстве.
— Да зачем же мне…
— Зачем вам лгать? — закончил он за меня. — Есть очень простая причина.
— Какая причина?
— Вы ее любите.
Ничего глупее он сказать не мог. Хоть я и понимал, что происходит, несмотря на кошмарный опыт с Элен и Полем, я до этой минуты все же не верил, что это безумное недоразумение будет продолжаться.
Я знал правду, и поскольку я знал правду, мне казалось естественным, что она будет очевидна кому угодно, если высказать ее вслух. Но теперь, посмотрев на Трэнта и заметив в глазах его самоуверенность человека, который «все понимает», я сумел увидеть все с его точки зрения. До сих пор мне казалось, что он наивен, до смешного наивен. Но, разумеется, наивным он не был. У него был даже слишком рафинированный, слишком утонченный интеллект. В этом была его проблема. Он отказывался принять мою версию, потому что его собственная была гораздо изобретательнее. А зачем ее принимать, если все и так указывало на вину Анжелики, если я опомнился только теперь, хотя мог сделать это уже давно, и если он — и это вернее всего — точно как Анжелика уперся в этот до ужаса очевидный и совершенно бесспорный довод моего поведения, который все прекрасно объясняет. Люблю ее — и все!
Нужно было что-то делать. Здание лжи, которое я построил, было настолько прочным, что теперь я не в силах был его разрушить и своим благородным жестом добился только того, что поколебал доверие к вымышленному алиби Дафны. Анжелике же это ничем не помогло.
Я в ярости уставился на него, но гнев мой смиряло новое, потрясающее ощущение полного бессилия.
— Вы полагаете, что она виновна, да?
— Так полагает окружной прокурор. Думает так и наш комиссар. И несмотря на ваши слова о мисс Кэллингем, говорят об этом все доказательства, кроме ваших запоздалых признаний, разумеется.
Тут я не смог сдержать раздражения.
— Почему у вас, полицейских, такие тупые мозги? Почему запоздалое признание обязательно должно быть фальшивым? Почему вам так нужно поправить его этой дурацкой идеей, что я влюблен в Анжелику? Я люблю свою жену. Анжелика для меня всего лишь обуза. Говорю вам правду не потому, что мне так захотелось, а потому, что это правда, и говорю так поздно, потому что раньше не мог решиться, трусил. Почему вы не пытаетесь мне хоть немного поверить, моя история так неправдоподобна? Займитесь Дафной. Не думаю, что она это сделала, но хоть что-то из нее сможете вытянуть. Анжелика невиновна. Обвинить невиновную женщину, неужели это может вам нравиться — или все же нравится?
Он продолжал изучать меня так же терпеливо, как и всегда. Если бы он хоть раз вышел из себя!
— Не слишком ли многого вы хотите от меня, мистер Хардинг? Говорите — займитесь мисс Кэллингем. И притом не помогли мне ни одним доказательством против нее или вообще против кого угодно. К тому же вы сами говорите, что она невиновна; да и не вижу я никаких мотивов. Просто она наделала глупостей и ее отец, вполне естественно, старается уладить все это втихую. Я, как вы знаете, отнюдь не супердетектив. У меня только мое дело и мой шеф — как и у вас. Так получилось, что мой шеф — комиссар, а он приятель мистера Кэллингема. Комиссар мне уже звонил. Требует, чтобы я во что бы то ни стало постарался утаить от прессы, что мисс Робертс когда-то имела что-то общее с семейством Кэллингемов. Так что можете судить, насколько ваш тесть заинтересован избежать скандала и каково его влияние. Как полагаете, что бы было, если бы я наугад, без единого доказательства, кроме вашего заявления, которое опровергли бы и мисс Кэллингем, и мисс Ходжкинс, стал бы обвинять мистера Кэллингема в подкупе свидетелей и дал журналистам повод к дюймовым заголовкам: «КЭЛЛИНГЕМ ПОКРЫВАЕТ ДОЧЬ, ОБВИНЯЕМУЮ В УБИЙСТВЕ — УТВЕРЖДАЕТ ЕГО ЗЯТЬ». Вы всерьез представляете, что я сделаю все это только потому, что поверю вам: якобы некая женщина, хоть все доказательства против нее, все-таки невиновна?
Трэнт пожал плечами.
— Мне очень жаль, мистер Хардинг. Я стараюсь относиться к людям, замешанным в убийстве, по-человечески. У нас в криминалке надо мной за это посмеиваются. Но мой запас терпения неисчерпаем. Попытаюсь как можно подробнее и, насколько смогу, негласно, проверить все, что касается мисс Кэллингем. Разумеется, я это сделаю. Я всегда веду расследование до тех пор, пока есть что расследовать. И мой мозг — вы будете удивлены — достаточно гибок. Но хотелось бы вам кое-что посоветовать. Если вы говорите правду — это одно. Ваше право. Но если у вас просто приступ галантности и вы решили разыгрывать великого спасителя, постарайтесь протрезветь и взяться за ум до того, как вы начнете кого-то обременять и угодите в серьезные неприятности. Знаете, я человек доверчивый, мне можете наговорить что угодно. Но прокурору и комиссару — нет. Если соберетесь продолжать в том же духе, то выйдет наружу, что вы знали о перстне и отрицали это, что укрывали подозреваемую и к тому же помогли ей бежать из города, и если ваш тесть за вас не вступится — в чем я сильно сомневаюсь — можем вас спокойно посадить как соучастника. Так вот если вы решите продолжать в том же духе, немного подумайте и вспомните о своем сыне и о своей прелестной милой жене.
Он поучал меня, как умудренный седовласый старец. Ей-Богу, я готов был его убить.
— И еще вот что, мистер Хардинг. Теперь вам ясно, что я могу и что не могу сделать. Если вы говорите правду, помните, прошу вас, что бесполезно ходить за мной, если у вас нет доказательств. Но если добудете доказательства, всегда рад вас видеть, потому что — вы удивитесь — я всегда рад видеть, как побеждает справедливость.
Подал мне руку. Его дружеская улыбка одними уголками губ мне показалась немного увядшей.
— Ну вот пока и все.
Я пожал его руку. Что это меняло? Невозмутимо, словно просто выполнив служебный долг, он вышел.
Бесполезно было сердиться на лейтенанта Трэнта. Это ничего не давало. Но был еще Поль, на которого можно было излить всю накопившуюся ярость. Выскочив из гостиной, я нашел Поля в спальне, сидящим на постели. Увидев меня, он вскочил, приняв вид воплощенного смирения. Я еще не добрался до него, как посыпались извинения. Думал он только обо мне. Я явно попал в ловушку. Он это понял и сказал себе, что только он может спасти меня, вытащить из припадка безумного самопожертвования. Да, это безумие — спровоцировать Старика и унизить Бетси на этой стадии партии. Анжелика невиновна. Дело пойдет в суд еще неизвестно когда. В конце концов, она сама влипла во все это, и немного неприятностей только пойдет ей на пользу. Зато позднее…
Я снова слушал все эти старые, избитые, до боли знакомые аргументы, которые мусолил вначале я, потом Анжелика, аргументы, которые тогда казались такими весомыми и которые, как я хорошо знал, аргументами вообще не были.
— А с какой стати ты решил, — спросил я, — что имеешь право наводить порядок в моей жизни?
Он оскалился в своей широкой обезоруживающей улыбке.
— Потому что я тебя люблю, глупец. Думаешь, я буду просто сидеть и смотреть, как ты перерезаешь себе горло, и еще помогу тебе держать бритву? — Замолчав, огорченно взглянул на меня. — Да и о себе я должен подумать, правда? Я завишу от Бетси и Старика не меньше тебя, а Кэллингемы — Бог им прости — слишком злопамятная семейка. Если бы я присоединился к твоему крестовому походу и побежал по улицам Манхэттена с криком «Старик Кэллингем — подлый лжец», как долго, по-твоему, усидел бы я на своем месте? Ты хочешь, чтобы Поли отправилась торговать яблоками куда-нибудь на угол Тридцать второй стрит?
— Но не может быть, чтобы ты так дорожил этим местом?!
Хоть он мне впрямую никогда не говорил, я всегда считал, что Поль как последний Фаулер из клана Фаулеров располагает вполне приличным состоянием. Но Поль взглянул на меня с неподдельным ужасом.
— И ты, наивный, думаешь, что состояние Фаулеров до сих пор существует? Эта маленькая хорошенькая кучка золота давно уже переплавлена в норковые шубки. С Фондом Бетси меня связывает бескорыстная радость от золотого дождика, который подкапывает и мне. Кроме этого, у меня на счету нет ни цента.
Мотивы его поведения теперь были мне ясны. Речь шла ни о чем ином, как о спасении своей шкуры. Как и Элен, он был всего лишь бесправным рабом империи Кэллингемов. Гнев мой постепенно сменялся презрением, хотя я понимал, что нет у меня права презирать Поля. Давно ли я сам сбросил ярмо?
На Поля было просто жалко смотреть. Я почувствовал, что отнесся к нему не только грубо, но и несправедливо. Ведь он-то никогда не корчил из себя героя. И он в самом деле хорошо ко мне относится.
— Билл, — промямлил он, — не сердись. До меня не доходило, что это все для тебя значит.
— Ладно, все в порядке.
— Я забыл, что человек чувствует, когда его взяли за горло. Ну а ты забудь мои слова. Позвони детективу, Билл. Скажи, мы сейчас приедем. Лучше решить все сразу. Я за тебя, Билл.
Зная, что он говорил всерьез, снова почувствовал к нему прежнюю симпатию, но еще раз осознал иронию своей судьбы.
— Уже поздно, — отверг я его идею. — Что касается Трэнта, ты для него как свидетель отпал. Даже если слово в слово повторишь мои слова, не поверит. Просто сочтет тебя сентиментальным слабаком, который пытается выручить приятеля. А это нам ни к чему. Придется искать какое-то иное решение.
По лицу его промелькнуло выражение неописуемого облегчения.
— Ну, в таком случае… — виновато усмехнулся. — Тогда я помчался назад на свою каторгу.
— Беги.
— Привет, Билл. Счастливого самоубийства!
Он вышел. Слышно было, как удалялся по коридору.
Сев на постель, я закурил. И не сердился ни на Поля, ни на Трэнта, ни даже на себя. Невероятное развитие событий, к которым я волей-неволей привык, отрезвило меня. В ослепительно ясном свете предо мной предстала жизнь, какую вел, жизнь, которую вел Поль, и Дэйв Мэннерс, и любой, оказавшийся под деспотичной властью Кэллингема, и я понял, что не хочу иметь с этим ничего общего.
Было время — и совсем недавно, — когда я воспринял бы такой поворот событий как дар Божий. Сделал благородный жест, и не вышло. Теперь даже полиция мне советует, чтобы я уносил ноги в свою безопасную норку. Да, было время, когда я с радостью бы ухватился за эту возможность. Но не теперь. И это не из-за Анжелики, хотя я все еще видел в ней невиновную женщину, которая по несчастному стечению обстоятельств оказалась в беде. Об Анжелике я просто забыл. Не мог это сделать из-за себя самого. (Мне смутно помнилось, что Анжелика тоже говорила что-то в этом смысле, и я ее высмеял и выбросил это из головы.) Жизнь учит человека. И мне казалось, что за последние тревожные дни я кое-чему научился. Понял, что не собираюсь быть вице-президентом только потому, что Старик решил вознаградить меня за величайшую ложь года. Не хотел любви Бетси в награду за бесстыдное притворство. Не нужен был мне и Рикки дом, в котором бы так дурно пахло. Мне не хотелось стать таким, как Дэйв Мэннерс; превращаться в Элен Ходжкинс; уподобляться Полю Фаулеру.
Когда я решился как следует взглянуть на себя, мне стало ясно, что для меня спасения нет, что я и дальше, что бы ни случилось, буду уничтожать все вокруг себя, все разрушать, выкрикивая правду, пока мне, наконец, хоть как-то не поверят. И еще мне было абсолютно ясно, что нужно прежде всего сделать. Прежде всего — отказаться от всего, на что теперь я не имею права и что мне все равно не нужно. Отправлюсь к Старику. Сообщу, что лгал ему и что публично опровергну его ложь, и подам в отставку. Потом все расскажу Бетси. Если она бросит меня… что ж, ничего не поделаешь, пусть бросит. Но теперь, когда я начал смотреть правде в глаза, был уверен, что не бросит. Если она такова, как я представляю, то поймет, что только спасая Анжелику — неважно, какой ценой — я снова в полном смысле слова смогу стать ее мужем. И когда я это сделаю, мы снова сможем сблизиться как порядочные, равные друг другу люди. Найдется и место где-нибудь подальше от растлевающих благодеяний Старика. Сможем начать жизнь сначала, на этот раз — настоящую жизнь.
Если я и грезил, то не сознавал этого. Во всяком случае, комической фигурой драмы я себя не ощущал. Чувствовал себя решительно и уверенно — как в управлении на Центр-стрит.
Взглянул на часы. Только половина четвертого. Старик еще на работе. Если уж делать, то не откладывая. И я отправился в издательство Кэллингема.
У Старика я провел около часа. Он уже все знал — позвонила Элен. Можно было догадаться, что кинется к телефону, как только я выйду, чтобы раз и навсегда доказать — она самая преданная из всех его невольников.
Удивительно, как пугавшие нас проблемы разрешаются, если встретить их лицом к лицу. Старик был гораздо яростнее, намного злее и куда мстительнее, чем я когда-либо представлял. Бушевал, орал, угрожал вовсю. Чьи слова перевесят? Мои или его и Дафны? Я что, мол, думаю, что комиссар полиции, его старый и близкий друг, поверит хоть чему-нибудь из моих слов? И кто я вообще, если не жалкий парвеню, которого он по доброте своей вытащил из сточной канавы? Если думаю, что найду где-то другое место, то ошибаюсь. Уж он-то меня выследит и сумеет изолировать. Вот именно, изолировать. Если я отважусь хоть словечко пискнуть репортерам, у него есть знакомые психиатры… А что касается капитала Бетси, если я рассчитываю на него, то скоро смогу убедиться, что адвокаты аннулируют завещание ее матери. Наконец, когда эти все более бессмысленные угрозы не помогли, вдруг полностью переменил тон и заговорил как любящий тесть с набедокурившим зятем. Как же я могу так поступать с бедняжкой Дафной?
