Мы благодарны разрешению Ее Величества королевы Елизаветы II на публикацию материалов из Королевского архива. Мы также хотели бы поблагодарить архивариуса Королевского архива Памелу Кларк (Pamela Clarke) и ее сотрудников за их помощь и хорошее чувство юмора; Лизу Хайвэй (Lisa Heighway) — хранителя фотографий Королевской коллекции, терпеливо отвечавшей на все наши запросы.

Его Светлость Георг, герцог Гогенберг, милостиво предоставил нам возможность доступа к архиву Nachlass Erzherzog Franz Ferdinand в Австрийском государственном архиве в Вене, который включает в себя письма и документы его деда, эрцгерцога Франца Фердинанда. Мы также благодарим Его Высочество принца Альбрехта Гогенберга за то, что он поделился с нами воспоминаниями о своей семье.

Ее Высочество принцесса Анита Гогенберг любезно дала нам интервью и предоставила неограниченный доступ к Музею эрцгерцога Франца Фердинанда в Артштеттене и разрешила нам использовать материалы из своего личного архива. Мы искренне ценим ее помощь в работе над этой книгой. Мы также должны поблагодарить и сотрудницу музея Бриджит Э. Ледвейн (Brigitte E. Leidwein) за ее консультации, терпеливые ответы на наши вопросы и поиск архивных материалов.

Постоянную поддержку и помощь мы получали от Ее Высочества принцессы Софи Гогенберг и ее мужа барона Жана-Луи де Потеста (Jean-Louis de Potesta). Принцесса Софи оказалась неутомимым сторонником идеи этой книги и щедро делилась с нами знаниями о своей семье. Мы очень благодарны им, и эта книга, несомненно, была бы беднее без проявленной ими щедрости и неизменной заинтересованности.

Неоценимый вклад внес австрийский ученый по эпохе Франца Фердинанда профессор д-р Владимир Айхельбург (Wladimir Aichelburg). Он щедро делился с нами своими знаниями и прояснил многие моменты, которые могли бы без его участия привести к ошибкам в книге. Мы выражаем ему глубочайшую нашу признательность.

В ходе нашего исследования и написания этой книги нам помогали очень многие люди. Карен Рот (Karen Roth) потратила многие часы на перевод для нас материалов для книги и стала лучшим другом авторов, она заслужила нашу искреннюю благодарность. Джанет Эштон (Janet Ashton) предоставила нам важные исследовательские материалы, а ее резкие критические замечания очень помогли нам. Мы очень ценим все мысли, которыми она с нами поделилась, чтобы сделать эту книгу лучше. Пенни Уилсон (Penny Wilson) прочитала рукопись книги несколько раз и внесла ряд важных правок, благодаря которым общая идея книги не ушла далеко в сторону, особенно в тех местах, где приводились излишние подробности. Джаннин Эванс (Jeannine Evans) также читала рукопись и внесла полезные коррективы и поделилась ценными замечаниями. Хочется отдельно выделить Марка Андерсона (Mark Andersen), у которого мы консультировались по многим неясным моментам и благодаря которому наше исследование стало более полным. Его дружба по-настоящему ценна. И хочется сказать спасибо Х. Майку Пайлсу за его бескорыстную помощь при завершении работы над книгой.

Наш агент Дори Симмондс (Dorie Simmonds) с увлечением ухватился за идею этой книги и поддерживал нас на протяжении длительного и порой непростого периода ее создания. Чарльз Спайсер (Charles Spicer), наш издатель из St. Martin’s Press, твердо верил в эту книгу и помогал нам довести ее до конца. Эйприл Осборн (April Osborn), помощник редактора из St. Martin’s Press, направляла рукопись к завершению и терпеливо разбиралась с возникающими вопросами.

Множество людей поделились с нами важными архивными документами, частными материалами и терпеливо отвечали на наши вопросы в ходе написания этой книги. Мы выражаем благодарность профессору Фрэнсису Рою Бриджу (Francis Roy Bridge); Милене Курралл (Milena Currall) из архива Брезно (бывшего земельного владения Гогенбергов Grosspriessen), в Чешской Республике; Фрэнсису Даймонду (Frances Dimond) из Королевского архива Виндзора; доктору Сюзанне Гласс (Susanne Glass), журналистке ARD по Австрии и Юго-Востоной Европе (ARD-Korrespondentin für Österreich und Südosteuropa); доктору Кристофу Гатчеку (Christoph Hatschek), директору Венского военно-исторического музея; Дебби Хопкинсон (Debbie Hopkinson) из отдела рукописей и особых коллекций Ноттингемского университета; Гарету Хьюзу (Gareth Hughes), управляющему Портландской коллекции; Алистеру Хатчинсону (Alastair Hutchinson) из юридического бюро Хатчинсона; барону Виктору Кучина фон Шванбургу (Viktor Kuchina von Schwanburg); Альберту Кноллю (Albert Knoll) из архива Дахау; Рикардо Матеоса Сайнс де Медрано (Ricardo Mateos Sainz de Medrano); профессору Илане Миллер (Ilana Miller) из Университета Пеппердина, Калифорния; профессору Полу Миллеру (Paul Miller) и Марии Кюри (Marie Curie) из Бирмингемского университета; Шимону Позимски (Szymon Pozimski) из колледжа Сент-Питера, Оксфорд; профессору Джону Ролу (John Röhl); Яну Шапиро (Ian Shapiro) из Argyll Etkin; Йржи Смитке (Jirí Smitka), руководителю отдела семейных архивов Государственного областного архива, Прага; д-ру Артуру Стогманну (Arthur Stögmann), архив и библиотека Княжеской коллекции, Лихтенштейн; Fürstliche Sammlungen Art Service GmbH & Co OG; Стивену Салливану (Stephen Sullivan), библиотечному консультанту, Уорксопская библиотека, Ноттингемшир; Ричарду Торнтону (Richard Thornton), Royal Weekend, Тисхерст, Сассекс; Ульрику Польницкому (Ulrike Polnitzky) и персоналу Архива визуальной информации, Австрийская национальная библиотека.

Мы ценим помощь и поддержку сотрудников публичных библиотек Бекслихета и Уэллинга; отдельная благодарность — Елене Кларк (Elena Clark). Мы благодарим сотрудников Британской библиотеки и секции периодической печати Колиндейла; персонал библиотек Suzzallo и Allen университета Вашингтона в Сиэтле и сотрудников публичной библиотеки Эверетт.

Многие жители Сараево оказывали нам всяческую поддержку в ходе нашего исследования. Хотелось бы отдельно отметить Зинаиду Иларию (Zenaida Ilaria) и Саню Хреля (Sanja Hrelja) из агентства ZPR Agency в Сараево; Нермину Летиц (Nermina Letic); Авдио Мирсад (Avdio Mirsad) из Muzejski Sarajctisik; д-ра Ивана Удовичича (Ivan Udovicic), директора Галереи искусств Боснии и Герцеговины, Сараево.

Мы также выражаем большую благодарность за поддержку, энтузиазм и понимание нашим друзьям и коллегам — это: Боб Ачисон (Bob Achison); Аннет Баккер (Annet Bakker), владелица книжного магазина из Нидерландов; Диана и Ник де Курси (Diana and Nick de Courcy), Ирландия; профессор Джо Фурманн (Joe Fuhrmann); Филипп Гудман (Philip Goodman); Корин Холл (Coryne Hall); Дорис Холлоуэй (Doris Holloway); Поль Куликовский (Paul Kulikovsky); Джо Литтл (Joe Little) из Majesty Magazine; Джеки Лиис (Jackie Lees); Фрэнк и Катрина Леннокс-Миллард (Frank and Katrina Lennox-Millard); Диана Мандаке (Diana Mandache); Джудит Маркуисс (Judith Marquiss); Сюзанна Месланс (Susanne Meslans); Роб Мошейн (Rob Moshein); Кэрол Маллиндер (Carol Mullinder); Робин Олсен (Robin Olsen); Ховард Прайс (Howard Price); Стелла Рамсден (Stella Ramsden); Тед Росваль (Ted Rosvall) из Rosvall Royal Books; Тони Рот (Tony Roth); Дебра Тейт (Debra Tate); Кристоф Вахаудес (Christophe Vachaudez); Марианна Тиринк (Marianne Teerink); Мэй Вах Юн (Mei Wah Yung); Мэнди Вонг (Mandy Wong) и Джон Уимблс (John Wimbles).

Сью Вулманс выражает свою признательность коллегам по работе, это замечательные специалисты: Джайлс Аспен (Giles Aspen), Салли Брабен (Sally Braben), Хелен Кук (Helen Cook), Найджел Дикс (Nigel Dix), Шерил Габриэль (Cheryl Gabriel), Стив Гринвуд (Steve Greenwood), Гэйл Гордон (Gayl Gordon), Колин Грант (Colin Grant), Эмма Харт (Emma Harth), Сара Хокли (Sarah Hockley), Вик Кент (Vic Kent), Джейн Лоуренс (Jane Lawrence), Хелен Ли (Helen Lee), Марк Лоуэн (Mark Lowen), Джеки Маргерум (Jackie Margerum), Боб Нетлесс (Bob Nettles), Джо Парсонс (Jo Parsons), Пит Ролингс (Pete Rawlings), Дэйв Робинсон (Dave Robinson), Майк Шервуд (Mike Sherwood) и Тони Уорд (Tony Ward).

Традиционно Грег Кинг благодарит своих родителей Роджера и Елену Кинг (Roger and Helena King) за их постоянную поддержку и веру. И последнее, но не менее важное — Сью Вулманс благодарит своего мужа Майка Вулманса (Mike Woolmans) за его долготерпение. Его игнорировали, морили голодом, и он был совсем позаброшен в процессе написания книги. А в свой медовый месяц он был обманом затянут в посещение дворцов Габсбургов! Но он бесконечно поддерживал нас обоих. Он заслужил мою благодарность и любовь!

В этой книге читатели могут столкнуться с некоторыми необычными и непривычными понятиями и определениями. В 1863–1875 гг. Франц Фердинанд был известен как эрцгерцог Австро-Венгрии Франц Фердинанд; после 1875 г. он стал эрцгерцогом Францем Фердинандом д’Эсте (последняя часть имени добавилась как наследство от герцога Модены). После 1896 г. он известен также по эпитету «Thronfolger», или «Наследник престола». Франц Фердинанд никогда не был наследным принцем (Kronprinz (нем.) — кронпринц. — Прим. пер.).

Также особого внимания заслуживают многочисленные изменения в титулах Софии на протяжении всей этой книги. Урожденная графиня София Хотек (Sophie Chotek) после брака в 1900 г. с Францем Фердинандом получила титул принцессы Гогенберг (Fürstin von Hohenberg) в стиле Fürstliche Gnaden; это обращение не эквивалентно обращению к королевской особе «Ваше Высочество», но, скорее, соответствует английскому аналогу обращения «Ваша Светлость». Эти титул и форма обращения перешли к ее потомкам. 8 июня 1905 г. император Франц Иосиф пожаловал Софии и ее детям титул «Ваша Светлость» («Ihre Durchlaucht»), который возвысил их из простых аристократов до нижнего ранга королевской семьи. В 1909 г. София была возведена в ранг герцогини Гогенберг (Herzogin von Hohenberg) с соответствующим этому титулу обращением «Ваше Высочество» («Ihre Hoheit»). В Австрии герцогиня занимала более высокое положение в табели о рангах, чем принцесса, а титул «Ihre Hoheit», или «Ваше Высочество», указывал на более высокое положение в королевской семье, чем титул «Fürstliche Gnaden» («Ваше Величество»), которого София удостоилась после своей свадьбы.

Император Карл пожаловал старшему сыну Максу наследственный титул герцога Гогенберга (Herzog von Hohenberg) с титулами принца и принцессы для его детей. В 1917 г. он также удостоил Макса королевского обращения «Ваше Высочество» («Ihre Hoheit»). Таким образом, среди австрийской наследственной аристократии возник новый герцогский дом Гогенбергов. После революции 1918 г. новая Австрийская Республика лишила всех аристократов их прежних титулов. Для сохранения точности на страницах этой книги мы использовали соответствующие дворянские титулы. Например, Георг, старший внук Франца Фердинанда, именуется как Георг, герцог Гогенберг, хотя формально Австрийским государством этот титул не признается. Мы сделали так вместо того, чтобы использовать курьезные и замысловатые эпитеты, что представляется нам вполне разумным.

В названиях мы применяли немецкие наименования мест, которые были при жизни Франца Фердинанда и Софии. Например, для замка в Чехии — Конопишт (Konopischt), а не Конопиште (Konopište), которое употребляют в современной Чехии. Там, где это особенно важно, мы приводим в скобках современное географическое название.

Денежные величины приводятся в их современном эквиваленте. До 1892 г. в Австро-Венгрии использовались гульдены; когда в стране был принят золотой стандарт, на смену гульденам пришли кроны. Один гульден был равен 2 кронам. Курс императорской кроны в течение тех лет, что рассматриваются на страницах этой книги, колебался, но в среднем равнялся $4–6 (2014 г.). Пересчет исторических ценностей на современные деньги нельзя считать очень точным, мы остановились на средних значениях, приняв, что в цифрах 2014 г. 1 гульден равен $10, а 1 крона составляет $5.

«Когда-то, давным-давно…» — так начинается эта сказка. Предприимчивый молодой принц, наследник трона своей страны, был очарован бедной молодой леди, чьи грация и красота покорили его сердце. Безнадежно попав к ней в плен, он выступает против воли своей семьи, которая считает его избранницу непригодной на место будущей королевы. Мелодрама «Вопреки всему» успешно развивается, и принц женится на своей возлюбленной. Возникшая идиллия двух юных сердец подвергается критическому суду, сплетники осуждают их поступки, циничный мир игнорирует и искажает их личные мотивы и стремления, за которые они так благородно сражались.

История любви эрцгерцога Австро-Венгрии Франца Фердинанда и графини Софии Хотек начинается втайне, торжествует в победе создания семьи и продолжает развиваться на фоне непроходящих невзгод. Во многом это, несомненно, отражение мифических элементов сказочной истории. Франц Фердинанд, очаровательный принц, рожденный для власти и славы, ищет запретной любви; графиня София Хотек — его Золушка, красивая, небогатая и, по мнению большинства, не совсем подходящий вариант для будущего правителя великой империи. Мачеха Франца Фердинанда, эрцгерцогиня Мария Тереза, выступает в роли доброй феи, поддерживая их роман перед лицом оппозиции Габсбургов; воинственно настроенная эрцгерцогиня Изабелла воплощает в себе злую мачеху, использующую труд Золушки для монотонной и унизительной работы. В принце Альфреде де Монтенуово (Alfred de Montenuovo), верховном лорде-камергере императорского двора, мы видим великана-людоеда, доставляющего мелкие неприятности изящной и решительной Софии. И как в любой хорошей сказке, герои обретают свое счастье, неверующая публика видит, как запретный роман становится явью.

Но реальная жизнь неожиданно разрушила эту воплотившуюся сказку летом 1914 г. Две пули, выпущенные девятнадцатилетним сербским националистом Гаврило Принципом (Gavrilo Princip) в Сараево, зачеркнули для Франца Фердинанда и Софии Хотек тот хеппи-энд, что обычно обещают нам романтические истории. «Объединившись в браке, они разделили одну судьбу» — гласила надпись на их саркофаге из белого мрамора. Вместе в смерти, как и в жизни, эта самая известная австрийская пара ушла в прошлое, как и иприт, позиционная война, пулеметы и подводные лодки того благополучного мира, который они знали.

С того рокового дня в Сараево прошел уже целый век. Какое другое событие, кажущееся случайным, на протяжении последнего столетия так повлияло на нашу современность? Эти две пули не только положили конец жизням Франца Фердинанда и Софии — они стали катализатором мировой войны и всех ужасов, которые вместе с ней последовали. Если бы не было Сараево, произошла бы русская революция, появились бы Советский Союз и нацистская Германия, случилась бы Вторая мировая война и холодная война? Эта пара смертей, произошедшая в воскресенье 1914 г., повлияла на всю мировую историю.

Почему же образы Франца Фердинанда и Софии предстают нам такими неуловимыми? Почему их личная жизнь и подлинные характеры остаются в тени? Возможно, это произошло благодаря самим Габсбургам. Франц Фердинанд происходил из гордой династии с богатым историческим наследием, которой не хватает гламура и скандала, как династии Романовых из загадочной России. Революция пришла в Россию вместе с кровавой местью; в Австрии Габсбурги ушли во мрак изгнания, никого об этом громко не оповестив. Романтическая ностальгия пронизывает историю Николая II, последнего царя, и его жены Александры. Но преданность, любовь и трагизм конца их австрийских современников даже превзошли их печальное убийство.

Надо сказать, что эрцгерцог Франц Фердинанд не очень подходил под образ сказочного принца: он был болен туберкулезом, отличался вспыльчивым, тяжелым характером и немногие любили его. При жизни он оставался загадочной личностью. Некоторые более молодые и менее консервативные люди и те, кто знал его более близко, отзывались об эрцгерцоге как о вдумчивом человеке с живым умом, способном выслушивать разные точки зрения. Францу Фердинанду было уже достаточно лет, чтобы думать и о стране, которую ему предстояло унаследовать, и о возможных путях разрешения многих существующих проблем, а не цепляться за пережитки традиции, как делал его дядя император Франц Иосиф. Он был полон решимости пойти на радикальные и драматические реформы. В силу своих наклонностей Франц Фердинанд не был либералом, но он был достаточно умен, чтобы понимать идеи политической модернизации, необходимой для древней и разрушающейся империи. По мнению многих, если кто и мог спасти архаическую Австро-Венгерскую монархию, то это был эрцгерцог.

Но большинство современников были не так щедры, когда речь заходила о таинственном эрцгерцоге. Многие рассматривают его как удивительно жестокого, злого человека, «узкого мировоззрения», как жалуется одна принцесса, «с подозрительным, раздражительным и капризным характером», «фанатичной набожности» и с «агрессивным и фанатичным клерикализмом». Люди перешептывались, что, оказавшись на троне, он будет притеснять религиозные и этнические меньшинства и начнет двигаться назад в том мрачном направлении, что называется не иначе, как тирания. В значительной степени именно такой приговор ему вынесла история. Часто говорится, что Франц Фердинанд был человеком авторитарных наклонностей, с милитаристскими призывами к войне, «реакционером», клоуном без личного обаяния, лишенным каких-либо положительных человеческих эмоций.

Все были поражены, когда этот отстраненный и суровый человек показал, что способен на настоящую любовь. Графиня София вела свое происхождение из известнейшего чешского аристократического рода. Она могла быть красивой и очаровательной, но императорский двор был одержим традициями и этикетом, и ее титул и происхождение не были достаточными, чтобы обеспечить равный брак с таким «недосягаемым» существом, как эрцгерцог императорской династии Габсбургов. В один прекрасный день он должен был стать императором Австрии и королем Венгрии; она никогда не смогла бы разделить с ним престол из-за, как выразился Франц Фердинанд, «какой-то мелочи в ее генеалогическом древе».

Принцы и короли, как правило, находили способ обойти свои любовные затруднения. Николай II настоял на своей женитьбе на столь неподходящей для брака Александре; король Эдуард VIII был одержим разведенной американкой Уоллис Симпсон (Wallis Simpson), и даже дядя эрцгерцога, император Франц Иосиф не обратил внимания на предубеждения его матери, женившись на незрелой и меланхоличной кузине Елизавете. Страсть, как правило, торжествует. В королевских любовных романах осторожность всегда идет рука об руку со страстью: несхожесть характеров или темпераментов сделала многие возможные браки несостоявшимися. Не так это было в случае с Софией. Причина выступления Габсбургской монархии против брака Франца Фердинанда и Софии Хотек была такой же монументальной, как и традиционной. Это были не сомнения в ее характере или поведении; императорский двор посчитал ее предков, которые на протяжении веков преданно служили Габсбургам, недостаточно знатными. Кризис королевских династий, распространившийся по всей Европе, заставил признать многие аристократические фамилии как равные королевским, если речь заходила о браке. Но это оказалось не так в случае с Хотеками. Они могли быть достаточно знатным родом, но недостаточно достойными, чтобы приблизиться к королевскому кругу.

И хотя эта «мелочь» встала на его пути, Франц Фердинанд сумел выстоять, не поддавшись ни мольбам, ни драматическим угрозам самоубийства. Когда же он наконец получил разрешение жениться на своей графине, оказалось, что победа досталось ему чудовищной ценой. Брак был признан как морганатический, а София считалась неравной мужу. Она никогда не смогла бы разделить титулы ее мужа или его трон, а их дети должны были бы быть отстранены от наследования престола империи. Она даже не имела бы права быть похороненной вместе со своим мужем в фамильной венской крипте Габсбургов как не соответствующая ему по положению даже в смерти.

Такие обиды и несправедливость, а их было много за эти годы, принесли Софии чувство симпатии в широких слоях общества. Но в других кругах, включая членов императорской фамилии и Габсбургов, против нее плелись интриги и создавался образ властной и честолюбивой женщины, мечтающей в один прекрасный день примерить императорскую корону. Говорили, что на все решения эрцгерцога оказывает влияние «подстрекание его надменной жены», а знаменитая писательница Ребекка Уэст (Rebecca West) язвительно отзывалась о ней как об «ограниченной фурии», одержимой идеей, чтобы ее морганатических сыновей признали наследниками престола.

Истина несколько в другом. Если Франц Фердинанд и был действительно таким резким человеком на людях и у него не было желания или способностей производить хорошее впечатление на своих подданных, то в личной жизни он был совсем другим. А все действительные амбиции Софии, похоже, заключались только в том, чтобы делать мужа счастливым и распространять свою любовь на дом и трех своих детей, Софию, Макса и Эрнста. Трудно избежать сравнения с жизнью более известной пары — Николая II и Александры. Время постепенно так идеализировало семью последних Романовых, что это стало больше походить на фантастику. Государственные заботы ограничивали время царя на общение со своими детьми, а его жена отличаясь болезненным здоровьем, все чаще страдала от затяжных болезней и была подвержена приступам меланхолии. С другой стороны, семейная жизнь Франца Фердинанда и Софии была наполнена любовью. Те времена были эпохой нянь и интернатов, но Софию, Макса и Эрнста обожали и баловали. Они присоединялись к родителям за трапезой, присутствовали даже при приеме самых важных и почетных гостей, были избавлены от конфликтов и тревог и полностью наслаждались всеми радостями, которые дарит детство. Жизнь была спокойной, лишенной измен и семейных горестей. Но мирные дни — это было не все, что им пришлось испытать.

Сегодня, когда мы оглядываемся на годы, предшествующие 1914 г., они представляются нам в романтическом ореоле. Складывается впечатление, что это были славные годы новых открытий и царящего мира. Но в действительности все обстояло несколько иначе. Начиная с 1860 г. все крупные державы приняли участие по крайней мере в одной войне; гонка вооружений, вторжения, революции и восстания стали обычным делом. Пятьдесят лет, предшествовавших золотому лету 1914 г., были свидетелями постоянного насилия. Убийства происходили повсеместно: в 1876 г. был убит султан Турции; в 1881 г. погибли американский президент Джеймс Гарфилд и царь Александр II, в 1894 г. — президент Франции Сади Карно, в 1896 г. — шах Персии, в 1897 г. — премьер-министр Испании, в 1898 г. — императрица Австрии, в 1900 г. — король Италии Умберто, американский президент Уильям Мак-Кинли — в 1901 г., в 1903 г. — сербские король Александр и королева Драга, в 1905 г. в России — великий князь Сергей Александрович, в 1908 г. — король Португалии Карлуш и его сын, наследный принц Луиш Фелипе; 1911 г. — премьер-министр Петр Столыпин, 1913 г. — король Греции Георг. В эти «золотые» годы мира королевские особы и политики гибли от взрывов бомб, от пуль и ножей.

Кульминацией череды этих политических убийств стали события в Сараево. Пожалуй, никто не ожидал того, что произошло. Но вся Европа словно была пронизана нараставшим беспокойством и готова была вспыхнуть от одной поднесенной искры. Канцлер Германии Отто фон Бисмарк пророчески предупреждал о том, что «на Балканах одновременно произошел ряд чертовски глупых событий», которые рано или поздно погрузят всю Европу в разрушительную войну. Его предсказание сбылось летом 1914 г., когда убийство Франца Фердинанда и Софии в Сараево положило начало самой беспрецедентной бойне, которую когда-либо видел мир. «Никакое другое политическое убийство в современной истории, — писал Владимир Дедиджер (Vladimir Dedijer), — не имело столь судьбоносных последствий».

Как в случае с любым событием, которое является толчком к изменению хода человеческой истории, тот роковой день все еще рассматривается очень неоднозначно, является поводом для националистических толкований и окружен целым роем исторических заблуждений. Франц Фердинанд, как говорят, только временами отъезжал, чтобы наблюдать маневры армии в Боснии, так что его жена могла принимать приветствия людей. Вопреки какому-либо здравому смыслу, он настаивает на посещении Сараево 28 июня: это был День св. Вита, сербский национальный праздник в память о Битве на Косовом поле в 1389 г., когда незваный иностранный захватчик, в данном случае Османская империя, был вынужден оставить завоеванные земли, а власть его над Сербией ослабла. Многие говорили, что это выглядело так, словно бы Франц Фердинанд стремился сознательно спровоцировать антиавстрийских революционеров в недавно аннексированной Боснии. Эрцгерцог, настаивала писательница Ребекка Уэст, «сам спровоцировал свою судьбу, после своего бестактного и агрессивного посещения сербского фронтира во время национального праздника».

Ничто из вышесказанного не было правдой. Мифы окружали жизнь Франца Фердинанда и Софии, и так же, как и сто лет назад, они продолжают окружать и события в Сараево. Францу Фердинанду не хотелось отправляться в поездку: он неоднократно пытался избежать той неприятной обязанности, но его дядя, император Франц Иосиф, заставил его поехать. Власти Сараево вынудили эрцгерцога согласиться на визит в столь взрывоопасную дату; чиновникам на месте, в Боснии, конечно, не хватило здравого смысла, когда они планировали этот приезд. Полученные предупреждения относительно безопасности семейной пары игнорировались; потенциальная угроза возможного покушения не рассматривалась и, таким образом, безопасность не была обеспечена.

Теория заговора всегда сопутствует переломным моментам истории, от судьбы великой княжны Анастасии и смерти президента Джона Кеннеди до террористических атак 11 сентября 2001 г. И не вызывает удивления тот факт, что убийство, ставшее толчком к началу Первой мировой войны, вызывает столько противоположных оценок и спекуляций. Не утихают споры о роли пресловутой группы «Черной руки» или соучастии сербского правительства в организации убийства. Уже достаточно долго ходят слухи, что в действие был приведен подлый план, явившийся результатом заговора верхушки австро-венгерской элиты, которая хотела убрать доставлявшего столько проблем эрцгерцога и его не менее проблемную, морганатическую супругу. Без сомнения, что были и те, кто содрогался от мысли о том, что Франц Фердинанд станет императором.

Планы эрцгерцога по реорганизации империи угрожали сложившемуся консервативному укладу. Несмотря на отречение эрцгерцога, многие опасались того, что он найдет способ возложить венец на свою морганатическую супругу и сделать ее императрицей, а ее старшего сына — наследником престола. Безусловно, были и те, кто искал лишь повод, чтобы развязать войну против той постоянной угрозы, которую представляла собой Сербия: что может быть лучше, чем спровоцировать какой-нибудь инцидент в Сараево, который был бы достаточным оправданием австрийской агрессии против Белграда?

Вопреки этой пугающей версии, собственная дочь Франца Иосифа, наследная принцесса Стефания, рассматривала другие причины произошедшего. Убийство в Сараево, настаивала она, должно заставить посмотреть в сторону другой опасности. Имелось в виду обвинение в произошедшем царской России. Сербия была самым сильным союзником России на Балканах, который мог оказать помощь в планах ликвидации Австрии. Согласно этой версии, Россия боялась того, что Франц Фердинанд, вступив на престол, объединит разрозненных южных славян под флагом Габсбургов и, таким образом, остановит экспансию Романовых на Балканах. Таковы две основные версии, активно обсуждавшиеся после событий в Сараево.

Вопросы всегда будут оставаться, но неоспоримым является шок, наступивший после того сараевского дня. В первую неделю августа 1914 г. в Европе началась война, и если Франц Фердинанд и София стали ее первыми жертвами, то их трое детей оказались первыми ее сиротами. София, Макс и Эрнст пострадали от хаоса, последовавшего за убийством их родителей. Им предстояло пройти через все бедствия и ужасы, последовавшие за этим воскресеньем 1914 г. Война и революция, потеря дома и изгнание, бегство от армий захватчиков и пытки от рук жестоких диктаторов — все это стало нежелательными спутниками прогрессивного двадцатого века. Их трагическая история — отголосок участи миллионов людей, чья жизнь совместила в себе тяжелые потери с верностью и преданной любовью.

Все эти составляющие (запретный роман, счастливая семейная жизнь, борьба против репрессивной системы, убийство и окончательный триумф над темными невзгодами) превращают историю Франца Фердинанда, Софии и их детей в современную сказку, в которой большое и малое оказали влияние на жизнь сотен миллионов людей. Многие уже рассказывали историю эрцгерцога, и есть еще больше книг, посвященных убийству в Сараево. Проблема всегда состояла в предвзятости, так как многие авторы проецировали на Франца Фердинанда, Софию и террористов, повинных в их смерти, собственное тщеславие и националистические взгляды. Достаточно сложно пробиться сквозь ложные толкования, наслоившиеся в течение столетия. «Когда я приехала в Австрию, — рассказывает правнучка Франца Фердинанда и Софии, принцесса Анита фон Гогенберг, — я была еще молодой женщиной, и эрцгерцога тогда совершенно не понимали. Сейчас его образ все еще далек от истины, но мы пытаемся это изменить». А про Софию она рассказывала так: «Она была очень земным человеком. Очень веселой и очень преданной мужу и детям. Она была очень умиротворенной, спокойной, благочестивой и довольной своей жизнью».