— Послушай, Билл, ты же умный парень, и я тоже. Если ты считаешь, что мы мало платим, постараемся все это решить. Давай я позвоню лейтенанту и скажу ему, что у тебя произошел нервный срыв, и только потому, что ты когда-то был женат на этой…
Все это было и грустно и смешно. Но для меня, вооруженного сознанием цели, не было ничего нового. Казалось, я слушал голос человека иной цивилизации — вождя каннибалов или малайского охотника за черепами.
Когда я уходил, он снова разорался. Секретарша его взглянула на меня с испугом — с тем самым выражением всех работников его империи, которое я так хорошо знал и надеялся никогда больше не увидеть.
— Господи Боже, мистер Хардинг, что вы ему сказали?
— Ничего, только «прощай», — ответил я.
Прощай! Как чудесно звучало это слово! Всю дорогу я наслаждался его ароматом. Больше я уже не был вице-президентом рекламного агентства. Не был больше никем, просто независимым человеком. Чувствовал себя помолодевшим лет на десять. Все чудесно изменилось. После разговора со Стариком меня не пугала даже перспектива обязательного объяснения с Бетси. Это невероятно, но даже ждал его. Невидимая преграда лжи между нами наконец-то падет. В эту ночь мы снова будем достойны друг друга.
Войдя в квартиру, я встретил в холле Элен и Рикки. Элен как раз привела его с прогулки. Увидев меня, сразу побагровела и потащила Рикки по коридору в детскую. Но он заверещал: «Папа, папа!» — вырвался, подбежал ко мне и запрыгал вокруг. Я схватил его в объятия. Элен остановилась, смерила меня взглядом и с кислым видом удалилась. Рикки обхватил меня за шею. Глядя на его сияющую мордашку, я взволнованно твердил себе: «Слава Богу, скоро уже не будет никаких Элен, никаких роскошных квартир с роскошными детскими; будем только мы, моя жена и мой сын». И вдруг я вспомнил Элен в ее белой ночной сорочке, с переброшенной через плечо толстой косой, как она смотрела на меня и Анжелику, лежавших в объятиях на кушетке. «Что-то разбудило Рикки», — вспомнил я ее слова. Машинально спросил его:
— Ты помнишь ту женщину, которую я привел к тебе однажды ночью, когда ты лежал в постели?
— Это в тот раз, когда мне вырвали зуб и я проснулся среди ночи?
— Да, тогда. Ты ее помнишь?
— Ну да. — Рикки сосредоточенно закрутил мой чуб тугим узлом. — Ты же знаешь, конечно, помню. Это была моя другая мама, да? Та, что у меня была, пока мы не переехали сюда.
Как все было просто — словно сама судьба помогла мне, когда я взывал о помощи. Мне казалось невероятным, что Рикки узнал Анжелику, хотя не видел ее почти три года. Но это произошло. Он ее помнил. И не только ее: помнил время, когда ее видел, по часам с боем, и даже день, день, когда он был у зубного врача… что легко проверить по картотеке… День и час…
Теперь у меня был свидетель. У меня в руках. Наконец-то я посмеюсь над Трэнтом.
Меня залила волна возбуждения. За спиной я услышал скрежет ключа. Обернулся, продолжая прижимать к себе Рикки.
Вошла Бетси. Лицо ее осветилось нежной улыбкой.
— Привет, — сказала она. — Вся семья меня встречает!
— Сейчас, — решил я. — Сейчас я ей все скажу.
Рикки вырвался у меня из рук и помчался к Бетси, которая, нагнувшись, принялась целовать его — она всегда его целовала с каким-то отчаянным порывом, словно он в любой миг мог исчезнуть.
— Будь добр, Билл, сделай мне что-нибудь выпить. У меня был ужасный день, все как с ума посходили. Я пойду переоденусь и сразу вернусь.
Она удалилась за руку с Рикки. Я приготовил в гостиной два мартини. В ожидании Бетси напряжение и нервозность мои возросли до предела, но это было, скорее, счастливое напряжение актера, ожидающего, когда на премьере раздвинется занавес, я сознавал, что больше прятать голову в песок невозможно.
Бетси вернулась улыбающаяся. Переодевшись в зеленое платье, выглядела молодо и свежо.
— Так! — сказала она. — Где там мой мартини?
Подойдя ко мне, забрала коктейль, не забыв о благодарном поцелуе.
— Милый, ты не знаешь, что происходит с Элен? Когда я вошла в детскую, вылетела оттуда как ошпаренная. Не случилось ли чего с ее племянницей в Англии?
— Нет, — ответил я, — дело не в этом.
Сев на диван, взглянула на меня поверх стакана.
— Так ты знаешь…
— Да, знаю.
Меня вдруг начала мучить мысль, вовсе не приходившая в голову, пока я сосредоточился на своем «великом моральном возрождении». Старик ведь больше никогда не даст ни цента на ее благотворительный фонд. Может вообще попробовать его ликвидировать. Для Бетси это будет страшным ударом — еще одним. И тут я вдруг представил, что я ей должен сказать, и чувство ужаса от того, что я наделал, затмило радость от попытки самоочищения.
Между ее бровями собрались морщинки.
— Что-то случилось, Билл?
— Помнишь, однажды ты мне сказала, что ты не хочешь, чтобы я скрывал от тебя неприятные вещи?
— Разумеется, помню. Что случилось, Билл? Что-то из-за Анжелики?
То, что именно опасность, исходившая от Анжелики, прежде всего пришла ей в голову, вдруг показало мне, как глубоко в ней укоренилась неуверенность по отношению к Анжелике. Меня снова стала мучить совесть, злость на себя, а любовь и сочувствие к Бетси затопили меня.
— Да, — сказал я, — из-за Анжелики.
— Значит, ее ждет суд?
— Да. Но не в этом дело. Бетси, прежде чем я все расскажу, одно тебе должно быть ясно. Знаю, о чем ты думаешь, и скажу прямо. Я к Анжелике вообще ничего не испытываю. Что бы я ни сделал, как бы все это ни выглядело, ты должна мне поверить. Я люблю тебя, дорогая.
Поставив стакан на столик, она встала, побелев как мел.
— Ты веришь мне, веришь? Скажи!
— Расскажи мне, Билл. Расскажи все. В чем дело?
— Сегодня вечером я был у твоего отца. И подал в отставку.
— В отставку? Но… но при чем тут Анжелика?
— Я подал в отставку, потому что вынужден был заявить Старику, что не могу больше обеспечивать Дафне ложное алиби. Анжелику все-таки обвинили в убийстве, и ее наверняка осудят, поскольку она алиби не представила. Но алиби у нее есть. В два часа ночи, то есть в то время, когда был убит Джимми, она была здесь, со мной. Сегодня утром я отправился на Центр-стрит и все рассказал Трэнту.
На нее было страшно смотреть, не потому, что она сломалась, а потому, как отчаянно пыталась справиться с собой. Голосом, натянутым, как струна, сказала:
— Но ты же с нею не встречался, ты даже не знал, что она в Нью-Йорке. Джимми пришлось обещать ей… ты же мне говорил…
Подойдя, я взял ее за бессильно упавшие руки.
— Я не сказал тебе. Хотел, готовился, никак не мог решиться. Откладывал все снова и снова… но видишь, девочка моя, если я теперь скажу правду, ты же поверишь, что это правда, ведь так? И если я тебе клянусь, что она для меня ничего не значит, что мне и в голову не приходило…
— Прошу тебя, — сказала она, отстраняясь. — Пожалуйста… расскажи мне все. Просто расскажи. И все.
Я рассказал все, что произошло от первой моей встречи с Анжеликой перед ее домом, и до той критической ночи, когда она заявилась ко мне. Не умолчал ни о чем. Поскольку я уже все понимал и мог на все взглянуть как бы со стороны, спокойно смог признаться Бетси, что чувствовал я к Анжелике, признаться в своем ложном, сентиментальном порыве из воскресшего прошлого, и даже в последней унизительной любовной попытке, прерванной появлением Элен. Я знал, что все должно выйти на свет. Это решающий миг нашего супружества.
Пока я говорил, Бетси стояла неподвижно, глядя на меня. Не села. Во мне боролись два чувства — облегчения и напряжения; облегчения оттого, что срываю обветшалую паутину лжи, и мучительное напряжение от ожидания, как все воспримет Бетси. По ней ничего понять было нельзя. Лицо стало каменным, непроницаемым, спартанским — лицо нелюбимой дочери Кэллингема, которая с колыбели привыкла, что все на свете против нее и что все нужно перетерпеть. Лицо ее безжалостно давало мне понять, что я, который должен был быть исключением, теперь оказался вместе со всем этим враждебным миром против нее. И я ненавидел себя за это еще сильнее, чем если бы изменил ей на самом деле.
— Я собирался все рассказать тебе. После истории с Элен стал сам себе противен и решил все тебе открыть, как только вернешься из Филадельфии. Но тут произошло убийство, и позвонил мне твой отец, и, не успев опомниться, я влип в историю с алиби Дафны. Понимаешь, девочка моя? Понимаешь, как это до банальности просто?..
Мне показалось, она чуть успокоилась. И вдруг улыбнулась, отчего меня затопила волна неуверенной благодарности.
— Бедняжка! — сказала она.
— Я не бедняжка. Я болван и ничтожество.
Хотелось подойти, обнять ее. Но было слишком стыдно, и к тому же при всем счастливом опьянении я понимал, что стоит соблюдать приличия. Я этого не мог сделать «ибо чувствовал себя недостойным…».
Улыбка вдруг исчезла. Взглянула на меня с неожиданной грустью.
— Как это воспринял отец?
— Угрожал мне всеми возможными карами.
— Но ты сам подал в отставку? Не дал ему тебя выгнать?
— Нет, я ушел сам.
— Хоть этому я рада. Ты никогда не стал бы своим среди людей, которых любит мой отец. Всегда мне было жаль тебя, я чувствовала свою вину за это.
— Но твой отец никогда уже не будет помогать фонду.
— Полагаешь, мне это так важно, если приходилось вымаливать у него каждый цент? Мне отец не нужен. И тебе тоже.
Разумеется, отец ей был нужен. Всю свою жизнь она отчаянно пыталась добиться его любви. Но теперь ради меня была готова отречься. И, глядя на нее с невольным уважением, я вдруг подумал: «Да есть ли у кого еще такая жена?»
— А что касается Анжелики, — спросил я, — ты меня поняла?
Коктейль стоял на столике возле нее. Взяв стакан, машинально отхлебнула и тут же поставила на место.
— Да. Понимаю. Раз женщина так хороша собой…
Голос ее дрогнул. Для меня прозвучал сигнал тревоги.
Шагнув к ней, я заключил ее в объятия.
— Не в этом дело. Вообще неважно, как она выглядит. Был просто приступ глупой ностальгии по всему, что прошло. Мне стало жаль, что она так живет…
— Прошу тебя, Билл, — прервала она, — не надо об этом.
Пристально взглянув мне в глаза, она отвернулась. Я притянул ее к себе и начал целовать. Сжавшись на миг, она вдруг поддалась. Все стало как раньше, я просто не мог быть счастливее и благодарнее.
Медленно-медленно отстранилась.
— Есть тут одно, чего я не понимаю. Когда Анжелику арестовали, она им ничего не сказала?
— Нет. Не хотела доставлять мне неприятностей.
— Не хотела причинять тебе неприятности? Но… но теперь ее отпустили?
— Еще нет. Когда я утром все рассказал Трэнту, он мне не поверил.
— Но почему?
— Знаю, что все это звучит безумно. Но Анжелика все отрицала. И потом, когда я привез его к Элен, та отрицала тоже. Разумеется, она боялась Старика, он бы не позволил привезти Глэдис. И Поль тоже. Ведь я ему все рассказал. Но когда его вызвал Трэнт, отрицал и он.
Обернувшись, Бетси взглянула на меня в упор.
— Поль отрицал тоже?
— Ты же знаешь, какой он? Попытался спасти меня, и к тому же боялся Старика. Думал, что, став на мою сторону, настроит твоего отца против себя. Трэнт был настроен скептически с самого начала. Но тут его не в чем упрекнуть. Он пришел к выводу, что я затеял безумную попытку спасти ее, потому что люблю. В результате он не собирается ничего предпринимать, будет ждать, пока я не предъявлю доказательств.
Не упивайся я своим новым ощущением, что все кончилось хорошо, мог заметить, что происходит. Но не видел ничего. Упорно гнал дальше.
— Но все будет в порядке. Это я только что понял, как раз когда ты вошла, а я забавлялся с Рикки. У меня есть свидетель. Тогда ночью я привел Анжелику к Рикки. Это было в тот день, когда он ходил к зубному врачу, и когда мы были у него, часы пробили два. Он это помнит и Анжелику тоже. Называет ее своей другой мамой, той, которая была у него до того…
— Билл! — Это взорвалось как бомба. Взглянув на нее, я разом избавился от своей эйфории. Лицо ее утратило всякий цвет, вместо губ была тонкая прямая линия.
— Ты же не собираешься втягивать в это Рикки?
— Но, милая…
— Ты сошел с ума! Такого маленького! Ему только шесть. Тащить его в полицию с такой невозможной, заученной историей! До смерти его напугать, манипулировать им…
— Но, Бетси, это же единственная возможность спасти Анжелику.
— Спасти Анжелику! Только это тебя и интересует! И нет дела до Рикки. Тебе все равно, что с ним будет, что до конца жизни он не избавится от мысли, что его мать была осуждена как убийца. Если ты втянешь его и если ему придется предстать перед судом, он же никогда, до самой смерти этого не забудет.
Бетси была вне себя. Но не гнев ее напугал меня и сломал. Нет, ее взгляд, полный бессилия и сознания своего поражения. Почему же я не понял, что, втягивая Рикки, я посягаю на основу ее существования? Как я мог быть таким тупицей и ожидать, что она сможет справиться с чем угодно, что выдержит все?
Хотел было приласкать ее, но, резко вырвавшись, она села на кушетку.