Прорываться сквозь устоявшиеся стереотипы всегда сложно. Было несколько попыток представить объективный образ этой пары. В частности, книга Gordon Brook-Shepherd «Victims at Sarajevo» 1984 г. хотя и была в значительной мере посвящена политической карьере эрцгерцога, автор попытался объективно представить и жизнь этой пары, но часто приводил на ее страницах не соответствующие правде истории. Некоторые проблески истины встречаются и во многих других работах, посвященных Францу Фердинанду и Софии, но следующие из них выводы — крайне не однозначные.

Столетняя годовщина со дня убийства в Сараево призывает по-новому взглянуть на Франца Фердинанда и Софию. В нашей книге мы постарались дать приоритет личному над политическим, воскресить взаимоотношения этой пары и показать, как они относились друг к другу и к своим детям. Это история их любовного романа и брака; это также история о том, как их воспринимали простые люди и императорский двор, как к Францу Фердинанду и Софии относились на протяжении их жизни и как эти мнения часто не соответствовали реальности. И наконец, это история о трех их детях и о том, как повлияла на их судьбы смерть родителей.

Задача понять эту пару и изложить это на страницах книги не так проста из-за удивительно малого количества достоверной информации. Мы имели возможность ознакомиться со многими неопубликованными письмами и документами эрцгерцога в Австрийском государственном архиве в Вене, в том числе с перепиской Габсбургов, но это помогло прояснить только отдельные яркие моменты его частной жизни. Франц Фердинанд был хорошим писателем, и его частная переписка с кайзером Вильгельмом II, несомненно, дает ценную информацию относительно его брака. Мы обладаем многочисленными письмами от кайзера к эрцгерцогу, к сожалению, письма эрцгерцога, адресованные монарху, просто исчезли. И несмотря на интенсивные поиски, ни одному историку пока не удалось их найти.

Что касается личной переписки между Францем Фердинандом и Софией, во многом дело обстоит не лучше. Мы знаем, что они часто писали друг другу как в те годы, что предшествовали моменту, когда их роман стал известен общественности, так и во время длительных переговоров с семьей на разрешение брака. Несомненно, переписка могла бы предоставить уникальную возможность понять их характеры, мысли и любовные отношения. Но Макс, возможно, желая сохранить образы своих родителей в неприкосновенности, уничтожил почти все эти письма. Дочери Франца Фердинанда Софии удалось сберечь некоторые остатки этой переписки, такие как отдельные записки и открытки, но сами любовные письма, по которым можно было бы составить представление об их взаимоотношениях, к сожалению, потеряны для истории.

Большинство королевских и аристократических особ той эпохи вели в юности личные дневники: это было и средством записи происходящих событий, и, что даже более важно для людей Викторианской эпохи, средством оценить то, как проходит их жизнь. К сожалению, для истории ни Франц Фердинанд, ни София не вели регулярных дневниковых записей. Несколько раз они предпринимали такие попытки, но в итоге отказались от них. В случае с эрцгерцогом единственный реальный дневник, которому посчастливилось сохраниться, посвящен его путешествию по миру в 1892–1893 гг. Впоследствии дневник был издан в виде книги очень ограниченным тиражом. На страницах этого дневника содержится очень мало мыслей эрцгерцога личностного характера и ничего о романе с Софией, который в то время еще не начался. В свою очередь, София так и не приобрела привычку вести ежедневный дневник. Хотя она несколько раз и пыталась это сделать, но неизменно бросала, и в ее дневнике пропущены целые месяцы. Один из ее дневников, датируемый 1891 г., сохранился в семейном доме в Конопиште, Чешская Республика. К сожалению, в нем содержится только несколько обрывочных записей на французском и немецком, и со временем он также был заброшен.

Сохранились их записи, касающиеся тщательно оберегаемых личных взаимоотношений; отдельные письма и обращения к друзьям, родственникам и придворным, которые позволяют увидеть некоторые особенности характера эрцгерцога, брака и семейных отношений. Но София во многом до сих пор остается загадкой, по крайней мере в том, что касается ее чувств, надежд, радостей и разочарований. Очень немногие действительно близкие к Софии люди делились своими воспоминаниями о ней. Сохранилось совсем немного таких воспоминаний, лишенных влияния, которое оказала драма в Сараево, ведь после София была практически канонизирована. Даже их трое детей редко делились воспоминаниями о своих родителях.

В этой книге на основе архивных материалов, семейных историй, воспоминаний, статей в газетах того времени и других, порой расходящихся, источников мы попытались представить картину совместной жизни Франца Фердинанда и Софии. Порой из-за отсутствия писем и дневников изображение осталось удручающе туманным, но мы постарались избежать надуманности и излишних спекуляций. Наша история протянулась от блистательных чешских замков и венских дворцов до безжалостных ужасов фашистских концлагерей, от Викторианской эпохи до современности. Но главное в ней — хроника семьи, чьи триумфы и трагедии были не только отражением, но и причиной многих событий бурного двадцатого века.

Пролог. Вена, январь 1889 г.

Густой белый снег, кружась, падал с ночного неба по всей Вене, укрывая черепичные крыши и ложась мерцающими сугробами по краям широких бульваров. В предгорьях Венского леса, в бассейне Дуная чинно и мирно дремали города. Сквозь ряды лип, обнаженных зимой, выстроившихся вдоль Рингштрассе (Ringstrasse), открывались завораживающие картины: неоготическая Ратуша, величественная Венская опера, огромные музеи с их марширующими колоннадами, тяжелый взгляд исподлобья неоклассического здания парламента, взметнувшиеся шпили кафедрального собора Св. Стефана и зеленые купола церкви Карлскирхе. Вена словно бы повисла между снежными сугробами и опаловыми небесами. Освещенная мерцающим призрачным светом фонарей, она выглядела солидно, респектабельно и властно, как и положено столице великой империи.

На протяжении веков на театральных подмостках Вены главную роль играла династия Габсбургов, доминируя во всей Европе. Их власть распространялась от Альп до теплых вод Средиземного моря, от солнечного Триеста до темных и таинственных лесов Трансильвании, Чехии и границ царской России. Как ведущий католический королевский дом Европы, Габсбурги воевали, устраивали вторжения, заключали браки, чтобы объединить княжества и провинции под яростным двуглавым орлом на их флаге. Их слава была неоспоримой. На протяжении веков Габсбурги были императорами Священной Римской империи; они предоставляли королей для Испании и жен для европейских монархов. Среди их знатных предков были великий император Карл V и влиятельнейшая императрица Мария Терезия.

Влияние Габсбургов пошло на убыль после того, как Наполеон прокатился по всей Европе и поверг в прах Священную Римскую империю. Шаткая конфедерация немецких государств с осколками старых традиций и остатками династического могущества, на фоне частых восстаний и волны национализма. Только сорок лет прошло после революции 1848 г., когда Габсбурги чуть не потеряли Венгрию. Восстание в Будапеште удалось подавить только при помощи русских солдат. Двадцать лет спустя венгры встали на сторону все более сильной и милитаристской Пруссии в Семинедельной войне; поражение сил Габсбургов в битве при Кениггреце положило конец австрийскому господству и дало начало созданию непростого альянса. В ходе австро-венгерского соглашения 1867 г. Австрийская империя преобразовывалась в дуалистическую монархию Австро-Венгрия. Сохраняя за собой право пересматривать условия соглашения каждые десять лет, Будапешт постоянно добивался для себя новых уступок, все больше ослабляющих Вену, и казалось, что создание венгерской автономии в будущем неизбежно.

По крайней мере Венгрия оставалась доменом Габсбургов. К 1889 г. династия потеряла Тоскану, Парму, итальянские провинции Ломбардии и Венецию. Их империя была анахронизмом, пережитком предыдущей эпохи, «династической фантастикой», как было остроумно замечено. Черно-желтый флаг Габсбургов собрал около 50 миллионов людей разных народов: австрийские немцы, венгры, цыгане, итальянцы, румыны, моравы, поляки. Эти народы не были объединены общими связями, языками и национальностями; они не испытывали никакой верности Вене и многие все более стремились вырваться на свободу, как они считали — из-под гнета Габсбургов. С каждым годом казалось, что последние остатки былой силы ускользают из рук гордых Габсбургов. Оставалась правящая семья, закостеневшая в старых традициях; ее былая слава таяла с крушением монархий, слишком частыми кровосмесительными браками и все более явной тенденцией в семье к слабохарактерности.

Во главе этой противоречивой нации стоял Франц Иосиф I, император Австрии и Апостолический король Венгрии, король Чехии, Далмации, Хорватии, Словении, Галиции и Иерусалима; эрцгерцог Австрии; великий герцог Тосканы, Кракова и Трансильвании; герцог Лотарингии, Зальцбурга и Буковины. Его череда титулов говорила больше о прошлом, чем о современных реалиях. Расцвет сил императора был уже позади: когда-то лихой и стройный красавец Франц Иосиф стал лысеющим и слегка сутулившимся человеком, с пышными седыми бакенбардами и сонными голубыми глазами. Он был единоличным правителем большинства своих подданных: люди говорили о нем как о «всемогущем существе высшего порядка, правящем за пределами человеческого понимания». Измученный постоянными восстаниями и уязвленный потерей былой власти, Франц Иосиф отступил в мир архаичной традиции, во вселенную бесконечных балов и кондитерских сладостей, в которой он мог игнорировать незнакомую и пугающую современную эпоху. Он ездил на автомобиле только один раз, при необходимом визите к королю Эдуарду VII; в возрасте 84 лет Франц Иосиф предпочитал пешком подниматься по лестнице на седьмой этаж, нежели пользоваться подозрительным современным лифтом.

Франц Иосиф I (1830–1916) — император Австрийской империи

Идея перемен была предана анафеме. Франц Иосиф предпочитал уйти в себя, закрыться и остаться со своими старыми взглядами. «Стена предрассудков ограждала императора от любых голосов политических деятелей, способных на самостоятельное мышление», — пишет один приближенный. «Кольцо придворных, военных и врачей» охраняло Франца Иосифа от неприятных взглядов и нежелательной реальности. «Бушующие потоки жизни нашего времени едва-едва достигали слуха нашего императора, подобно отдаленному шороху. Он отстоит от какого-либо реального участия в этой жизни. Он не хочет понимать настоящее, несмотря ни на что». Сохранение старого порядка — единственное, что имело значение: неприятные идеи игнорировались, оставаясь на долю преемника Франца Иосифа. Император с готовностью углублялся в мелкую бумажную работу и бюрократические тонкости, чтобы не оказаться лицом к лицу с серьезными проблемами. Он жил в мире абсолютных взглядов. Для Франца Иосифа, говорил один придворный, «существовали только однозначные понятия. Красивый и уродливый, мертвый и живой, молодой и старый, умный и глупый — он понимал эти понятия только по отдельности и не мог построить мост, связывающий одно с другим… Его идеи не знают нюансов».

Никто никогда не обвинял императора в излишней темпераментности. Франц Иосиф был неизменно вежливым, осторожным в словах и сдержанным. Но его манеры придворного скрывали холодный, подозрительный и нетерпимый характер. Он не любил конфронтации и не допускал, чтобы ему противоречили. Все окружающие боялись вызвать его неудовольствие. Когда будущий король Георг V посещал Вену в 1904 г., его поразило, как все придворные и члены императорской семьи «боялись императора». Неосторожное слово, забытый поклон, не застегнутая пуговица на мундире, медаль не на том месте — любой этой мелочи было достаточно, чтобы вызвать приступ его ярости. Однажды ночью у Франца Иосифа случился приступ удушья, так что он не мог дышать. Врач, спешно поднятый с постели, бросился на помощь к императору и столкнулся с его ледяным взглядом. Даже таким образом император сумел тогда выразить свое недовольство тем, что врач явился не в положенном ему по форме одежды фраке. Когда как-то раз предложили, чтобы гвардейцы, несущие службу в императорских дворцах, лишились обязанности поднимать руку, приветствуя детей Габсбургов, Франц Иосиф решительно отверг это предложение, расценив его как посягательство на достоинство Императорского дома.

В личной жизни Франц Иосиф был человеком многих глупых привычек. Его королевские комнаты отличались своеобразной спартанской роскошью. Он спал на военной кровати, но с роскошными матрасом и постельным бельем. По привычке он вставал в четыре утра и начинал работать, обедал в одиночестве, гулял после обеда и ужинал необычно рано, в половине шестого. Его одинокое существование становилось еще более одиноким из-за частого отсутствия супруги. Императрица Елизавета практически всегда отсутствовала в Вене. Две ее двоюродные сестры вышли замуж, когда баварской принцессе Елизавете было всего шестнадцать, пойдя против воли властной матери Франца Иосифа, эрцгерцогини Софии. Баварская королевская семья была очень вспыльчивой и эксцентричной, со склонностью к нервным взрывам и приступам депрессии — не лучшие качества для возможной императрицы Австрии. Но никакими разумными доводами нельзя было остановить страстно влюбленного Франца Иосифа. Захватывающий дух романтики вначале, но темнота, последовавшая потом.

Елизавета, известная в домашнем кругу как Сиси, стала символом романтической эпохи. Ее почти боготворят в Вене, хотя и не так уж сентиментально. Новая императрица была эгоистичной, незрелой молодой девушкой, которая обнаружила, что жизнь императорского двора носит неприятный и ограничивающий ее характер. Франц Иосиф был не прочь обращать внимание на женские прелести не только своей супруги, особенно после того, как его жена испытала ужас от сексуальной стороны супружеской жизни. Говорили, ужас вскоре превратился в отвращение после того, как император заразил свою жену венерической болезнью. Ощущая стыд и чувствуя, что ее предали в лучших чувствах, Елизавета вынесла своему мужу обвинительный приговор и делала все, чтобы избегать омерзительных для нее семейных обязанностей. Император, лишенный счастья в браке, несмотря на свой имидж консервативного католика, имел череду любовниц, и у него даже были внебрачные дети. Наиболее известны его отношения с актрисой Катериной Шратт, ставшей его ближайшим доверенным лицом и единственным источником эмоционального комфорта в его дальнейшей жизни.

Современники императора были менее снисходительны к Елизавете, нежели современные ее почитатели. Они презирали ее за то, что она постоянно пребывала на зарубежных курортах, так, словно бы она сама презирала свою новую родину. Одержимая идеей своей красоты, частым голоданием она довела себя до опасного состояния анорексии, погрязла в жалости к себе и своих болезненных фантазиях, проводя дни за сочинением томов сомнительной поэзии.

Возможно, у Елизаветы и действительно были причины для бегства. Жизнь среди Габсбургов вряд ли можно было назвать сплошным кружением вальсов и улыбающихся лиц. Там случались и свои трагедии. Франц Иосиф и Елизавета потеряли свою первую дочь из-за детской болезни, и несчастья нависли над их семьей. Младший брат императора Максимилиан неразумно принял мексиканский престол и был свергнут и расстрелян. Вдова Максимилиана Шарлотта, потрясенная смертью своего мужа, скиталась по Европе, обвиняя каждого в его казни, пока наконец не была заточена в отдаленном замке. Младший брат императора Людвиг Виктор был выслан из Вены из-за слухов о его нескромном влечении к юным мужчинам и склонности примерять бальные платья. Даже Франц Иосиф находил свою семью достаточно раздражающей. Он «хорошо относился лишь к немногим из них, — вспоминал его камердинер, — он вполне справедливо считал, что многие из них действовали недопустимо». И как следствие, император «некоторых членов его семьи не хотел видеть совсем», а «некоторых других видеть как можно реже».

Потом был Рудольф, единственный сын Франца Иосифа и Елизаветы. Его рождение в 1858 г. было моментом торжества, знаменующим собой продолжение династии, но детство Рудольфа вряд ли можно назвать счастливым. Франц Иосиф был суровым отцом; казалось, что бы ни делал или говорил Рудольф — не вызывало его удовольствия. Рудольф боготворил свою мать, но Елизавета была слишком эгоистичной и меланхоличной, чтобы заниматься воспитанием своего сына. В определенном смысле Рудольф вырос сыном своей матери: он стал самоуглубленным, меланхоличным молодым человеком с пристрастием к беспорядочным половым связям и склонностью к политическим авантюрам.

Его отец попытался повлиять на жизнь сына и упорядочить ее, женив его на принцессе Стефании, дочери короля Бельгии Леопольда II. Прошел год между их помолвкой и свадьбой, когда выяснилось, что у пятнадцатилетней невесты еще не начались менструации. Рудольф был изысканным и неотразимым, Стефания же не обладала таким очарованием и женской силой, чтобы удержать своего мужа в рамках супружеской верности. Кончилось все плохо. После рождения их дочери Елизаветы в 1883 г. Стефания неожиданно заболела. По иронии судьбы Рудольф заразил ее венерическим заболеванием, так же, как произошло и у его отца с Елизаветой. Возмущенная и расстроенная тем, что она больше не сможет иметь детей, Стефания разгневалась на Рудольфа, и тот обратил свой взгляд в сторону более дружеской компании.

Рудольф был полной противоположностью своего отца. Хотя он и воображал себя талантливым политиком-интеллектуалом, но был скорее дилетантом. Он заигрывал с либеральными кругами общества, в которых его отец видел опасность, поощрял инакомыслие и взгляды, противоположные стойкому консерватизму Франца Иосифа. Положение Рудольфа было таким же тяжелым, как и всех князей: он не обладал никакой реальной властью, и ему только и оставалось, что ждать смерти своего отца. Не неся никакой ответственности, ощущая недоверие своего отца и отрицание им какой-либо роли, которую он мог бы сыграть с пользой для Австро-Венгрии, наследный принц окунулся в депрессию. Болезненный и угрюмый, он погрузился в водоворот любовниц и морфина, становясь все более отчужденным для своей семьи и страдая от гонореи.

Консервативный император, закостеневший в бюрократических правилах, императрица, затворница и меланхолик, и наследный принц с подмоченной репутацией, мечущийся от одного к другому, — они образовывали триумвират, в котором надвигающаяся катастрофа скрывалась под приятной на вид поверхностью. Императорский двор января 1889 г. также отражал эту двойственность. Для стороннего наблюдателя он представлялся, как и всегда, жизнерадостным и великолепным, полным вечных вальсов и беззаботной радости. Но стоило появиться государю, и двор наполнялся запахом «смерти и разложения», в застывшей вселенной проступали «архаичные лики, ссохшиеся интеллекты, дрожащие головы, изношенные пустомели».

Это был мир, неустойчиво балансирующий на традициях и консервативном этикете. Только те, кто мог похвастаться шестнадцатью щитами, разделенными на четыре поля — непрерывной чередой из восьми по отцовской и восьми по материнской линии благородных предков, были допущены к высшим постам при дворе. Правила строго соблюдались: жена посла Австрии в Германии, если ей не хватало нужного числа благородных предков, могла присутствовать при кайзеровском дворе, но не в Вене. Немало дам аристократического происхождения были вежливо, но решительно не допущены в бальные залы дворца по причине недостаточно высокого происхождения и не смогли присоединиться к кругу избранных. К должностным лицам, независимо от их ранга, если они не соответствовали требованиям знатности, относились пренебрежительно. Когда молодая племянница одного английского герцога как-то появилась на императорском балу, это вызвало протесты других гостей, так как она сама не обладала титулом, достаточным, чтобы присутствовать за дверями этого зала. Мужей просили приходить без жен, а жен без мужей, если один из супругов не был достаточно титулованным.

Венеция, рассказывает дипломат, была наполнена «весельем и легкостью», увлечена «музыкой и танцами, едой и напитками, смехом и весельем. Они с радостью лениво дрейфовали по течению жизни. Насколько много удовольствий, настолько же мало и хлопот, как это только возможно». Шутки не могли скрыть ту безжалостную настойчивость, с которой добивались аристократы своих привилегий, и исключение тех, кто считался социально недостаточно соответствующим. «Нынешнее поколение высокой аристократии, — писала венская газета Neue Freie Presse, — по-прежнему стремится стоять над средним классом, хотя они ничего не знают о нем… Наша аристократия стерильна и изолирована». Они проводят свои дни, говорит один из очевидцев, в мелочных занятиях, «обсуждая рождения, браки и смерти своих знакомых и друзей и высказывания и поступки членов императорской семьи. Они редко что-то читают; их знания в области искусств чрезвычайно ограничены, они не имеют абсолютно никаких общих интересов; политика остается для них закрытой книгой, за исключением тех случаев, когда она затрагивает благосостояние Австрийской империи, но даже тогда это является для них не поучительным, а лишь очередной возможностью проявить свое высокомерие».

С января 1889 г. по причине траура по отцу императрицы были отменены обычные императорские балы; вместо этого аристократическая Вена погрузилась в лицемерное и превосходно изображенное сочувствие. Вполне логично, что лишенный бальных залов город вальсов Штрауса оказался захвачен тягой к удовольствиям. Проходили торговые балы, состоялись бал домоправительниц, бал парикмахеров, бал пекарей и бал прачек — всевозможные ассоциации и организации использовали зимний сезон для разнузданного веселья. Оно достигло своего зенита в Fourth Dimension Ball, когда сквозь толпу двигались женщины, одетые ведьмами, а розарий был до потолка украшен мерцающими огнями.

Казалось, все наполнено радостью и счастьем. Вена все так же великолепна, как и всегда, империя надежна, а Габсбурги обозревают их с сияющих высот. Но иллюзия скрывала реальность: за картинками шоколадных тортов «Захер», уютным немецким комфортом и бесконечными вальсами Штрауса лежал другой мир, в котором Вена занимала первое место в Европе по числу самоубийств в год. Это был мир Фрейда и Малера, сексуальности и страсти, интеллектуалов и художников, укрывшихся в прокуренных кафе и делящихся своими размышлениями и тревогами, мир антисемитизма и нищих рабочих, скученно проживавших в охваченных болезнями многоквартирных домах. «Воздух наполнен недовольством, — писала одна газета с приходом нового года. — Дыхание меланхолии пропитало наше общество». И это недовольство вспыхнуло после неожиданно произошедшей трагедии, которая навсегда порвала пелену сладкого самодовольства Габсбургов.

Вдалеке от блеска заснеженной Вены худой, бледный молодой человек с водянистыми голубыми глазами продолжал наслаждаться жизнью, как и когда-то, в 1889 г. В его богато украшенных комнатах в пражском замке Градчаны он приглашал на обеды сослуживцев из 102-го чешского пехотного полка; посещал местных чиновников на их вычурных приемах и местных аристократов в их бальных залах в стиле рококо. Он ненавидел лебезящее внимание и постоянное наблюдение за его поступками, которого он удостаивался как австрийский эрцгерцог, племянник императора Франца Иосифа. Но бежать было некуда: в этой золоченой клетке благородное происхождение раздирало Франца Фердинанда привилегиями и обязанностями.

Сейчас ему было двадцать пять, светло-коричневые волосы были аккуратно подстрижены, тонкие маленькие кавалеристские усики… но Франц Фердинанд так никогда и не смог избавиться от ауры хрупкого и слабого человека, унаследованной им от своей покойной матери. Его отец, эрцгерцог Карл Людвиг, был сильным человеком, с такими же водянистыми голубыми глазами и твердым, решительным лицом, обрамленным густыми бакенбардами. Он был неизменно вежливым: внимательным, образованным и утонченным. Как говорила одна леди: «В нем не было ничего от высокомерия Габсбургов». Но любезность не могла скрыть реальности. Карла Людвига мало что интересовало за пределами искусства, религии и наук. После краткого пребывания на посту генерал-губернатора Тироля, во время которого он постоянно сталкивался с военными и политическими проблемами, Карл в конце концов удалился в частную жизнь.

Первая жена Карла Людвига, которую он нежно любил, Маргарита Саксонская, умерла в 1858 г., после двух лет брака. Второй раз он женился в 1862 г.: его супругой стала принцесса Мария Аннунциата, дочь покойного короля Обеих Сицилий Фердинанда II Неаполитанского, получившего прозвище «король-бомба» (La Bomba) за то, что подверг бомбардировке своих мятежных подданных. Девятнадцатилетняя, темноволосая, стройная, словно ива, результат пламенной страсти ее отца, она имела такое же хрупкое здоровье, как позднее и Маргарита. В течение года врачи диагностировали туберкулез. Ее слабые легкие заставили супружескую пару переехать в Грац, где, как она надеялась, горный воздух вылечил бы ее.

«Грац очарователен, — думал эрцгерцог, — он обладает всеми удобствами большого города, но лишен его недостатков». Здесь, в арендованном дворце Кюэнбург (Palais Khuenburg), пара ожидает рождения своего первого ребенка. Было четверть восьмого утра 18 декабря 1863 года, когда ребенок родился. Преподобный князь-архиепископ фон Зеккау (Seckau) крестил мальчика в тот же день. Мать Карла Людвига София наблюдала, как крестный отец эрцгерцог Франц Карл объявил имя ребенка: Франц Фердинанд Карл Людвиг Йозеф Мария. Первое имя — в честь австрийского деда, императора Франца I, второе — в честь его печально известного деда по материнской линии, короля Обеих Сицилий Фердинанда II Неаполитанского.

Затем последовали еще дети: Отто — в 1865 г., Фердинанд Карл — в 1868 г. и Маргарита София — в 1870 г. Детство Франца Фердинанда было неприхотливым и комфортным. Семья проводила зимы в роскошном венском дворце, весну и осень — в отдаленном охотничьем домике и идиллическое лето — в замке Артштеттен, располагающемся примерно в семидесяти милях к западу от Вены, рядом со знаменитым бенедиктинским монастырем в Мельке, в долине Дуная. Но одна вещь отсутствует: Мария Аннунциата, все более больная и истощенная, может принимать минимальное участие в жизни своих детей. Опасаясь, что может заразить сыновей и дочь, она запрещает им прикасаться к ней, целовать ее и даже вообще проводить с ней время. Став виртуальным незнакомцем в собственном доме, она живет в изоляции и слабеет с каждым годом пока наконец, смерть не настигает ее в мае 1871 г. в возрасте двадцати восьми лет.

Францу Фердинанду было всего семь лет, когда умерла его мать. Это событие не было неожиданным, и Мария Аннунциата едва ли играла важнейшую роль в жизни ее сына. Без сомнения, он скучал и оплакивал ее. Все подтверждали, что молодой эрцгерцог был погруженным в себя, любознательным и тихим мальчиком, и то, как на самом деле повлияла на него смерть матери, остается тайной. К счастью для Франца Фердинанда, его братьев и сестры, новое устойчивое влияние скоро появилось в их доме. Дважды овдовев, оставшись с четырьмя детьми, Карл Людвиг прождал всего два года, прежде чем женился в третий раз в июле 1873 г. Его новая невеста Мария Тереза была дочерью ссыльного короля Португалии Мигеля. Если Мария Аннунциата была тщедушной и замкнутой, то Мария Тереза — крепкого телосложения, веселой и красивой, с темными волосами и сверкающими глазами, что делало ее одной из самых красивых европейских принцесс. В свои восемнадцать лет она была почти на двадцать лет моложе своего мужа. Карл Людвиг был преданным, терпеливым и любящим мужем для своих первых двух жен. Но с появлением Марии Терезы, по крайней мере по слухам, что-то изменилось. Возможно, сыграла роль их разница в возрасте или тот факт, что молодые офицеры при дворе не скрывали своих восхищенных взглядов на его супругу, но эрцгерцог прошел путь от сочувствующего мужа до безжалостного ревнивца, терзающего свою жену и делающего ее жизнь часто невыносимой.

Сложно сказать, все ли было в этих историях правдой, но появление Марии Терезы не оказало драматического влияния на ее новую семью. Она не проводила различий между четырьмя детьми Карла Людвига и ее собственными двумя дочерями — эрцгерцогинями Марией Аннунциатой, родившейся в 1876 г., и Елизаветой, родившейся в 1878 г. Мария Тереза была всего на восемь лет старше Франца Фердинанда, но она дала ему и его братьям то, что они никогда не знали: мать. Впервые им суждено было узнать, что такое материнская любовь и ласка. Для Франца Фердинанда она была просто «мама», а он для нее — «Франци» (Franzi).

Молодой Франц Фердинанд нуждался во внимании. От рождения он был нежным и восприимчивым ребенком, и первые впечатления его жизни не всегда были только благоприятными. «Франци был в плохом настроении, — замечал его дядя император Франц Иосиф, когда отмечалось его трехлетие в 1866 г., — но он разговаривает очень хорошо». Все отмечали, что он был очень замкнутым и даже держался в стороне от своих братьев и сестры. Фердинанд Карл и сестры были моложе его, чтобы быть хорошими друзьями, а Отто, хотя и был младше, — затмевал своего брата, превосходя его в верховой езде и на занятиях фехтованием и отличаясь от брата жизнерадостным характером. Отто любил шумное времяпрепровождение, а Франц Фердинанд предпочитал уединенные занятия: длительные прогулки, одинокие поездки в тележке, запряженной ослом, чтение, а во второй половине дня он играл в одиночестве со своими кроликами. Охота стала его излюбленной страстью. Он проводил много часов в лесу, ожидая удобного случая, чтобы испытать свое мастерство. В возрасте девяти лет он совершил свое первое убийство, открыв счет последующим охотничьим трофеям. «Я могу себе представить, как вам хорошо!» — писал его кузен, кронпринц Рудольф.

Даже получение образования не предоставляло Францу Фердинанду возможности выбраться из своей скорлупы. Как и многие другие принцы, его занятия проходили в школьной комнате в замке, предметы вели специально приглашаемые преподаватели, и у него не было шансов встречаться с другими мальчиками, а строгий режим длился с утра до вечера, шесть дней в неделю, за исключением редких праздников. Граф Фердинанд Дегенфельд (Ferdinand Degenfeld), лишенный воображения бывший армейский офицер, руководил занятиями непростой учебной программы, по таким предметам, как арифметика, немецкий, грамматика, география, история, литература и религия.