— Пожалуйста, — сказала она. — Как тебе будет угодно. Я запретить не могу. Это твой и ее сын. Не мой.
Будь это кто-то другой, не Бетси, какая-нибудь заурядная, простая, эмоционально неразвитая женщина, ее истерический тон так не испугал бы меня. Но в том, что касалось Рикки и суда, разумеется, она была права. Тут я недодумал.
Сквозь севшее горло я еле выдавил:
— Прости, Бетси. Мне очень не хочется этого делать. Но если это единственная возможность спасти невиновную женщину…
— Невиновную? Откуда ты знаешь, что она невиновна?
— Но, милая, я же тебе говорил. Я… Господи, ты же не думаешь, что я все выдумал, — или думаешь?
Она подняла на меня глаза. Полностью взяла себя в руки. Лицо ее стало холодной каменной маской.
— Не знаю, выдумываешь ты или нет. Не думаю, что это вообще имеет значение. Но ты не должен был лгать мне.
— Лгать?
— Не надо было говорить, что ты меня любишь. А я на миг в это поверила.
Снова взяв в руку свой стакан с мартини, в упор взглянула на меня.
— Может быть, она невиновна. Может быть — нет. Но одно теперь ясно. Впрочем, я всегда это знала. Хоть и уговаривала себя, и временами это даже получалось. Ну да, ты же восхищаешься мной. Считаешь идеальной женой и матерью и все такое подобное, но женщина, которую ты любишь, — это Анжелика.
Подняв стакан, она жестом поздравила меня с этим.
То, что она сказала, было достаточно плохо, только кое-что еще ухудшило значение ее слов, ибо раз уж мы зашли так далеко, какая-то темная сторона моей натуры, о существовании которой я и не предполагал, вдруг вылезла с вопросом: а не правда ли хоть отчасти то, что она сказала?
Конечно, я ею восхищался; конечно, считал прекрасной женой и матерью. Полагался на ее верность, использовал в своих интересах и, раз уж подвел, страдал угрызениями совести, отвращением к себе и тому подобными чувствами порядочных людей. Но любил ли я ее? Мог ли хоть иногда, хоть на миг отдавать ей себя всего, как отчаянно и безоглядно отдавал себя Анжелике? Слушая свой внутренний голос, я сознавал, что он говорит правду. Сколько же всего потерял я в тот день! Теперь еще и иллюзию, что был настоящим мужем своей жены. Не был я им. Только делал вид.
И вот, глядя на жену, я вспомнил, что сказала Анжелика утром: «Думала, я пала на самое дно, а на самом деле только начинаю туда падать». То же самое можно сказать и обо мне. Битье в грудь с криком «Моя вина» не спасает, как я простодушно поверил. Исповедь не означает искупления. Это только начало познания самого себя. «Пройдут годы, — подумал я, — прежде чем я искуплю свой грех перед Бетси».
Совершенно потерянный, опустился рядом с ней.
— Милая…
— Все в порядке, — торопливо перебила она. — Ты не виноват. Не думай, что я тебя в чем-то виню. Я привыкну.
— Но, Бетси…
Вошедшая кухарка объявила:
— Ужин на столе!
Бетси заслонилась вежливой светской улыбкой.
— Спасибо, Мэри.
Поднялась, взяла стакан с мартини и с той же вежливой светской улыбкой повернулась ко мне.
— Возьмем коктейли с собой, не возражаешь?
Пока нам подавали ужин, Бетси ни на миг не забыла о своих светских манерах. Никогда не забывала о надлежащем декоруме. Гордость была одним из многих качеств, которыми я восхищался, но в тот вечер меня все сильнее мучила мысль, как страдает моя жена.
После ужина я снова попытался объяснить свое поведение, но она категорически отказалась говорить об Анжелике. В остальном вела себя совершенно разумно. Ни в чем меня не упрекала, не угрожала уйти. Сама согласилась, что Рикки нужно отвести к Трэнту. Это мой долг. Но говорила о Рикки, как о ком-то постороннем, а когда я, подавая чашку кофе, коснулся ее руки, поспешила ее отдернуть. Отдалилась от меня, вмерзла в ледяную глыбу.
Это делалось не для того, чтобы наказать меня. Это я знал. Замкнулась в себе, потому что, как она думала, случилось то, чего она всегда боялась. Бетси Кэллингем, — ну та, страшненькая, та, что занялась благотворительностью, — снова проиграла. Я чувствовал себя столь же виноватым, как и бессильным ее утешить.
Как только допила кофе, тут же встала со словами:
— Мне очень жаль, но ужасно разболелась голова. Пойду-ка лучше лягу.
Она даже заставила себя улыбнуться.
— Может быть, стоит позвонить Трэнту и спросить, готов ли он завтра выслушать Рикки? О школе не беспокойся. Утром я позвоню и скажу, что Рикки не придет.
Ушла. Мне так хотелось пойти за ней, взять ее в объятия и сказать: «Что нам до Анжелики? Не будем трогать Рикки. Оставим все как есть». Но, разумеется, я знал, что не смогу этого сделать. И знал еще, что Бетси первой бы отвергла это. Решившись, отступать я не мог.
Позвонил на Центр-стрит. Трэнта не застал, посоветовали искать его в участке. Не было его и там. Но когда я назвал свое имя, дали его домашний телефон. Мне казалось невероятным, что у Трэнта есть семья, дом и личная жизнь, как у всякого другого. Трубку снял он сам. Я рассказал о Рикки. Трэнт не перебивал. Когда я умолк, спросил только:
— Вы понимаете, что делаете, мистер Хардинг? Если окружной прокурор решит поддержать обвинение, вашему сыну придется давать показания перед судом.
— Конечно, я все понимаю.
Он помолчал. Я думал, хочет спросить еще о чем-то. Но он только устало сказал:
— Ладно. Приведите его завтра утром на Центр-стрит. В половине десятого подойдет?
— Конечно.
— Спокойной ночи, мистер Хардинг.
Вначале я расхаживал по комнате, спать совсем не хотелось. Но мне быстро опротивело бесцельно топтаться на месте, и я направился в спальню. Свет на моей половине кровати Бетси оставила. Сама она лежала с закрытыми глазами, но я-то знал, что не спит. При взгляде на ее бледное, осунувшееся лицо меня бросило в дрожь. Раздевшись в ванной и погасив свет, лег в постель. Напряжение, охватившее ее, стеной лежало между нами. Машинально, прекрасно понимая, что пропасть между нами непреодолима, я протянул к ней руку. Она лишь вздрогнула.
— Нет, Билл. Нет.
Голос звучал резко, рука судорожно оттолкнула мою. Я лежал рядом с ней почти в таком же напряжении и отчаянии, как и она. Не выдержав, встал и ушел в комнату для гостей. Долго не мог заснуть. Старался убедить себя, что все постепенно образуется. Как только кончится история с Рикки и все поймут, что действовал я правильно, у меня еще будет возможность сделать Бетси счастливой. Найду себе новую работу. Элен уволим. Переберемся в меньшую квартиру. И там начнем новую жизнь, в которой отдавать и брать мы с Бетси будем поровну. Пока же нужно потерпеть.
Вот только меня пугала мысль о Рикки, слабой фигурке на скамье подсудимых. А когда я уснул, снилась Анжелика. Шла ко мне с сияющим лицом, раскрыв объятия: «Значит, я была не совсем сумасшедшая, что любила тебя!» Но когда она меня обняла, руки медленно превратились в скользкие мерзко-зеленые щупальца, потащившие меня во тьму.
Проснулся я в восемь часов и в какой-то нелепой попытке сделать вид, что ничего не случилось, первым делом убрал постель. Бетси не было. Одевшись, направился в детскую. Собирался потребовать от Элен, чтобы оставила нас с Рикки одних. Но этого не понадобилось. Исчезла, как только я открыл дверь. Рикки уже позавтракал и сидел за столом болтая ногами. Я почувствовал себя палачом.
— Привет, — начал я. — Сейчас мы вместе пойдем к одному знакомому, и ты ему расскажешь о своей другой мамочке.
— Почему?
— Потому, что он хочет это знать.
— Когда пойдем?
— Прямо сейчас.
— Но мне нужно в школу.
— Не сегодня. Разве не здорово разок пропустить школу, а? Что скажешь?
— Нет, — сказал он.
Но с чисто детской легкостью принял все спокойно. Я помог ему надеть пальто. Когда мы подошли к выходу, спросил:
— Мама тоже пойдет?
— Нет, только ты и я.
— Почему?
— У нее другие дела.
— У меня тоже. Мне нужно было в школу. Но я иду с тобой. Можно мне взять ламу?
— Конечно, можно.
Помчавшись обратно в детскую, принес свою игрушку.
Когда мы ехали в такси на Центр-стрит, я снова спросил его об Анжелике, и он весь эпизод повторил слово в слово, как накануне вечером. Сообразил, что кто-то будет задавать ему вопросы. Но его совершенно не интересовало, почему, и когда мы наконец подъехали к управлению полиции, даже не полюбопытствовал, где мы.
— Сколько тут полицейских, папа!
— Да.
— Здесь ничего не может случиться?
— Конечно.
Полицейский опять провел нас по коридорам в такую же унылую комнату. Рикки, прижав к себе ламу, сел на деревянную скамью. Трэнт пришел быстро, спокойный, с серьезным и необычайно живым лицом. Мне показалось, что Рикки его озадачил, как будто он не знал, как вести себя с детьми. А я-то думал, что не существует ничего, с чем бы он не справился.
— Отец сказал, почему тебя попросили сюда прийти?
— Да, — ответил Рикки.
— Нужно, чтобы ты ответил мне на несколько вопросов.
— Да, я знаю.
— Однажды ночью, когда ты был в постели, отец привел к тебе одну женщину?
— Ага, привел. Это была моя другая мама, та, что была у меня раньше.
— Ты спал, когда они вошли?
— Спал, точно. Но я проснулся, правда, папа?
— Да, — сказал я.
— Точно знаешь? Тебе это не приснилось?
— Приснилось? — повторил Рикки. — Да нет, мне такие вещи не снятся. Мне снятся слоны и ламы и еще иногда ящерицы.
Трэнт выглядел как-то странно.
— И знаешь, который был час, когда папа и та мисс вошли в комнату?
— Было два часа. Еще никогда я не спал в два часа ночи. Такого вообще не бывает с детьми. И было два, потому что кукушка прокуковала — два раза выглянула наружу. Она красная, а часы зеленые, и еще там окна и двери, правда, папа?
— Ну… — протянул я, уставившись на Трэнта.
— Что был за день, когда это произошло?
— А тот самый день, когда мне вырвали зуб. — Рикки сосредоточенно уставился на Трэнта поверх головы своей ламы. — Такой огромный зубище, и я сказал о нем моей другой мамочке. Я ей сказал: «Сегодня мне вырвали зуб», но она не обратила внимания. И тут же ушла, правда, папа?
— Да, — сказал я и повернулся к Трэнту: — Можете позвонить дантисту и проверить дату визита. Она совпадает.
Трэнт не двинулся с места, наблюдая за Рикки.
— Ты об этом кому-нибудь рассказывал?
— Ну, конечно, рассказывал, — сказал Рикки. — Элен я рассказывал. Я ее спрашивал, почему моя мама, которая была раньше, теперь не моя мама и почему она не живет с нами. А Элен сказала, что у меня другая мама, гораздо лучше, а человеку нужна всего одна мама.
Значит, он рассказал Элен. Этого я не знал. Что ж, дело сделано, Элен заклеймена как лжесвидетельница. Я покосился на Трэнта. Но, как всегда, ничего не увидел. Он только спросил:
— Если бы ты ее еще раз увидел, узнал бы?
— Конечно, узнал бы, — заявил Рикки. — А вы нет?
Вдруг Трэнт вскочил и снял Рикки со стула.
— Пойдем со мной.
Даже не взглянув на меня, добавил:
— Можете идти с нами, если хотите, мистер Хардинг.
Мы вошли в другую, большую комнату. Там тоже был полицейский. Трэнт сказал ему: «Приведите ее немедленно», — и тот удалился. Вернулся быстро, приведя четырех каких-то женщин и Анжелику.
Да, Трэнт ловко все устроил. Все женщины были темноволосыми, примерно такого же роста, как Анжелика, примерно того же возраста и приблизительно так же одеты. Их выстроили вдоль стены. Анжелика ни на меня, ни на Рикки не смотрела.
— Ну как, Рикки, — сказал Трэнт, — ты узнаешь ее?
Рикки без колебаний направился прямо к Анжелике.
— Привет, — сказал он.
Анжелика взяла его на руки.
— Привет, Рикки.
Малыш ей показал игрушку.
— Это лама. Она из Перу. Плюет людям прямо в глаза. Не эта, а настоящая лама.
Я повернулся к Трэнту, испытывая всю горечь победы.
— Пожалуй, хватит, — сказал я.
Трэнт молча кивнул полицейскому и женщины гуськом двинулись к дверям. Анжелика поставила Рикки на пол.
— Уходишь? — спросил он ее.
— Да.
— Ну тогда до свидания.
Анжелика ушла с остальными женщинами. Трэнт, Рикки и я прошли по коридору в большой зал, где за столами сидело множество детективов. Трэнт сказал Рикки:
— Ты подожди тут несколько минут. Нам с отцом нужно еще поговорить.
Увел меня в прежнюю комнату и усадил за голый деревянный стол. Все прошло гораздо лучше, чем я ожидал, так что я снова начал надеяться. Опознание прошло при свидетелях, и прошло уверенно. Несомненно, теперь Анжелику отпустят. И участие Рикки в процессе, за которое так боялась Бетси и которое было одной из причин нашего отчуждения, будет просто не нужно.
Трэнт с минуту смотрел на меня, а потом с легкой улыбкой сказал:
— Ну, мистер Хардинг, примите мои извинения.
— Теперь вы мне верите?
— Верю, что мисс Робертс была у вас дома в два часа ночи, той ночи, когда произошло убийство, — да, в это я верю.
— И со слов Рикки можете доказать, что Элен лгала, да?
— Да, мистер Хардинг, думаю, что можем.
— Но ведь все дело в этом, так? И Анжелику можно выпустить?
Улыбка исчезла с его лица.
— Сегодня утром мне позвонил окружной прокурор. Назначил дату слушания — через две недели.
Я в ужасе уставился на него.
— Но ведь теперь у вас есть доказательства, они все меняют. Мой Бог, вы их и вправду так боитесь? Старик Кэллингем и тут командует?
— Мистер Кэллингем десятки раз звонил комиссару. И прокурору тоже. Сказал им, что вы опасный психопат, охваченный жаждой мести за то, что он вас за бездарность выгнал из фирмы. Он собирается нанять психиатров, которые подтвердят под присягой, что нельзя верить ничему, что вы будете утверждать. Ну, разумеется, мистер Кэллингем в своем репертуаре. Но… — он помолчал, — не в этом дело. То, что я колеблюсь, ничего общего с мистером Кэллингемом не имеет. Кое-что пришло мне в голову вчера ночью, сразу после вашего звонка.
В лице его не дрогнула ни одна жилка.
— Медицинский эксперт заключил, что смерть наступила между половиной второго и половиной третьего. При этом он исходил из того, что тело лежало у радиатора центрального отопления в холле и что радиатор был горячим. При нашем вчерашнем разговоре я сказал, что ваш рассказ может обеспечить мисс Робертс алиби на два часа ночи. Но потом мне показалось странным, что в таком доме топят вовсю в четыре утра.
Он снова помолчал.
— Решил проверить и выяснил, что никому не пришло в голову выслушать управляющего. Я решил это упущение исправить. И не зря. В ту ночь, когда это случилось, он был в гостях у дочери. Там здорово набрался и ушел уже в третьем часу. Когда вернулся домой, была половина четвертого и котел давно погас. В отличие от многих других управляющих он, видно, человек добросовестный и сразу затопил. Потому-то отопление и раскочегарилось вовсю, когда полиция нашла труп. Но радиатор грел всего полчаса, до этого и он, и вся квартира были совершенно выстужены, что целиком меняет ситуацию. Когда я сообщил об этом эксперту, тот передвинул время убийства на час, а то и на два назад. Лэмб, оказывается, погиб не ранее половины двенадцатого и не позднее часа ночи. Прокурор, разумеется, читал показания, как ваши, так и мисс Робертс. В свете нового медицинского заключения сделал вывод вполне естественный: что ваши показания, даже если они правдивы, не влияют на суть дела. Алиби на два часа ночи уже не алиби на время убийства.
Пока я слушал его, мне казалось, что рушится все вокруг.
— Но Анжелика мне звонила в полночь из бара неподалеку от нас. Перед этим шла пешком от самого своего дома. Она просто не могла в половине двенадцатого быть возле дома Джимми.
— Так говорите вы, мистер Хардинг. Возможно, что именно так сказала вам мисс Робертс. Но откуда вы знаете, что она, например, не взяла такси? Вам же ясно, что эти доказательства ничего не стоят. Мне очень жаль. Вы, сделали, что могли, но…
Он снова уставился на свои руки с той удивительной сосредоточенностью, которую я заметил за ним еще при нашей первой встрече.
— Есть еще кое-что, что нам нужно обсудить. Поручили мне это прокурор и комиссар, и мне лестно такое доверие. Судя по всему, весь ход процесса зависит от вас и вы можете выбрать одно из двух. Выбирать — вам.
Взгляд его, скользнувший по моему лицу, был тверд как сталь.
— Разумеется, можете продолжать свои усилия спасти мисс Робертс. Этого вам никто запретить не может. Но я должен предупредить, что из этого вытекает. Мы должны будем разоблачать все попытки покрывать мисс Кэллингем. Вся ее история выйдет на свет, невзирая на то, кто будет замешан, — газеты устроят великолепное родео. Процесс начнется, как и запланировано. Вы и ваш сын будете основными свидетелями защиты. Могу представить, как губительно может подействовать на ребенка в возрасте вашего сына участие в процессе, на котором его мать обвиняют в убийстве, но он ведь единственный ваш бесспорный свидетель — хотя и недостаточный для алиби — и вам придется рассчитывать на его показания. Конечно, вы тоже будете давать показания. Вы будете утверждать, что мисс Робертс пришла к вам сразу после двенадцати, а до этого тащилась пешком с чемоданом в руках с самой Десятой западной улицы. Кроме ваших слов, не будет никаких доказательств. Сомневаюсь, что только своим красноречием вы убедите присяжных.
Снова он уставился на свои руки.
— Честно говоря, мистер Хардинг, не думаю, что это вам удастся. Ведь против вас настроил прокурора сам мистер Кэллингем, который сделает все, на что способны деньги и мстительный характер, чтобы вас дискредитировать.
Но на этом он не успокоится. Как только алиби мисс Кэллингем будет официально отвергнуто, у вашей гувернантки не останется причины лгать. А если вы воспользуетесь показаниями Рикки, ваш тесть добьется, чтобы она заговорила, и она заявит, что через несколько часов после убийства застала вас с мисс Робертс. Вас заклеймят как коварного изменника, и все ваше поведение после убийства, что бы вы ни делали, будет только подтверждать мнение, что вы безумно любите свою первую жену и стараетесь спасти ее любой ценой. Прокурор к тому же может убедить присяжных, что вы ее соучастник и что вы нарочно так условились, чтобы ради алиби она заявилась к вам как можно скорее после совершенного преступления. Несомненно, он их убедит, что вас, ослепленного страстью, мисс Робертс могла использовать как угодно. И если вы решите все же идти до конца, мистер Хардинг, ваш шанс хоть как-то ей помочь будет, по-моему, один на миллион, а то и меньше. И учтите, как это повредит вашему сыну. Не нужно напоминать, какому публичному позору подвергнется ваша жена. А что касается вас, скандал в суде, скорее всего, приведет к тому, что вам долго потом придется искать хоть какое-то приличное место.
Голос его был настолько тих, что я едва различал слова.
— Примерно так все произойдет, если вы пойдете таким путем, мистер Хардинг. Второй же выход прост. Признайтесь, что проиграли. Пусть процесс идет своим чередом, без вас и вашего сына. Приключения мисс Кэллингем не выйдут на свет Божий. Против вас не выдвинут никаких обвинений. А мистер Кэллингем, как было мне сказано, в таком случае готов принять вас на прежнее место или, если вам это больше подойдет, обеспечить подобное положение в другом месте.
Снова взглянул на меня.
— Вот что я должен был предложить вам по поручению прокурора и комиссара. У нас и в мыслях нет повлиять на ваше решение. Мы только хотим его знать. Между прочим, оба они ждут в кабинете прокурора вашего ответа.
Хотя я выслушал его до конца, никакой нужды в этом не было. Как только он сообщил мне новое время убийства, я понял, что Анжелика не сказала мне правды. Да, она могла взять такси. После позвонить мне только для того, чтобы использовать как подставную фигуру в вымышленном алиби. Значит, все мои усилия были напрасны? Я загубил карьеру и мучил жену только для того, чтобы выставить себя смешным, доверчивым болваном, который дал себя провести убийце? Я впал в депрессию, а вместе с ней пришло и сильнейшее искушение. Все еще есть возможность, хотя и мучительно трудная, выбраться из этого. Старик все еще ждет с рекордным призом. Если смириться с мнением, что Анжелика виновна, часы можно отвести назад, словно ничего не случилось. А чтобы это не было так мучительно, могу не возвращаться в издательство Кэллингема, но занять такой же пост где угодно.
Но было нечто, чего я не учел, — ярость. Пока я сидел вот так с Трэнтом, сильнее всего мной овладела отчаянная злость на всех — на Старика за его самоуверенное предположение, что меня все еще можно купить, на тактичную, но подчеркнутую нейтральность Трэнта, даже и на Бэтси за ее отчаяние, которое так давило на меня. У меня уже не было сил переносить тычки и угрозы. Сыт был ими по горло. Чтобы я впредь ни делал, делать это буду я сам. Плевать мне на их доказательства! Плевать на апокалиптические предсказания моего будущего, сделанные Трэнтом. Мне что, вместе с ними усомниться в Анжелике? И как бы я ни отказывался, разве я с первых минут ее ареста не знал, что она будет стараться защитить меня? Если бы в ту ночь она пришла ко мне только ради алиби, с убийством на совести, почему же она о нем не заикнулась? Почему правда всегда должна быть мучительно сложна? Почему бы хоть раз ей не стать простой? А если это так…
— Можно поговорить с ней? — спросил я Трэнта.
— Конечно. — Он встал. — Я предполагал, что вы захотите с ней встретиться. Она вас ждет.
Подойдя к дверям и открыв их, сказал полицейскому:
— Отведите мистера Хардинга к мисс Робертс.
Тот отвел меня к соседним дверям в нескольких ярдах по коридору. Открыв их, отступил в сторону, пропуская меня. Анжелика была одна. Охранник закрыл за мной двери.
Анжелика встала. Выглядела она устало и… заурядно. Никогда бы не подумал, что она может выглядеть заурядно.
— Тебе сказали о новом времени убийства?
— Сказали, — ответил я.
— Значит, теперь ничего не поделаешь. Ничем не сможешь мне помочь. Думаю, ты это понял. Ты просто с ума сошел, когда вздумал давать показания в суде.
Мне хотелось остаться к ней равнодушным; так было бы гораздо легче. Но не получалось. В конце концов я понял, что то, что из-за нее случилось со мной, — ничто по сравнению с тем, что случилось с ней. Скажи она обо мне правду полиции в Клакстоне, не была бы здесь. До известной степени я виноват в том, что теперь она томится в камере и день изо дня одна, под растущей угрозой смерти, следит, как затягивается сеть вокруг нее. Но даже теперь, в эти мучительные часы, она способна была думать не о себе, а обо мне. Ну ладно: любит она меня или только думает, что любит, или думает, что я ее люблю. Разве в этом дело? Только чудовище могло бы не испытывать чувства благодарности.
— Ты не убивала его, правда?
— Нет, Билл.
— И шла пешком всю дорогу с Десятой западной до нашего дома, да?
— Ну да. Ведь у меня не было денег. Оставалось всего десять центов.
Взглянув на нее, я подумал:
«Что это со мной было? Ведь ее я знаю лучше, чем Бетси. И хотя теперь мы бесконечно далеки, ведь когда-то мы были так близки, как только могут быть близки люди. Знаю ее слабости. Она безответственна, сентиментальна, романтична и непрактична, как и ее отец. Но ведь знаю и ее лучшие качества. Никогда в ней не было ни капли мстительности, ни за что бы она не смогла убить человека за то, что ему надоела. Была слишком скромна и порядочна. И лицом к лицу с реальностью ее натуры мне вдруг все доказательства окружного прокурора и иезуитские хитросплетения лейтенанта Трэнта представились полной ерундой.»
— Я дам показания — и Рикки тоже, — сказал я.
— Но, Билл…
— Раз уж они такие тупицы, что хотят судить невиновную женщину, я не могу стоять в стороне. Что мне до них? Я всем им докажу… — И тут сквозь пелену гнева пробилась иная мысль: — Нет, есть идея получше. Найду преступника. Кто-то же это сделал. Никто почему-то не вспомнил об этом маленьком и существенном факте. Если выясню, кто это сделал, мне ни к чему выступать в суде. И тебе тоже. Никакого суда не будет.
Она стояла вялая, словно вся жизнь покинула ее. Потерянное, беспомощное выражение ее лица невольно напомнило мне Рикки, и гнев мой вспыхнул с новой силой. Все кричат о том, что нужно оберегать Рикки, что этот несчастный, нервный ребенок не выдержит такого испытания, как выступление перед судом. А как насчет его матери?
И я сказал:
— Да, я это сделаю. Выясню, кто преступник. И мы выиграем.
Вернулся к Трэнту. Когда я заявил ему, что решил дать показания, отговаривать меня он не стал. Только улыбнулся своей безучастной улыбкой.
— Ну, я примерно так и предполагал. Позвоню прокурору и дам ему знать. Теперь мы не часто будем встречаться. Разумеется, свяжитесь с адвокатом мисс Робертс. Зовут его Макгайр. Отличный юрист. — Достав из кармана визитку, подал ее мне.
— Здесь его адрес. Советую вам отправиться к нему немедленно. Вам дорога теперь каждая минута.
Он поднялся.
— Где ваш сын, знаете. Можете забрать его по дороге.
Я его уже почти не слушал. Думал о Бетси, как она себя поведет, когда узнает, в какую темную бездну я ее вверг. И тут заметил, что, как обычно, Трэнт подает мне руку. Машинально я ее пожал.
— До свидания, лейтенант.
— Счастливо. — Он снял вдруг маску профессионала и на какой-то миг стал похож на живого человека, и даже улыбка стала живой человеческой улыбкой.
— Прокурор взвился, как петух, — сказал он вдруг. — Я кое-что вам скажу, мистер Хардинг. Вы мне нравитесь.
Решимость самому распутать дело зародилась у меня внезапно, в приступе гнева. Но когда я возвращался домой с Рикки, страшась неизбежного объяснения с Бетси, успел прийти к выводу, что единственное спасение для всех нас — найти настоящего убийцу. И неужели это так невозможно? У меня была своя версия относительно предстоявшей Джимми встрече, только Трэнт ее презрительно отверг. Хотя Брауны могли кое-что знать. Трэнт их, конечно, расспрашивал, но при своем ортодоксальном подходе мог проглядеть какую-то мелочь, за которую можно ухватиться. И еще Дафна. Если еще захочет говорить со мной — после того, что я устроил ей и ее отцу, — могла бы дать хоть какую-то зацепку. Поскольку больше рассчитывать было не на что, я решил с этого и начать. Будь что будет, но я выясню, кто убил Джимми. Сорву процесс. Уберегу Бетси хоть от этого унижения.
Когда мы вернулись, жены дома не было. Я думал, она не пойдет на службу, но ее не было. Значит, мучительное объяснение откладывалось. Позвонив Макгайру, я отправился к нему. Провел там целый час. Он был человек молодой, приветливый и, несомненно, умный. Держался бодро, хотя с некоторым недоверием к моей решимости выступить на суде свидетелем защиты. Но его усмешка стала откровенно скептической, когда я заявил, что найду убийцу, и призвал его мне помочь.