Не удивительно, что эрцгерцог, находясь в семье консервативных, католических Габсбургов, получил такое же традиционное, консервативное образование. Высказывались реакционные взгляды, а противоположные точки зрения подавлялись. Профессор Отто Клоп (Otto Klopp), который преподавал своему ученику уроки истории, отличался близорукостью и нетерпимостью. Либеральная политика, опасности современной мысли и мрачные предупреждения о росте прусской угрозы, представляющей опасность для божественной миссии Габсбургской монархии, являлись отличительными чертами этих уроков. Клопа так волновало, что противоречивые идеи могли повлиять на его ученика, что он даже лично переписал для юного эрцгерцога учебники по истории, чтобы удалить нежелательные и пагубные политические понятия.

Религиозное обучение только усиливало этот подход. Готфрид Маршалл (Gottfried Marschall), священник семьи Карла Людвига, вел уроки по истории католической церкви и доктрине. Хотя он часто и описывается как человек либеральных наклонностей, но в действительности Маршалл был глубоко консервативным. В его лекциях подчеркивались религиозные обязанности молодого эрцгерцога, которые ему придется на себя принять в качестве члена католической семьи Габсбургов. Сам Франц Фердинанд только упрощал его задачу: даже в юности он был необычайно благочестивым, увлекался церковными ритуалами и мог часами стоять в тени дворцовой церкви, впитывая атмосферу чарующей мистики. Личная предрасположенность и лекции Маршалла оставили свой след. Душевные поиски Франца Фердинанда привели его к религии: его твердая католическая вера давала ему ответы на все важные философские вопросы, и он не видел причин сомневаться в учении и мудрости церкви. Однако он был во многом свободен от религиозной нетерпимости. Слишком многие люди, как думал Франц Фердинанд, были неискренни в своей вере. Те, кто исповедовал свою религию с искренностью и благочестием, всегда вызывали его восхищение. «В конце концов, именно это является важным, — озвучил он однажды это свое отношение, — а являются ли эти люди христианами или мусульманами — имеет гораздо меньшее значение».

Немецкий был основным языком для любого эрцгерцога Габсбурга, но были и уроки французского, английского, чешского и венгерского языков. Но большая часть усилий Франца Фердинанда в их изучении пропала даром. «Ему было свойственно отсутствие каких-либо талантов к языкам», — писал один министр правительства. Он владел французским достаточно хорошо, но его английский оставался расплывчатым и невнятным. Временами он начинал неплохо на нем говорить, но тут же спотыкался и неловко подбирал слова. Крайне сложный венгерский язык давался ему тяжелее всего. Франц Фердинанд брал уроки венгерского языка всю свою жизнь, но так и не смог на нем нормально говорить.

Гимнастика, верховая езда, плавание, фехтование, танцы занимали вторую половину дня; вечером Карл Людвиг давал ему уроки истории искусств и приглашал изобретателей, писателей, поэтов, музыкантов и ученых с познавательными лекциями. Позднее были уроки военной истории, военно-морские маневры, архитектура и инженерное дело; будущий австрийский премьер-министр Макс Владимир Бек преподавал гражданское и конституционное право. В обучении не пренебрегали ничем, но результат получался неоднозначным. Образование сделало Франца Фердинанда всесторонне развитым молодым человеком, со знаниями во многих областях, но с истинным пониманием лишь нескольких. Он презирал арифметику и литературу, наслаждался историей и больше всего обожал свое непродолжительное изучение архитектуры. Репетиторы регулярно жаловались на то, что им приходится постоянно возвращаться назад, что у эрцгерцога не хватает концентрации, он постоянно пребывает в своих мыслях, вместо того чтобы сосредотачиваться на занятиях. Возможно, часть вины в этом лежит на самой достаточно бездарной системе обучения. Впрочем, никто никогда не сулил Францу Фердинанду будущее ученого. Его дни были настолько заполнены разнообразными лекциями, что «все превращалось в одну мешанину». В результате он «научился всему и ничего не знал».

Казалось, что судьба Франца Фердинанда предопределена с самого рождения: образование, карьера в армии и, возможно, некоторые церемониальные обязанности от лица императора. Шанс, что он когда-либо вступит на престол, был очень небольшим. В конце концов его дядя Франц Иосиф был еще жив; его двоюродный брат наследный принц Рудольф еще не женился и при нахождении подходящей супруги у него будет наследник; и собственный отец Франца Фердинанда, Карл Людвиг, тоже стоял перед ним в очереди на престол империи. Образование Франца Фердинанда даже и не предполагало такой возможности. Его жизнь обещала быть приятной и комфортной, посвященной повышению престижа династии Габсбургов, с небольшим числом возможностей для личных интересов и выбора собственного пути, который был бы далек от предписанного традицией.

Но неожиданная возможность изменения такого порядка вещей пришла, когда Францу Фердинанду исполнилось двенадцать. Находящийся в изгнании герцог Франц V Моденский (Franz V of Modena), эрцгерцог Австрии-Эсте, умер, не оставив наследников. По своему 500-страничному завещанию герцог оставлял большое состояние и многочисленные имения тому наследнику из рода Габсбургов, кто присоединит титул Эсте к своим и продолжит эту линию. Карл Людвиг посчитал, что поскольку его сын стоит далеко внизу по линии наследования престола, то изменение его имени не будет иметь решающего значения, и предложил Франца Фердинанда на роль наследника. Молодой эрцгерцог не был в восторге от добавления титула «Эсте» к своему имени, хотя это и представлялось лишь небольшим неудобством. В конце концов это был итальянский титул, и он поделился со своей мачехой своим предубеждением против страны, которая еще не так давно объединила свои территории за счет земель Габсбургов. Позднее он открыто выступал против титула эрцгерцога Австрии-Эсте, чувствуя, что итальянское название будет его выделять как иностранца в среде Габсбургов. Еще больше его беспокоило другое условие: чтобы получить наследство, ему нужно было овладеть практическими знаниями итальянского языка в течение года. Будучи не особо талантливым лингвистом, он отчаянно сражался с итальянским, пока не приобрел достаточный уровень его знания, чтобы удовлетворить будущих экзаменаторов.

Юный Франц Фердинанд стал теперь, по крайней мере теоретически, одним из богатейших эрцгерцогов. Его наследство в Эсте включало в себя знаменитую виллу д’Эсте эпохи Ренессанса недалеко от Рима, замок XVI в. Кастильо де Катайо (Castillo de Catajo) в окрестностях Падуи, дворец Моденских (Modena Palais) в Вене, поместье Хлумец (Chlumetz) в Богемии и другое имущество, наряду с обширной коллекцией оружия, доспехов и художественных ценностей. Все это представлялось очень многообещающим, но, как выяснилось позднее, другие условия этого 500-страничного завещания связывали Францу Фердинанду руки. Неоспоримые активы перевешивались финансовыми обязательствами. Ничто из завещанного имущества не могло быть продано, и годовые расходы на содержание родственников в Эсте, пенсии для слуг и содержание работников превышали любой возможный доход, который он мог бы получать.

По крайней мере после окончания формального обучения Франца Фердинанда хотя бы военные науки принесли ему награду. В 1878 г., когда император сделал своего племянника почетным лейтенантом пехотного полка, Франц Фердинанд был вне себя от счастья. Присвоение почетного армейского звания дало свои результаты в 1883 г., когда он получил звание лейтенанта 4-го кавалерийского драгунского полка императора Фердинанда, расквартированного в Энсе. «Я офицер телом и душой, — с гордостью говорил он. — На мой взгляд, во всем мире эта профессия самая благородная и возвышенная». И эрцгерцог начал отсекать все лишнее, считая карьеру военного единственно приемлемой для себя.

Вступление в армию ознаменовало собой значительный поворот в прежней, беззаботной жизни эрцгерцога. Франц Фердинанд был осторожен во всем, что он делал. Это был урок, которому его учили с самого рождения: будучи принцем, ему следовало избегать влияния тех, кто хотел получить от него личную выгоду или пытаться лестью завоевать его дружбу в личных целях. Он должен был быть приветливым, но не фамильярным, честным, но не простодушным. Все его поступки отражались на репутации семейной династии: ошибки и незначительные упущения, допустимые для простых офицеров, для эрцгерцога Габсбурга могли стать тяжким грехом против императора.

По своему темпераменту и склонностям Франц Фердинанд не принадлежал к тем веселым беззаботным молодым людям, которые легко могли скатиться вниз, попав в дурное окружение. Хотя ему было действительно хорошо в армии, он представлялся окружающим отчужденным и нетерпимым. Товарищи-офицеры расценивали его застенчивость как раздутое самомнение, а необщительность трактовали как презрение. Имея мало возможностей общения с другими людьми, Франц Фердинанд так никогда и не научился скрывать свои чувства; вспышки гнева, которые могли восприниматься в семейном кругу смешными, в глазах тех, кто рассчитывал на благосклонность Габсбургов, выглядели по-настоящему страшными. Эрцгерцог ненавидел притворство и никогда не пытался завоевать себе товарищей. Это одно из самых часто встречаемых обвинений эрцгерцога. Францу Фердинанду не хватало одной вещи, наиболее ценившейся в Австрии: обаяния.

Молодой эрцгерцог присоединялся к своим товарищам за шумными ужинами и выпивкой, но не мог отказаться от своей природной сдержанности. Однако не стоит отказывать ему в некотором снисхождении. Франц Фердинанд был не особенно красив: худощавый, лопоухий, с тяжелыми набухшими веками, словно бы он был на грани бодрствования и сна. Юный, привилегированный, впервые оказавшийся вне присмотра воспитателей, он столкнулся лицом к лицу с незнакомым миром с его искушениями. И еще его младший брат Отто показал себя настоящим адептом в наслаждении самыми разнообразными жизненными соблазнами.

Отто всегда отличался жизнелюбием и страстной тягой к удовольствиям. В отличие от сдержанного и спокойного Франца Фердинанда Отто был шутником. Однажды он написал на открытке с изображением моряка своему брату: «О-ла-ла от матроса!» Люди называли его «красавчик Отто», и всеобщее внимание вскружило ему голову. У него были некоторые садистские наклонности, и его «поведение было темой для городских сплетен». Многие слухи про Отто были явно сомнительной достоверности. Он якобы лишал животных возможности пить на несколько дней, а потом давал им воду, позволяя пить избыточно и умирать в муках; или что он привязал раздетого солдата к воздухонагревателю и наблюдал, как его кожа покрывается волдырями. Даже рассказывали о том, что однажды Отто убил военного курсанта, заставив того лить себе бренди в горло до тех пор, пока тот не умер от алкогольного отравления.

Франц Фердинанд не поддавался таким порокам, хотя по молодости также порой вел разгульную жизнь. Он танцевал, пил и охотился со своим братом и товарищами-офицерами. Наряду с публичными выходками были и приключения более интимного характера. Франц Фердинанд однажды выразил довольно сомнительное восхищение физическими прелестями актрисы Мицци Каспар, женщины, которая разделяла постель с его кузеном Рудольфом, а некоторые певицы и танцовщицы скорее всего познакомили его с тайнами секса.

2 июля 1885 г. женщина по имени Мэри Жонке (Mary Jonke) родила мальчика, которого назвали Генрихом. Она утверждала, что Франц Фердинанд был его отцом, и в апреле следующего года пыталась подать в местный районный суд на эрцгерцога. После некоторых переговоров Франц Фердинанд согласился выплатить ей около 15 000 гульденов (около $150 000 в пересчете на 2014 г.), чтобы прекратить все дальнейшие претензии. 29 августа 1889 г. двадцатиоднолетняя Мэри Хэн (Marie Hahn), служащая из пражского магазина одежды, родила сына, которого она назвала Курт. Как и Жонке, она также настаивала на том, что Франц Фердинанд был его отцом. Придворный выслушал ее претензии и дал совет Хэн, что если она подаст дело в суд, то только потеряет; деньги Габсбургов купили ее молчание.

Появление внебрачных детей у Габсбургов едва ли можно было назвать скандальной новостью: они были даже у императора Франца Иосифа. В случае с Францем Фердинандом ни одно из таких утверждений не было когда-либо доказано. Возможно, эти женщины действительно имели отношения с Францем Фердинандом. Но независимо от того, были ли эти обвинения правдой или нет, Франц Фердинанд не мог рисковать и доводить дело до подачи иска на отцовство в суд. Но эти слухи, ходившие по Вене, только усилили негативные стереотипы о нем. Несколько неожиданным стало то, что кузен Франца Фердинанда Рудольф, несмотря на собственную репутацию в этом вопросе, неожиданно пришел ему на помощь. Наследный принц знал слишком хорошо, как быстро распространяются слухи среди императорского двора и как они формируют людское мнение. Франц Иосиф, будучи сам уже не при дворе, тем не менее, казалось, был в курсе всех самых последних семейных скандалов и на собственном опыте знал, как быстро пузыри сплетен раздуваются в обвинения. В надежде спасти своего кузена от подобной судьбы Рудольф предостерег Франца Фердинанда от того, чтобы проводить слишком много времени вне своего полка и чрезмерно предаваться удовольствиям. Он сказал, что «нужно наслаждаться своим здоровьем в полном объеме, но всегда в меру и с умом». Эрцгерцогу не следует «отправляться на конную прогулку или на охоту слишком рано», так как это может повернуть расположение императора против него. Временами Франц Фердинанд даже начинал протестовать. «Вы должны признать, что с Отто и со мной обходятся несправедливо, — пожаловался он Рудольфу в 1888 г. — Как только видят, что мы отправляемся на охоту или какие-нибудь никчемные танцы, так сразу крик негодования поднимается на всю Вену, на весь Двор, а в армейском кругу нам ставят в вину уклонение от нашего долга».

Еще больше предупреждений приходило от эрцгерцога Альбрехта, пожилого педанта императорской армии. Альбрехт искренне любил Рудольфа и был убежден, что общение с Францем Фердинандом не принесет тому ничего хорошего. Рудольф постоянно сетовал на «беды и несчастья, через которые я должен пройти вместе с ним», и если Франц Фердинанд не будет осторожен, он столкнется с таким же увещеванием. Нельзя сказать, чтобы Франц Фердинанд что-то предпринимал, получив очередное оскорбительное письмо Альбрехта. Альбрехт жаловался на то, что Франц Фердинанд был слишком отстранен с некоторыми пожилыми джентльменами и слишком приветлив с молодыми женщинами. Не имело значения, что делал эрцгерцог: все его действия представлялись неправильными. Франц Фердинанд старался не обращать на все это внимания, продолжать свое приятное времяпровождение, лишенное пока рутины и обязательств, ожидавших его в обозримом будущем.

Но будущее резко изменилось утром 30 января 1889 г. Попытки достучаться в запертую дверь спальни охотничьего домика Рудольфа в Майерлинге не принесли успеха. Никому не хотелось устраивать сцен: Рудольф должен был быть там со своей последней любовницей, молодой и глупой баронессой Марией Вечера (Mary Vetsera). После нескольких часов продолжающегося молчания взволнованные слуги сломали дверь. Вечера лежала на матраце, одинокая красная роза была зажата в ее холодных руках, в ее голове зияла рана; с другой стороны кровати на запятнанных кровью простынях лежало тело Рудольфа, из его рта сочилась кровь, а верхнюю часть головы словно бы срезало. В совместном акте самоубийства он убил ее первой, просидел с ее телом несколько часов и наконец всадил пулю в свой собственный мозг.

В Майерлинге разыгралась ужасная мелодрама, сцена реальной жизни словно бы из плохого романа, абсолютно недопустимая и возможная скорее для буржуа. Самоубийство кронпринца, католика и Габсбурга, повергло императорский двор в панику. Слухи, ложь и самые невероятные истории распространялись в тщетном усилии скрыть нелицеприятную правду, которую Вене в итоге все же пришлось признать. Смерть Рудольфа была последним пунктом в плане его мести: это был не просто акт отчаяния и депрессии, но и выражение его несбывшихся мечтаний, и ответ на холодное отношение непреклонного отца, который не видел для него никакой роли и не давал ни малейшего намека надеяться на другое. Перед самым самоубийством Рудольф написал письма матери, жене и сестре, в которых объяснял свой поступок. Но ни одной строчки не было отправлено его отдалившемуся отцу.

Все люди были в шоке, но, пожалуй, никто больше, чем Франц Фердинанд. Получив во второй половине дня срочную телеграмму с трагическим известием, он разорвал ее в клочья. Он уехал в Вену и прошел холодными, горестными улицами за траурным кортежем, с каждым шагом все больше осознавая, что его жизнь изменилась навсегда. Как-то раз, несколько лет назад, Рудольф, указывая на подходящего Франца Фердинанда, пошутил: «Человек, идущий к нам, станет императором Австрии». Тогда это казалось абсурдным, но теперь Рудольф был мертв; дочь покойного кронпринца Елизавета могла претендовать на престол только в том случае, если не было больше никаких Габсбургов мужского пола. Теперь между Францом Фердинандом и троном стоял только его отец, Карл Людвиг.

При всех своих пороках благодаря своему легкому характеру и либеральным взглядам Рудольф был популярной фигурой. Люди мало знали Франца Фердинанда. В популярности он проигрывал не только Рудольфу, но и своему беспутному брату Отто. Вплоть до самой Вены Франц Фердинанд представлялся «серьезным, строгим, почти мрачным». Сплетни рисовали его недалеким, консервативным и религиозным фанатиком, а его возможное восшествие на престол расценивалось как зловещий сигнал для всей Австро-Венгрии.

Похороны стали тяжелым испытанием для императора. Скорбя о потере своего сына, Франц Иосиф был вынужден взглянуть фактам в лицо и принять человека, который после произошедшей трагедии займет место его наследника. Дядя и племянник никогда не были близки, и они никогда не понимали друг друга. Франц Иосиф был консервативным и приверженным традициям человеком. Таким же, по крайней мере в это время, был и Франц Фердинанд, но дядя подозревал его в противоположном. Он считал, что Франц Фердинанд тайно вынашивает опасные либеральные идеи; это был иррациональный страх, основывающийся на более чем сомнительных слухах и дружбе Франца Фердинанда с Рудольфом, к сожалению, теперь покойным. Не в силах преодолеть свои личные пристрастия, император просто перенес свое разочарование Рудольфом и на жизнь Франца Фердинанда. Однако являясь бастионом традиции, Франц Иосиф преклонился перед судьбой. В конце концов Карлу Людвигу было уже почти шестьдесят, и, даже если он и переживет своего старшего брата на несколько лет, его царствование не будет долгим. И было неизбежно, что Франц Фердинанд в один прекрасный день, а возможно даже, что и в скором времени, взойдет на престол. Ходили даже слухи, что Карл Людвиг пытался отстраниться от правопреемственности престола, так что понятны тревоги Франца Иосифа относительно характера и политических пристрастий его племянника.

Встреча между дядей и племянником носила кратковременный и напряженный характер, и у Франца Фердинанда сложилось четкое впечатление, что император опосредованно обвиняет его в том, что Рудольф покончил жизнь самоубийством. «Это выглядело так, словно бы нелепость Майерлинга была моей виной, — жаловался он в одном разговоре. — Раньше он никогда не общался со мной так холодно. Казалось, что один его взгляд пробуждал во мне неприятные воспоминания». По крайней мере по правилам, если не фактически, Франц Фердинанд должен был быть признан наследником престола, но Франц Иосиф отказался это сделать. Создавалось такое впечатление, словно бы племянник виновен в смерти его сына, и такое признание было для императора слишком большой уступкой и слишком болезненной раной. «Я пока не знаю, — говорил Франц Фердинанд, — стал я наследником или нет».

Франц Иосиф также остался не в восторге от прошедшей встречи. Он жаловался, что на протяжении всей беседы его племянник «выглядел очень бледным и, пожалуй, страдает от хронического кашля». Франц Фердинанд не внушает доверия. «Я не могу быть о нем высокого мнения, — признавался Франц Иосиф. — Даже и не стоит сравнивать его с Рудольфом. Он совсем другой». Насколько отличались эти двое молодых людей, сейчас уже никто не сможет сказать. Время проявит сильные и слабые стороны Франца Фердинанда еще явственнее, чем кровь, связавшая обоих братьев: оба злополучных наследника Франца Иосифа преждевременно пали от пули.

Крайности, бывшие привилегией юности Франца Фердинанда, сменились на более созерцательный и ответственный характер после Майерлинга. Он сокращает количество своих охот и легкомысленных выходок, как и участие в необузданных удовольствиях столь любимого брата Отто. Ходили разговоры о его любовнице, юной особе по имени Мила Куглер (Mila Kugler), якобы жившей в апартаментах на территории принадлежавшего Францу Фердинанду дворца Моденских (Modena Palais) в Вене. Эти слухи способствовали появлению новых предостережений от пронырливого старого эрцгерцога Альбрехта. Он настаивал, что Франц Фердинанд не должен следовать примеру «бедного Рудольфа», но вместо этого жить в соответствии со своим будущим званием.

Франц Фердинанд (1863–1914) — эрцгерцог Австрийский

Альбрехту не стоило волноваться. Франц Фердинанд вернулся в армию, был произведен в полковники и назначен командующим 9-м гусарским полком, расквартированным в Оденбурге (ныне Шопрон). Два года, проведенные им там, навсегда сформировали его отношение к венграм. Немецкий был официальным языком императорской армии; эрцгерцога был потрясло то, что венгерские офицеры игнорировали приказ и отдавали распоряжения на мадьярском. Но если чешский солдат осмеливался вымолвить хоть слово на своем родном языке, венгры безжалостно избивали его. Будапешт, по мнению Франца Фердинанда, являл собой опасный очаг национализма, призывающего к восстанию против Габсбургов. «Мы постоянно питались мифами, — сетовал он, — о многих честных и верных людях, которые населяют Венгрию. Я больше не верю в это».

Плохое состояние здоровья и беспокойство избавили Франца Фердинанда от Венгрии. В 1892 г., страдая слабыми легкими и принимая в расчет свои будущие обязанности, эрцгерцог загорелся идеей путешествия вокруг света. Это избавило бы его от морозной европейской зимы, а также расширило его кругозор. Франц Иосиф вовсе не был уверен в том, что эта авантюра достаточно благоразумна: он считал, что можно будет отлично справиться со своими обязанностями на троне и без такого далекого путешествия. Но Франц Фердинанд знал, что может обратиться к человеку, который отнесется к нему с большим сочувствием: его тете, императрице Елизавете. Она, прожившая всю жизнь на материке, поняла, что ее племянник хочет посмотреть мир. Она ходатайствовала за него перед императором и в конце концов добилась разрешения.

Королевские принцы и аристократы часто заканчивали период своего обучения таким путешествием, но лишь немногие из них были так стремительны, как Франц Фердинанд. Его тяга практически в буквальном смысле понесла его в путешествие вокруг света с такой скоростью, как ни одного австрийского эрцгерцога до него. Его отъезд 15 декабря 1892 г. на борту бронированного крейсера Kaiserin Elisabeth прошел на редкость эмоционально. Вся его семья собралась проводить его: это было первое Рождество, которое Франц Фердинанд проведет вдали от них. Он смотрел, как удаляется вдаль береговая линия, с внезапно захватившим его переживанием. «Откуда-то из глубины меня, — признается он в своем дневнике, который будет старательно заполнять на протяжении всего путешествия, — пришло неприятное чувство бесконечной тоски по родине… это была тоска по родине, которой я раньше не знал». Нельзя сказать, что он отправился в свое путешествие в одиночку: с ним была значительная свита из слуг, телохранителей, обслуживающего персонала и поваров, среди которых был даже таксидермист. Вместе с ним в круиз отправился и его кузен, эрцгерцог Леопольд Фердинанд. Они хотели создать ему в путешествии все возможные удобства и оградить от опасностей, сгладить любые дипломатические колкости и развлекать молодого человека на протяжении всего путешествия.

Из Триеста они доплыли до Далматинского побережья, ненадолго остановились в Египте перед отплытием в Индию. Надеясь избегнуть нежелательного внимания, Франц Фердинанд использовал имя «граф фон Гогенберг» в большей части поездки, хотя и не мог избежать посольств и посещений официальных лиц, которые наносили ему визиты с церемониальными протоколами приветствия. Посещение им Британской Индии вызывало сильную озабоченность в Лондоне. Будущий царь Николай II посещал экзотическую страну в предыдущем году, и этот принесший беспокойство визит рассматривался как неумышленный проступок. Только после личного вмешательства принца Уэльского и десятка писем между Калькуттой и Лондоном он был удостоен соответствующего приема со стороны британского вице-короля.

Недостаточное знание английского мешало Францу Фердинанду во время нахождения в этом аванпосту британского колониализма. Должностные лица считали его «внимательным и приветливым», отмечая его стремление «обходиться без церемоний настолько, насколько это только возможно». Он посетил Агру и знаменитый Тадж-Махал и остался, по-видимому, глубоко впечатлен этим памятником любви, оставляя о себе очень хорошее впечатление, где бы ни бывал. «Он обладает прекрасными манерами, — сообщал вице-король лорд Робертс, — но он совершенно естественен, приветлив и внимателен со всеми, с кем общается во время своих поездок, будь то европейцы или местные жители».

Как и другие аристократы, оказавшиеся в Индии, Франц Фердинанд охотился на тигров, пантер и кабанов. Ему нравилось это намного больше, чем нудные торжественные обеды, которые он часто вынужден был терпеть. Хотя эрцгерцог чудом избежал трагедии на Цейлоне, когда на охоте слон чуть не наступил на него. Он продолжил охотиться и в диких местах Австралии, а быстро изготовленные чучела добытых им кенгуру и эму были отправлены обратно в Австрию на корабле.

Но охота не могла больше скрывать проблему, растущую на борту корабля. Эрцгерцог и его двоюродный брат Леопольд, отмечал адмирал Миклош Хорти (Miklós Horthy), «были людьми совершенно разных темпераментов», так что беда была неминуема, если они путешествовали вместе. Леопольд открыто признавал, что он и Франц Фердинанд «уже давно ненавидят друг друга». Мелодраматичный, подверженный сомнительным полетам фантазии, Леопольд считал своего двоюродного брата «невежей», человеком, «начисто лишенным даже малейших проблесков чувствительности и тонких порывов души». Каждую ночь, рассказывал он, Франц Фердинанд напивался, кричал, что он рад, что Рудольф убил себя, называл императора «глупым старикашкой» и рассуждал о том, как он может «заставить старикашку уйти с пути». Не желая больше мириться с подобными сценами, Леопольд потребовал перевода на другое судно.

Это была версия Леопольда, высказанная им уже много лет спустя после смерти кузена; истина была совсем другой. Претензии о пьяных ссорах лишь маскировали проблемы, существовавшие в отношениях между двумя мужчинами, и были гораздо глубже простого личного конфликта. Леопольд использовал свое положение эрцгерцога Габсбургов с воинственной заносчивостью и снобизмом, высокомерно отказавшись ужинать вместе со своими товарищами-офицерами. Будучи несчастным на борту корабля, он не пропускал дня, чтобы громко не высказать надежду, что корабль потонет и это освободит его от исполнения служебных обязанностей. Еще хуже было увлечение Леопольда привлекательными молодыми матросами. Хотя он вообще не общался с офицерами, у него не было таких предубеждений относительно простых членов экипажа; как-то раз он провел много времени, запершись у себя с одним особенно красивым кадетом. Чтобы избежать в дальнейшем скандала, Франц Фердинанд высадил Леопольда с судна в Сиднее.

Когда эта неприятная ситуация осталась позади, Франц Фердинанд предпринял путешествие в Гонконг, а потом в Японию, встретился с императором Страны восходящего солнца и позировал фотографам в кимоно. На снимках видно, что он не совсем здоров. 26 августа он покинул Иокогаму на борту белоснежного лайнера Canadian Pacific Empress of China, направляясь в Северную Америку. Это была серьезная перемена после австрийского военного корабля: эрцгерцог вращался среди обычных пассажиров первого класса, играл на палубе в теннис с леди, с которой он свел знакомство, и жаловался на то, что только американские девушки осмеливались танцевать с ним ночью.

Первое свое впечатление о Северной Америке эрцгерцог получил 5 сентября, когда судно причалило в Ванкувере. Молодая женщина, стремящаяся увидеть такое экзотическое существо, как наследник европейского трона, пробилась на судно с криками: «Принц! Принц! Где здесь принц?!» Он отправился на юг, в штат Вашингтон, 19 сентября посетил Спокан только для того, чтобы увидеть, как поезд окружила толпа взволнованных молодых женщин, надеющихся на встречу с ним. Как ни странно, город показался ему странно интригующим, словно бы заброшенным и опустевшим, напоминающим отдаленную азиатскую деревню, но прежде чем изучить его, он уже оказался в частном пульмановском спальном вагоне, направляющемся на восток. Прошедший среди скал поезд доставил его в Йеллоустон. Вестибюль отеля Hot Springs Hotel был заполнен любопытными ковбоями, сплевывающими табачную жвачку, жаловался Франц Фердинанд. Он направился на осмотр знаменитого гейзера Олд-Фейтфул, но оказался раздосадованным тем, что рейнджеры запретили ему поохотиться на охраняемой территории национального парка. Расстроенный Франц Фердинанд смог добавить в свою охотничью коллекцию только скунса, дикобраза и несколько белок.

Когда поезд Франца Фердинанда прибыл в Омаху, его атаковали репортеры. Они толкались и выкрикивали вопросы, протягивая к нему руки, — это стало для эрцгерцога новым опытом, оставившим его сильно недовольным. Он прибыл в Чикаго и, по сообщению местной газеты, получил удовольствие от сытного завтрака, состоявшего из «разнообразных фруктов, бифштекса, яичницы с ветчиной, дичи и вин, включая шампанское». Город показался ему грязным и скучным, а когда он посетил Всемирную Колумбовскую выставку (World’s Columbian Exposition), стал раздраженным от толкучки и большого количества людей. Но во время встречи с группой операторов эрцгерцог ловко скрывал свое неудовольствие. Похоже, что его английский улучшился за время путешествия, газета Chicago Tribune сообщала, что он говорил «на отличном английском». Эрцгерцог сообщил репортеру: «Я пробыл на выставке сравнительно недолго… и смог увидеть не так много. Но то, что я увидел, мне очень понравилось, и мне жаль, что я не остался на более продолжительное время, чтобы посмотреть больше».