— Разумеется, я делаю все, что в моих силах, мистер Хардинг, и буду продолжать свои усилия. Нет причин и вам не попытаться что-то сделать. Но, боюсь, удачливый детектив-любитель — это, скорее, выдумка беллетристов. Если взглянуть на дело всерьез, поиски убийц и полиции не всегда под силу. Не надо недооценивать Трэнта. Что бы ни решало его начальство, он умеет сохранять ясную голову и идет до конца по любому следу. Он там самый толковый парень. Мы с ним вместе учились в Принстоне. На него можно положиться.
Положиться на Трэнта, потому что они с Макгайром в Принстоне были приятелями! Надо было догадаться, что Трэнт закончил шикарный университет! Где еще бы он научился делать хорошую мину при плохой игре? Заглянув в профессионально любезные глазки адвоката, я списал его со счетов. Попросил адрес Браунов и отправился к ним.
Брауна дома не было, меня приняла жена, маленькая, хорошенькая и простуженная блондинка. Узнав, что я бывший муж Анжелики, стала просто воплощенным участием. Рассказала мне все, но только то, что Трэнт давно уже рассказал мне и Кэллингемам.
— А ничего еще вам не припоминается? — спросил я.
— Да, собственно, нет. Но мы с мужем непрерывно обсуждали все это и теперь убеждены — Джимми кого-то ждал, и еще мы думаем — встреча касалась денег.
— Денег?
— Чтобы вы знали, он не платил нашей матери ни гроша за квартиру, причем с самого первого дня. Ну, в конце концов, не такие большие это были деньги, а так как нам с мужем он нравился, вспоминали мы о них, скорее, в шутку. В тот вечер, когда мы пригласили его с собой в гости, а он отказался из-за назначенной встречи, так вот в тот вечер он сказал: «Лучше не соблазняйте меня, а то ваша мать этого не простит». Мы с мужем думаем, намекал на свой долг, а раз вспомнил о нем в связи с предстоявшей встречей, видимо, ждал денег.
Немного же я узнал. Почти ничего. Но больше она ничем не могла мне помочь. Шмыгая носом, проводила до дверей и пожелала удачи.
Ничего лучшего не придумав, я позвонил Дафне. Трубку взял Генри и, кажется, испугался, услышав, кто говорит. Как ни удивительно, Дафна подошла к телефону.
— Ну, Билл, ты даешь! Не знаешь, что ли, что здесь ты числишься прокаженным?
— Мне очень жаль, Дафна. Я не хотел губить твое алиби.
— Но взял и угробил его, да? Донесения из полиции засыпают папашу прямо пулеметными очередями. Судя по последним, ты собираешься выступить в суде и вывалить все наше грязное белье — и свое, и папашино, и мое тоже — на первые страницы газет. Сделаешь мне рекламу от Атлантики до Тихого океана. — Она захихикала. — Нет, серьезно, раз уж ты за что-то возьмешься, то меры не знаешь!
Были времена, когда ее легкомыслие меня жутко раздражало. Но теперь я даже обрадовался. Я сказал:
— Слушай, нам надо поговорить. Не могла бы ты сбежать и где-нибудь со мной встретиться?
— Разумеется, могу, дорогуша. Ты мне все больше нравишься. Не могу понять, чего ты женился на Бетси, а не на мне. Куда ты меня пригласишь? Лучше в какое-нибудь уютное местечко, где я могла бы упиться шампанским.
Пришлось предложить роскошный коктейль-бар, который она любила и который был неподалеку от их дома. Я был там первым, но почти тут же приплыла и она, ослепительно улыбающаяся, в ослепительной норковой шубке. Подали ей шампанское. Она подняла бокал.
— Да здравствует единственный человек, который посмел возражать отцу! И да здравствует скандал! Я просто не могу дождаться, когда мной займутся газеты. Но не могу ли чем-то тебе помочь? Поверь мне, я твой союзник, дорогуша. Настоящая женщина, упорно хранящая верность отвергнутому герою, оставленному всеми…
Сквозь ее улыбку проглядывала нескрываемая симпатия. Я был удивлен и тронут. Сказал ей о своем решении заняться следствием самому и поделился своей идеей, что Джимми перевез ее в квартиру Анжелики, поскольку ждал у себя гостя. Внимательно все выслушав, она согласилась, что так все, видимо, и было.
— Я к этому моменту была в таком состоянии, что все казалось мне вполне нормальным. Но ты, пожалуй, прав, все так и было.
— Ты, конечно, понятия не имеешь, с кем он должен был встретиться, правда?
— Конечно, не имею. Этот страшный лгун все время мне твердил, что у него в Нью-Йорке знакомых ни души. Не считая Поли, разумеется.
— Как это — Поли?
— Ну ты же знаешь, они оба выросли в Калифорнии. Как он с ней встретился тогда у вас, так это и пошло.
— Но почему?
— Не знаю. Однажды мне сказал, что попытается через нее кое-что себе устроить.
— Как это — кое-что?
— Ну, не то чтобы работу, но что-то в этом роде… — Она усмехнулась. — Эй, ты не о том подумал. У них ничего не было. Это я знаю совершенно точно.
В ее глазах что-то подозрительно блеснуло, и я спросил:
— А ты как можешь быть уверена?
— Как? Просто знаю, и все.
Она внимательно взглянула на меня, все с тем же странным, подозрительным блеском в глазах. Потом сказала:
— В конце концов, почему бы и не сказать тебе? Раз папа так гнусно повел себя… И раз уж он собрался с тобой разделаться! А как ты будешь защищаться? Голыми руками?
Перегнувшись через стол, она похлопала меня по щеке.
— Но если я тебе все выложу, пообещай, что не узнает Бетси — ну, только в крайнем случае! Она на папочку всегда Богу молилась. Не знаю, с чего. Узнай она… нет, не переживет.
— Ладно, — растерянно сказал я, — обещаю.
— Я-то давно рвалась раскрыть эту жуткую тайну, но так и не решилась. — Она снова подняла бокал с шампанским, отсалютовав мне. — Знаю, что у Джимми не было связи с Поли, потому что с ней это невозможно. Она недосягаема. Поли занята обслуживанием папашиной сексуальной жизни.
Я ошеломленно уставился на нее, а Дафна продолжала:
— Узнала я об этом совсем девчонкой. На яхте. Еще до того, как мы приплыли в Портофино и встретились с тобой. Застала их в каюте. Тогда я была еще нежной, наивной глупышкой и краснела с головы до пят. Но недолго. — Она весело ухмыльнулась. — Быстро сообразила, что с этого мне может кое-что перепасть. И с тех пор я стала папочкиной любимицей. Играючи творю с ним, что хочу.
Вначале я воспринял все это как типичную кэллингемовскую причуду, сенсационный оборот, совсем иначе представляющий Старика, Поли, Поля и Дафну. Но возбужденный мозг мой вдруг осенило — ведь это может иметь самое непосредственное и решающее отношение к убийству.
— Это все еще продолжается? — спросил я.
— Ну, конечно. Регулярно, дважды в неделю, днем, пока Поль на работе. Как ритуал. Отец знает, что я знаю, но не подает виду. Мы никогда об этом не говорили. Время от времени я получаю машину, гоночный катер или еще какую-нибудь мелочь и сознаю, что его мучает совесть. Для него я стала ее воплощением. С чего и живу.
Возбуждение во мне нарастало. Ведь, дожидаясь встречи, Джимми рассчитывал разжиться деньгами!
— Когда ты явилась к Джимми со своей безумной идеей, он разве не уверял тебя, что не стоит волноваться, что со свадьбой все будет в порядке, что через неделю отец будет как шелковый? А что, если был против твоего плана только потому, что боялся — ты могла испортить его собственный, гораздо лучший план?
Дафна вдруг переменилась, даже, кажется, испугалась.
— Думаешь… он мог узнать от Поли? И хотел шантажом заставить отца… добиться разрешения жениться на мне? Но что же тогда получается, Билли?..
— Вот именно — что?
— Но мне это и в голову не приходило… Что ты собираешься делать?
— Позвонить Поли.
Выйдя из-за стола, отправился в телефонную будку. Поли была дома.
— Разумеется, Билл, приезжай, — сказала она. — Мне так скучно… Это телевидение… неужели не могут придумать что-нибудь новенькое?
Я вернулся к Дафне.
— Пожалуй, то, что ты мне рассказала, — правда.
— Да, правда.
— Но ты не возражаешь, если я этим займусь?
Дафна покачала головой.
— Нет. Ты обязан. Я понимаю. Но советую тебе: будь осторожен.
— Поеду поговорю с Поли. — Я помахал официанту, но Дафна меня остановила:
— Все уже сделано, дорогой. Я заплатила, пока ты звонил.
Выглядела она все еще растерянно, но все же робко улыбнулась.
— В конце концов, ведь ты же безработный. Нечего швырять деньги на шампанское. И за меня не волнуйся. Я еще немного тут побуду. Надраться шампанским на глазах почтенной публики — лучший способ начать новую светскую карьеру в качестве «прекрасной и испорченной мисс Кэллингем», как ты полагаешь?
Я вдруг задумался, что еще нового мне предстоит узнать о Дафне Кэллингем и как же я раньше не попытался догадаться, что скрывается за фасадом ее души. Потом нагнулся и поцеловал ее.
— Ты ангел.
— Ну, вот это нет. Я чудовище, и знаю это. Испорченная насквозь. И дай мне знать о всех новых скандалах, которые мне предстоят. Теперь я собираю скандалы, как собирают табакерки или пресс-папье.
Фаулеры обитали неподалеку от Вашингтон-плейс. Район не слишком престижный, зато квартира — как голливудский сон о Парк-авеню. Открыла мне горничная. По-моему, там всегда была горничная и всегда она что-то стирала или гладила для Поли. Приветливая и сдержанная, она проводила меня в гостиную. Поли в пижаме лежала на диване, лениво глядя в телевизор. Увидев меня, поднялась. Была единственной из знакомых мне женщин, которая умела так встать с дивана, чтобы в ее туалете ничто никуда не заехало и ничего не сбилось в прическе. До недавнего времени волосы у нее были рыжими, теперь — платиновыми. Столь же не походили на настоящую платину, как и предыдущие — на что-то рыжее от природы. И сама она казалась ненастоящей. Как говаривал Поль, она смахивала не на особу из плоти и крови, а на цветную рекламу, вырезанную из журнала.
Выключив телевизор, подошла чмокнуть меня в щеку. Как всегда, была ласкова и обаятельна. Пахла неуловимо легкими духами и была вся увешана аметистами. Аметисты она обожала. То, что рассказала мне Дафна, мозг мой переварить еще не успел, и я видел в ней все ту же Поли, кроткую, ограниченную женщину, самое волнующее переживание для которой — перекрасить ногти в другой цвет.
Разумеется, она знала, что Анжелика арестована, но и только. Я объяснил ей как можно проще свое положение, и ее прелестное пустое личико, оставаясь без единой морщинки, сумело изобразить сочувствие.
— Но, Боже, какой же скандал будет в суде! Для тебя, золотце, и для Бетси это же просто погибель! И еще Бетси будет страшно переживать за Рикки. Знаешь ведь, какая она.
— Послушай, Поли, — сказал я, — есть только один способ разделаться с этим — обойтись без суда. А единственный способ обойтись без суда — выяснить, кто убил Джимми. Понимаешь?
— Ну, конечно, понимаю. Но как ты это собираешься сделать? Ведь никто же не придет и не заявит: «Это я сделал!» Люди не таковы.
— К тебе заезжал Трэнт? Я имею в виду, еще раз?
— Пару дней назад.
— Ты ему сказала о том, что знала Джимми по Калифорнии?
— Господи, а нужно было? Не сказала. Вообще я мало что смогла ему рассказать. Поль все твердит, чтобы я не болтала с полицией лишнего. Рано или поздно что-то случится и можно пожалеть…
— Но ты знала Джимми еще по Калифорнии, правда?
— Разумеется. Он работал в одном заведении — оно называлось «Пигли-Уигли», — где подавали обеды прямо в машины. Знала его давно, уже не помню, сколько. А потом в него влюбилась какая-то богатая старая вдова и увезла его в Европу.
Так вот каков был пролог к попытке Анжелики «спасти его облагораживающей силой своей любви».
— Но, — заметил я, — раз уж ты с ним у нас встретилась, с тех пор виделась с ним чаще?
— Ну, конечно, иногда он сюда днем заглядывал. Мне Джимми всегда нравился. Конечно, он был пустышка, но славный, и с ним чудесно можно было поболтать о чем угодно.
— Например?
— Ну абсолютно обо всем.
Мне не хотелось на нее давить. Это было как мучить ребенка. Но другого выхода не было.
— Рассказывала ты ему о себе и Старике? — спросил я.
Поли отреагировала не сразу, но достойно и без театральности. Долго сидела молча, и только ресницы больших голубых глаз слегка подрагивали. Потом спросила:
— Как ты узнал? Ведь этого не знал никто.
— Послушай, Сандра, я очень не люблю совать свой нос в подобные вещи. Но, может быть, тут все завязано, так что мне нужно знать.
— Ты имеешь в виду — правда ли это? Конечно, правда. Но не могу понять, как ты узнал. Неужели сказал Старик?
— Нет.
— Но ты считаешь, это поможет, если я расскажу?
— Да.
— Ну, тут особо рассказывать нечего. Хотя все тянется так долго. Все началось, когда я приехала в Нью-Йорк и подрабатывала моделью, а фирма Кэллингема сделала рекламу, где я читала их журнал, как типичная домохозяйка, что ли. И вот Старик, увидев ту рекламу, предложил мне встретиться. Ну, так вот все и началось. И продолжается до сих пор. Жениться он не захотел. Все объяснял, что занимает слишком видное положение и тому подобное, но мне вот кажется, что его покойная жена не представляла ничего особенного, скорей, тянула его вниз, так что он, видимо, боялся залететь еще раз… или что-то вроде. Он странный тип. Ужасно старомодный. Помешанный на том, чтобы нас нигде не видели вместе. Так что приходит сюда. Ну, конечно, раньше мы встречались не здесь, а в квартире, где я жила, пока не вышла за Поля.