После осмотра Ниагарского водопада эрцгерцог отправился в Нью-Йорк. Он прибыл как «обычный, простой человек, без торжественных фанфар», сообщала газета New York Herald Tribune. Он обедал в знаменитом ресторане Delmonico’s Restaurant и часто посещал театр, но нашел этот город даже еще более шумным и удручающим, чем Чикаго. Где бы он ни оказывался, казалось, что все американцы озабочены только «всемогущим долларом». Более того, он был неприятно удивлен тем фактом, что в такой большой и процветающей стране, казалось, не существовало механизмов для оказания помощи бедным. «Для рабочего класса, — писал он, — свобода — это свобода умереть с голоду». После девяти месяцев и около 50 000 пройденных миль французский лайнер наконец вернул Франца Фердинанда к знакомым берегам Европы. Вместе с ним прибыли тридцать семь ящиков с упакованными охотничьими трофеями, оружием из Полинезии, снегоступами из Скалистых гор, предметами народных ремесел американских индейцев, декоративными куклами из Японии и резным азиатским нефритом.

Путешествие убедило Франца Фердинанда в двух вещах. Он понял, что Австрии нужен более сильный флот. Великобритания завоевала большую часть мира с помощью своих военно-морских сил; хотя он и не питал таких устремлений, эрцгерцог думал, что современный флот по крайней мере поможет Австрии в случае любого иностранного вмешательства на территории ее прибрежных провинций. И, несмотря на его неоднозначные чувства по поводу Америки, Франц Фердинанд видел в этой стране возможную модель для своей будущей империи. Союз государств с федеральным устройством, объединенных единой централизованной властью, по его мнению, мог быть тем, что стоило предложить Австро-Венгрии различным народам с их национальной индивидуальностью, проживающим на ее территории.

Периодическая и бульварная пресса занимала своих читателей сообщениями об иностранных приключениях эрцгерцога. Еще больше интересных подробностей удалось узнать, после того как Франц Фердинанд опубликовал дневник своего путешествия, воспользовавшись помощью своего бывшего наставника, Макса Владимира Бека. Вышедшие книги отличались эмоциональным повествованием и хорошим литературным стилем. По мнению многих людей, эта манера изложения была совершенно не свойственна тому холодному Францу Фердинанду, которого они знали, — так что истинное авторство многими было ошибочно приписано Беку. Изначально эрцгерцог не хотел публиковать свои записи, и сомнения людей в авторстве книг вызвали его искреннее возмущение. «Люди, — с горечью писал он, — почему-то считают, что каждый эрцгерцог должен быть простоватым дурачком».

Когда эмоциональное возбуждение после поездки улеглось, эрцгерцог вернулся в армию. На этот раз он сумел избегнуть Венгрии, заняв пост генерал-майора и приняв командование над 38-й пехотной бригадой в Будвайзе (Budweis) (ныне Ческе-Будеёвице) в Богемии. Францу Фердинанду был уже тридцать один год. Он стал более циничным, более раздражительным и открыто высказывал неприязнь, тщательно скрывая сентиментальность за строгостью. Случающиеся порой вспышки гнева и жесткость в поведении привели к появлению для него среди друзей прозвища Огр. Он не был таким страшным, как можно подумать по его прозвищу, но действительно становился безжалостным, когда сталкивался с некомпетентностью. Узнав, что полковой оркестр проигнорировал похороны молодого капрала ради местного праздника, он вспыхнул от гнева. «Бедный капрал отправился в свой последний путь без музыки только ради того, чтобы было немного больше музыкантов для крестьянского танца! — кричал он на командира. — Это полный позор!» Вскоре наказанный офицер подал прошение об отставке.

Но и в Богемии, как до этого в Венгрии, эрцгерцог стал жертвой своего неблагополучного состояния здоровья. Бледный, резко исхудавший и кашляющий кровью, Франц Фердинанд неохотно согласился на визит доктора летом 1895 г. Виктор Айзенменгер (Victor Eisenmenger), молодой врач венской клиники Schrötter Clinic, достаточно быстро диагностировал туберкулез легких, хотя и тщательно хранил страшную новость от своего нового пациента. Айзенменгер пытался защитить эрцгерцога от болезни, которая убила его мать. Когда Айзенменгер предложил Францу Фердинанду уйти на вынужденный отдых, камергер эрцгерцога граф Лев Вурмбранд (Leo Wurmbrand) язвительно заметил: «Это будет очень сложно. Эрцгерцог привык к определенному образу жизни, который совершенно противоположен тому, что вы ему предлагаете. Вряд ли его удастся удержать больше, чем на день. Я не спал в своей постели уже две недели, все время в поезде».

Чтобы форсировать события, потребовалось вмешательство императора. «Я должен обратить ваше внимание на тот непреложный факт, что вашим священным долгом является сейчас заняться своим здоровьем, — писал он своему племяннику. — Вам надлежит уехать в тихое место в горах, и так быстро, насколько это возможно, и вести там спокойную жизнь… и прежде всего следуйте инструкциям вашего лечащего доктора буквально и до последней детали. Это единственный способ улучшить ваше здоровье, и я надеюсь, хотя бы ради меня, что вы проявите немного терпения и настойчивости, пусть даже ваша жизнь будет достаточно однообразной».

Франц Фердинанд с неохотой согласился с императрицей, чтобы ему возвели дом в отдаленном уголке Доломитовых Альп, где, как он надеялся, горный воздух поможет ему вылечить слабые легкие. Эрцгерцог нашел, что принудительный отдых достаточно труден. Неусидчивый по натуре, он коротал свои дни в стрельбе по ветвям рядом стоящих деревьев и игрой со своим маленьким фокстерьером Муки. «Никто не сможет выдержать такое, — пожаловался он в конце концов. — Вы посадили меня под замок, подобно дикому животному». Столкнувшись с таким неусидчивым пациентом, Айзенменгеру пришлось в итоге сказать эрцгерцогу правду о его туберкулезе. Помрачневший Франц Фердинанд ничего не ответил, но его отец Карл Людвиг, приехавший тогда повидать сына, был не таким сдержанным. «Мой сын, — невесело поделился он с Айзенменгером, — никогда не поправится».

Эрцгерцогиня Мария Тереза убеждала Айзенменгера быть более энергичным и категоричным в своих рекомендациях пациенту, тонко демонстрируя, как это можно делать: «Франци, слишком ветрено. Надень свое пальто», «В этой комнате слишком накурено», «В такой холод ты не должен выходить на улицу ночью». Эрцгерцог всегда слушался, но Айзенменгер не имел над ним такой власти, как Мария Тереза. Думая, что, возможно, удастся добиться большего успеха в других условиях, он предложил провести продолжительный отдых в Египте, что позволило бы эрцгерцогу переключиться и оказаться в более теплом и сухом климате.

Неприятности последовали, как только Франц Фердинанд прибыл в Каир. «Я нуждаюсь в покое», — признавался эрцгерцог и просил избавить его от приемов и торжественных встреч. Но как только он прибыл в отель Gezireh, он увидел в холле посла Австрии графа Хайдлера фон Эггерегга (Heidler von Eggeregg) в окружении работников посольства, готовых к торжественной встрече. Франц Фердинанд промчался через холл и скрылся в своих покоях, отказавшись выходить. «Я намеренно повел себя так плохо, — признавался он, — чтобы показать, что никто не сможет меня заставить делать то, что я не хочу!» Граф пришел в ярость и говорил о том, что эрцгерцог должен доказать своим поведением, что достоин трона. Он отомстил несколько недель спустя, во время воскресной мессы. Франц Фердинанд попросил, чтобы его посадили вместе со всеми собравшимися. Но граф проигнорировал его просьбу и посадил его на возвышении в передней части собора, где эрцгерцог оказался на всеобщем обозрении на протяжении всей службы. Это было то, что эрцгерцог ненавидел больше всего. «Я не могу вынести, когда люди глазеют на меня!» — жаловался Франц Фердинанд.

После прогулок по музеям, посещения пирамид и совершения покупок на каирском базаре эрцгерцог взял в аренду лодку для совершения путешествия по Нилу. На первых порах это принесло приятную смену декораций: широкое и спокойное течение реки, нищие дети, собирающие прибрежный камыш, луна, поднимающаяся над древними монументами. На борту судна проходили даже выступления группы танцовщиц, хотя Франца Фердинанда это и не забавляло. Со временем его лодка стала для него похожей на тюрьму. «Если бы кто-нибудь знал, как я страдал от одиночества на борту этого орудия пытки XIX века! — писал он своей мачехе. — Нельзя описать словами, как я скучал по вам все это долгое время… А теперь я целую ваши руки и безумно жду вашего прибытия, которое спасет меня от этого бреда сумасшедшего!»

Его состояние постепенно улучшилось, хотя эрцгерцог порядком уже устал от своей болезни. Он совершил путешествие в Ривьеру, где завел дружбу с больным туберкулезом великим князем Георгием Александровичем, братом царя Николая II. Он был очень удивлен тем, что Георгий мог делать все, что ему вздумается, в то время как его жизнь находилась под контролем Айзенменгера. «Он ходит в казино, в театр и на балы, — жаловался он Айзенменгеру, — в то время как я живу фактически под замком. Я не буду больше подчиняться!» Но заботами Айзенменгера Франц Фердинанд был фактически спасен, в то время как великий князь в конце концов умер, однако эрцгерцог видел только негативные стороны своей изоляции. Газетная вырезка из будапештской газеты, попавшая к нему в руки, ничем не улучшила его настроения. В статье сообщалось, что эрцгерцог серьезно болен; если он умрет — венгерские борцы за свободу будут счастливы. «Для меня это является решительно непонятным, — писал он в гневе. — И такое возможно только в Венгрии, когда одной из самых читаемых газет страны, в которой еще правит монархия, разрешается на своих страницах печатать такой унизительный текст, позорящий Правящий Дом». Это событие лишь еще больше укрепило его предубеждение к своим будущим венгерским подданным.

В мае 1896 г. медицинская ссылка уступила место семейной необходимости. Карл Людвиг со своей семьей после посещения Франца Фердинанда в Египте предпринял путешествие в Палестину. Там, игнорируя предупреждения и находясь, по всей видимости, в религиозном экстазе, он пьет воду из реки Иордан; в Вену он возвращается уже больным тифом. Сообщение от мачехи заставило Франца Фердинанда срочно сесть на экспресс, идущий домой, но, прежде чем он добрался до Вены, пришло известие, что его отец скончался. Смерть отца в сочетании с болезнью и напряженной обстановкой в Вене чуть не сломили Франца Фердинанда. Опасаясь рецидива, императрица поспешила отослать эрцгерцога подальше от столицы, чтобы продолжить его лечение.

Череда событий, произошедших в Вене во время его отсутствия, окончательно укрепила нелюбовь Франца Фердинанда к императорскому двору в целом и в частности к принцу Альфреду де Монтенуово (Alfred de Montenuovo), императорскому обергофмейстеру и лорду верховному камергеру. Лежал ли в основе дальнейших событий непредсказуемый темперамент эрцгерцога? Или опасения людей, видевших в эрцгерцоге или опасного либерала, который стремился разрушить старый порядок, или фанатичного реакционера, представлявшего опасность стабильности трона? Или причиной стали болезни эрцгерцога, побудившие многих списать его со счетов? В случае последнего варианта эрцгерцог предполагал, что его «враги при дворе и в политике», пользуясь его заболеванием, хотели «изолировать его» и «сделать его импотентом». Монтенуово, думал Айзенменгер, с радостью воспримет «самые жесткие меры» и уже видит эрцгерцога «среди мертвых». Он объединился вместе с министром иностранных дел графом Агенором Голуховским (Agenor Goluchowski) в попытке устранения Франца Фердинанда и возведения на престол его младшего брата Отто.

Идея была абсурдной. К 1896 г. Отто признавался всеми как самый бесчестный из эрцгерцогов Дома Габсбургов, «один из самых страшных живущих людей», — утверждал один аристократ. После его брака без любви на принцессе Марии Йозефе (Maria Josepha), дочери короля Саксонии Георга, Отто был крайне неверным супругом и даже не пытался скрывать факты посещения борделей и соблазнения женщин по всей столице. Франц Иосиф отказался вмешиваться. Он всегда отдавал предпочтение Отто перед холодным Францем Фердинандом и прощал поведение своего племянника, говоря, что это не более чем «юношеские глупости».

В Хоффбурге Франц Фердинанд имел лишь несколько небольших комнат; Голуховский уговаривал императора, чтобы отдать Отто огромный дворец Аугартен, чья внушительная резиденция хорошо подходила для возможного наследника престола. Франц Фердинанд игнорировался, а Отто получил дом и личных слуг. Франц Фердинанд оставался в тени, а Отто выполнял общественные обязанности от имени императора и даже принимал официальные отчеты министров правительства. В 1896 г., когда царь Николай II и его жена приехали с официальным государственным визитом в Вену, Франц Фердинанд был демонстративно исключен из списка лиц, допущенных на императорские приемы и ужин; в следующем году для ответного визита в Санкт-Петербург Франц Иосиф взял с собой вместо Франца Фердинанда Отто.

Такие публичные оскорбления не остались в Вене незамеченными. Слухи утверждали, что Франц Фердинанд будет скоро исключен из престолонаследования, а популярные газеты говорили, что он едва цеплялся за жизнь. Все это, настаивал он, делалось для того, чтобы «похоронить его заживо». Франц Фердинанд жаловался графине Норе Фуггер: «Вы должны понять, что в этой жалкой и унизительной ситуации, в которой я оказался как наследник престола, находящийся, так сказать, на оплачиваемом отпуске, я не хочу показываться в Вене и чего-то там добиваться. Кажется невероятным, что Голуховский и его последователи, считающие, что действуют ради какого-то высшего блага, оскорбляют меня, отдаляют меня и просто убивают меня морально». Он не обвинял слабохарактерного Отто, но вымещал свой гнев на стоящих за ним чиновниках. «Я больше не берусь в расчет и просто игнорируюсь. Если бы они хотя бы спросили меня, как я отнесусь к тому, что обязанности, которые я не могу выполнять из-за своей болезни, будут возложены на моего брата Отто, — я бы так не расстраивался. Но все решается за моей спиной и так, словно бы я уже умер».

Вопреки ожиданиям и даже надеждам, Франц Фердинанд поправлялся. Болезнь все больше отступала, худоба проходила, грудь стала широкой и мускулистой, лицо перестало быть бледным и вытянутым. Когда эрцгерцог посетил Лондон в 1897 г., на шестидесятилетний юбилей королевы Виктории, герцогиня Эдинбургская отмечала, что «он превратился в упитанного, здорового человека». В марте 1898 г. венские газеты сообщили, что Франц Фердинанд по просьбе императора приступил к исполнению ряда государственных обязанностей и что ему было разрешено использовать великолепный дворец Бельведер в Вене, а его личный штат также переселился в новую резиденцию.

Несмотря на произошедшие изменения, Франц Фердинанд так и не получил титул наследного принца. Всем было понятно, что он будет наследовать престол, но казалось, что Франц Иосиф просто не хотел предоставить племяннику титул, который когда-то принадлежал Рудольфу. Когда Франц Фердинанд заводил речь о будущем, Франц Иосиф всегда останавливал его. Император ненавидел неприятные ситуации и относился без особой симпатии к своему племяннику, чувствуя себя достаточно неловко, когда заходила речь о необходимости обсудить его будущую роль. «Я также, как и вы, — признавался он Францу Фердинанду, — уже давно чувствую необходимость обсудить с вами все вопросы, которые вы поднимаете в своем письме, и многое другое. Я воздерживался от этого, так как вы нездоровы, и это может повредить вашему здоровью, так как наш разговор будет серьезным и не во всем слишком приятным; надеюсь, однако, что это поможет убедить вас, что я хочу только того, что будет лучшим для вас самого, хотя я всегда должен иметь в виду мой долг перед монархией и ответственность за благосостояние нашей семьи».

Император мог бы воспользоваться поддержкой своего племянника. 1898 г. стал свидетелем не только пятидесятой годовщины нахождения Франца Иосифа на троне, но и, как это часто бывало в последние годы правления Габсбургов, катастрофической трагедии. 10 сентября во время прогулки императрицы Елизаветы по берегу Женевского озера итальянский анархист ударом ножа прервал ее затворническую жизнь. «Никто никогда не узнает, — воскликнул Франц Иосиф в отчаянии, — как сильно я ее любил!» Отношения Франца Фердинанда и его тети всегда были очень теплыми и омрачались только частыми отлучками ее из Австрии. Ее поддержка оказывала сдерживающее влияние на императора, и, несомненно, ее смерть также сыграла роковую роль в последующие бурные годы.

Франц Фердинанд, как и его дядя, уже привык к случавшимся трагедиям. Потеряв мать, отца, любимого кузена и понимавшую его тетю, теперь он отдалился и от Отто. Во время своей болезни он узнал, что его младший брат представлял его состояние еще более плохим и издевался над ним на публике. Это знание наполнило его «большой горечью». Временами он казался всеми брошенным на произвол судьбы. Эрцгерцог также представлял для всех загадку. Не обладая изысканными манерами императора или шармом своего брата-красавца, он казался людям серьезным и странно отчужденным от всего человеком. Никто полностью не понимал эрцгерцога. Приятные любезности сочетались у него с внезапными вспышками эмоций, и он не мог скрыть своего презрения к тем, кого считал дураками или подхалимами. Болезнь и лечение укротили его гнев. Во время болезни он был списан и отодвинут на второй план и против него плелись заговоры, что сделало Франца Фердинанда постоянно подозрительным. «Вначале вам кажется, что каждый человек — это ангел, — объяснял он одному человеку, — но потом вы приобретаете печальное понимание обратного. Я же теперь подозреваю в каждом, с кем встречаюсь, подлеца. Со временем он сможет доказать мне, что я могу быть о нем лучшего мнения».

Слухи становились все более дикими. Некоторые люди подозревали эрцгерцога в том, что он, как и его покойный двоюродный брат Рудольф, был противником консервативной политики императора; в то же время многие были убеждены в том, что Франц Фердинанд являлся недалеким реакционером. Этот загадочный эрцгерцог словно бы вызывал и страх, и надежду в своих будущих подданных. Но он был настолько таинственным, что никто не мог утверждать, что знал о нем правду. Единственное, что представлялось людям несомненным, это то, что эрцгерцог был жестким человеком, словно бы напрочь лишенным всех обычных человеческих эмоций. Но вскоре это убеждение было разрушено. Общественность с изумлением узнала, что их эрцгерцог на самом деле, по-видимому, сентиментален, а роком ему было суждено оказаться в центре романа, потрясшего самые основы монархии Габсбургов.

«Пусть другие воюют, — было неофициальным девизом империи, — счастливая Австрия празднует свадьбы!» К ужасу императорской семьи, Франц Фердинанд демонстративно избегал брака. Его сестра Маргарита София уже пятнадцать лет как была замужем за Альбрехтом, герцогом Вюртембергским, даже Отто имел жену и двух сыновей. Но в 1899 г. тридцатипятилетний наследник престола был по-прежнему одинок.

«С именем эрцгерцога всегда связывалась определенная романтика, — утверждает летописец середины века, — в связи с его сопротивлением всем попыткам его родственников и членов австрийского правительства женить его на какой-нибудь принцессе». Некоторые слухи ошибочно утверждали, что он был влюблен во вдову Рудольфа Стефанию; говорили еще, что из попыток некрасивой принцессы Матильды Саксонской сделать его своим мужем ничего не вышло. Усилия, предпринятые прекрасной принцессой Еленой Орлеанской, дочерью графа Парижского, оказались более результативными. «Если ему доводилось видеть принцессу Елену Орлеанскую, ее физические и моральные качества не могли не волновать его сердце», — утверждал один дипломат. Но Франц Фердинанд оставался непоколебимым.

Барон Альберт фон Маргутти (Albert von Margutti), один из адъютантов императора, считал, что эрцгерцог думал жениться на одной из трех дочерей принца Уэльского. Имел ли он в виду Викторию, среднюю дочь, или Мод, младшую, — неизвестно, но это предположение привело к серьезным обсуждениям. Позднее, в январе 1900 г., могущественный и честолюбивый русский великий князь Владимир обдумывал идею выдать свою единственную дочь Елену за будущего императора Австро-Венгрии.

Франц Фердинанд не обладал возможностью выбрать себе супругу по собственному желанию. Как член Императорского дома, он должен был повиноваться положениям Фамильного закона 1839 г. Его невеста должна была быть католичкой и равного ему ранга; он также должен был получить от императора разрешение на брак. Невыполнение этих требований означало бы изгнание из династии и потерю прав собственности и доходов. Он мог выбрать невесту из любой католической королевской семьи как из Баварии, Испании, Бельгии или Португалии, так и из какого-либо одного из многочисленных немецких протестантских царствующих домов, при условии, что невеста примет его веру. Он даже мог остановить выбор своей избранницы на одном из ранее правящих домов аннексированных стран, разбросанных по всей Европе и признанных равными по положению для брака в 1815 г. актом Германской конфедерации или постановлением 1825 г. императора Австрии Франца I. Традиционные правила строго соблюдались. «Если я однажды кого-то полюблю, — как-то сказал Франц Фердинанд, — то некоторые мелочи в ее семейном древе обязательно будут обнаружены. Поэтому речь может идти только о варианте, в котором мужа и жену будут связывать двадцать общих предков. В результате получается, что половина будущих детей идиоты!»

Эрцгерцога пугала не сама идея брака. Еще в 1888 г., обращаясь к своему кузену Рудольфу, он с легкой иронией писал, что «принял твердое решение, так как это единственная возможность стать уважаемым членом нашей семьи и вести приятную и беззаботную жизнь», — попросить руки той или иной принцессы, или, как он говорил, «завести восковую куклу». «Конечно, уже действительно пора», — согласился он уже позднее подумать о женитьбе, но реальных шагов так и не предпринял. Своему доверенному лицу, графине Норе Фуггер, он признался, что ему хотелось бы «спокойной жизни, уютного дома и семьи» и добавил: «Но я задам вам важный вопрос: кого мне взять замуж? Ведь никого нет. Вы говорите, графиня, что я должен иметь жену, которая была бы умной, красивой и доброй. Это все, конечно, хорошо, но скажите мне, где и как мне найти такую женщину? К сожалению, среди принцесс на выданье не из кого выбирать; все они еще цыплята, девочки шестнадцати-восемнадцати лет, и одна уродливее другой. А я уже слишком стар и не имею ни времени, ни желания обучать мою собственную жену. Я могу себе легко представить идеал той женщины, которая мне нужна, с кем я хотел бы быть и которая тоже была бы со мной счастлива: она не должна быть слишком юной, а ее характер и взгляды на жизнь должны быть устоявшимися и зрелыми. Но я не знаю ни одной подобной принцессы».

Возможно, он действительно не знал такой принцессы, но в тот момент, когда Франц Фердинанд писал это письмо, нашлась та, которая практически во всем соответствовала этим требованиям. Она, как и Нора Фуггер, была аристократкой, женщиной зрелого возраста и тонкой души, графиней, далекой от мелочных разборок императорского двора. София Хотек вела свою родословную от средневековых чешских лордов, сыгравших значимую роль в истории страны. Были даже пересечения с родом Габсбургов, через тринадцатый век и герцога Альберта IV; через другие браки ее семья была связана с прусской династией Гогенцоллернов, королевским домом Бадена и принцами Лихтенштейна. После Гуситских войн Хотеки, в отличие от многих своих соотечественников, остались верными католиками и доказали свою преданность престолу Габсбургов: в награду два ее предка были возведены в рыцари престижного австрийского ордена Золотого руна. С 1556 г. Хотеки были баронами Богемии, с 1723 г. — графами Богемии, с 1745 г. — графами империи. Как представители высших слоев чешского дворянства, семья Хотеков занимала видное положение среди аристократической элиты страны, а ее представители занимали посты губернаторов провинций и министров при императрице Марии Терезии и были придворными императора Иосифа II.

На первый взгляд все выглядело очень перспективным. София Хотек могла похвастаться не только шестнадцатью поколениями благородных предков, которые требовались традицией, но и тридцатью двумя подряд поколениями предков аристократического происхождения. Но, несмотря на всех уважаемых предков, Софии не хватало одной вещи, чтобы выйти замуж за Габсбурга, — равного статуса. Хотя в ее семье были бароны, графы, придворные и дипломаты, но она никогда не рассматривалась как равноценный вариант для брака. И не было какого-либо способа решить эту проблему. Но потеряв голову от любовной романтики, Франц Фердинанд целиком погрузился в собственную сказку.

Многое в Золушке Франца Фердинанда действительно очаровывало. Обворожительная и красивая София Хотек была космополитом, отлично образованной, умной и жизнерадостной. Хотя, конечно, титулы и знатные предки не смогли ее оградить от некоторых неприятных реалий жизни. Ни одна хорошая сказка не обходится без трудностей и сомнений молодости, и Софии также не удалось этого миновать. Богатство и привилегии окружали ее деда, графа Карла Хотека. Он был дипломатом при императоре Франце I, занимал посты губернатора Моравии, губернатора Тироля и министра полиции Богемии. Но после его смерти в 1868 г. его состояние и недвижимость в Гросспрейсене (Grosspriesen) (ныне Брезно) перешли к его старшим наследникам по мужской линии; как второй сын отец Софии, граф Богуслав, унаследовал только небольшое имение в Цивитце (Ciwitz). В 1848 г., в возрасте восемнадцати лет, он последовал по стопам своего отца и пошел на дипломатическую службу в качестве атташе при австрийском посольстве в Дрездене. Спустя десять лет в 1859 г. у него появилась молодая жена, графиня Вильгельмина Кински фон Веченитс. Богуслав был маленького роста и достаточно невзрачным на вид, а его девятнадцатилетняя жена, известная как Минцы (Mintzy), славилась своей красотой и происходила из одной из самых уважаемых семей богемской аристократии. Кински гордились долгой историей императорской службы и меценатства искусств, а среди своих подопечных называли Людвига ван Бетховена.

Роль дипломата не располагала к оседлости и требовала постоянных разъездов. Передышка случилась в 1871 г., когда граф Богуслав был назначен губернатором Праги. В течение двух месяцев его семья жила в генерал-губернаторском дворце, у подножия огромного замка Градчаны. Этот период окончился после того, как правительство было расформировано после яростных диспутов о статусе Богемии в составе империи. Дипломатические поручения бросали Богуслава из Дрездена в Мадрид, из Санкт-Петербурга в Брюссель. Весной 1868 г. в Штутгарте он получил свой первый самостоятельный пост в качестве австрийского посла при королевском дворе Вюртембергов. Именно здесь 1 марта у супружеской четы родилась дочь, которая получила имя София-Мария-Йозефина-Альбина, графиня Хотек фон Хотков унд Вогнин. Родители звали ее Зоферль (Sopherl), она присоединилась к восьмилетнему брату Вольфгангу и сестрам — Зденке, Марии Пиа и Каролине (семи, пяти и трех лет). Потом у супружеской пары были еще дети: Тереза, умершая во младенчестве в 1871 г., Октавия, родившаяся в 1873 г., в 1874 г. — Антония и в 1880 г. — Генриетта.

Графиня София Хотек

Они были любящей и хранящей друг другу верность парой. Дети в их семье получили достаточно простое образование по причине небольших финансовых возможностей. Граф Богуслав не унаследовал состояние своего отца; его богемская недвижимость в Цивитце была хорошим местом, дарящим приятные воспоминания, но не источником доходов. В свою очередь, Вильгельмина также не могла похвастаться богатым приданым. Графу приходилось полностью полагаться на свою зарплату дипломата, но вознаграждение за работу атташе и секретаря было небольшим. Австрийское правительство экономило на зарплате собственных дипломатов, которые получали гораздо меньше своих европейских коллег. Его посольское жалованье составляло 23 600 гульденов ($236 000 на 2014 г.). Эти деньги выделялись на официальные расходы и различные мероприятия, проводимые посольством от имени Австро-Венгерской империи, и не могли использоваться на потребности его семьи. В большинстве случаев это не было проблемой, так как послы обычно происходили из рядов знатных аристократов и обладали собственным крупным состоянием. Но для Богуслава при отсутствии таких доходов это означало то, что он мог рассчитывать только на свою зарплату в 6300 гульденов (около $63 000 на 2014 г.), чтобы содержать своих восьмерых детей. Жизнь в качестве посла в Мадриде оказалась такой дорогой, что через несколько месяцев граф был вынужден попросить перевода в менее дорогой Брюссель, и даже тогда он был вынужден занимать деньги у банка. В некотором смысле молодая София представляла собой классический образ: красивая и небогатая девушка, ожидающая своего спасителя. Богуслав не обладал талантом к экономии денег и порой тратил их так широко, что его семья временами оставалась буквально без средств. Говорить о роскоши не приходилось, слуг было мало, платья девочек были достаточно простыми, и София со своими братьями и сестрами в поездках по городу пользовались трамваем, чтобы сэкономить деньги.

Насколько шаткими были надежды на обеспеченное будущее, настолько же блистательными были дипломатические таланты Богуслава. В Брюсселе граф был очень популярным послом, а его жена водила дружбу с супругой короля Леопольда, королевой Марией Генриеттой (в честь которой супруги назвали свою младшую дочь). Но их надежды, казалось, стали сбываться, когда стало известно, что наследный принц Рудольф ищет себе невесту. Кто мог подходить на эту роль лучше, чем их пятнадцатилетняя дочь Стефания? Она была молода, не лишена приятности и католичка; с королевского соизволения Богуслав представил ее Рудольфу в Брюсселе. Граф и его жена вместе со своими двумя старшими дочерями приняли участие в частном королевском завтраке в Лакенском дворце. На завтраке Рудольф смог познакомиться с предложенной ему невестой. Софии было тогда только тринадцать лет, и по молодости она не могла там присутствовать. Наследный принц, уступая желанию своего отца, согласился на помолвку. Богуслав видел большие выгоды в заключении этого союза: титул князя, источник финансов и более высокое положение в обществе. Но этому не суждено было осуществиться: когда заключение брака Рудольфа и Стефании не состоялось, вместе с этим рухнули и все эти надежды.

Финансовые затруднения вынуждали семью переехать из Брюсселя в Дрезден. Саксонский двор был менее требователен к экстравагантному блеску, а город — более дешевым для скудных средств дипломата. Только сын Вольфганг пошел на гражданскую службу; Зденка получила место фрейлины при наследной принцессе Стефании в Вене; Каролина вышла замуж за графа Леопольда Ностиц-Ринека в 1886 г., а в следующем году Мария Пиа вышла замуж за графа Ярослава Тун унд Хоэнштайна. Но дома оставались еще четыре маленькие дочки, и новые обязанности свалились на Софию, когда в июне 1888 г. умерла ее мать. Когда дипломатическая карьера Богуслава закончилась, вместо того чтобы вернуться в Австрию, он остался в Дрездене. Здесь он мог протянуть дольше на положенную ему пенсию, нежели на родной земле.

Необходимость постоянно экономить оказала влияние на мир Софии. Она путешествовала по всей Европе с ее блестящими столицами и видела, как ее родители общались с принцами и королями, но и возможностей для отдыха было не много. Она обожала музыку, играла на цимбалах и была талантливой пианисткой. Ей очень хотелось посещать театр и оперу, но отсутствие денег часто исключало такое расточительство. Жизнь в обществе также была очень сложной. Предки Хотеки и Кински открыли дверь в аристократическое общество, но знатные ужины, блистающие балы, изысканные встречи за чаем и вечера были просто слишком дороги для Софии и ее братьев и сестер. Так как ее родителям было не по карману вести такую светскую жизнь, соответственно и их дети редко попадали на эти мероприятия. Вена, с ее жесткой социальной градацией и множащимися слухами, не была для них гостеприимным местом. Один придворный вспоминал, как однажды София и ее сестры, только прибыв в город, сразу же стали темой для обсуждения злых венских языков. Они прибыли одни, без прислуги, и люди заметили, что их туфли были подшиты ниткой.

В двадцать лет София превратилась в миловидную молодую женщину, высокую и стройную, ее темные пышные волосы были уложены спиралью на голове, а челка обрамляла выразительные карие глаза. Она была, скорее, элегантной, чем симпатичной, скорее, величественной, нежели красивой. Облик Софии излучал изящество, спокойствие и достоинство. Она была не только хорошо образованна благодаря обычным урокам истории, литературы, математики, религии и науки, но и разбиралась в политике, что было заслугой ее отца. Она могла общаться на немецком, английском и французском языках и немного неуверенно на чешском; неплохо танцевала, рисовала, ездила верхом и играла в теннис. Умная и обаятельная, скромная и «очень приветливая», она была простой в общении и застенчивой, обладала каким-то детским оптимизмом и озорным чувством юмора, что расположило к ней всех ее племянников и племянниц.

Но достоинства Софии не могли перевесить реалии жизни. Она могла привлечь внимание и выйти замуж лишь за второстепенного аристократа, а ее отец не мог заманить потенциальных женихов богатым приданым. До тех пор пока на пути Софии не встретилась любовь, у нее было лишь два приемлемых варианта жизни вне дома ее отца: обедневшие дамы аристократического рода могли пойти в монастырь и стать монахинями или поступить на службу в качестве гувернантки или фрейлины. Хотя София и была глубоко религиозной девушкой, но ей было еще слишком рано отказываться от надежд на достойный брак. Но она идеально соответствовала требованиям, предъявляемым к придворной даме или фрейлине. При Австрийском дворе это место занимали не только пожилые аристократки, но и достаточно молодые, незамужние дамы благородного происхождения, обученные тонкостям этикета, приятной наружности, владеющие языками и прежде всего умеющие быть почтительными. После наведения справок в Вене выяснилось, что супруге эрцгерцога Фридриха требуется еще одна фрейлина. София вступила в переписку с графиней Симон Вимпфен (Simon Wimpffen), которая была обергофмейстериной Изабеллы, заведовала домашним хозяйством, и в короткий срок София была утверждена как подходящая фрейлина для юной графини. 10 августа 1888 г. София поступила на службу к графине в качестве придворной дамы.

Грозная и полная принцесса Изабелла фон Крой (Isabella of Croy') вышла замуж за эрцгерцога Фридриха в 1878 г. и родила, к его ужасу, восемь дочерей подряд; пока наконец в 1897 г. не произвела ему сына. В сказке Франца Фердинанда и Софии она играет роль злой мачехи. Честолюбие и чувство собственной неполноценности Изабеллы привели к плачевным результатам: она была «самолюбивой» и похожей на не признающего своей вины сноба. «Служить у ней было очень нелегко», — как признавалась одна из ее фрейлин. Даже ее собственный муж Фридрих считал ее непредсказуемой и при каждой возможности сбегал от ее вулканического характера на полковые учения, предпочитая сержантов-инструкторов по строевой подготовке той, которая правила в его доме.

Жизнь с властной герцогиней, как вскоре убедилась София на собственном опыте, была действительно непростой. Хотя и безмерно богатая, Изабелла опускалась до такой низости, что во время своих отъездов использовала труд своих фрейлин для черной работы по дому, чтобы не платить служанкам. Сообщалось, что в эту работу входили даже «определенные услуги сомнительного содержания», которые обычно выполняют простые смиренные горничные, такие как, например, вынос ночных горшков. Она также устраивала унизительные шоу, даря что-то из своей одежды стройным и молодым фрейлинам, прекрасно понимая, как те будут выглядеть в платьях ее размера. С присущей ей резкостью эрцгерцогиня требовала многого и игнорировала даже малейшие просьбы: София вела корреспонденцию, сопровождала свою хозяйку на прогулках, составляла ей пару для игры в теннис и никогда не высказывала никаких претензий. Она могла быть полноправной аристократкой со своими привилегиями, но в доме Изабеллы она была только работником и слугой, — этого Софии никогда не давали забывать.

Но случилось так, что именно амбиции Изабеллы привели к возникновению неожиданного романа между Францем Фердинандом и Софией Хотек. Две сестры Фридриха были королевами Баварии и Испании, а в 1895 г. к нему перешел по наследству титул герцога Тешенского и вместе с ним огромное состояние. Обладая деньгами, влиянием и рядом великолепных дворцов, Изабелла остановила свой взгляд на еще холостом Франце Фердинанде. Какой приз в империи мог быть выше этого? И кто лучше подходит на роль будущей императрицы, нежели ее дочь Мария Кристина? И в середине 1890-х к эрцгерцогу полетели приглашения. Во время одного из его посещений семьи Фридриха и Изабеллы при осмотре основного дома и охотничьих домиков он и должен был, как планировала Изабелла, заметить юную Марию Кристину, обладающую неотразимым обаянием и безупречными манерами.

К сожалению, по-прежнему остается загадкой, когда именно Франц Фердинанд встретил Софию. Их дочь никогда не спрашивала об этом; много лет спустя их старший сын Макс уничтожил почти всю частную переписку его родителей, и ни эрцгерцог, ни графиня не вели постоянных дневников. Они могли встретиться и случайно, так как в то время эрцгерцог часто охотился вместе с ее зятем Ярославом Тюном. Но первое неоспоримое доказательство мы находим на страницах фотоальбомов Изабеллы. На одной из фотографий конца 1892-го или начала 1893 г. изображены Франц Фердинанд и София во время одной из охот. На протяжении последующих лет они с удовольствием позировали перед камерой на охотах, на теннисных кортах и во время посещений эрцгерцогом дворца Тешенских Фелторонь в Пресбурге (Teschen Palace of Feltorony at Pressburg) (сейчас Братислава). С каждой встречей их симпатия друг к другу все больше росла. Для Франца Фердинанда встречи с Софией представляли собой передышку, возможность вырваться из имперской жизни. Она рассуждала очень разумно и могла высказывать зрелые взгляды на политические и международные вопросы, уместно шутила и льстила герцогу своей заинтересованностью. Находясь в хорошей компании и вдали от суровой общественной жизни, эрцгерцог мог быть очаровательным; еще молодой и достаточно красивый, в блеске своего наследия, он легко мог представиться Софии ее сказочным принцем.

Как и в каждой хорошей сказке, роман Франца Фердинанда и Софии расцвел на балу, где принц наконец-то разглядел свою настоящую любовь. Легенда относит это событие к их танцу на балу 1894 г. в Праге. Неотразимый в своем военном мундире, Франц Фердинанд подошел к молодой и красивой Софии с приглашением на танец. Она низко опустилась перед ним в реверансе, а поднимая глаза, встретилась с проницательным взглядом его красивых, бархатных глаз. Он повсюду следовал за ней по бальному залу в стиле рококо, что-то рассказывал, танцевал с ней каждый танец под удивленными взглядами гостей. Франц Фердинанд не любил торжественные мероприятия, когда множество глаз следило за каждым его движением, не любил танцевать на людях. Но в эту ночь он забыл о своей осторожности. Эрцгерцог ни на минуту не оставлял графиню, подносил ей шампанское, что-то шептал, даже обменивался с ней частыми шутками, — таким было неожиданное проявление эмоций со стороны человека, которого считали устойчивым и равнодушным к женским прелестям. Под светом мерцающих свечей и воздухом, наполненным ароматом тысячи роз, распустился их роман.

Эта легенда захватывает и завораживает. Хотя она, конечно, больше для романтиков и немного приукрашена. Но в каждой сказке есть доля истины. Золушка действительно была на балу, и там к ней на самом деле подошел ее сказочный принц и танцевал с ней, а их роман стал заметен многим. Был апрель 1894 г., когда Франц Фердинанд и София пришли на бал-маскарад во дворце Лариш (Larisch Palace) в Вене. Эрцгерцог позднее делился с Софией воспоминаниями: «Наш бал был неистовым, словно дервиш, и действительно великолепным». В переполненном бальном зале один танец сменял другой, а благодаря маскам сплетники, похоже, не находили пищи для разговоров. Последовала переписка. В апреле эрцгерцог еще обращался к Софии с помощью формального немецкого Sie («Вы»), но к концу лета она уже стала «Дорогая София». По всей видимости, он признался в своем романе брату Отто. В том же году, позднее, Отто нарисовал шарж на Софию и подарил ему; София получила этот рисунок от Франца Фердинанда.

В начале 1895 г. Франц Фердинанд страдал от туберкулеза и был окружен вниманием Айзенменгера. Доктор заметил, что его императорский пациент проводит часы за написанием загадочных писем и каждое утро с нетерпением ждет новую почту. «Даже небольшая задержка корреспонденции начинала волновать его, и является несомненным, что от этих писем напрямую зависело его настроение», — рассказывал он. Айзенменгер не знал, что письма были от Софии. Переписка продолжалась, и когда эрцгерцог отправился в Египет. Они встретились снова в мае 1896 г., хотя и только формально, когда София сопровождала Изабеллу в Вене на похоронах Карла Людвига.

Прошло шесть лет с того момента, как Франц Фердинанд встретил свою богемскую графиню. Их роман развивался, по-видимому, достаточно безобидно и оставался незамеченным в доме Фридриха и Изабеллы. Франц Фердинанд был внимателен, общителен и, казалось, полностью счастлив в кругу их семьи, но на самом деле он использовал все возможности, чтобы быть рядом со своей графиней. Амбициозная графиня была само радушие, называя эрцгерцога «Дорогой Франци», и продолжала тайно мечтать о нем как о своем зяте. «Мне было очень приятно узнать о том, что ваше здоровье улучшается, как говорят со всех сторон, — писала она. — Видимо, был лишь небольшой рецидив вашей болезни. Я надеюсь, что теперь вы чувствуете себя достаточно хорошо? Это делает меня очень счастливой, как и некоторые другие новости. Могу ли я вас попросить что-нибудь написать мне в ответ?»

Когда 1896 г. подошел к концу, София стала еще более доступной для ее обожателя герцога. После окончания дипломатической службы здоровье ее отца графа Богуслава стало стремительно ухудшаться; в октябре 1896 г. он умер в частной клинике в Гёрлице; его тело возвратили на родину для захоронения в Waltirsche, рядом с семейным поместьем в Grosspriessen. Ее сестра Антония была замужем за бароном Адамом фон Вюртенау (Adam von Wurthenau), но Октавия и Генриетта оставались дома и оказались сейчас без средств к существованию. София помогала им как могла, но основное финансовое бремя легло на плечи ее брата Вольфганга. Оказавшись не в состоянии содержать их на свой скромный оклад государственного служащего, он обратился в Императорское Министерство иностранных дел «с просьбой о милосердии» от их имени. Ему было предоставлено на их содержание 1200 крон (около $6000 в пересчете на 2014 г.) в год.

Какой представлялась София, оказавшаяся в такой ситуации, растревоженному воображению Франца Фердинанда? София приняла образ идеальной героини: сирота, оказавшаяся во власти Изабеллы, «злой мачехи», графиня без понятного будущего. Возможно, что для Франца Фердинанда, в свете рыцарских взглядов, София казалась тревожно хрупким, нуждающимся в защите существом. Его растущая любовь соответствовала чувствам сказочного принца этой истории. И по всей видимости, это была настоящая любовь. В эти годы эрцгерцог по-прежнему страдал от туберкулеза, но София рискнула всем, ставя свое будущее на его выздоровление. Она ждала этого, не зная, что будет делать, если в один из дней ей скажут, что Франц Фердинанд окончательно поддался болезни. Даже если этого не случится — был ли шанс, что он когда-нибудь сможет жениться на ней? Как бы она поступила, если бы в ее жизни появился другой молодой человек, готовый жениться на ней и обеспечить ее будущее? Но если бы это произошло, похоже, что она отвергла бы его. Вся ее будущая жизнь была в руках эрцгерцога. Но София оставалась решительной и смелой, продолжая надеяться вопреки всему, и каким-то непостижимым образом судьба улыбнулась их роману.

Франц Фердинанд продолжал свои визиты во дворец Тешенских, но Изабелла была не дура. Она хотела, чтобы эрцгерцог женился на ее дочери, но видела, что того привлекала графиня. Она использовала Софию в качестве приманки, чтобы заманить его в круг своей семьи. «Там будет и графиня Хотек», — добавляла она к своему письму, приглашающему эрцгерцога на охоту. В ее письмах к Францу Фердинанду имя графини встречалось постоянно, она хвалила ее за усердную службу или за внимательность, когда та как-то одаривала шоколадом прибывших с визитом чиновников. Она даже брала с собой Софию, когда отправлялась на осмотр богемского замка Конопишт, принадлежащего эрцгерцогу.

Неужели хитрая эрцгерцогиня не видела, что происходило между ее фрейлиной и желаемым зятем? Безусловно, она была в курсе его чувств к графине и цинично использовала ее присутствие для достижения личных целей. По всей видимости, она считала, что эрцгерцог хотел иметь Софию в качестве своей любовницы. Такое было вполне терпимо и даже распространено. А возможно, она считала, что это лишь временное увлечение и скоро эрцгерцог опомнится и признает ее дочь Марию Кристину в качестве своей супруги. Изабелла не видела ничего необычного в таком циничном подходе к будущему счастью своей дочери. Она все поняла уже слишком поздно. Как писала София: «Она поняла, что все это было гораздо серьезнее».

Неизвестно, что думала Изабелла, но Франц Фердинанд продолжал действовать. В 1898 г. он послал Софии открытку с изображением дворца Бельведер, а на обороте написал: «Картина нашего дома в Вене». Никто этого не заметил, и игры Изабеллы продолжались по крайней мере до того рокового дня в апреле 1899 г., когда эрцгерцог в очередной раз посетил дворец Тешенских в Прессбурге. После этого визита он случайно оставил там некоторые из своих вещей, и среди них карманные часы. Слуга передал забытое Изабелле. Изабелла, думая, что может найти внутри часов изображение своей дочери, открыла их и обнаружила портрет Софии.

Что произошло дальше, осталось до конца не ясным. По одной из версий, Изабелла собрала всех своих слуг и устроила яростный разнос Софии в присутствии испуганной и смущенной аудитории. В конце этой резкой обличительной речи она объявила об увольнении Софии, и ей пришлось так быстро покинуть ее дом, что она даже не успела собрать все свои вещи. На самом деле эта ситуация назревала в течение уже определенного времени. С каждым годом Изабелла все больше понимала, что интерес эрцгерцога к графине был не мимолетным увлечением, а намного большим. Открытие часов просто могло стать той соломинкой, которая сломала спину верблюду, рухнувшими надеждами и растаявшими заблуждениями. В конце концов не так важно, что стало толчком, заставившим Софию покинуть дом Тешенских: 23 апреля 1899 г. она подала прошение об отставке с должности придворной дамы.

София, по всей видимости, бежала в Вену к своей сестре; есть также версия, что ей пришлось скрываться в монастыре, хотя это представляется сомнительным. Правда, известно, что она так расстроила в Дрездене свою сестру Марию, что, возможно, ей и вправду пришлось искать временное пристанище в монастыре. Ее правнучка принцесса Анита высказала мнение, что такой поступок действительно мог иметь место, так как это было в характере Софии и графиня могла искать духовного руководства и молиться о сложившейся в ее жизни ситуации. Все произошедшее в результате взрыва неконтролируемой ярости Изабеллы и все вознесенные молитвы вылились в то, что сами Франц Фердинанд и София не могли и предположить.

Разъяренная Изабелла бросилась к Францу Иосифу с жалобами на недопустимое поведение Франца Фердинанда. Она истерически настаивала, что он сделал идиотов из ее семьи и унизил ее старшую дочь своим скандальным романом с ее фрейлиной. За праведным гневом Изабеллы скрывались ее циничное поведение и хорошее понимание ситуации: эрцгерцог никогда не подавал никаких признаков романтической заинтересованности Марией Кристиной. Но Изабелла утвердилась в своем желании увидеть Франца Фердинанда наказанным, а Софию униженной. Франц Иосиф с неохотой, но все же согласился поговорить с племянником. Этот разговор между ними не походил на какое-то противостояние. Скорее всего Франц Иосиф рассматривал это происшествие как не более чем мимолетную связь между Францем Фердинандом и податливой графиней, которую император, по всей видимости, воспринимал лишь как любовницу племянника.

Но реальность оказалась отличной от ожиданий. Франц Фердинанд явился к своему дяде и выслушал, как император изложил высказанные Изабеллой жалобы. Такие вещи случались: несколько извинений — и время исцелит старые обиды. Он был потрясен, когда Франц Фердинанд открыл правду: он никогда не давал ни одного повода или намека, что его интересует Мария Кристина, и поэтому нет необходимости извиняться. Но теперь, когда император узнал о графине Хотек, он уже может узнать и то, что эрцгерцог полюбил ее и собирался на ней жениться. «Нет! — говорят, воскликнул император в ужасе. — Такой брак невозможен! Я никогда не соглашусь на него!» Франц Фердинанд оставался непреклонен, утверждая, что он уже объявил о своем намерении графине и собирается выполнить свое обещание. Ошеломленный, император дал своему племяннику неделю, чтобы тот еще раз хорошенько все обдумал, и отпустил его.

Франц Фердинанд и София Хотек

«Любовь заставляет людей терять всякое чувство собственного достоинства», — жаловался Франц Иосиф. Прошла неделя, Франц Фердинанд вернулся еще более решительным в своих намерениях, чем прежде. Такой брак, предупредил его император, нанесет вред стране и трону. На кону стояли престиж династии и многолетняя традиция, и это не могло быть потеряно из-за глупой романтики. Но Франц Фердинанд был настроен решительно: он не собирался отказываться от Софии. Франц Иосиф был невосприимчив к таким сентиментальным доводам и выложил свой козырь: Хотеки не имели права на брак с Габсбургами. Ни акт Германской конфедерации 1815 г., ни фамильные статусы Габсбургов не признавали Хотеков равными по положению. Брак между Францем Фердинандом и Софией был бы морганатическим союзом, который не дал бы ей никаких прав, закрывал бы перед графиней двери Императорского Дома и отстранил бы возможных детей от вероятности правопреемства.

Морганатические браки случались и раньше. В 1869 г. король Италии Виктор Эммануил II женился на своей любовнице, Розе Верселлане, и сделал ее графиней Мирафиори; царь Александр II взял в жены княгиню Екатерину Долгорукую спустя месяц после смерти своей жены в 1880 г. В 1891 г. во время нахождения Великого князя Михаила Михайловича в Англии был заключен морганатический брак с Софьей фон Меренберг. Подобное случалось и среди Габсбургов. В 1829 г. эрцгерцог Иоганн женился на Анне Плёхль, дочери почтмейстера, а эрцгерцог Генрих — на певице Франца Иосифа и сделал ее баронессой.

Но как верно заметил один историк, морганатический брак «расценивался немногим больше чем смертный грех. Простые принцессы, которые при ином раскладе могли считать себя удачливыми, если просто могли найти мужа, — становились королевами. Брак вне пределов золотого частокола королевского двора считался катастрофой». Даже сама мысль о подобном была невозможной для будущего императора. В конце концов Франц Иосиф дал своему племяннику год на то, чтобы тот взвесил все вероятные последствия. Решение императора было негласным, но кристально ясным. Франц Фердинанд не имел права пойти на морганатический брак и оставить трон без наследника. Если он выбирал Софию — он терял свое место в Императорском доме, титул эрцгерцога, доходы и свою страну.

Эрцгерцог не собирался сдаваться так легко. Он не хотел оставлять Софию, как не хотел и отказываться от своего места наследника престола. Непостижимое и божественное провидение сделало его наследником: отказаться от него было подобно тому, как оспорить саму Божью мудрость. Поэтому он выбирал и Софию, и трон. Любопытный разговор, в котором видна вся решимость эрцгерцога, состоялся у него с Айзенменгером. Беспокоясь о своей болезни и желая быть уверенным в том, что он достаточно здоров для того, чтобы жениться, и не передаст своей болезни будущим детям, он загнал доктора в угол и потребовал его заверений. Затем, не называя имени Софии, он признался врачу: «Я наконец-то нашел женщину, которую я полюбил и которая идеально подходит для меня. А они создают теперь непреодолимые трудности из-за пустякового дефекта в ее генеалогическом древе. Однако я это преодолею».

«Пустяковый дефект». Но он не казался таким ни императору, ни обергофмейстеру принца Альфреда де Монтенуово, ни лорду верховному камергеру двора Франца Иосифа. Ирония состояла в том, что сам Монтенуово появился на свет в результате морганатического союза. Его бабушка, эрцгерцогиня Мария-Луиза Австрийская, вышла замуж за Наполеона после того, как тот развелся с императрицей Жозефиной; когда бывший французский император был сослан на остров Святой Елены, Мария-Луиза осталась в Европе, в объятиях камергера графа Адама Нейпперга, и, находясь еще в законном браке с Наполеоном, родила внебрачных сына и дочку. После смерти императора она вступила с Нейппергом в морганатический союз и получила от императора Австрии разрешение для своих детей на новый графский титул — Монтенуово. Один из этих детей, принц Вильгельм, приходился Францу Иосифу двоюродным братом, и у него был сорокапятилетний сын Альфред, который был сейчас управляющим Императорским двором в Вене.

Человек с гордым ястребиным аристократическим профилем, Альфред Монтенуово никогда не забывал, что он был правнуком австрийского императора; он никогда не мог забыть, что его отец появился на свет в результате любовного приключения и неравного брака. Он ответил этому комплексу неполноценности тем, что стал главным снобом страны, человеком, даже более исключительным, чем Габсбурги, в своем социальном окружении, и фигурой, жестко настаивающей на твердом соблюдении всех традиций и норм придворного этикета. Он испытывал гордость и удовлетворение, зная, как его не любят и презирают. Фаворитка Франца Иосифа Катарина Шратт ненавидела его, как и младшая дочь императора Мария Валерия, наряду со многими другими членами королевской семьи. Придворные ненавидели его, слуги находили его заносчивым, а в обществе его боялись. Монтенуово был таким снобом, что, даже несмотря на его брак с известной графиней Франциской Кински (дальней родственницей Софии), его огромное состояние и великолепный Венский дворец, он продолжал жить как скряга, никого у себя не принимая и оставаясь вне австрийского аристократического общества.

Теперь с благословения императора Монтенуово сочинил письмо к Софии. Он начал его с попытки очаровать ее, льстиво рассказывая о том, что он прекрасно понимал, как было бы несладко эрцгерцогу в жизни, если бы она покинула его. Как лояльная подданная императора она, конечно же, понимала, что морганатический брак повредит престижу императорского трона. Такой союз мог бы повредить эрцгерцогу и ввергнуть страну в хаос, и все это только ради удовлетворения собственных стремлений. Разве она не видела невозможность такого варианта? И сейчас было бы правильнее забыть о романтике и освободить эрцгерцога от данного им обещания, поставив благо страны выше личного счастья.

Это первое письмо Монтенуово было достаточно вежливым, но он предпринял и ряд негласных шагов, которые могли гарантировать ему успех. Он также использовал и запугивание, обратившись к семье Софии с просьбой не поддерживать этот брак; ее брат Вольфганг мог бы считать свою дальнейшую карьеру на государственной службе чрезвычайно затруднительной, если этот брак состоится. «Так поступать бесчестно! — взорвался эрцгерцог, когда узнал об этих угрозах. — Я понимаю, когда воздействуют на меня, но не вмешивайте в это мою невесту!»

Когда из этого ничего не вышло, Монтенуово повел себя совсем некрасиво. Он стал говорить о том, что София просто простолюдинка и авантюристка, которая осознанно околдовала эрцгерцога, чтобы в один прекрасный день стать императрицей Австрии. Эрцгерцог едва смог сдержать свою ярость, видя, как чернят имя Софии. Графиня — интриганка, изворотливая и коварная, и мещанка от рождения, обладающая скверным характером, не могла вступить в брак с Габсбургом. Объединив свои силы с Изабеллой, он распространял дикие слухи о богемской графине. Они шептали, что она недостойна выйти замуж за эрцгерцога, так как уже разделяла свою постель с другими, и кто знает, сколько других мужчин получили удовольствие от ее милостей? Вскоре вся столица гудела от историй, одна некрасивее другой.

Религия также не осталась в стороне от этой битвы. С благословения императора старый учитель Франца Фердинанда Готфрид Маршалл тоже присоединился к этим интригам: сначала попробовал великодушно заступиться за своего бывшего ученика, говоря, что тому приходится выбирать — трон или графиня. Потом он утверждал, что для императора было бы самой большой ошибкой разрешить такой союз. Когда из этого ничего не вышло, как рассказывает правнучка Софии Хотек, принцесса София, Маршалл обратился к графине, пытаясь использовать свою религиозность против ее «убеждений, веры и верности». Клирик предложил Софии финансовую и духовную взятку: если графиня отказывалась от эрцгерцога, прелат обещал, что император вознаградил бы тогда ее семью, папа римский тоже был бы ей признателен, и она смогла бы быть настоятельницей какого-нибудь монастыря и тем самым исполнить волю Божью. Если она отказывалась, говорил он, это было равносильно сомнению в божественном провидении, которое сделало Франца Фердинанда наследником. Эта тактика сработала: глубоко расстроенная София согласилась на то, что, несмотря на свою любовь к эрцгерцогу, она расстается с ним.

Франц Фердинанд пришел в бешенство от такого поворота событий. Он убеждал Софию, что непременно женится на ней и что они должны игнорировать любое противодействие. Чтобы избежать будущих конфронтаций, которые уже сказались и на ее сестрах, София покинула Вену, надеясь защитить себя от ненужного внимания и остаться в стороне от центра кризиса. Чтобы продолжать поддерживать контакт, но и защитить свою переписку от глаз нечистоплотных почтовых служащих, она и Франц Фердинанд разработали секретный код для своих писем. Эрцгерцог взял себе псевдоним «граф Гогенберг», который он использовал и раньше, чтобы избежать внимания Габсбургов, а София просит клерков немедленно доставлять ей письма от этого таинственного аристократа.

Эрцгерцогиня Мария Тереза сразу встала на сторону своего пасынка, как и обе его единокровных сестры. Мария Тереза дважды ходила с ними к императору, умоляла об уступках, но прием был менее чем теплым. Франц Иосиф выслушивал свою невестку, но оставался непреклонным, говоря, что никогда не разрешит этот брак. Франц Фердинанд вскоре узнал, что император, Изабелла, Монтенуово, Маршалл и другие успешно настроили его братьев, Отто и Фердинанда Карла, против их любовного романа. Будучи в курсе всех грехов Отто, Франц Фердинанд был ошеломлен, когда его беспутный брат, живший вполне открыто со своей последней любовницей, лицемерно осудил саму идею его брака с Софией. «Обязанности нашего рода, — настаивал Отто, — лежат вне рамок добра и счастья». И добавлял, что для чести Габсбургов будет немыслимым ударом, если его брат «женится на графине». Францу Фердинанду не повезло и с Фердинандом Карлом, который, как попугай, повторял практически то же самое.

Остальные Габсбурги были почти единодушны в своем осуждении. «Я не должен влюбляться в своих слуг», — так озвучил их отношение Франц Фердинанд. Как писал один автор: «Они не могли простить Францу Фердинанду того, что он выбрал себе жену не из их круга». Эрцгерцогиня Изабелла, как говорил один из родственников, «впадала в глубокое расстройство, если речь заходила о графине Хотек». Она объединила свои силы с другими дамами, думающими так же, в том числе с дочерью Рудольфа, эрцгерцогиней Елизаветой, стараясь представить Софию коварной авантюристкой, мечтавшей увидеть себя императрицей.

Пожилой эрцгерцог Райнер отправляет Францу Фердинанду письмо, предупреждая против брака с Софией не по династическим соображениям, а пророча возможные личные трудности, которые могли бы последовать:

«Попробуйте подойти к вашему решению более серьезно и подумайте о последствиях, к которым приведет этот шаг, так как я не верю, что этот союз принесет вам продолжительное счастье. Постоянно видеть неблагополучие возлюбленной жены причинит вам боль, и многие вещи, которые вы надеялись найти в семейном счастье, окажутся совсем иными и станут совершенно невыносимыми. Мысли о долге помогают преодолеть многие стремления, и чем выше человек стоит — тем меньше он может себе позволить отклониться от соблюдения своих обязанностей».