После всех наших мук — моих, и Бетси, и Анжелики — прямота Поли казалась просто неправдоподобной. У меня даже голова закружилась.
— И все эти годы ты сумела скрывать это от Поля?
— Да что ты! Поль все знает.
— Поль знает?
— Понимаешь, Поль и я поженились, в общем-то, из-за Старика. Это было как раз когда он обзавелся яхтой и собрался плыть в Европу. Хотел взять меня с собой, но из-за дочерей и всяких условностей и приличий это было невозможно. И как раз Поль был в меня влюблен, и Старик об этом узнал. Поль был без места, без гроша и вообще на мели. А Старик все устроил. То есть уговорил Бетси взять Поля на работу в Фонд, и мы смогли пожениться, и все мы смогли погрузиться на яхту и отправиться в чудное путешествие.
Не знай я так хорошо Поли, не поверил бы. Скорее, заподозрил бы, что морочит мне голову дикой выдумкой, чтобы отыграться за мою бесцеремонность. Но я знал Поли, знал, что на такое она не способна. Просто рассказала, что случилось и как.
Как ни невероятно это звучало, но уже годы Поль работал на Бетси и встречался со Стариком на этих условиях. На миг мои мысли занял исключительно Поль и его извращенная мораль, но только на миг, потому что я сообразил — догадка, осенившая нас с Дафной в баре, могла быть правильной. Справившись с возбуждением, я спросил:
— И все это ты рассказала Джимми?
Она покачала головой.
— Нет, но он догадался. Однажды днем, заявившись сюда, увидел Старика, выходившего из лифта. А Джимми был тертая штучка. Так что, не знаю как, но все из меня вытянул.
Вот, значит, как все было. Взволнованный и притом немного напуганный возможными последствиями, я сказал:
— Но ты понимаешь, Поли? Джимми хотел любой ценой жениться на Дафне. С тем, что он представлял, у него не было шансов одолеть клан Кэллингемов. Но как только сообразил, что у тебя со Стариком, получил в руки козыри. Вполне мог принудить Кэллингема прийти к нему и поставить перед выбором: или Старик позволит жениться на Дафне, или он, Джимми, раздует в прессе жуткий скандал.
Поли медленно наклонилась ко мне, коснувшись пальцем сережки, словно проверяя, крепко ли она держится.
— Ты хочешь сказать, что это Старик, придя на встречу, убил его?
— А ты не допускаешь такой возможности? Можешь представить, чтобы Старик позволил такому ничтожеству безнаказанно ему угрожать? Можешь…
— Но, Билли, дорогой, Старик ведь в ту ночь был в Бостоне, выступал на банкете прессы. Я читала об этом в газетах. И речь тоже. Я читаю все его речи. Он прекрасный оратор. Мог стать политиком. Ты это знаешь? Он и так фигура. Но мог бы достичь самой вершины. Даже стать президентом.
Простодушная гордость в ее тоне была столь же невероятна, как и все остальное, с ней связанное, но слышал я ее как в тумане, совершенно убитый, что моя версия лопнула как мыльный пузырь. Я же тоже читал в газетах отчет о банкете, и задумайся хоть немного, понял бы, что Старика следует исключить из числа подозреваемых. Только мне это и в голову не пришло, и не кто иной, как Поль, избавил меня от заблуждения. Сокрушенно озирая роскошный интерьер, я с отчаянием думал, что совершенно напрасно вторгся в личные дела моего лучшего друга и что снова оказался там, откуда начал.
— Значит, все, что я здесь вижу, — это от Старика?
— Ну что ты, как можно! Ты имеешь в виду квартиру и все такое? Это было бы ужасно — я ведь не содержанка какая! Это не по нему.
Уставившись на нее, я после паузы спросил:
— Хочешь сказать, он тебе вообще ничего не дает?
— Ну, конечно, дает. Подарки. Личные подарки. Знаешь, там шубку, или браслет, или колье… ну, все время понемногу. Иногда мне хочется, чтобы он перестал, потому что Поль…
— Что — Поль?
— У Поля свой бзик. Знаешь, мы с ним не разговариваем о Старике. Думаю, не вспомнили ни разу с того момента, как в самом начале обо всем договорились. Но мне кажется, Поль о нем непрерывно думает и вбил себе в голову, что как только Старик мне что-то подарит, должен перебить его чем-нибудь большим и лучшим. Наверно, хочет доказать, что тоже что-то значит, и заставить меня больше любить его. Глупенький. Должен бы знать, что я его и так люблю. Одно дело — он, и совсем другое — Старик. Просто все так сложилось, и все. Иногда мне так хочется ему сказать, что не нужно выбрасывать такие деньги, только я не сильна в объяснениях, и Поль — ну, он таков, каков есть.
Меня снова охватило давешнее возбуждение.
— У Поля ведь нет своего состояния, правда? По крайней мере, он мне так говорил.
— Где бы он его взял? Сколько я его знаю, не имел ни цента. Когда-то давно — может быть. Но не сейчас.
— Как же он тогда, черт возьми, может себе все это позволить?
Поли явно была в недоумении.
— Вот именно. Именно об этом и Джимми спрашивал. Ну, я не знаю. Ведь у него есть работа, правда? Платит из тех денег, что зарабатывает в фонде.
Я не знал, что у Поля за оклад. Никогда об этом Бетси не спрашивал. Но когда теперь я над этим задумался, голову готов был дать на отсечение, что никакой оклад бы не перекрыл одних его подарков — доказательств любви. «Именно об этом и Джимми спрашивал». И вдруг все стало для меня настолько очевидным, что я поразился, почему же не сообразил этого раньше. «Фонд Поли Фаулер по накоплению мехов, драгоценностей и автомобилей» — так снова и снова Поль именовал фонд Бетси, и все подшучивал над тем, что из фонда кое-что перепадает и ему. В этом был весь Поль — небрежно и цинично маскировать то, что было слишком похоже на правду. Звенья цепочки сомкнулись вдруг там, где я меньше всего ожидал. Встреча, после которой у Джимми появятся деньги? Нет, Джимми шантажировал не Старика. Для такого крупного зверя он был слишком слаб. Но Поль, растратчик, на след которого он напал так же легко, как я, — это совсем другое дело. Для шантажиста мелкого калибра, каким был Джимми, Поль при правильном подходе мог стать источником процветания на многие годы.
— Поли, ты помнишь тот вечер, когда произошло убийство? — спросил я.
— Конечно, помню. Это было в четверг, когда я крашу волосы.
— Волосы?
— Жуткое дело! Это так сложно. Одна девица с Беверли Хиллз меня научила, как это делается, но не могу найти никого, кто бы умел как следует. Серьезно, где я не спрашивала! Так что всегда приходится самой. Поль этого терпеть не может. То есть я ему никогда не позволяю смотреть на это. Так что я все приготовлю в ванной, а потом запрусь в спальне. И занимает это четыре часа, все эти процедуры и так далее. Потому Поль так и злится. Ты же знаешь, какой он. Не выносит просто сидеть и в одиночку смотреть телевизор. Никак не может понять, почему я не делаю это днем, но у меня то то, то это, никак не успеть…
Вот оно, алиби Поля! Вечер, проведенный дома с женой, — это был вечер, когда Поли, запершись на четыре часа в спальне, красила волосы! Все прояснялось с невероятной легкостью. Я встал, колени у меня подрагивали.
— Большое спасибо, Поли. Мне очень жаль, поверь. Нужно бежать.
— Да ничего, Билл, я рада была тебе помочь.
Проводила меня к дверям. Во время нашего разговора я замечал в ее глазах какое-то странное любопытство, но теперь оно исчезло. Лицо Поли осветила широкая довольная улыбка.
— Я вдруг сообразила, как ты узнал про меня и Старика. Дафна, правда?
— Точно.
— Однажды на яхте застала нас в каюте. Давным-давно. Я почти забыла. Ну, вот мне и полегчало, а то все ломала голову…
Она поцеловала меня.
— Но Бетси я бы не говорила. Знаешь, она так же старомодна, как и ее отец, а раз Поль работает в фонде и тому подобное… Ну, ты понимаешь?
— Само собой. И ты не говори Полю, что я был здесь. Ни к чему ему знать.
— Конечно, — сказала Поли. — Полю я бы и так не сказала. Прощай, золотце. До встречи.
Решение найдено. В этом я был уверен. Реальных доказательств пока еще не было, но то, что Поль сорит деньгами, прямо било в глаза, а нужные доказательства этого, скорее всего, найдутся в учетных книгах фонда. Джордж Дарт, бухгалтер издательства Кэллингема, — мой хороший приятель. Хотя на этой фирме меня теперь считают ненормальным, Джордж — я в этом уверен — сделает для меня проверку. А доступ к книгам мне обеспечит Бетси. Шестой час. Должна уже быть дома.
Я взял такси. Вначале чувствовал только наслаждение от неожиданного триумфа над Трэнтом и Макгайром и что-то вроде шока насчет Поля. Но по мере приближения к дому меня начала мучить мысль, как подействует это на Бетси. Правда, я избавлю Рикки от выступления в суде и наш брак — от распада, это так, но ценой жертвы другого, составляющего смысл ее жизни, — ее фонда. Что бы ни случилось, именно Бетси придется хуже всего. Бедняжка Бетси, единственная из нас, кто не грешен ни в чем. Открывая дверь в квартиру, услышал ее голос: «Билл!» — и ее шаги, направлявшиеся ко мне, и второй раз сегодня ощутил себя палачом.
Она появилась в холле. Я ждал холодную, непроницаемую маску, как прошлой ночью, но, потрясенный и благодарный, увидел нежное, улыбающееся лицо.
— Ах, Билл, — поцеловала она меня, — мне так стыдно за вчерашнее. Можешь ли ты простить меня?
— Я тебя?
— Целый день я провела у отца — он сказал мне, что ты вместе с Рикки решил выступить в суде. Бушевал, безумствовал, угрожал мне самыми ужасными карами, чтобы заставить отговорить тебя. И пока я его слушала, до меня дошло: вчера ночью я была так же ужасна, как он. Ты веришь, что она невиновна, и больше ничто на свете не имеет значения. Ты не смеешь дать себя отговорить, ты должен продолжать наперекор всему. Как же я могла быть такой невозможной, такой ограниченной, такой тупой?
Бетси удивляла меня снова и снова. Неужели я до сих пор не понял, что она идеал — идеал жены и матери? Я поцеловал ее в губы, и в глаза, и в ушко. Почувствовал стыд за то, что боялся встречи с ней, и исчезли все опасения сказать ей все в открытую.
— Возможно, — начал я, — что выступать в суде мне не придется. И до суда над Анжеликой дело вообще не дойдет. Полагаю, я узнал, кто убил Джимми.
Обняв одной рукой за плечи, отвел ее в гостиную, подальше от кушетки в холле, напоминании о порывах моего второго «я», с которыми я справился. Рассказал ей все. Вначале собирался умолчать об отношениях между ее отцом и Поли, но потом рассказал и об этом, ибо понял, что, скорее, обидел бы ее этим, чем защитил. Когда поделился с ней, в чем подозреваю Поля, для нее это был ужасный удар. Видно было по лицу. Но внешне приняла это так, как я и ожидал. Только грустно пожала плечами.
— Если это правда, ничего не поделаешь. Не могу поверить, но…
— Поль ведет всю отчетность, да?
— Конечно. На нем все коммерческие вопросы. Так мы условились с самого начала.
— Знаешь, как живут Фаулеры. На его заработки вряд ли могли себе это позволить, тебе не кажется?
— Да уж. Поль получает, скорее, символическое вознаграждение. Я всегда считала, что у него свое состояние.
— А кто проверяет все бухгалтерские книги?
— У Поля есть друг — профессиональный ревизор. Что он за человек — не знаю. Но Поль всегда поручал ему эту работу. Говорит, старому другу нужно дать подработать.
— Надеюсь, у тебя есть доступ к этим книгам?
— Разумеется. Они в конторе, заперты в сейфе.
— Я убежден, что Джордж Дарт согласится на них взглянуть. Он, конечно, заметит, есть ли в них что-то не то. И хотя я не знаю, каким образом действовал Поль, но… — Тут кое-что пришло мне в голову. — Ты знаешь некую миссис Малле?
— Френсис Малле? Да, знаю. И ты, кстати, тоже. Это сестра миссис Годфри.
— Она что-нибудь пожертвовала фонду?
— Да.
— Сколько?
— У меня нет списков, они у Поля. Но, насколько я помню, внесла пятьсот долларов.
— Я заходил в контору фонда, когда ты была в Филадельфии, — возбужденно перебил я. — Поль как раз говорил с ней по телефону и благодарил за тысячу долларов.
— Ты сказал тысячу? Ты в этом уверен?
— Он так говорил.
— Может быть, она передумала. Так часто бывает.
— Позвони ей.
— Но я буду выглядеть ненормальной. Я… — она жалобно улыбнулась. — Хотя разве не все равно?
Подойдя к телефону, позвонила миссис Малле. Тактично сказала, что произошла путаница в учетных книгах и что она хотела бы проверить размер взноса, чтобы отблагодарить должным образом. Положив трубку, обернулась ко мне.
— Тысяча долларов. И надулась, когда я сказала о благодарности, — взнос должен был быть анонимным. Богачи часто предпочитают действовать анонимно. Популярность им ни к чему — посылается множество писем с просьбами о помощи. Так — и что мы имеем?
— Вот как выглядит дело. Это явно один из его трюков. И ловких, надо сказать. Баланс он подобьет в полном объеме, но ревизор у него свой, и если десять человек внесут анонимно по тысяче долларов, а будет указан всего один такой вклад, все будут довольны, если вдруг решат убедиться. Каждый будет этот дар считать своим. И даже если все они знают друг друга и тебя тоже, Поль может спать спокойно, потому что эти люди считают ниже своего достоинства упоминать о суммах своих взносов на благотворительность.
Стоя у телефона, сжав губы, она пыталась понять значение случившегося.