Единственным примечательным исключением из этой оппозиции Габсбургов стала коронованная принцесса Стефания, выразившая симпатию и личное понимание этого вопроса. Весной 1900 г. она боролась за победу в разрешении собственного морганатического брака с камергером двора графом Элемером Лоньяи. Хотя изначально Франц Иосиф пришел в ужас от такого варианта, но впоследствии он смягчил свою позицию и 22 марта 1900 г. дал свое согласие на этот брак. Она сохранила свои австрийские титулы, и ей даже было позволено появляться при императорском дворе, но не со своим морганатическим мужем.

Когда скандал вокруг Франца Фердинанда и Софии стал широко известен, количество их противников и сторонников стало примерно равным. Запретный роман обсуждался по всей Вене; о нем шептались при дворе, студенты выстраивали его возможные последствия в прокуренных кафе, и казалось, что все очарованы этой мелодрамой. Вскоре появились сообщения и в европейских газетах. О любовной истории начали говорить по всему миру. Безусловно, эрцгерцог старался склонить общественное мнение на свою сторону. Рассказывали, что царь Николай II и кайзер Вильгельм II пытались выступить посредниками в этом противостоянии, хотя это представляется сомнительным. Эрцгерцогиня Мария Тереза якобы написала папе Льву XIII, превознося добродетели Софии как набожной католички и подчеркивая, что такой брак только усилит позиции церкви в империи. Как бы ни было на самом деле, но что-то заставило папу действовать, и он теперь утверждал, что продолжение всех этих интриг и сплетен только повредит габсбургскому трону. Накаляющийся конфликт вспыхнул в 1900 г. в Хофбурге во время новогоднего ужина. На глазах всей императорской семьи император поднял бокал, демонстративно обращая свой тост к двенадцатилетнему сыну Отто Карлу, словно бы публично признавая того своим преемником.

Этот инцидент убедил Франца Фердинанда в том, что пришло время действовать. Он обратился к премьер-министру, графу Францу фон Туну, и спросил его мнение о браке. Не удивительно, что Тун, дальний родственник Софии, поддержал этот союз, обосновывая тем, что Хотеки прослеживали свою родословную на протяжении веков и вполне соответствовали условиям брака. Такой брак, говорил он, несомненно, будет способствовать укреплению связей между короной и Богемией. Но в сентябре он подал в отставку с поста премьер-министра; слухи утверждали, что Франц Иосиф заставил его уйти, узнав, что он поддержал любовный роман.

Несдающийся эрцгерцог поделился своей тайной с Максом Владимиром фон Беком, бывшим его опекуном. «Этот огонь, — признался он, — сжигает меня в течение пяти лет. Он никогда не потухнет». Франц Фердинанд настаивал на том, что, если так сложились обстоятельства, он будет просто ждать смерти императора, чтобы потом жениться на своей графине. В таком случае София станет императрицей: Фамильный устав Габсбургов хранил молчание относительно такого варианта (если кто-то будет требовать для императрицы равного статуса). Жены императоров автоматически приравнивались им в положении, а их дети, возможно, могли даже претендовать на престол.

Такие разговоры взволновали Бека, который теперь работал с премьер-министром Эрнестом фон Кёрбером, сменившем на этом посту Туна, и он попытался найти какое-то решение. 9 апреля Франц Иосиф вручил своему премьер-министру копию Фамильных статусов Габсбургов и попросил его высказать свое мнение относительно этого брака. Узнав об этом, Франц Фердинанд попытался надавить на Кёрбера, настаивая на том, что, если он не сможет жениться на Софии, он сойдет с ума или наложит на себя руки. «Я достиг конца своих физических и моральных сил, — говорил он, — и я больше ни за что не ручаюсь!»

С помощью Бека эрцгерцог составил письмо, которое адресовал своему дяде: «Еще раз все взвесив и будучи сильно измученным всей этой сложившейся ситуацией, я решил снова обратиться к отеческому сердцу Вашего Величества с неотложной просьбой исполнить мое глубочайшее и самое заветное желание, от которого зависит все мое будущее существование, мое счастье, мой мир и мое удовлетворение жизнью. Я могу только еще раз отметить, что мое желание жениться на графине не прихоть, а результат глубочайшей привязанности и прошедших лет испытаний и страданий. Ваше Величество, моя будущая жизнь зависит от моего прошлого. Моим постоянным стремлением было действовать преданно и открыто для Вашего Величества, и никогда я не помышлял в нанесении вам какого-либо вреда, как, возможно, пытались внушить вам некоторые, воспользовавшись моим бедственным положением… Быть может, я никогда не смогу жениться на ком-либо еще, кроме графини; меня отталкивает сама мысль об этом, я не могу привязать свое сердце к кому-либо еще без любви, делая ее и себя несчастными, в то время как мое сердце будет всегда принадлежать графине… Что же касается убеждения Вашего Величества, которое вы высказали о том, что мой брак может повредить монархии, я смиренно прошу отметить, что этот брак превратит меня обратно в счастливого человека, который любит свою работу и отдает все свои силы на благосостояние монархии. И я смогу делать это гораздо лучше, чем если бы я прожил свою оставшуюся жизнь несчастным, одиноким человеком, обуреваемым несбыточными желаниями и стремлениями… Я прошу Ваше Величество поверить, что в этой сложной ситуации я лишь стремлюсь сделать все от меня зависящее, но для этого я должен иметь возможность чувствовать себя счастливым. Поэтому я прошу Ваше Величество дать позволение на то, чтобы в мою жизнь пришло счастье, разрешить этот брак… В свою очередь я буду стремиться быть для Вашего Величества твердой и верной опорой в той мере, в которой Ваше Величество повелит. Я никогда не делал ничего против Вашего Величества открыто или тайно. Это позволяет мне надеяться на милость сердца Вашего Величества, что может даровать мне счастье».

Появившийся призрак того, что еще один наследник Габсбургов мог решиться на самоубийство из-за несчастного романа, заставил в конце концов Франца Иосифа действовать. В течение мая он встретился с рядом официальных и должностных лиц, обсуждая возможные варианты; 12 июня он собрал всех старших эрцгерцогов дома на срочное совещание, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Пока он был противником этого брака, но его племянник полон решимости идти до конца; если так будет продолжаться и дальше, Франц Иосиф может согласиться на этот союз и установить сроки. Если все оставить как есть, то Франц Фердинанд, как он раньше говорил, будет просто ждать его смерти и сделает Софию императрицей после его смерти. Чтобы этого избежать, необходимо было внести изменения в Фамильные статусы Габсбургов в части, оговаривающей для императрицы равный статус с супругом.

Если внести такие изменения, то император смог бы позволить этот брак, но только на определенных условиях, а именно — как морганатический. Хотя это тоже представляло определенную проблему. В венгерском законодательстве не существовало понятия неравного брака. Могло возникнуть очень неловкое положение: Франц Фердинанд мог стать в один прекрасный день правящим императором с неравной ему по положению супругой-императрицей и детьми, исключенными из Императорского дома Австрии. Но София была бы коронована как королева Венгрии, а значит, их дети получили бы право претендовать на престол в Будапеште. Такое положение могло окончательно разрушить монархию, разделив ее между ближайшими родственниками Франца Фердинанда по мужской линии в Австрии и его морганатическими потомками в Венгрии. После долгих переговоров венгерские чиновники согласились признать морганатический брак при условии, что эрцгерцог признал бы неравный статус его жены и отказался бы от права наследования для своих детей. Все юридические лазейки были теперь закрыты.

О Франце Фердинанде в процессе этих обсуждений совсем забыли. «Я схожу с ума и в полном отчаянии», — писал он Беку. Затем 23 июня он получил вызов от императора для обсуждения ситуации. В ходе этой встречи Франц Иосиф ознакомил своего племянника с новыми изменениями в Фамильном уставе. Венгерские премьер-министры согласны были одобрить этот союз, если он будет иметь форму морганатического брака. Теперь, если эрцгерцог настаивает на женитьбе на Софии, он потеряет право наследования, а если намерен ждать смерти императора и жениться потом — все равно, благодаря новым изменениям, внесенным в уставы, брак будет считаться неравным. Если эрцгерцог по-прежнему тверд в намерении сделать Софию своей женой, то единственным вариантом для него был теперь морганатический брак. Но прежде чем это могло произойти, эрцгерцог должен принести клятву, что никогда не попытается изменить статус своей супруги или предоставить права наследования для их будущих детей. Франц Фердинанд с неохотой, но согласился на эти условия, которые навсегда приговорили его жену и детей на существование в тени обеспокоенных Габсбургов. В будущем это было чревато проблемами, но счастливый Франц Фердинанд не задумывался об этом. «Ваш Франци просто сошел с ума от радости! — писал он Софии. — Только представь себе, Софи: Его Величество оповестил меня сегодня в два часа дня, что разрешает назначить мне свадьбу на 1 июля, в Рейхштадте. Ура! Ура! Ура! Это означает, что вечером 29-го я упаду в твои объятия! И потом все завершится в Рейхштадте».

«Я надеюсь, племянник, — предупредил его император, — что вы никогда не будете жалеть об этом». В частных беседах Франц Иосиф выглядел удрученным и подавленным этим «совершенно немыслимым» и «чудовищным» поворотом событий. Как отмечал один придворный, император считал себя «избранным хранителем славы и репутации своего Дома, Дома, который занял ведущие позиции в Европе более 600 лет назад». Он возмущался, что его вынудили согласиться на этот брак, и эта обида создала между ним и племянником пропасть, «которая не могла быть преодолена».

Отречение произошло через пять дней, холодным мокрым утром 28 июня. Франц Фердинанд прибыл во дворец Хофбург в закрытом экипаже, выглядел бледным и серьезным и был одет в белый мундир кавалерийского офицера. Он прошел в зал, где молча стояли эрцгерцоги в ожидании своего императора; даже Отто и Фердинанд Карл не заговорили со своим братом. За несколько минут до полудня вошли Франц Иосиф и члены тайного совета. Придворные, министры, дипломаты, депутаты парламента, а также клирики стали свидетелями своеобразной церемонии. Франц Иосиф, стоящий на помосте под пурпурным навесом, заявил: «…Руководствуясь своим стремлением предоставить моему племяннику новые доказательства моей особой любви к нему, я согласился на его брак с графиней Софией Хотек. Графиня происходит из знатного рода, хотя и более низкого по положению; согласно обычаям нашего Дома, ее семья не может быть равной по положению для заключения брака. Так как равноценный брак возможен только с женщиной из Дома, равного нам, этот брак должен рассматриваться как морганатический союз, а детям, которые могут появиться в его результате милостью Божьей, не могут быть предоставлены права членов Императорского дома. Следовательно, эрцгерцог должен принести клятву в том, что он признает все это, что он признает свой брак с графиней Хотек как морганатический, признает, что брак не может рассматриваться как брак между равными по положению, и признает, что родившиеся дети не могут рассматриваться как законные дети, обладающие правами членов нашего Дома».

Министр иностранных дел Голуховский зачитал декларацию эрцгерцога: «Мы чувствуем себя обязанными заявить, что наш брак с графиней Софией Хотек не является браком между равными и браком в соответствии с законами, но морганатическим союзом, и должен рассматриваться как таковой сейчас и во все времена. Как следствие, ни наша жена, ни наши дети, которые с благословления Божьего могут произойти от этого брака, ни их потомки не могут претендовать на права, почести, титулы, гербовые щиты или привилегии, которые предоставляются женам и детям эрцгерцогов, заключивших равный брак в соответствии с Фамильными уставами… Мы заявляем, что это наша настоящая декларация, смысл и значение которой мы полностью осознаем, является обязательной к исполнению на все времена и распространяется на нашу жену, ее детей и их потомков. Кроме того, мы обещаем, что не будем никогда предпринимать каких-либо действий, направленных на ослабление и растворение обязательной силы настоящего заявления».

Франц Фердинанд приблизился к алтарю в центре зала, рядом с которым стояли принц архиепископ Венский кардинал Антон Грюсха (Anton Grüscha) и первый принц Венгрии кардинал д-р Лоренс Шлаух. Сняв перчатку с правой руки, он положил ладонь на декларацию, лежащую под распятием, и торжественно поклялся соблюдать все ее положения. Перекрестившись, он отошел от алтаря. Все было кончено меньше чем за тридцать минут.

Теперь только два дня отделяли Франца Фердинанда и Софию от брака. Эрцгерцог собрал некоторые вещи, заранее готовясь покинуть Вену, и со слезами благодарности попрощался с Беком. Вечером должны были начаться торжества, предшествующие бракосочетанию наследника престола: фуршеты, банкеты, праздничное шествие по улицам города в окружении ликующих людей и сложная церемония в соборе Св. Августина под руководством кардинала архиепископа Венского и в присутствии императора и членов императорской семьи.

Традиция, пышность и церемония — но не для Франца Фердинанда и Софии Хотек. Их свадьба проходила даже не в Вене: эрцгерцогиня Мария Тереза предложила для проведения свадьбы свою летнюю резиденцию — замок Рейхштадт (ныне Закупи), мрачную крепость в Северной Богемии, больше известную как место, где жил Франц Фердинанд после своего отказа от трона в 1848 г. Узнав, что Монтенуово запретил любые праздничные мероприятия, она попросила местных жителей, чтобы они украсили свои дома флагами и гирляндами. Как всегда мстительный, Монтенуово распорядился о том, чтобы местные чиновники не приветствовали герцога, как принято, когда его поезд остановился на маленькой станции города. Даже кардинал архиепископ остался в Вене, не решившись совершить обряд, чтобы не вызвать императорского неудовольствия.

Франц Иосиф с трудом согласился на этот союз. Считая, что эта свадьба принижает достоинство Дома Габсбургов, он отказался на ней присутствовать и вместо этого уехал в Бад-Ишль вместе со своей госпожой Катериной Шратт. Пребывая в решимости наказать эрцгерцога и сделать его свадьбу как можно более унизительной, император позволяет Монтенуово предпринять очередные нечистоплотные шаги, чтобы спровоцировать конфликт среди Габсбургов. 19 июня умерла Жозефина Гогенцоллерн, баденская принцесса, находившаяся в родстве с правящей немецкой династией. Хотя Австрийский двор никогда раньше ее никак не выделял, теперь был установлен двенадцатидневный траур, в течение которого членам императорской семьи запрещалось участвовать в каких-либо праздничных мероприятиях. День, на который была намечена свадьба, попадал в этот период скорби, что гарантировало, что ни один из членов династии не сможет присутствовать на церемонии.

Несмотря на все это, Франц Фердинанд все же надеялся, что его братья и сестры поддержат его. Но ни Отто, ни Фердинанд Карл не присутствовали на свадьбе; его сестра Маргарита, герцогиня Вюртемберг, также осталась в стороне. «Мне было очень жаль его», — так писал Бек, комментируя отсутствие на свадьбе членов семьи герцога. Единственными присутствовавшими на торжествах в Рейхштадте родственниками, рискнувшими навлечь на себя гнев императора, были две его единокровных сестры и Мария Тереза. В субботу, 30 июня, когда его поезд подошел к станции, они были там и приветствовали эрцгерцога. Выполняя инструкции, полученные из Вены, на вокзал не явился и губернатор провинции, только городской мэр, нервничая, шагнул навстречу эрцгерцогу, приветствуя наследника трона. И хотя не было никаких официальных указаний, жители города украсили свои дома флагами и выстроились вдоль улиц, чтобы выразить поддержку эрцгерцогу на его пути в замок. Несколькими часами позднее София прибыла в поместье Карла Хотека в Гросспрейсене; во дворе замка группа школьников исполнила новобрачным любовную серенаду, а на семейном обеде Мария Тереза произнесла тост за своего пасынка и Софию, даря ей изящный футляр для драгоценностей, принадлежавший когда-то покойной матери Франца Фердинанда.

Ухватившись за настроения людей вокруг этой современной романтической сказки, репортеры развлекали своих читателей картинами счастливого финала. Это был «Триумф любви» с «Принцем-рыцарем» и его Золушкой. Эрцгерцог «вступил в морганатический союз с избранницей своего сердца» — беспрецедентный союз для наследника Габсбургов. «Тот, кто борется за свою любовь, — утверждали чешские газеты, — кто отказывается отдать то, что ему дорого, несмотря на все противодействие, — такому человеку можно смело доверять, ибо он будет защищать все ценное для него с такой же энергией». Что касалось Софии, то венская «Новая свободная пресса» писала: «Графиня Хотек никогда не будет носить корону на своей голове, но ей придется ощущать все колючки этого венца, так как она не сможет остаться в стороне от бремени ее мужа».

Воскресенье 1 июля 1900 г. в Рейхштадте выдалось серым и дождливым. В половине одиннадцатого утра под звон колоколов на башнях замка началось праздничное шествие к часовне. Эрцгерцог был в парадной белой форме генерала кавалерии, которую украшали ордена Золотого руна и Большой крест ордена Святого Стефана. Его сопровождали приемная мать и две его сестры. За ними следовала София. Опасаясь того, что его карьера государственного служащего могла пострадать, ее брат Вольфган, испытывая большую неловкость, сказал, что не сможет присутствовать. Вместо него она шла под руку со своим двоюродным братом и бывшим опекуном принцем Алоисом Лёвенштейн-Вертгейм-Розенбергом и в сопровождении ее племянника Карла Хотека в качестве главы семьи.

София, как писали газеты, выглядела «восхитительно красивой» и даже похожей на юную «девочку». Она была одета в белое атласное платье, украшенное шелковой вышивкой, оборками из шифона, кружевами и лентами, а также гирляндой из мирта и флердоранжа. Ее голову украшал венец из оранжевых цветов, а поверх него — бриллиантовая диадема, подарок императора на свадьбу, на шее — ожерелье из жемчуга и бриллиантов. Лицо прикрывала вуаль из тюля и старинных кружев, сзади тянулся семифутовый парчовый шлейф. В руках она несла созданный в Праге букет из лилий, мирта и флердоранжей.

Когда процессия вошла в часовню Святого Франциска и Святого Серафима, торжественно грянул орган. Музыка взлетела под своды часовни, отразилась от сводчатого потолка и фресок и вернулась к собравшимся, среди которых оказались не блестящие Габсбурги и придворные, а городские чиновники и служащие замка. Декан Вильгельм Хикиш, духовник Марии Терезы, стоял у мраморного алтаря, состоящего из двух колонн, который украшали пальмы в горшках и полевые цветы, собранные местными школьниками. Декан объявил: «Настал час, когда заветные желания ваших сердец осуществятся в неразрывной связи, через которую создастся ваш союз». Франц Фердинанд и София обменялись брачными обетами и клятвами, голоса их звучали громко и ясно. Декан благословил кольца, которые «являются залогом вашего безмятежного семейного счастья». «Эти кольца стали свидетелями самых теплых пожеланий миллионов людей и особенно тех, кто стоит сейчас рядом с вами». Последовали молитвы и гимны, поздравления присутствующих. Газеты писали, что свадебная церемония прошла «без придворного церемониала, без помпы и показной роскоши» и носила «максимально простой характер».

К полудню все закончилось. Участники сделали несколько фотографий в угловой комнате замка на первом этаже и приступили к завтраку. Эрцгерцог сидел в середине длинного стола, София справа от него, его сводная сестра Мария Аннунциата по левую руку, а напротив молодоженов — Мария Тереза. Группа офицеров из 94-го пехотного полка пела серенады и налегала на салат, жареную оленину, спаржу и шампанское. Практически единственным признаком того, что это была императорская свадьба, стал национальный гимн, который в конце исполнили гости праздника.

Свадьба Франца Фердинанда и Софии. 1900 г.

Хотя Франца Иосифа не было на свадьбе, он сделал так, что его присутствие ощущалось. Он оставил распоряжение для своего министра иностранных дел, чтобы тот послал телеграмму, составленную его адъютантом от его имени, словно бы демонстрируя этим, что личное письмо будет слишком большим знаком одобрения. В один прекрасный день Франц Фердинанд взойдет на трон как император Габсбург-Лотарингского дома, но не София. Она не сможет разделить не только положение мужа, но даже его имя. «Я искренне хочу поздравить с повышением морганатическую жену моего племянника, — писал император, — теперь вы присоединяетесь к древнему, свободному от налогов, аристократическому роду Гогенбергов и получаете статус «Fuerstliche Gnaden» (меньше, чем титул «Высочество», примерный эквивалент английскому «Ваша Светлость»).

Вежливый язык этого безличного послания не мог скрыть заключенную в нем острую, как нож, иронию: напоминание Софии о ее положении морганатической супруги. В 1245 г. Анна Гогенберг оставила свой родовой замок в Южной Германии и вышла замуж за главу семьи Габсбургов, став родоначальницей зарождающейся династии. Именем Гогенберг пользовался Франц Фердинанд, когда путешествовал инкогнито и не хотел быть узнанным как один из Габсбургов. Смысл, вложенный в послание императором, был ясен: София и ее возможные будущие дети навсегда будут связаны с этим именем ее мужа и таким образом отстранены от его императорского наследия.

Дождь все еще шел, когда два дня спустя молодые сели в карету и отправились на вокзал. София, одетая в легкое летнее платье и черную соломенную шляпку, благодарила школьников, бросающих полевые цветы в проезжающую мимо них карету. Пара поблагодарила мэра и села в поезд, чтобы провести свой медовый месяц в замке эрцгерцога Конопишт в Богемии. Как признавался Франц Фердинанд Беку, это был «самый счастливый день в нашей жизни».

В течение двух недель молодожены блаженствовали в Конопиште, радуясь своей победе. Через неделю после свадьбы Франц Фердинанд писал своей мачехе: «Мы оба несказанно счастливы и обязаны этим прежде всего вам. Где бы мы были сегодня, если бы вы так благородно и трогательно не взяли бы нас под свое крыло! Мы никогда не перестанем выражать вам благодарность, и эта благодарность безгранична. Мы не можем предложить вам взамен ничего, кроме нашей полной уверенности в том, что вы проделали такой важный для нас труд и сделали двоих ваших детей счастливыми на всю оставшуюся жизнь… Софи — это сокровище, и я безмерно рад ему! Она может так хорошо заботиться обо мне; я в отличной форме, здоров и намного меньше нервничаю. Я словно бы заново родился. Она обожает вас и постоянно говорит о вашей любви и доброте. Я имею твердое внутреннее ощущение, что мы оба будем несказанно счастливы до конца наших дней. Милая, добрая мама, вы были совершенно правы, решив помочь мне! Всемилостивый Господь, которому мы молимся с Софи два раза в день в церкви, обязательно вознаградит тебя, моя добрая мама, за все, что вы для нас сделали. Я обнимаю тебя и моих сестер, целую ваши руки, навечно ваш самый верный и любящий сын Франци».

Пара проводила свои дни в замковом саду, прогуливались вдоль Ober Kreuzweg. Так называлась улица в Дрездене, где скрывалась София со своей сестрой от негодования, вызванного ее любовным романом с эрцгерцогом, но эта улица была и символом упорной борьбы за их союз. Через две недели они покинули Конопишт и переехали в охотничий домик рядом с Лёллингом в Каринтии. Насколько возможно, они старались сохранять инкогнито, путешествовали по окрестным деревням, ходили на мессы и устраивали пикники в лесу среди ничего не подозревающих других парочек.

Но идиллия не могла продолжаться вечно. Те же венские газеты, что писали о их романтическом союзе как о торжестве любви, обратились к очередному королевскому скандалу в Европе. В разгар медового месяца Франца Фердинанда и Софии король Сербии Александр объявил о своей помолвке с фрейлиной своей матери Драгой Машин. Она была простолюдинкой, с сомнительной репутацией и считалась совершенно не пригодной на роль королевы-консорта. Журналисты, которые воздерживались раньше от осуждения морганатического брака Франца Фердинанда, сейчас выплеснули весь свой яд и проводили параллели между Софией и Драгой. Бездушные хроникеры спрашивали — как мог король жениться на той, кто гораздо ниже его по положению? Александр, выбрав себе такую неподходящую супругу, наносил удар по самому благородству престола. Он заботился больше о личном счастье, чем о долге. Франц Фердинанд, прочитав сообщения, содержащие тонко завуалированные нападки на его собственный брак, хотел жаловаться Францу Иосифу, но София остановила его, указывая на то, что они сами покажутся тогда слишком чувствительными и ранимыми.

В сентябре Франц Фердинанд и София приехали в Вену, остановившись на первое время во дворце Бельведер. Одно из красивейших зданий города в стиле барокко, это архитектурное чудо начало свою жизнь как летняя резиденция принца Евгения Савойского, высокопрофессионального наемника, спасшего Вену от завоевания турками. В начале 1717 г. архитектор Иоганн Лукас фон Хильдебрандт преобразовал уходящий вниз участок города в ослепительный дворцовый комплекс. Одноэтажный павильон с комнатами в строгом классическом стиле, получивший название Нижний Бельведер, располагался в нижней части комплекса. Строгая сдержанность этого места постепенно исчезала в поднимающихся по склону садах, с посыпанными гравием дорожками в тени раскидистых лип, мраморными скульптурами и живописными партерами, каскадами водопадов, впадающих в бассейны, становясь все более величественной по мере приближения к яркому Верхнему Бельведеру. Он располагался на вершине холма, доминируя над всей окружающей местностью. Его окна обрамляли кариатиды и резные колонны, а по краям размещались укрытые куполами беседки; фасад из бледного камня гармонировал с покрытой медью крышей, приобретшей со временем зеленоватый оттенок. Все это было настолько впечатляющим, что мало кто решался жить здесь на протяжении прошедших веков: последний раз Габсбурги пользовались этим дворцом в 1770 г., когда императрица Мария Терезия давала здесь прощальный ужин для своей младшей дочери Марии-Антуанетты как раз перед ее отъездом, чтобы стать злополучной королевой Франции.

Роскошный интерьер скрывался и за стенами дворца. Великолепная двойная лестница из белого мрамора поднималась между огромными фигурами херувимов и богато украшенными черными коваными фонарями. В центре дворца был Мраморный зал, его стены из красного мрамора украшали золоченые пилястры, а с высокого потолка спускались сверкающие хрустальные люстры. Пройдя через двери Французского входа на балкон над садом, взгляду открывалась панорама окружающего города с множеством церковных шпилей, за которой, казалось, угадывались далекие зеленые холмы Венского леса. Все три этажа дворца наполняли превосходные комнаты и залы, украшенные аллегорическими рельефными изображениями, потолками, расписанными в стиле trompe l’oeil («обман зрения»), с изображениями битв древних богов и полами с инкрустацией из редких и контрастных пород дерева.

Строгий и элегантный, наполненный отзвуками героического прошлого, дворец был замечательным. Но для проживания семьей дворец Бельведер не являлся самым комфортным местом. Франц Фердинанд потратил два года на его реставрацию, провел центральное отопление и электричество, установил современную сантехнику и ванные комнаты, и в сентябре 1900 г. дворец был готов для встречи его невесты. Потолки в частных апартаментах, выходящих окнами в сад, были снижены, чтобы комнаты стали более уютными и пара могла располагаться в любой из них, в зависимости от настроения и времени суток. Диваны и кресла в стиле неорококо были не совсем уместно обтянуты кожей или покрыты ярким английским ситцем и восточными коврами, пальмы в горшках боролись за лидерство с дамасским узором стен; столы заполняли фотографии в рамках, настольные лампы под балдахином и различные предметы викторианского bric-á-brac («брик-а-брака»). Все было выполнено в лучшем буржуазном вкусе, вполне комфортно, и совершенно неуместно в комнатах, исполненных в стиле барокко.

Император приехал сюда в начале сентября, чтобы осмотреть ремонтные работы и, что еще более важно, встретиться с женой своего племянника. «Все прошло достаточно хорошо, — писал Франц Иосиф. — Она была естественна и скромна», — признавался он и недобро добавлял, что София «не выглядела слишком молодой». Этот визит стал началом бурных и достаточно сложных отношений, где личное радушие сменялось династическим неодобрением, которые затрагивали практически все стороны жизни Франца Фердинанда и Софии. В эти первые дни императора все еще возмущал этот брак, который он считал нежелательной и вынужденной уступкой. Говорят, что когда он упоминал Софию, он называл ее «женщина из Бельведера» и даже якобы однажды признался: «Этот брак разрушает мою старость. Если бы я мог, я бы признал его недействительным».

«Некоторые люди, — писал один придворный, — видят в Софии злоумышленницу против древнего Императорского Дома». Два брата Франца Фердинанда, Отто и Фердинанд Карл, пытались делать вид, что Софии просто не существует, избегая любых ситуаций, где они могли бы вынужденно с ней встретиться. Дамы из императорской семьи были особенно жестоки, настаивая на том, что София «проложила себе путь в круг элиты, к которой она, естественно, не принадлежит». Как замечал один историк, «они относились к Софии как к простой фрейлине, которая вызвала к себе внимание Двора и его гнев за то, что поймала в свои силки наследника трона. Они вели себя с ней как с обычной фрейлиной, унижая ее». Эти властные женщины играли в злые игры. Когда София давала обед или устраивала небольшой прием, эрцгерцогиня немедленно назначала на этот же вечер крупное мероприятие. Согласно этикету, это заставляло гостей Софии отказываться от ее приглашения.

Только бывшая наследная принцесса Стефания сохраняла дружеские отношения с парой возлюбленных. Ее дочь Элизабет заработала «фанатичную ненависть и глубокое презрение» за то, что распространяла «злобные слухи и грубые сказки». Она жаловалась, что однажды, когда они обе присутствовали на одном аристократическом приеме, ей пришлось столкнуться с Софией. Она подчеркнуто грубо сокрушалась: «Только представьте себе! Она наклонилась через меня!» Эрцгерцогиня Изабелла также была не склонна прощать Софию, считая ее выскочкой и делая все возможное, чтобы увидеть ее лишенной всего.

Различные слухи о молодоженах ходили по всей Вене, и в большей степени они были иронично отрицательными. Одна популярная история утверждала, что однажды полиция гонялась за попугаем, залетевшим в город. К своему ужасу, они слышали, как птица периодически извергала потоки ругательств, называя эрцгерцогиню «шлюхой» и сокрушаясь, что император «будет, видимо, жить до ста лет». Молва считала, что попугай скорее всего сбежал из Бельведера, где Франц Фердинанд и София и научили птицу ее своеобразному словарному запасу.

Такие нелепые истории способствовали публичным оскорблениям, которые посыпались на супругу Франца Фердинанда. Один из авторов назвал их «методом мелких уколов», но эти «мелкие уколы» оказались ножевыми ранениям для беззащитных Франца Фердинанда и Софии. С молчаливого согласия императора руководил этими действиями непопулярный принц Альфред де Монтенуово. Как обергофмейстер двора Франца Иосифа, Монтенуово был категорически против этого брака, сделать уже ничего не мог, но и не старался изменить сложившееся у него мнение. Кроме того, что Монтенуово распускал слухи о том, что эрцгерцог был не первым, с кем графиня разделила постель, он распространял и официальные фотографии новой принцессы Гогенберг. По его указанию чиновники его кабинета предварительно ретушировали эти фотографии так, что Софии на них прибавляли морщин и старались сделать ее как можно более непривлекательной.

Монтенуово строго придерживался известного испанского этикета Габсбургского двора, реликвии былой славы правящей династии Европы, выгодно используя его, чтобы оправдать наносимые им унижения, объясняя их простым соблюдением архаичного протокола. Когда Франц Фердинанд высказал как-то некоторые возражения, Монтенуово ответил грубо: «Ваше Императорское Высочество, несомненно, милостиво согласится с тем, что я никогда не стеснялся отвечать на все вопросы, которые лежат в моей компетенции, и стоял на своих убеждениях… Если и возникали конфликты, то в основном из-за действий Вашего Высочества… Я должен помнить о том, что являюсь высшим должностным лицом дворцовой элиты… Я упоминаю об этом только для того, чтобы объяснить Вашему Императорскому Высочеству, что эти вопросы затрагивают мою совесть и мое чувство долга, и попросить Ваше Императорское Высочество не делать мне замечаний».

Это отношение задало тон и для правил, установленных Монтенуово для Софии и регулирующих ее жизнь. Как морганатическая супруга она была лишена почти всех привилегий, которыми обладали другие жены Габсбургов; в тех немногих случаях, где были сделаны уступки, они были преподнесены таким образом, что лишь подчеркивали ее неравное положение. Софии не разрешалось появляться с мужем на публике. Если он ходил смотреть гонки, присутствовал при открытии музея, осматривал завод или посещал школу, ей приходилось оставаться дома или быть в стороне, не попадаясь на глаза и скрываясь в тени. Если почетный караул салютовал Францу Фердинанду, она понимала, что к ней это не относится, что она как морганатическая супруга не имеет права на приветствия, обращенные к Габсбургам. Если в честь эрцгерцога играл национальный гимн, она знала, что он звучит не для нее, так как она не член императорской фамилии. Если какие-либо должностные лица обращались к ее супругу с приветственным обращением или докладом, Софии не позволялось стоять рядом с ним, и создавалось впечатление, что она гарантированно исключена из официального признания. Францу Фердинанду были воспрещены какие-либо упоминания его супруги в официальных обращениях. Софии запрещалось посещать вместе с Францем Фердинандом гонки, так как ее положение было признано несоответствующим, чтобы разделить вместе с ним место в императорской ложе.

Монтенуово также лишил Софию возможности быть в императорской ложе в театре, опере, балете, на концертах симфонической музыки — на всех важнейших событиях венского зимнего сезона. Смотрелось очень торжественно и великолепно, когда Габсбурги прибывали в Императорский оперный театр, поднимались по собственной лестнице из алебастра, между огромными канделябрами из мрамора и бронзы, и занимали свои места в белоснежной, украшенной золотом императорской ложе. Но не для Софии. Так как ей было запрещено быть в императорской ложе, Софии приходилось садиться в другом месте. Она не могла даже сидеть в относительной близости от своего мужа: двадцать шесть рядов амфитеатра были прерогативой членов высшего общества. Даже при посещении частного театра она не могла сидеть рядом со своим мужем и быть с ним на равных.

Габсбурги ехали в экипажах с золочеными спицами, как и иностранные дипломаты, актеры и певцы по императорским контрактам, и даже репетиторы императорских детей. Но императорские кареты были не для Софии. В Вене ей даже не разрешалось ездить вместе с мужем на одном транспорте. Она могла путешествовать только в вагонах, предназначенных по статусу для фрейлин Императорского двора, — неприятное напоминание о прежней должности.

Почетный караул в парадной форме всегда стоял на страже в Бельведере, когда там присутствовал Франц Фердинанд. Когда он ненадолго покидал дворец для встреч или других дел, Монтенуово сразу многозначительно отзывал караул. Хотя София и оставалась во дворце, но императорский двор считал ее недостойной для своих охранников.

Когда ее муж давал официальный прием или ужин, даже в уединенном Бельведере, Софии было запрещено на нем присутствовать. Дипломаты, члены королевских семей других стран, правительственные чиновники — все считали, что София недостаточно соответствует тому, чтобы быть им представленной. Нельзя сказать, чтобы ее отсутствие всегда проходило незамеченным. Монтенуово распорядился, чтобы за обедом для нее всегда было оставлено место и положены столовые приборы, причиняя таким образом постоянную незаживающую рану в гордости Франца Фердинанда и его любви к своей жене.

Осенью 1900 г. шах Персии прибыл в Вену, и сопутствующий этому визиту бал ознаменовал собой первое официальное появление Софии при дворе в качестве замужней женщины. Это исключительное событие стало поводом для разговоров по всей Вене. Но Монтенуово не закончил своей войны против пары, и бальный зал стал ареной боевых действий. «Не позволь ей считать, что она одна из нас», — якобы предупредила эрцгерцогиня Монтенуово, но он и сам не собирался допустить такой возможности.

Старинный дворец Хофбург был залит светом. Счастливчики, оказавшиеся среди приглашенных, поднимались по малиновой ковровой дорожке мраморной лестницы, вдоль которой выстроились солдаты почетного караула, и оказывались в огромных залах с колоннами, «настолько огромных, что казалось, что у них нет ни стен, ни потолков». Сложный аромат роз и орхидей наполнял воздух. Шелковому шелесту модных платьев вторили яркие мундиры офицеров, украшенные золотой тесьмой и отороченные соболем и лисой; в свете тысячи свечей хрустальных люстр переливались бриллиантовые ожерелья и сверкали ордена и медали.

Внезапно появился Великий мастер церемоний, облаченный в свой алый мундир, и громко стукнул в пол посохом из слоновой кости и серебра, возвещая тишину. Собравшиеся согнулись в поклонах и реверансах перед появившимся императором. Традиционно он должен был бы сопровождать мачеху Франца Фердинанда Марию Терезу как главную даму страны и мать наследника, но ни она, ни ее дочери, ни Габсбурги, поддержавшие и присутствовавшие на свадьбе эрцгерцога, не были приглашены. Вместо этого он вышел под руку с эрцгерцогиней Изабеллой, как знак его благоволения к ней, что многими было воспринято как несомненное доказательство его непринятия брака. Следующим следовал шах, за ним Франц Фердинанд и ведущие эрцгерцоги Императорского дома, эрцгерцогини, управительница гардероба предыдущей императрицы, герцогини, принцессы и вдовы из равных Домов, королевские дети, рожденные в равных по положению Домах, и наконец София в бриллиантовой диадеме, подаренной ей императором. Ей не было позволено сопровождать мужа, и она шла под руку с камергером двора. Эрцгерцогини и дамы, равные по положению с Императорским домом, шли по правую сторону в этом эскорте; София шла с левой стороны, что указывало на ее неравный статус. Монтенуово добавил последнюю каплю в унижение Софии перед двором. Двойные двери входа в зал были широко открыты, когда заходили члены императорской семьи; когда очередь дошла до Софии — одна из дверок была демонстративно закрыта, указывая, что она не имеет права на оказание такой любезности, и чтобы войти, ей пришлось повернуться боком.

Непредвиденными последствиями этих мелких унижений, как рассказывает правнучка, принцесса София, стало то, что принцесса Гогенберг оказалась окруженной вниманием и сочувствием многих. Она не показывала никаких признаков смятения и шла по залу с такими спокойствием и грацией, что даже ее самые отъявленные враги были поражены. Франц Фердинанд молча наблюдал все эти сцены, сжимая и разжимая кулаки в бессильной ярости.

Этот спектакль продолжился через несколько дней, когда Софии разрешили присутствовать в банкетном зале; Монтенуово постарался и тут сделать все возможное, оставив ей место между Изабеллой и Марией Кристиной. Гости, собравшиеся в зале, видели, как одна из створок массивных дверей закрылась при приближении Софии; она остановилась в замешательстве на несколько секунд, румянец смущения распространился по всему лицу, затем она резко развернулась и покинула дворец. Францу Фердинанду она сказала, что ей стало плохо. Только вернувшись в Бельведер, София поведала эрцгерцогу правду: подойдя к входу в зал, она осталась одна, с ней не было ни камергера, ни офицера эскорта, чтобы сопроводить ее в зал, и, испытывая стыд, она развернулась и ушла. На следующее утро пара стремительно покидает Вену. Но вспыльчивый Франц Фердинанд написал гневное письмо Монтенуово, в котором предупредил его воздерживаться в дальнейшем от подобных действий, и напомнил ему, что его собственные предки были бастардами, узаконенными лишь в последующем морганатическом союзе.

Теперь Монтенуово притворно показывал, что он оскорблен. Он побежал к императору и рассказал, что наследник престола унизил его, и пригрозил подать в отставку. Он утверждал, что допустил лишь небольшую ошибку. По просьбе Франца Иосифа он написал письмо, в котором принес свои извинения, но все полномочия были оставлены за Монтенуово и он не понес наказания. Имея императора на своей стороне, он даже не пытался в дальнейшем скрыть своей нелюбви к паре, открыто отзываясь о Софии как о простой «фрейлине».

По всей видимости, не Франц Иосиф придумывал все эти мелочные правила в отношении Софии, но он предоставлял полную свободу действий в их разработке Монтенуово. Император неоднократно утверждал, что, даже если бы и хотел, он уже просто слишком стар, чтобы лично разбирать все эти ограничения протокола. Когда после очередного произошедшего инцидента Франц Фердинанд пришел в ярость, София попыталась успокоить его: «Император просто слишком стар и немощен». София всегда старалась избежать возникновения вражды между императором и племянником. Правнучка Франца Фердинанда и Софии принцесса София видела императора человеком «с узким кругозором, упрямым, очень боявшимся совершить ошибку, если изменит какие-то правила и постановления». «Но я не думаю, что он был мстительным», — добавляла она.

Наверное, это действительно так. Но император вполне мог смягчить эти правила; его последующие уступки Софии показали, что он не был таким уж заложником традиций и этикета, как это часто изображают. Он редко вмешивался в деятельность Монтенуово, но многие придворные отмечали, что Франц Иосиф лично одобрял как большие, так и малые распоряжения, касающиеся жизни императорского двора. Целый ряд таких распоряжений отдавался на его личное утверждение, и он принимал решение исключительно по собственному усмотрению.

А Монтенуово? Похоже, он был целиком поглощен навязыванием своих бесконечных ограничений. Многие авторы говорят о нем как о «простом заложнике существующей тиранической системы социальных отношений» и не стремящимся «специально оскорбить» Софию. Но это звучит не очень убедительно. Принц испытывал личную неприязнь со стороны Франца Фердинанда. Его действия против брака и рвение, с которым он распространял сплетни о Софии, и то, как он использовал против нее данную ему власть, показывают его как человека, подверженного мелочной ненависти. Он с упорством и злобой называл ее в частных встречах только как «фрейлина», словно одно упоминание имени Софии было равнозначно анафеме. К сожалению молодоженов, Монтенуово обладал властью, которую мог использовать им во вред. Их правнучка принцесса София считала, что Монтенуово «был достаточно замкнутым и делал только то, что ему велели, строго придерживаясь протокола, что позволяло ему чувствовать собственную значимость».

Что касается Франца Фердинанда, он, конечно, не предполагал, что императорский двор будет использовать морганатический статус его супруги, чтобы унижать ее. Конечно, он предполагал, что впереди ждут определенные трудности, но разве время не сможет смягчить их? Он, видимо, считал, что первоначальные протесты против его супруги быстро сойдут на нет после того, как Императорский двор сможет увидеть ее достоинства. А если и нет, то, положа руку на сердце, как долго еще сможет прожить его дядя? Еще несколько лет, болезненных лет, но и они в конце концов пройдут.

На что же надеялись Франц Фердинанд и София? Конечно, не на то, что она сможет стать императрицей, это понятно. Но вполне вероятно, они рассчитывали на то, что настанет время, когда все будут относиться с уважением к жене эрцгерцога. Это был вопрос уважения Софии как жены-консорта наследника престола. Слишком многие считают, что они надеялись избавиться от морганатического статуса в свое время, когда на самом деле это был вопрос соответствующего уважения и отношения. Когда этого не произошло, Франц Фердинанд пришел в ярость, говорили, что он якобы вел список тех, кто не оказывал Софии соответствующего уважения. «Они еще узнают меня, — писал он, — когда я стану императором!»

Понимание того, что положение Софии в Вене вряд ли улучшится, сильно угнетало Франца Фердинанда. Как говорил его друг, он «сильно страдал из-за условий, сложившихся в результате неравного брака». София, со своей стороны, старалась успокоить его. Она как-то призналась, что это для нее так важно потому, что она не могла видеть Франца Фердинанда, испытывающего душевные раны. Как бы то ни было, она внешне спокойно переносила оскорбления, наносимые ограничением ее прав. Ее правнучка принцесса Анита объясняет это спокойствие «ее, по сути, спокойным характером и глубокой верой в Бога. Она также никогда не была так больна, как он. Ее единственная цель заключалась в том, чтобы сделать его счастливым».

В начале 1901 г. София узнала, что беременна, и уехала в Конопишт для рождения первого ребенка. В среду 24 июля, когда у его жены начались схватки, эрцгерцог в волнении провел несколько часов, меряя шагами комнату за дверьми ее спальни. Софии было тридцать три года, и хотя при родах присутствовали ее сестра Антония, доктор по имени Лотт (Lott) и акушерка Кэролайн Вовед (Caroline Woved), Франц Фердинанд позже признался, что он был «полуживой от страха» на протяжении всех родов. Наконец плач ребенка возвестил, что все закончилось: у Софии родилась дочка. Роды были сложными, и молодая мать оказалась на неделю прикована к постели, а Франц Фердинанд ежедневно осыпал ее розами. «Простите, что я пишу с помощью карандаша, — объяснял он Айзенменгеру, — но я пишу сидя на кровати моей жены, ей уже лучше. Слава Богу, что все благополучно закончилось, хотя роды были трудными. Но д-р Лотт выполнил свою работу прекрасно, и мы в восторге от нашего малыша — он восхитительный и сильный ребенок». Эрцгерцогиня Мария Тереза примчалась в Конопишт и стала крестной матерью нового младенца. Девочку окрестили как София Мария Франциска Антония Игнатия Альберта, принцесса Гогенберг. В семье ее звали Маленькая София и Пинки.

София Гогенберг (1901–1990) — Маленькая София

После рождения дочери и лечения Софии в Вене Франц Фердинанд стал еще более возмущенным неподобающим отношением к его супруге. Столица была не самым лучшим местом для них с постоянными угрозами прервать сложившуюся идиллию. Эрцгерцог принял судьбоносное решение, которое только отдалило его от своих будущих подданных. Замшелый императорский двор ничего не мог дать для них и сулил только неприятности. Начиная с 1901 г. эрцгерцог и его принцесса старались проводить как можно меньше времени в Бельведере и появлялись там только тогда, когда это требовали официальные обязательства. Вместо этого они нашли утешение и смысл жизни в семейном кругу, закрывшись в нем от враждебного мира. «Моя Софи, — признавался эрцгерцог, — все для меня в этом мире. Она — моя радость и мое будущее. Я просто не могу себе представить свою жизнь без нее!»

29 сентября 1902 г. во время пребывания в Бельведере Софи родила второго ребенка. На этот раз это был сын, Максимилиан Карл Франц Майкл Хуберт Антон Игнатий Иосиф Мария, урожденный принц Гогенберг и, как и его сестра, обладавший после рождения правом на титул «Высочество». «Уважаемая леди и ее ребенок в добром здравии», — писала одна венская газета. У ребенка даже был крестный отец из Габсбургов — дядя Франца Фердинанда, эрцгерцог Карл Стефан. Во время крещения ребенка в маленькой часовне в Бельведере отец Лауренц Майер (Laurenz Mayer), священник из императорского дворца Хофбурга, бывший личный духовник императора и человек, обладающий религиозными и официальными полномочиями, сделал необдуманный комментарий, который принес Францу Фердинанду и Софии бесконечные неприятности. В каноническом праве, произнес Майер, нет ни одного положения, которое позволило бы отцу отказаться от прав еще не рожденного ребенка. Поскольку именно это сделал эрцгерцог в 1900 г., как продолжал дальше Майер, следовательно, его клятва недействительна и Макс имел право претендовать на престол. Эти безрассудные слова пронеслись по всей Вене и «бросили тень на Франца Фердинанда».

Максимилиан Гогенберг (1902–1962)

Сплетни вспыхнули с новой силой в 1904 г., когда 27 мая в Конопиште родился второй сын, Эрнст Альфонс Франц Игнац Иозеф Мария Антон. Никто не знал, что думать: будут ли эти сыновья править империей после своего отца? Высказывалось даже предположение, что папа римский мог признать недействительными обеты, данные Францем Фердинандом в 1900 г., и, таким образом, расчистить дорогу к трону для его сыновей. Эта идея повергла Франца Иосифа в ужас. «Я не могу не опасаться того, — якобы сказал он, — что когда я умру, мой племянник откажется от всех своих обещаний относительно права наследования его детей от этого брака и, таким образом, нарушит законную линию наследования престола. Едва ли нужно говорить о том, что это будет значить. В моем Доме будут посеяны семена раздоров».

Эрнст Гогенберг (1904–1954) — младший сын Франца Фердинанда и Софии

Эти слухи и спекуляции помещали одного человека в центр всего водоворота: Франца Фердинанда. Эрцгерцог не отказался от своих клятв именно потому, что это религиозные клятвы. Его «глубоко религиозные чувства, — настаивал Айзенменгер, — не позволят даже появиться такой мысли, как возможность нарушить присягу». Сейчас даже противники эрцгерцога соглашались в том, что он «был человеком чести и хорошим католиком, не способным нарушить клятву, данную на Библии». Когда спрашивали самого Франца Фердинанда, он давал такой же ответ: его детям предначертано быть аристократами, землевладельцами, «не имеющими материальных забот и умеющими радоваться жизни», — но не более того. Про «корону Габсбургов» эрцгерцог как-то сказал: «Это терновый венец, и нет никого из рожденных, кто был бы ему рад. Отказ от моего отречения никогда не будет даже рассматриваться!»

Но в тепличной атмосфере Венского двора реальные факты никогда не были препятствием для интриг и злобных сплетен. С самоизоляцией и уходом в частную жизнь Франца Фердинанда и Софии слухи процветали. Даже Айзенменгер признавался, что эрцгерцог стал «одним из самых ненавистных людей в Австрии». «Из темных уголков императорского дворца Хофбурга, — писал один венский аристократ, — устно и через страницы газет, неуловимые и всепроникающие слухи прокладывали путь к своим жертвам. Они подменяли собой факты и становились достоянием истории. Все попытки их опровержения были безжалостно раздавлены».

Из Венского императорского двора продолжали расползаться темные и зловещие слухи о мании величия и даже о безумии Франца Фердинанда и Софии. Сплетни утверждали, что Франц Фердинанд и София так часто отсутствовали в Вене потому, что эрцгерцог периодически оказывался тайно запертым в некоторых отдаленных своих убежищах. Говорили, что он проводил дни, что-то бубня себе под нос и играя в свои детские игрушки; что он стрелял из револьвера по мебели и часам; что он, как-то раз находясь в приступе ярости, располосовал мечом обивку вагона поезда, в котором он ехал; что он жестоко обращался со своими слугами и часто устраивал на них охоту; что половину прислуги в его доме составляли на самом деле врачи-психиатры.

Такой бред процветал среди Императорского двора. Но многие подобные сказки начинали казаться правдой именно потому, что эрцгерцог выглядел для людей таким далеким, а при редких своих публичных выступлениях он чувствовал себя явно неуютно. Ему не хватало того, как вспоминал Стефан Цвейг, «что важнее всего для тех, кто хотел завоевать истинную популярность в Австрии, — привлекательной внешности, природного обаяния и дружелюбия. Я частенько наблюдал его в театре. Он сидел в своей ложе — мощная, широкоплечая фигура с холодным, неподвижным взором. От него невозможно было увидеть ни одного дружелюбного взгляда, обращенного к собравшимся людям, ни бурных аплодисментов, обращенных к актерам после представления. Вы не сможете увидеть его улыбки или фотографии, на которой он бы выглядел расслабленным и непринужденным».

Франц Фердинанд не обладал талантом выглядеть на публике очаровательным принцем и не прилагал ни малейших усилий, чтобы завоевать популярность и признание. «Он никогда не мог заставить себя сделать даже малейшие поклоны в сторону репортеров прессы или других средств информации, от которых зависело формирование у людей благоприятного или отрицательного мнения, — рассказывал Чернин. — Он был слишком гордым, чтобы подавать в суд ради поддержания собственной популярности». Он не демонстрировал себя как преданного мужа и отца, или как человека либеральных идей, или как наследника, выступающего за обновление разваливающейся монархии. Поскольку он не любил говорить об этом, люди верили в то, что им казалось правдой. «Те, кто меня знает, — комментировал эрцгерцог, — никогда не поверят в неправду, а остальные узнают все сами в один прекрасный день».

Софии также не удалось избежать ядовитых сплетен. Слухи изображали ее «недалекой и злобной», тщеславной, «с жестокостью армейского сержанта» и «поглощенной снобистскими амбициями» в один прекрасный день увидеть на своей голове корону императрицы. Адъютант императора, барон Альберт фон Маргутти, вторя слухам, ходившим по императорскому двору о «властной жене» эрцгерцога, утверждал, что София «не собиралась мириться со своим статусом морганатической жены и ждала момента, чтобы изменить свое положение. Она прилагала для этого все свои силы, что не всегда сочеталось с приемлемой тактичностью».

Критики использовали малейший повод и раздували его до чудовищных размеров. Через несколько лет после брака император, путешествуя по Богемии, остановился возле Конопишта. Франц Фердинанд пришел, чтобы поприветствовать своего дядю. Вместе с ним была София, о чем не было предварительно сообщено. «Для любого наблюдателя было очевидно, — писал Маргутти, — что пожилой император ищет повода побыстрее закончить вынужденный разговор с Софией». Когда императорский поезд наконец отбыл, придворные начали, перебивая друг друга, высказывать «тревогу и опасения», вызванные неожиданным визитом Софии, приводя его в качестве доказательства ее истинных намерений. Старший адъютант императора граф Эдуард Паар даже сравнивал Софию с графиней Мирафиори, печально известной любовницей, а потом и морганатической супругой короля Италии Виктора Эммануила. Слухи о нелестном сравнении быстро дошли до Софии. «Это оскорбление для меня! — сказала она. — Вы не можете так говорить, граф. Я не Мирафиори!» По сравнению с коварной королевской фавориткой София была потерпевшей стороной, однако двор использовал этот случай против нее, настаивая, что ее «необузданное честолюбие и изворотливый ум покажут ей дорогу, как воплотить свои стремления в реальность».

Эти ложные обвинения, бросаемые Софии, стали со временем представляться многим реальным фактом. «Говоря о Софии справедливо, — писала ее знакомая Дейзи, принцесса Плеса, — я должна сказать, что верю в то, что она никогда не питала никаких политических или династических амбиций». И это была правда: София никогда не строила никаких хитроумных планов, чтобы получить власть для себя и своих сыновей, как и не стремилась оказаться в центре нежелательного внимания. Все, что она хотела, — сделать своего мужа и их детей счастливыми. Как рассказывает ее правнучка принцесса Анита, она «никогда не пыталась выставить себя вперед» и была осторожна в своих поступках, зная, что недоброжелатели всегда в поиске новых боеприпасов, которые они смогли бы направить против нее и ее мужа.

Франц Фердинанд не допускал ее до обсуждения политических решений. «Женщины, — утверждал он, — должны быть на кухне, за бокалом вина и в постели». Личный секретарь эрцгерцога Пауль Никич-Буль (Paul Nikitsch-Boulles) говорил, что София «никогда не имела такого сильного и довлеющего влияния на своего мужа, как приписывает ей молва. Эрцгерцог был слишком самоуверенным и полностью полагающимся на свое собственное мнение, чтобы позволить взглядам других людей влиять на него, даже его собственной горячо любимой жене. Мне представляется, что она никогда не предпринимала даже малейшей попытки достичь чего-то, что лежало за пределами их семейной жизни, или влиять на вопросы общественной жизни и политики… но в личной жизни было достаточно случаев, когда она смело высказывала своему мужу то, что подсказывало ей ее сердце. Казалось, что это принималось, но потом эрцгерцог настаивал прямо на противоположном решении, совпадающем с его собственным мнением. Но не звучало ни слова критики: решения принимались очень спокойно».

Франц Фердинанд иногда спрашивал мнения своей жены, и София могла тонкими способами оказывать какое-то влияние, но ничего не говорит о том, что она играла какую-либо серьезную роль в подходе мужа к решению политических проблем империи.

Многие из этих ошибочных мнений основываются на слухах, зародившихся внутри враждебного императорского двора и на том замешательстве, которое вызвал брак Франца Фердинанда и Софии. Неопределенность пронизывала их жизнь в Вене. В отношении пары совершались небольшие уступки, но часто они несли достаточно обидный подтекст. В 1902 г. Софии было разрешено присутствовать на традиционном новогоднем ужине императорской семьи. Этот факт был отмечен венской прессой, хотя в течение следующего десятилетия такие приглашения носили нерегулярный характер. Но очевидная уступка в реальности стала неприятным испытанием. Статус Софии как морганатической супруги был обозначен очень ясно. Она не могла сидеть рядом с мужем; некоторые сохранившиеся свидетельства повествуют о том, что она вынуждена даже сидеть в неловком положении на углу стола, а не рядом с другими гостями. Рассказывали, что во время одного из таких праздничных ужинов, как только она села за стол, к ней подошел камергер и прошептал ей на ухо, что она заняла слишком заметное место, и попросил переместиться в конец стола. Софии пришлось пересесть, ощущая на себе взгляды всех собравшихся. Как рассказывал доверенный камердинер Франца Иосифа Евгений Кеттерл, атмосфера «всегда была чрезвычайно напряженной». Императора и его родственников забавляли эти курьезы, и не прикладывалось усилий, чтобы сделать вечер действительно приятным. Императору всегда подавали блюда в первую очередь, и он жадно накидывался на еду; как только он заканчивал, блюда забирали и приносили следующие. До Софии, которая всегда сидела в конце стола, блюда доносили в последнюю очередь, так что она успевала только немного попробовать принесенное, а уже подходило время перемены блюд.

Для некоторых София была словно призрак, периодически удостаивающий Двор своим нежелательным присутствием. Общественное мнение все больше склонялось в ее сторону и выступало против Монтенуово. Пресса в подробностях описывала новые обиды, нанесенные Софии, и даже не заметила выпуска новой официальной фотографии ведомством Монтенуово. После пяти лет переписки между Францем Иосифом и его племянником император закончил одно из своих писем фразой: «Я посылаю горячий привет принцессе». Несколько месяцев спустя он разрешил ей участвовать в детском фестивале, который проводился на территории ее собственного дворца в Бельведере. После 21 июля 1905 г. непреклонный до этого император показал первые признаки оттепели в своем отношении к Софии. Высочайшим повелением София и ее дети удостоились титула «Ваша Светлость». Это подняло их статус из рядов имперской аристократии до уровня низших членов королевской семьи и принесло новые привилегии. Теперь в придворных церемониях она по-прежнему следовала за эрцгерцогинями, герцогинями, принцессами и благородными детьми, равными по праву рождения, — но перед обергофмейстериной императрицы и больше не была последней дамой, входящей в бальный зал.

Этот унизительный подход — сделать Софии уступки, чтобы потом снова оскорбить ее, не проходил бесследно и для Франца Фердинанда. Он считал, что Императорский двор, и в особенности Монтенуово, — «корень всех зол», постоянных и злобных выпадов против Софии. Ни для кого не было секретом, что когда Франц Фердинанд вступит на престол, то проведет чистку Императорского двора, сняв с должностей тех, кто был повинен в унижениях его жены. Монтенуово знал, что он был занесен в этот черный список, и даже держал в ящике своего стола письмо с прошением об отставке, которое дожидалось момента, когда Франц Фердинанд сядет на трон.

Монтенуово удерживал власть только благодаря своей полезности императору. Десять лет назад он пытался подорвать позиции Франца Фердинанда как наследника престола в пользу Отто. Но этому варианту не суждено было осуществиться. После временного перерыва в делах, связанного с женитьбой, Франц Фердинанд помирился со своей сестрой Маргарет, герцогиней Вюртембергской, но в 1902 г. она скончалась, предположительно от рака желудка. А сейчас, в 1905 г., в Вене лежал, умирая, его брат Отто.

Развратная жизнь не довела до добра красавца Отто. Его брак с Марией Йозефой принес ему двух сыновей, но все знали, что этот союз больше походил на фарс, и эрцгерцог быстро вернулся к своей старой жизни с ночными пьянками, любовницами и незаконнорожденными детьми от балерины. Мария Йозефа терпела все это до тех пор, когда однажды ночью ее муж ввалился к ней в спальню со своими пьяными друзьями и начал с ними смеяться над ее непривлекательностью. Отто было приказано жить в другом месте, хотя правила приличия требовали, чтобы супруги вместе появлялись при дворе и делали вид, что ничего не случилось.