— Это конец фонда — жалкий уход так болевшей за общее благо Бетси Кэллингем со сцены. Флоренс Найтингейл из меня не вышло. Я была всего лишь прикрытием мерзавцу, причем мерзавцу особого рода — согласному мужу отцовской любовницы. Что будем делать, Билл?
— Пожалуй, позвоню Макгайру. Теперь этим пора заняться ему.
Смотрел на нее, и сердце кровью обливалось. Подойдя, я заключил ее в объятия.
— Ах, милая, знала бы ты, как мне жаль…
— Не надо меня жалеть, дорогой. Это просто судьба или что-то еще столь же неизбежное. Стараешься, делаешь все, что можешь, но ничего не выходит. Я просто родилась под несчастливой звездой и приношу одни несчастья.
Она попыталась улыбнуться. Коснулась моего лица.
— Звони Макгайру. Хоть это с плеч долой…
Достав из кармана визитку, которую дал мне Трэнт, я набрал номер Макгайра. Жену я обнял за талию. Макгайр еще был в конторе. Я подробно изложил все, что выяснил, злорадно наслаждаясь его непрофессиональной реакцией. Это, мол, потрясающе. Это, мол, изумительно. Это полностью меняет ситуацию. Он немедленно позвонит Трэнту.
— Можете раздобыть учетные книги фонда?
— Могу.
— Тогда привезите. А как насчет Фаулера? Можете пригласить его к себе?
— Конечно.
— Так позвоните ему. Я тоже приеду. Да, тут мы уже сумеем справиться. Через полчаса буду у вас. Попросите его прийти в половине седьмого. Он не должен ничего заподозрить. Говорите как можно непринужденней. Пригласите выпить.
— Ладно.
— Ну, вам повезло. Поздравляю, мистер Хардинг. Повезло же вам.
Я положил трубку. Бетси сказала:
— Поеду за книгами, да?
— Пожалуйста.
— Но вначале позвони Полю. Чтобы знать наверняка, что он придет.
Я позвонил Полю. Тот сам взял трубку. Когда я услышал его веселый, дружеский, так хорошо знакомый мне голос, все вдруг показалось мне каким-то нереальным. Сказав, что нам нужно поговорить, я попросил его подъехать к половине седьмого. Он сможет?
— Ты же знаешь, что смогу, дружище. А что касается вчерашнего, Билл…
Столько всего произошло, что «вчера» мне уже ни о чем не говорило.
— Вчера?
— Ну, как я тебя подвел с тем полицейским. Серьезно, Билл, если хочешь, я зайду к нему и…
— Лучше приезжай сюда, Поль.
— Слушаюсь, сэр.
Бетси, ни слова не говоря, вышла из комнаты. И тут же вернулась, уже в плаще. Взглянув на нее, я с уважением подумал: «Вот этого бы я никогда не смог. Ни за что. В ней больше мужества, чем у целой армии со знаменами и барабанами».
— Я привезу книги, Билл. Скоро вернусь.
Подойдя к ней, я снова ее обнял.
— Девочка моя, ты изумительна.
— Изумительна, — горько повторила она. — Что это значит — изумительна? Это ужасное определение, которым именуют что угодно в семействе Кэллингемов. Отец изумителен или нет? Создал гигантское предприятие; воспитал двух замечательных дочерей; содержит самую надежную любовницу в Манхэттене; подсунул мне ее муженька. И тот…
Я ее поцеловал.
— Нет, девочка моя, не надо.
— Как думаешь, Билл, он сделал это нарочно? Думаешь, подсунул Поля в мой фонд, потому что знал, что произойдет? Только чтобы меня высмеять? Только чтобы меня унизить?
Могло быть и так, разумеется. Старик в своей безмерной извращенности вполне был способен и на это.
— Ненавижу его, — сказала она почти спокойно. — Это еще одно, на что у меня открылись глаза. Я ненавижу своего отца.
Смотреть на ее расстроенное лицо было мучительно, но при этом я сознавал, что как бы ни ужасно все это было, но все пойдет ей на пользу, даже конец ее фонда. Бетси — единственная из нас, кого Старик не сумел подкупить, которая чудом перенесла его вечное пренебрежение и собственное отчаянное желание завоевать его уважение. Да, было гораздо лучше, что теперь наконец она могла его ненавидеть. Оба мы теперь были свободны, свободны от Старика.
— Не бойся, девочка, — сказал я. — Не бойся его ненавидеть. А теперь забудь о нем и о фонде тоже забудь. Ничего этого тебе не надо.
Собирался добавить: ведь у тебя есть я. Но тут я вспомнил про Анжелику и благоразумно промолчал. Нет, не годится повторять это до тех пор, пока не докажу ей, что думаю так всерьез.
Замерев на миг, она долгим, нескрываемо испытующим взглядом оглядела меня.
— Я всегда хотела быть достойной своего отца. Теперь же полагаю, это было не самое возвышенное желание, как ты думаешь?
Я улыбнулся ей, подумав: «Это хорошо. С ней все обойдется».
— Беги, моя девочка, — сказал я, — и принеси те книги. Постарайся вернуться, когда попадется птичка.
Проводив ее, я вернулся в гостиную и налил себе стаканчик. Дрожал всем телом, но это состояние не могло погасить ни моего нового, сильного чувства уверенности в себе и Бетси, ни убежденности, что с помощью Макгайра сумею справиться с положением. Подумал об Анжелике. Может быть, ее отпустят еще сегодня вечером… она будет свободна… Как приятно думать о ней спокойно и по-дружески. Наконец-то на свой первый брак и наши отношения после него я мог смотреть непредвзято, спокойно, без горечи. Понял, почему она ушла от меня, и осознал, что в ослеплении богатством Кэллингемов я был точно так же глуп и наивен, как Анжелика в ее жалости к таким человеческим отбросам, какими были Чарльз Мэйтленд и Джимми Лэмб. Теперь я мог бы признаться, что меня потянуло к ней, когда она вдруг снова объявилась; мог бы даже признаться, что для меня — для какой-то части меня — она всегда будет желанной. После всего, что произошло, я легко мог справиться с мыслью о том, что она и в самом деле прекрасный человек. Эти прискорбные события испытали ее. Испытали и меня. Оба мы испытание выдержали. Теперь можем спокойно идти дальше. Каждый своим путем.
Вскоре пришел Макгайр. Притащил громадный портфель. Даже смешно было видеть, как он пышет задором и строит планы.
С Полем объясняться я буду сам, а он в соседней комнате засядет с магнитофоном. Тут он извлек его из портфеля. Все это казалось мне слишком похожим на кино, но тем не менее мы так и сделали. Я разместил его в столовой, примыкавшей к гостиной. Только запрятали в стену микрофон, как раздался звонок.
— Сделайте вид, что уже изучили учетные книги, мистер Хардинг. Держитесь решительно, с превосходством. Он должен быть просто раздавлен.
Макгайр был взволнован гораздо сильнее меня. Я пошел открывать. Мне было несколько не по себе, смутно ощущая, что предаю нашу дружбу, я впустил Поля.
Он улыбался мне своей широкой открытой улыбкой. Сбросил плащ на ту самую кушетку Анжелики.
— Бетси дома?
— Нет, но вот-вот вернется.
— О чем будем говорить? Об Анжелике?
— Более-менее.
В гостиной он, не дожидаясь приглашения, плюхнулся на кушетку под самой стеной, отделявшей нас от столовой. Возясь у бара с коктейлями, я старался набраться решимости. Не было смысла именно в этот момент напоминать себе, что он был моим лучшим другом. Не было смысла убеждать себя в том, что Джимми Лэмб всего лишь грязный мелкий шантажист, которого некому жалеть. То, что я собираюсь сделать, вызвано отнюдь не сознательным желанием послужить справедливости. Все гораздо проще. Я должен сделать это, чтобы спасти Бетси, и Анжелику, и себя. И поддаться движению сердца — теперь то же, что сойти с ума.
Я принес ему коктейль. Голубые глаза его внимательно следили за мной.
— Значит, прокурор хочет все-таки раскрутить процесс?
— Назначил его на следующую неделю.
— Боже! И ты продолжаешь настаивать на своих показаниях? Будешь выступать в суде?
Сидя напротив него, чувствовал я себя ужасно: непрерывно представлял, как Макгайр за стеной жадно навострил уши и уже включил магнитофон.
— Я готов дать показания, если это понадобится. Только, скорее всего, суда не будет. Я этого добьюсь.
— Добьешься? Но, как?
— Я выяснил, кто убил Джимми.
Он был потрясен — так нескрываемо потрясен, что я просто отказывался верить своим глазам. Почему-то я всегда думал, что способность решиться на убийство предполагает немалое хладнокровие и крепкие нервы.
— Ты выяснил… ты… — только и повторял он. — Господи Боже… но, как?
— С помощью Дафны. Дафна знает о Старике и Поли. Давно уже знает. Сегодня утром рассказала мне.
Жилка у него на горле забилась сильнее и порозовела — страшное зрелище на фоне побледневшей до синевы кожи.
— От Дафны я отправился к Поли, — продолжал я. — Ты же ее знаешь. Она мне все о вас и выложила. Нетрудно было догадаться, что на все те побрякушки, которыми ты ее осыпаешь, твоих заработков не хватит.
Как только до меня это дошло, не было ничего проще проверить отчетность фонда. И не только ее; ценную информацию предоставила миссис Малле. Я был у тебя в кабинете, когда ты рассыпался в благодарностях за ее взнос. В списке дарителей указаны пятьсот долларов. Миссис Малле послала чек на тысячу.
Замолчав, я с трудом заставил себя смотреть ему в лицо — слишком мучительно было видеть его искаженные черты.
— Этого достаточно, я думаю? Дафна. Поли. Учетные книги. Миссис Малле. Фонд Поли Фаулер по накоплению мехов, бриллиантов и автомобилей.
Поль замер с бокалом в руке, потом вздохнул и тихо сказал:
— Все верно.
— Значит, ты признаешь, что я прав?
— Разумеется, признаю. Это была самая дилетантская афера в истории. Я все время поражался, что она так долго тянется.
В глазах его вдруг мелькнула привычная саркастическая усмешка.
— Надеюсь, тебе не нужен обширный экскурс в психологические мотивы. Ты и сам побывал в рабах у Кэллингемов. Хотя и не до такой степени. По крайней мере, великий Кэллингем не посещал твой дом дважды в неделю, всегда в одно и то же время, год за годом, регулярно, как какая-нибудь провинциальная старая дева концерты в филармонии.
Он пожал плечами.
— Черт побери, я ведь не собираюсь оправдываться! Не настолько я глуп. Шел я на это с открытыми глазами. Полагал, что заполучить Поли на любых условиях все же лучше, чем не заполучить вообще. Но попробуй выдержать это целых шесть лет, попробуй выдержать с этой невозможной, безумной, ненасытной женщиной, которая верит, что старый Кэллингем — нечто среднее между Наполеоном и Господом Богом, которая тебе за завтраком зачитывает из газет его речи…
«Ой, милый, Старик вчера произнес такую речь перед уорчестерскими скаутами из Массачусетса. Свобода, — сказал он, — это главное достояние Америки».
Прикрыл рукою глаза.
— Не возникло бы и у тебя чувство, что ты заслужил каждый грязный цент, который удается выжать из этой семейки? Фонд Поли Фаулер… Да если бы я мог, выдоил бы последний грош из этой патологически самонадеянной и эгоистической семейки.
Опустив руку, взглянул на меня с ехидной, но виноватой ухмылкой.
— Прости, друг… Продолжай. Пусть это останется позади. Нет ничего лучше покаяния!
Мое возбуждение одолело сомнительное участие к нему. Думал я только о безжалостном магнитофоне Макгайра.
— Ладно, — сказал я. — С этим ясно. Но все остальное мне стало ясно, когда я услышал от Поли, что Джимми узнал о шалостях Старика и догадался о растрате. Разумеется, она не понимала значения своих слов, но я-то понял. Ведь ты был первым, кто назвал Джимми шантажистом. И был прав, не так ли? Он понял, что может на тебе заработать. Попытался и так и этак… Поли, сама того не зная, связала все нити, сказав, что в ту ночь, когда ты якобы сидел с ней дома, она четыре часа не покидала спальни.
Пока я говорил все это, лицо его постепенно менялось, и наконец им овладело выражение неподдельного ужаса и глубокого отчаяния.
— Господи, но ты же не хочешь сказать, что всерьез думаешь, что… я убил его?
Да, ясно было, что даже признавшись в растрате, в убийстве он, разумеется, так легко не сознается. Нужно было быть полным идиотом, ожидая, что все пойдет так гладко. Но его пораженный, ошеломленный взгляд меня неприятно нервировал.
— Ах ты, несчастный дурачок! — воскликнул он. — Ведь ты, бедняга, так ничего и не понял!
— Чего я не понял?
— Разумеется, Джимми принялся за меня и за наш фонд. Разумеется, он явился прямо ко мне и выложил все напрямую. Но я его не интересовал. Что я для него? Мелкий жулик, который копошится в своей норке, это гораздо ниже его уровня. Джимми Лэмба интересовало только одно — как жениться на Дафне.
Я попытался справиться с внезапной тревогой.
— Ты хочешь сказать, он занялся Стариком? Джимми собирался прижать его к стене?
— Что — Старика? Господи, ему достало ума не связываться с Кэллингемом. И вообще, зачем ему было это? Он так умел угодить и польстить, что Старик был от него без ума. Тот же понятия не имел, что Джимми избил Дафну, что он пил и все такое… Вы же все это утаили. Старик для него вовсе не представлял проблемы. Только две помехи стояли на пути его гениального плана — ты и Бетси.
Залпом проглотив остаток коктейля, грохнул стаканом о столик перед собой, не спуская при этом глаз с моего лица.
— А я ведь раньше думал, что ты обо всем догадался и потому втравил в это дело Анжелику. Разумеется, точно я ничего не знал. Да мне было и безразлично. Нужно мне было одно — чтобы полиция продолжала заниматься Анжеликой. Все равно ее никогда бы не осудили, а пока она оставалась под подозрением, та, другая история — и вместе с ней мои скромные шалости с фондом — оставалась бы вне их внимания. — Он помолчал. — Только тебя, видно, так и не осенило. Ты до сих пор так ничего и не понял. Когда ты только что заявил, что знаешь, кто его убил, я было подумал, что ты и вправду знаешь.
У меня в голове все окончательно перепуталось, и его голос все гудел в ушах.
— Я знал это с самого начала. Знал еще раньше, чем это произошло. Передо мной Джимми не нужно было ломать комедию. Меня он загнал в угол и знал это, и, кроме того, нуждался во мне. Меня он посвятил во все свои замыслы. Тебя он не опасался. Всегда мог унять тебя угрозой, что сообщит Старику о Бетси и Анжелике. Проблема была с Бетси. Ты же знаешь, что Бетси устроила ужасную сцену Дафне и в качестве матери семейства Кэллингемов приказала ей немедленно расстаться с Джимми. Но ты не знаешь, что еще более ужасная сцена у нее была с Джимми перед самым отъездом в Филадельфию. Джимми был настороже. Он понимал, что эта женщина тверда как сталь. И было ясно, что, если Бетси будет против него, не видать ему Дафны, как своих ушей. Вот в чем была его проблема — как устранить Бетси. И вот из-за чертового везения он встретил Кэллингема, выходящего из моей квартиры, а из-за наивности бедняжки Поли наткнулся на идеальное средство посчитаться с нею. Пожалуйста: или она благословляет его брак с Дафной, или он, Джимми, разнесет по первым страницам всех газет, что этот сказочный, праведный, отдающий себя служению человечеству Фонд Бетси Кэллингем против лейкемии — не что иное, как ширма, за которой скрываются заурядные мошенники.
Я чувствовал, как стучит у меня сердце. Замерев неподвижно, сжимая стакан, я в ужасе уставился на него.
— Таков был его план. Нанести ей удар по самому больному месту — уязвить ее гордость, ранить достоинство. Представить ее глупой гусыней, под носом которой годами творилось вульгарное воровство. Все это он выложил мне. И что мне было делать? Ведь он предупредил: если все раскроется, мне придется гораздо хуже, чем ему. И если у меня есть хоть капля разума, я стану на его сторону и обеспечу успех всего дела, и вот тогда Бетси придется уступить. Ну а поскольку я смотрю на вещи реально, то стал его невольным союзником и даже подал ему пару идей, как взяться за дело. Сказал ему: хорошо, делай по-своему. Но кое-что в твоем плане можно гораздо улучшить. Скажи, что сообщишь прессе не только о ее ротозействе, но и о соучастии. Скажи, что сообщишь: она не только знала о злоупотреблениях с самого начала, но ничего не предпринимала, поскольку влюблена в меня и уже давно стала моей любовницей. Я знал, что это сделает с героической воительницей против лейкемии, с идеальной женой и матерью. Ее безупречная репутация будет публично осквернена. И идеальный партнер ее идеального брака ее покинет.
— Ты что, с ума сошел? — я перебил его. — Как тебе в голову могло прийти, что она поверит в такую ерунду?
— Ну, разумеется, поверила бы. Поверила бы чему угодно. Для Кэллингемов каждый виноват, пока не докажет свою невиновность. Это их родовой девиз. Они же не люди, хотя и прикидываются. Веры в людей и понимания у них не больше миллионной доли одного процента нормы. Разумеется, она бы решила, что ты во все поверишь. И разумеется, ждала бы, что ты ее бросишь. Она бы живо представила, как исчезает ее семья, ее муж, ее доброе имя. И сердце ее разорвалось бы на части.
Когда я слушал его рассуждения, сплетавшие одно к другому во вполне правдоподобную картину, во мне поднялась было паника, но вот теперь ее пересилила ярость. Меня вдруг осенило, что делает мой добрый друг Поль Фаулер. В безумном страхе за свою шкуру он валит на меня все мерзости, которых свет не видывал, лишь бы отвлечь мое внимание и оттянуть разоблачение. Я еле сдерживал себя, чтоб не вскочить и не ударить его по роже. Но вовремя вспомнил о Макгайре и его магнитофоне. Нет, нужно продолжать. Это наша единственная надежда. Придется все стерпеть, придется вынести всю эту грязь, но выждать момент, когда он зарвется, и тут добить его. А его голубые глаза, неотрывно следящие за мной, теперь вдруг приобрели почти сострадательное выражение.
— Знаешь, дружище, я никогда не думал, что буду говорить с тобой об этом. Но ведь и тебе в голову не приходило, что сможешь обвинить меня в убийстве. Я сильно подозреваю, что правда может быть куда фантастичнее любого вымысла. Ты так никогда ее и не понял. И я не мог понять, почему. Ты ведь не маленький мальчик и давно женат. Должен бы понимать, что она за человек. Но и понятия не имеешь. А ей того и надо было. С того момента, как заполучила тебя, бессознательное желание быть непревзойденной во всем сделало ее безупречной актрисой. Для тебя она стала безупречной женой и безупречной матерью, и у нее это получалось не хуже, чем роль безупречного ангела благотворительности перед публикой. Она такая чуткая, такая безупречная, такая скромная. Она права во всем, что бы ни сделала, и всем остальным внушает чувство вины за то, какие они вульгарные, корыстные и вообще недостойные ее. Один Бог знает, какой безумный комплекс неполноценности скрывается за всем этим и кто тому причиной. Думаю, что Старик. Впрочем, если подумать, все, что случается дурного с любым из нас, без него последнее время не обходится. Но не о нем речь. Будь начеку с этим ангелом милосердия, который на самом деле, скорее, нечистая сила. Рабовладелица. Господи, да поручи ей построить пирамиду, та выросла бы за двадцать четыре часа, и пустыня вокруг покрылась бы мертвыми телами, но зато это была бы ее пирамида, почетная пирамида Бетси Кэллингем. Это…
— Замолчи!!!
Слушая всю эту безумно убедительную клевету на Бетси, я вдруг утратил контроль над собой. Ярость залила мне глаза кровавой пеленой. Вскочив, опрокинул кофейный столик. Но прежде чем я достал Поля, он тоже вскочил и увернулся от меня.
— Но Билл… ах ты, бедняга… не надо…
Кинувшись на него, я увяз в придержавших меня руках.
— Билл, дружище. Придется тебе смириться с этим. Так уж получилось. Джимми дал ей три дня на размышления. Убийство произошло на третий день. Она приехала из Филадельфии. Она…
И тут я уже не выдержал. Вырвавшись, двинул его в челюсть. Он отлетел назад и рухнул на кушетку. Макгайр, выскочивший из столовой, кинулся к нам, и тут прозвенел звонок.
— Бетси! — решил я. Ни о ком другом подумать был не в состоянии. Ничто иное меня не интересовало. Помчался к дверям, открыл их…
Вошел лейтенант Трэнт.
— Мистер Хардинг…
Как ни был я расстроен и разъярен, его лицо меня потрясло. Неживое и неподвижное, оно было как каменное.
— Макгайр здесь, да?
Не дожидаясь ответа, прошел мимо меня в гостиную. Я пошел следом. Поль и Макгайр замерли, уставившись на нас и не замечая друг друга.
— Это для вас, Трэнт, — сказал Макгайр, — на пленке признание в растрате и разгадка убийства.
Я кинулся к нему.
— Господи, вы же не можете верить этой абсурдной лжи! Вы…
— Простите, мистер Хардинг, — Трэнт положил мне руку на плечо. И слова, и прикосновение были весьма деликатными, но на меня подействовали не хуже окрика. — Какую ложь вы имеете в виду?
— Да никакую. Я просто…
— Это касается миссис Хардинг, — сказал Макгайр. — Мистер Фаулер утверждает, что Лэмб пытался угрозами заставить ее дать согласие на брак с ее сестрой и что она его убила.
Поль, старательно избегая моего взгляда, сказал:
— Это в определенном смысле моя вина, лейтенант. Я ее знал. Должен был знать, что она не стерпит — как не стерпел бы и сам Кэллингем, — чтобы ей угрожали. Она — просто Старик в женской шкуре. Всемогущество — вот божеский дар любого Кэллингема. Нужно было предупредить Билли, чем все кончится. Но я этого не сделал, вот и все.
В глубине души у меня заворочались ужасные сомнения. Рука Трэнта все еще лежала у меня на плече. Теперь он повернулся ко мне.
— Знаете, куда направилась ваша жена, уйдя отсюда?
— Да. Поехала в контору фонда за учетными книгами.
— Вы сказали ей, что разоблачили растрату и что вы и Макгайр хотите изобличить Фаулера?
— Разумеется.
Глаза его словно погрузились в мои.
— Вы были так убеждены, что миссис Робертс невиновна. Вы так настаивали, чтобы я исследовал и другие возможности. Пожалуй, мне стоило последовать вашему совету. Но близко к сердцу я его принял только сегодня утром — после вашего ухода.
И в его глазах, как прежде у Поля, я заметил участие и что-то похожее на жалость.
— Только тогда я занялся тем, чем нужно было с самого начала. А ведь слова эти прозвучали здесь, в этой комнате, в день после убийства, и мы оба их слышали. Хелен Рид тогда вам сказала: «Вам бы надо дать жене отдохнуть. Вчера мы так уходились, что в десять вечера без сил рухнули в постель». «Вчера вечером», мистер Хардинг. То есть в день, когда произошло убийство. Эта мысль просто сама шла в руки. В десять вечера, в ночь убийства, ваша жена посреди напряженной агиткампании вдруг все бросает, возвращается в отель и ложится в постель.
Он облизнул пересохшие губы.
— Сегодня утром я позвонил в полицию Филадельфии. Все еще считал это только контрольной проверкой. Сделал это главным образом потому, что решил — видя, как вы пытаетесь помочь миссис Робертс — проверить все, что удастся, а это было проще всего. Сегодня вечером, минут за пять до того, как Макгайр позвонил мне насчет растраты, мне сообщили результаты из Филадельфии. До моего запроса они и не думали связывать убийство с семейством Кэллингемов. Натиск мистера Кэллингема был так силен, что мы предпочитали не распространяться. Не следили они и за миссис Хардинг. Но порасспросили в гостинице. Миссис Хардинг действительно ушла к себе в номер в десять вечера, дав персоналу указание не беспокоить. Но один из парней в гараже видел, как в половине одиннадцатого она берет машину; узнал он ее по снимку в газете. А ночная дежурная с ее этажа божится, что видела ее, возвращавшуюся в номер в четверть шестого утра.
Я ухватился за кресло. Трэнт продолжал, тихо, спокойно и нестерпимо сухо, словно читая рапорт:
— Я поспешил к вам. Не успев выйти из машины, увидел, что миссис Хардинг выходит из дому. Взяла такси, я поехал за ней. Она вошла в здание, где размещается фонд. Подождав, пока она поднимется, я последовал за ней.
Он вдруг умолк. В наступившей глухой тишине я снова почувствовал его руку на своем плече.
— Мне очень жаль, мистер Хардинг, — снова заговорил он. — Поверьте, мне очень жаль. Нет ничего хуже, чем такой итог следствия. Но, может быть, если учесть, сколько невиновных, но известных людей предстало бы перед судом…
Он опять запнулся. Я едва нашел в себе силы поднять на него взгляд.
Заговорил Поль:
— Вы что, хотите сказать…
— Скорее всего, она знала, что вы, Фаулер, молчите, только рассчитывая сохранить свою шкуру. Если бы вас заставили сознаться в растрате, знала, что выложите все, всю правду. Надеяться ей было не на что. Когда я вошел в контору, окно было открыто. Она бросилась вниз. Мне очень жаль, мистер Хардинг. Жаль, что мне пришлось сообщить вам об этом. Жаль, что я все испортил.
— Да, вот это в ее стиле, — как сквозь туман донесся до меня хриплый голос Поля. — Теперь все можно замять. Героическая хранительница интересов клана Кэллингемов…
Дальше я уже не слушал. Стоял, держась за кресло, и твердил себе: в это я никогда не смогу поверить.
И тут же — сквозь шок, испуг, смятение — к своему ужасу, понял, что уже поверил.
Она всегда была права и всем способна внушить ощущение, что они вульгарны, в чем-то виновны и вообще недостойны ее. Идеальная жена. До самого конца, звоня миссис Малле, помогая мне, держа себя в руках — она играла роль, хотя и знала, что притворяться бесполезно. И потом, в заключение, произнесла как свою эпитафию: «Я всегда хотела быть достойной своего отца. Не правда ли, не самое возвышенное желание, а?»
Мучительно прозревая, я понял, что это не Бетси меня обманывала, что это я обманывал сам себя. Но разве я не сознался в этом прошлой ночью, говоря себе: конечно, я ее обожал и, изменив однажды, страдал от отвращения к самому себе. Но любил ли я ее?
Вот в чем было дело. Я не мог сделать ее счастливой, потому что не любил ее. Только думал, что это так. В наших отношениях притворялась не только идеальная жена.
Раздался голос Трэнта, все тот же невыносимо участливый:
— Разумеется, у нас уже нет причин задерживать мисс Робертс. Я прослежу, чтобы ее немедленно выпустили. За это, мистер Хардинг, она должна быть благодарна вам. Если бы не вы…
Я пытался представить, что должна была перенести Бетси за последние дни, думал о ее страхах, растерянности, отчаянных усилиях сделать вид, что ничего не случилось, — усилиях куда более отчаянных, чем мои. Но ничто во мне не шевельнулось. И сильнее всего меня поразило, что величайшая драма моей жизни отозвалась не более чем туманной жалостью — жалостью за кого-то едва знакомого, за несчастную рабыню Старика Кэллингема, женщину, которая предпочла убить человека, но не упасть в глазах общества.
Тут я вспомнил об Анжелике, которой было совершенно безразлично, что о ней думают в обществе, и вообразил ее спешащую ко мне, с сияющим лицом и распростертыми объятиями.
«Я ведь не напрасно любила тебя, правда? Только по ошибке мы разошлись в разные стороны. Но теперь, когда мы поняли свои ошибки…
— Господи, не воображаешь ли ты, что я делаю это из любви к тебе?..»
Да, я сказал ей это.
Да, это я, муж другой женщины, страдающий угрызениями совести, погрязший в заблуждении, что любовь и долг любить — одно и то же, да, я так думал.
Неужели я тоже только притворялся?