Предупреждения разочарованного императора не возымели никакого эффекта. Отто предавался своей разгульной жизни слишком долго, чтобы резко ограничить свои пагубные привычки. Возможно, что сифилис, которым он страдал, был причиной все более скандальных сцен. В одну из ночей он появился в известной гостинице «Захер» пьяным и полностью обнаженным, не считая военного шлема на голове и пояса с саблей. Никто, включая его жену, не испытывал к нему большой симпатии. Сифилис пожирал его когда-то красивое лицо, и ему пришлось надеть кожаный нос. Когда врачи провели трахеотомию, Отто исчез из поля зрения общественности. Последние дни своей буйной жизни он провел, скрываясь вдали от Вены, игнорируя Марию Йозефу и находясь под присмотром своей заботливой мачехи и Луизы Робинсон, его последней любовницы, которая безуспешно пыталась скрывать свое сомнительное прошлое, нося монашеские одежды и называя себя сестрой Марфой.

Когда Мария Тереза написала Францу Фердинанду, что Отто в плачевном состоянии и конец его близок, перед эрцгерцогом встала моральная дилемма. Стоило ли ему отправиться к своему брату? Несмотря на свою беспутную жизнь, Отто никогда не простил своему брату его женитьбу на Софии. Он осуждал их союз, не явился на их свадьбу и не пожелал встречаться с новой принцессой. Когда Франц Фердинанд не захотел навестить своего брата, лежащего на смертном одре, — это было расценено как акт мести и породило слухи о том, что София хотела так наказать своего деверя. Но в действительности дело было не в черствости. Конечно, на принятие такого решения повлияла и горечь от их предыдущих отношений, но основная причина крылась в возникшей проблеме, которая выходила далеко за границы чувства предательства к умирающему. Любовница Отто всегда была на его стороне, и у Франца Фердинанда не было ни малейшего желания встречаться с ней и делиться с ней своим горем. Даже собственная жена Отто не захотела прийти к умирающему мужу. Сама мысль об этом была неприемлема для глубоко религиозного Франца Фердинанда. Когда 1 ноября 1906 г., в возрасте сорока одного года, Отто умер, Франц Фердинанд и София пошли в небольшую часовню в Бельведере, встали на колени и помолились за упокой его души. «Вы можете себе представить, — признается обычно сдержанный Франц Фердинанд в письме своему другу, — что я чувствовал и что я переживал. Вы знаете, как близки мы были раньше и как мы провели вместе практически все детство и юность. Бедный Отто ужасно страдал в течение последнего года, и смерть стала настоящим облегчением для него… Дай Бог ему вечный покой».

Фердинанд Карл, младший брат эрцгерцога, исчез из поля зрения общественности. Тихий, мягкий человек, увлекающийся литературой, искусством и наукой, — он также не принял брак Франца Фердинанда и осуждал его, пока не столкнулся с собственными романтическими приключениями. Вскоре после того как сыграли свадьбу в Рейштадте, Фердинанд Карл влюбился в Берту Чубер, дочь венского профессора. Она была умна, элегантна и красива, но признание Фердинанда Карла, что он хочет жениться на ней, ошеломило его старшего брата. София была не равной по положению, но по крайне мере она была аристократкой. Не лучше обстояли дела и с императором: Франц Иосиф, уже разрешивший в итоге союз между Францем Фердинандом и Софией, не собирался разрешать еще и морганатический союз младшего эрцгерцога, который вдобавок не мог выдвинуть никаких аргументов в свою пользу.

Несмотря на возражения Франца Фердинанда, считавшего, что такой брак «ниже достоинства» Императорского Дома, Фердинанд Карл хотел, чтобы его брат благословил его выбор. Между братьями случались сцены «яростного выяснения отношений», а позиция Франца Фердинанда не менялась. Растущую проблему нужно было решать любой ценой: в 1904 г. Фердинанд Карл, страдая от туберкулеза, покинул ряды императорской армии и уехал с Бертой в Тироль, где они начали вести частную жизнь. Об этой паре стали ходить слухи, но сам Фердинанд Карл твердо отрицал, что он тайно женился на этой леди, гораздо менее твердо он отвергал тот факт, что она его любовница. Правда окончательно открылась в 1911 г., когда Франц Карл наконец признался, что женился на Берте, но врал императору и своим братьям, чтобы сохранить их союз в тайне. «Своими действиями Фердинанд нарушил обещание, данное мне семь лет назад, о том, что он не женится на Берте Чубер без моего разрешения, — писал император Францу Фердинанду, добавляя: — Я призываю вас рассматривать эту информацию как строго конфиденциальную, касающуюся только нас двоих». Франц Фердинанд был в полном шоке не столько от факта совершившегося брака, сколько от того, что его брат пошел на преднамеренный обман. По его мнению, заведомая ложь императору — грех, приближающийся к ереси. Он был не единственным, кто чувствовал, что его предали. Последовал и ответ императора: эрцгерцог лишался своих земель и титула и изгонялся навсегда из Австрии. Карл Фердинанд должен был провести теперь остаток своей жизни как «Фердинанд Бург», тихо живя в Тироле со своей дорогой женой.

Романтические проступки в Доме Габсбургов стали обычным явлением. В 1902 г. эрцгерцог Леопольд Фердинанд, совершавший ранее кругосветный круиз с Францем Фердинандом, пока не был высажен в Австралии, отказался от своего титула, взял имя «Леопольд Вольфинг» и сбежал в Швейцарию, чтобы жениться на дочери почтмейстера, испытывающей странное влечение к публичному обнажению. В то же самое время его сестра принцесса Луиза Тосканская ушла от своего мужа кронпринца Саксонии и вместе со своими детьми и преподавателем французского языка сбежала в Швейцарию. После развода с мужем она ошеломила континент тем, что в следующем году вышла замуж за итальянского музыканта.

Эрцгерцог Франц Фердинанд с семьей

В свете таких скандалов брак Франца Фердинанда и Софии выглядел более пристойным. Развратные любовницы, незаконнорожденные дети, смерти от сифилиса и королевские разводы сделали неравный союз между эрцгерцогом и чешской графиней почти образцом ответственности и респектабельности. При всех разговорах о Софии как коварной авантюристке она никогда не попирала архаических традиций Императорского двора. Первоначальный скептицизм по поводу их брака начал угасать. Время не могло излечить умышленно нанесенные раны, но шли годы, и казалось, что они принесут долгожданное признание империи самой необычной и преданной королевской чете.

После того как Отто умер, а Фердинанд Карл нанес оскорбление, Франц Иосиф оказался вынужден смотреть на брак Франца Фердинанда и Софии более благосклонно. Нельзя сказать, чтобы он полностью принял этот союз. Император, утверждал его адъютант граф Паар, «не мог простить» этот брак и «постоянно винил себя, что вынужден был его позволить под давлением горьких обстоятельств». Но проходящие годы все больше утомляли Франца Иосифа, и он уже не мог или не хотел бороться со свершимся фактом. Вопреки ожиданиям, София ни разу не устроила никаких сцен, не требовала уступок и не пыталась воздействовать на мужа в попытке захватить власть. Ее выдержка, успокаивающее влияние, которое она оказывала на характер эрцгерцога, и их очевидная преданность друг другу смягчили отношение императора.

Появления Франца Фердинанда и Софии при дворе все еще были редкостью и оставляли у них противоречивые впечатления между императорской благосклонностью и унижением. Когда София появилась на императорском балу в 1909 г., то обнаружила, что Монтенуово в очередной раз не озаботился ее сопровождением. На этот раз она не убежала из зала, сгорая от стыда, а прошла с огромным достоинством и высоко поднятой головой. Один молодой эрцгерцог, сжалившись над ней и, видимо, не подумав о последствиях, подбежал к ней и подал руку. На следующий день Монтенуово оказался завален жалобами. Это были не только протесты раздраженного Франца Фердинанда, но и жалобы от нескольких эрцгерцогинь, которые считали, что София не должна была идти под руку с эрцгерцогом и это было нарушением императорского этикета.

Шесть месяцев спустя принцесса выполнила первое официальное поручение. В Триесте София окрестила новый дредноут «Радецкий». Франц Фердинанд был в восторге: ему казалась, что враждебность, окружающая его супругу, начала развеиваться. Действительность оказалась не столь снисходительной. В августе 1909 г. отмечалось сто лет со дня изгнания Наполеона из Тироля: император и Франц Фердинанд присутствовали на устраиваемых торжествах. Но приглашение Тирольского провинциального комитета с присутствием и Софии повергло Императорский двор в состояние, близкое к панике. Император настаивал на том, что приглашение Софии было просто знаком вежливости и что она «не должна присутствовать на официальной церемонии», так ее посещение будет «трудно сочетаемым с регламентом торжественной церемонии». Это было допустимо в теории, но означало оскорбление в реальности. Принцесса, заверил император своего племянника, «принадлежит нашему семейному кругу, и я буду рад видеть ее на наших закрытых семейных торжествах». Умышленно или нет, но его сообщение было предельно ясным: София может рассматриваться его приемлемой спутницей за закрытыми дверями, но не должна сопровождать его на официальных церемониях на публике, подчеркивая свое неравное положение перед императорским двором.

Сложность этого подхода особенно обострялась, когда он касался вопроса взаимоотношений с монархами других стран. Государи и принцы, посещавшие Вену, могли засвидетельствовать свое почтение Францу Фердинанду и Софии, только оказавшись с ними наедине. София имела право принимать участие в любых мероприятиях в свою честь, но ответные визиты ей были запрещены. В январе 1902 г., когда Франц Фердинанд отправился в Петербург, чтобы поблагодарить царя Николая II, пожаловавшего ему звание генерала Императорской русской кавалерии, Софии не было позволено сопровождать его в этой поездке. Ее странное отсутствие озадачило и смутило многих. В 1904 г., когда состоялся государственный визит будущего короля Георга V и его жены Марии в Вену, София не была внесена в список лиц, допущенных к официальному приему. Но британская королевская чета, скорее всего по настоянию Георга, нанесла частный визит Францу Фердинанду и Софии в Бельведере. Его супруга Мария была не в восторге от самой идеи этого визита. Хотя Мария сама появилась в результате морганатического брака, она никогда не могла забыть своего прошлого и всех последствий неравного брака ее родителей. Позднее все повторилось, когда ее собственный сын король Эдуард VIII отрекся от престола, чтобы жениться на американской разведенной Уоллис Симпсон. Но сам визит прошел успешно, послужив примером для подобных посещений многими другими королевскими особами. Отказ от встречи с Софией мог означать осложнение отношений с будущим наследником престола. Такие частные встречи представляли собой что-то вроде непростого компромисса: избежать гнева Франца Иосифа и признать Софию как жену Франца Фердинанда. Тем не менее, если верить кайзеру Вильгельму II и любящему посплетничать Генри Уикхэму Стиду, отец Георга, король Эдуард VII, в частном порядке признавался, что рано или поздно все равно придется столкнуться с тем фактом, что София станет императрицей, когда Франц Фердинанд взойдет на престол.

Не многие королевские дворы отличались таким демократическим мышлением. В мае 1906 г. Франц Фердинанд ездил в Мадрид на свадьбу короля Альфонсо и внучки королевы Виктории — Виктории Евгении Баттенберг, которая сама была потомком морганатического союза. Софию не пригласили, хотя в честь ее мужа во дворце в Мадриде был дан торжественный ужин. По протоколу ее присутствие никаких затруднений не вызвало бы, но мать Альфонсо, королева Кристина, приходилась эрцгерцогине Изабелле родственницей. Приглашение бывшей фрейлины грозной Изабеллы было слишком чревато опасными последствиями. Эрцгерцог и его жена отправились в путь вместе на поезде, в Биаррице София сошла и остановилась в гостинице под именем «графини Артштеттен», а Франц Фердинанд продолжил путь до Мадрида.

Возникшая ситуация и сопутствовавшие ей обстоятельства в достаточной мере угнетали Франца Фердинанда. Когда поезд прибыл в испанскую столицу, его внутреннее состояние было уже выше точки кипения; в доме, где он остановился, не было электричества и современного водопровода, а мебель пострадала от нашествия клопов. В день свадьбы, 31 мая, он ехал в душном и неудобном экипаже вместе с будущим королем Бельгии Альбертом I и русским великим князем Владимиром. В праздничном кортеже они были достаточно далеко, чтобы пострадать, когда террорист бросил бомбу в ландо, везущее короля и новую королеву. Последовали взрыв, дым и паника: валялись трупы лошадей; лакей, который шел рядом с ландо, сидел весь в крови, белое подвенечное платье королевы было залито кровью. Монархи покинули транспортное средство и продолжили путь по улице пешком; Франц Фердинанд последовал за ними, нервно озирая толпу, словно ощущая, что встретился со своим жутким будущим.

Таких зрелищ и сопутствующих им опасностей София была лишена до 1909 г., когда пришло неожиданное приглашение из Румынии. Король Румынии Кароль писал, что Франц Фердинанд и «его супруга» оказали бы честь ему и его жене, если бы почтили их частным визитом. Никогда раньше правящий монарх не просил Софию присутствовать в ее официальном статусе, и присланное приглашение повергло императорский двор в панику. Официальная Вена была растревожена тем фактом, что София, будучи «консортом», не имела права присоединиться к своему мужу в таком официальном визите. Так как один из европейских королевских дворов признал Софию и прислал ей личное приглашение, естественно, что Франц Фердинанд использовал все свое влияние, чтобы такая тенденция продолжалась. Постепенно благодаря таким встречам София добилась признания, в котором ей столь упорно отказывали в Австро-Венгрии, и императорскому двору становилось все труднее продолжать свою ограничительную политику. По протоколу такой зарубежный визит требовал высочайшего одобрения, и Франц Иосиф оказался в неудобном положении, лицом перед свершившимся фактом. Если бы он разрешил такое путешествие своему племяннику в одиночку, запретив его Софии, в то время как румынский король хотел видеть их обоих, он рисковал бы вызвать дипломатический скандал и последующие за ним неприятности, а также подогрел бы нежелательное сочувствие незавидному положению Софии. У императора просто не оказалось другого выхода, кроме как дать свое согласие на их совместный визит. Благодаря этому приглашению иностранного королевского двора София впервые была названа официальной женой наследника австро-венгерского престола.

Формат поездки позволил избегнуть посещения королевского двора в Бухаресте с его сложным этикетом и возможными трудностями. Вместо этого Франц Фердинанд и София нанесли визит королю и королеве в их летнем дворце в Пелеше в Карпатах, недалеко от Синаи. Впервые эрцгерцог и его жена путешествовали в чужую страну вместе, под своими собственными именами, а не под псевдонимами. Король Кароль, получив ответ на свое приглашение, ответил, что не нужно ни о чем беспокоиться. Он заверил Франца Фердинанда, что «более чем в восторге» от предстоящего визита, добавив заверения в том, что «моя жена и я с нетерпением ждем возможности познакомиться с вашей милой супругой, которую так же, как и вас, дорогой кузен, мы встретим с распростертыми объятиями».

10 июля императорский поезд прибыл на станцию небольшого городка на румынской границе. Королевский племянник и наследник короны принц Фердинанд и его жена Мария на платформе встречали Франца Фердинанда и Софию. Замер в стойке «смирно» почетный караул, полковой оркестр исполнил австро-венгерский и румынский гимны, Франц Фердинанд и София впервые прошли вместе по красной ковровой дорожке. Румынский премьер-министр склонился в приветственном поклоне, а маленькая девочка преподнесла Софии букет цветов. Король Кароль предупредил Фердинанда и Марию, что им надлежит «во всем показывать радушие и добрую волю», что они и исполнили, хотя и с некоторыми оговорками. Мария была внучкой царя Александра II и королевы Виктории; она приветствовала Софию, как равную по положению, как жена одного наследника престола приветствует другую. Но впоследствии она жаловалась, «что все же существует огромная разница» между морганатической супругой и «равными по праву рождения, особенно если последние ведут прямое происхождение от царствующих домов Англии и России».

Когда официальный обмен приветствиями закончился, наследный принц и принцесса возвестили о том, что прибывших гостей ждет карета, и обе пары отправились в Синаю. Прежде чем проделать дальнейший путь к королевскому замку, они сделали остановку у монастыря Синая, где около 300 трансильванских румын встречали их цветами и хоровым пением. Король Кароль и королева Елизавета приветствовали их в замке Пелеш, представлявшем собой огромный охотничий домик в средневековом стиле, чьи изящные башенки возвышались среди раскинувшихся вокруг гор. Королева шагнула вперед и остановила реверанс, в котором попыталась склониться перед ней София, взяла ее за руки и поцеловала, окончательно смутив гостью.

Королева Елизавета была эксцентричной особой, со склонностью к поэзии и «глубоким сочувствием к морганатическим бракам». В то время как король и эрцгерцог обсуждали за сигарами вопросы политики, Елизавета окружила Софию неотступным вниманием. Наследная принцесса Мария нашла морганатическую супругу эрцгерцога несколько экзотической фигурой: «Любезная, утонченная леди, очень высокая и очень столичная». Что бы она ни имела в виду, но Мария утверждала, что Софии присущи «стереотипные и светские манеры». Порой София казалась «совершенно растерянной» из-за всей той суеты, что поднялась вокруг нее. Но даже Мария признавалась, что София отличалась «идеальным чувством такта», была «не слишком смиренной, но и не слишком активной» и «прекрасно сыграла свою роль, удовлетворив все стороны». С этим соглашался и сам король. София, писал он, была «совершенно очаровательной, и глядя на нее, совсем нельзя было предположить, что существуют проблемы, связанные со статусом ее морганатического брака».

Франц Фердинанд был совершенно счастлив, когда во время праздничного пира в Турецком зале замка София сидела на самом почетном месте, справа от короля, а не в конце стола, как это происходило в Вене. Последующие вечера были заполнены большими праздничными ужинами, спектаклями и постановками комической оперы. Эрцгерцог пребывал в восторге: он посетил 3-й батальон горного полка, счастливо проводил время, путешествуя на автомобиле и совершая пешие прогулки в горы; вместе с наследным принцем и принцессой они устраивали пикники; он взбирался по веревочной лестнице в маленький павильон между ветвями дерева, где пил чай вместе с королевой, и наслаждался временем, которое он проводил в этом месте. Прежде всего его радовало то, что к его любимой жене здесь относились с большим почетом и уважением; практически все соглашались, что она прошла через «крещение огнем», как выразился однажды секретарь эрцгерцога.

Но в ходе своего визита Франц Фердинанд невольно внес и минорную ноту. Он встретился с группой румынских беженцев из подконтрольной Венгрии Трансильвании, которую король Кароль надеялся присоединить к своим владениям. Среди них был историк Аурел Попович, чья книга, в которой он предлагал разделить Габсбургскую империю на конфедерацию полуавтономных штатов, вызвала большой интерес у эрцгерцога. Он выслушал жалобы на тяжелое положение венгров и ущемление прав национальных меньшинств. Эти жалобы были ему хорошо известны по его собственному, не самому приятному периоду его жизни, проведенному в Венгрии. Венгры пришли в ярость и потребовали от Франца Фердинанда извинений. После его отказа они взяли реванш: когда поезд с эрцгерцогом и его женой возвращался через Трансильванию, люди, пришедшие на станцию поприветствовать пару, были оттеснены венгерскими солдатами.

Второй триумф произошел четыре месяца спустя, когда кайзер Вильгельм II публично приветствовал Франца Фердинанда и Софию в Берлине. Этот визит был официальным во всем, кроме своего формального названия. Отношения между Францем Фердинандом и Вильгельмом были непростыми, часто напряженными, а порой даже антагонистическими. Хотя Германия была главным союзником Австро-Венгрии, кайзер никогда не был желанным гостем в Вене. Человек достаточно сложного характера, Вильгельм II страдал от чувства собственной неполноценности. Эрцгерцог переживал из-за отношения к своей жене, в то время как чувства Вильгельма имели более глубокие корни. Вильгельм родился с ущербной левой рукой, она была короче правой и хуже действовала; его мать, старшая дочь королевы Виктории, пыталась лечить деформированную конечность. Непростое детство Вильгельма, с тяжелым лечением и противоречивыми влияниями, сказалось в том, что он стал агрессивным хвастуном, в котором за резкостью характера скрывалась страстная жажда признания.

Эрцгерцог не любил зрелища, в то время как кайзер упивался церемониями; Франц Фердинанд придерживался простоты в своих вкусах, а Вильгельм любил пышные и яркие мундиры. Эрцгерцог был сдержан и спокоен; Вильгельм любил поговорить чаще всего о себе и любил быть в центре внимания, «невеста на каждой свадьбе и труп на каждых похоронах», — как комментировал это один автор. Оба мужчины питали общую страсть к охоте и были приверженцами буржуазного уюта, хотя в случае с кайзером этот уют больше походил на яркое шоу.

Кайзер стал следующим призом в неутихающей битве Франца Фердинанда за признание Софии. Однажды в 1898 г. Франц Фердинанд прибыл на железнодорожный вокзал Берлина и обнаружил Вильгельма, стоящего на платформе. Вильгельм обратил на него пристальный взгляд, глаза его загорелись, и он громко провозгласил: «Не воображайте, что я пришел, чтобы встретить вас! Я жду прибытия наследного принца Италии». Такие сцены побудили эрцгерцога отзываться о кайзере Германии как о «Europas grösster Mordskerl» («Величайшим в Европе человеком-дьяволом»).

Тем не менее их отношения приняли неожиданный поворот в сентябре 1903 г. Вильгельм прибыл в Вену после визита к эрцгерцогу Фридриху и его жене Изабелле, которые наполнили его голову страшными историями о Софии и ее якобы скандальном прошлом. Вильгельм исполнился решимости избежать встречи с ней. Но его канцлер князь Бернгард фон Бюлов предупредил кайзера, что он не должен обижать эрцгерцога. «Пока я живу, — ответил ему Вильгельм, — я не хочу видеть, чтобы мои дети женились на статс-дамах и фрейлинах!» Когда поезд подходил к Вене, Бюлов прошептал Вильгельму: «Ваше Величество, у вас есть выбор. Вы можете сделать будущего императора Австрии вашим другом или врагом на веки вечные». Франц Иосиф и его племянник встречали его на платформе, и Вильгельм сделал свой выбор. Поприветствовав императора, он повернулся к Францу Фердинанду и произнес: «Когда я могу удостоиться чести засвидетельствовать свой низкий поклон вашей жене?» После обеда кайзер пил чай с эрцгерцогом и его супругой в их дворце в Бельведере, что положило начало их зарождающейся дружбе.

Этот простой визит вежливости значительно уменьшил скептицизм эрцгерцога в отношении кайзера, и вскоре он и Вильгельм стали словно лучшие друзья. Они регулярно охотились вместе и обменивались эмоциональными письмами; кайзер всегда начинал свои письма с обращения «Дорогой Франци». Вильгельм писал своей единственной дочери Виктории Луизе, что пользоваться «высоким авторитетом» у эрцгерцога значит «не игнорировать интересы своей собственной страны». Теперь кайзер получил возможность закрепить их дружбу в достаточно открытой форме; он считал, что, оказывая уважение Софии, он всегда будет пользоваться благодарной поддержкой Франца Фердинанда.

11 ноября на берлинской станции Анхальтер Франц Фердинанд шагнул в гостеприимные объятия кайзера. И никто не мог подумать, что через 11 лет вокруг этих двух мужчин закружился катаклизм мировой войны. Вдоль расстеленной малиновой ковровой дорожки играл оркестр, развевались на ветру флаги Габсбургов и Гогенцоллернов, а почетный караул Пехотного полка кайзера Франца застыл в стойке «смирно». Когда вышла София, кайзер бросился вперед, припал на одно колено, поцеловал ей руку и вручил букет орхидей. Взбудораженная европейская пресса на все лады обсуждала этот знак почтения, оказанный кайзером морганатической супруге.

В отличие от Румынии в этот раз София легче переносила оказываемое ей внимание. Она шла по платформе вместе с мужем, на ней были сиреневое платье и огромный плюмаж из страусиных перьев. Она «производила очень хорошее впечатление и выглядела крайне элегантно», — писал один из очевидцев. Ни жена кайзера Августа Виктория, ни наследная принцесса Цецилия не присутствовали на вокзале; вместо этого чести присутствовать на этой встрече удостоилась жена одного из многочисленных сыновей кайзера Вильгельма II Эйтель Фридриха.

Но к ночи этого же дня Августа Виктория приветствовала прибывшую пару в Потсдаме. Роскошный банкет был устроен в Новом дворце, хотя и возникли определенные проблемы. По своему положению Софии полагалось сидеть в дальнем конце стола вдали от своего мужа, кайзера с супругой и их детей. Вильгельм знал, что это сильно расстроит эрцгерцога. Чтобы разрешить эту проблему, он заменил традиционный банкетный длинный стол на несколько небольших круглых столов, заявив, что он и его супруга хотят разделить один из этих столов со своими австрийскими гостями. Когда появилась София в оранжевом платье, отороченном мехом, кайзер сразу взял ее за руку и отвел на самое почетное место за столиком, справа от него.

Вильгельм и Франц Фердинанд покинули Берлин на несколько дней для охоты, а София осталась в кругу германской королевской семьи. Кронпринцесса Цецилия дала в ее честь ужин в Мраморном дворце. За ужином София сидела между императрицей и наследной принцессой Софией Греческой. Супруга Эйтель Фридриха сопровождала Софию в экскурсиях по Берлину и Потсдаму, присоединилась к ней, когда она посетила новую школу для девочек, и была при открытии нового приюта, посвященного Софии. Впечатления были вполне благоприятными, а эффект от визита близок к полному триумфу. Кайзер рассказывал, что, покидая Берлин, Франц Фердинанд рассыпался в благодарностях и сказал ему: «Я никогда не забуду тебя и того, что ты сделал для нас за эти несколько дней».

Франц Фердинанд и германский император Вильгельм II.

То, что кайзер, подчеркивая важность приезда Софии, на публике поклонился и поцеловал ей руку, а также банкеты и разнообразные поездки — все это безмерно радовало Франца Фердинанда. Но эти победы раздражали Вену, по крайней мере ее определенные круги. По словам одного дипломата, когда подробности берлинского визита были изложены на страницах венских газет, некоторые эрцгерцогини пришли в ярость от того, что Софии, которую они за глаза называли «служанкой», была оказана такая честь. Они жаловались, что кайзер относился к ней так, словно она — будущая императрица.

Даже и не такие озлобленные сплетни со временем могли стереть эффект встреч в Румынии и Берлине. София успешно преодолела два потенциальных минных поля. Девять лет выдержки и спокойного принятия оскорблений и унижений показали всю силу ее характера. Никто уже не мог отрицать того, что брак эрцгерцога был успешным, и то, что произошло дальше, было настолько неожиданным, что застало обоих супругов и их критиков врасплох.

Возможно, это было вынужденное признание неизбежного или это была награда — никто не мог точно сказать. Но 4 октября 1909 г. Франц Иосиф возвел Софию в звание герцогини. «Я считаю себя обязанным воздать должные почести вашей морганатической супруге, — писал он своему племяннику. — Я жалую ей титул герцогини Гогенберг и обращение «Ihre Hoheit» [ «Ваше Высочество»]. При моем Дворе она получает право следовать сразу за младшей эрцгерцогиней, награжденной орденом “Звездный крест”».

В Австрийской империи герцогиня имела более высокий статус, чем простая принцесса. Теперь София перешла от аристократического обращения «Ihre Durchlaucht» («Ваша Светлость»), пожалованного ей в 1905 г., к «Ihre Hoheit» («Ваше Высочество»), которое подняло ее на верхние позиции в сложном перечне австрийских титулов. София теперь не уступала в положении не только герцогиням, принцессам и детям, равным по праву рождения, но и самым молодым, несовершеннолетним эрцгерцогиням. Радость Франца Фердинанда не знала границ. Теперь после девяти прошедших лет домашним слугам и членам их семей следовало обращаться к их хозяйке «Ваше Высочество». Эрцгерцог огласил свое распоряжение, что те, кто назовет его супругу старым титулом, должны будут сделать пожертвование на благотворительные цели, опустив деньги в специальную копилку, затем он быстро забыл свой собственный указ и сам бросил несколько счастливых монеток в прорезь копилки.

Произошел еще ряд изменений к лучшему. Император постановил, что с 1 января 1910 г. часовые должны при приближении Софии отдавать ей салют оружием, а когда она одна оставалась в Бельведере — военный караул теперь не снимался. Ей было разрешено быть покровительницей благотворительных организаций и военных полков; музыкальный директор Императорского двора Карл Цирер даже сочинил в ее честь вальс Söpherl Valz, другие композиторы также посвящали ей вальсы, польки и разнообразную музыку. Впервые ей было разрешено присутствовать на военных церемониях вместе с мужем. Окрыленная надеждами, пара вернулась в Вену и Бельведер на зимний сезон.

Первое появление Софии при императорском дворе в качестве герцогини Гогенберг должно было стать временем ее триумфа; вместо этого оно стало довольно неловким моментом. В Вене разгорелись волнения: как новая герцогиня прибудет ко двору, ведь ее статус теперь изменился? Она будет смотреть на вальсы из ложи императорской семьи? 4000 приглашенных, жаждущих получить ответы на свои вопросы, собрались вечером 18 января. София, как обычно, вошла вслед за эрцгерцогинями, спокойно беседуя. Когда императорская семья чинно удалилась на ужин, София впервые последовала вместе с ними. За закрытыми дверями Монтенуово усадил ее, возможно намеренно, между двумя дочерьми Изабеллы. Но она осталась бесконечно далекой от их общества. Одна принцесса поведала британскому дипломату, что хотя она раньше и была дружна с Софией, но теперь она чувствовала, что не должна была писать ей и даже говорить с ней на людях, где всегда находились наблюдатели, ждущие малейшей возможности для скандала. По словам этого дипломата, аристократки из высшего света следовали точно таким же правилам поведения с Софией, будучи уверенными, что она «должна была отказаться выйти замуж за эрцгерцога».

Несколько месяцев спустя, когда умер король Эдуард VII, Франц Фердинанд надеялся, что его жене будет позволено сопровождать его в поездке на похороны. Официальные лица ответили, что супружеские пары обычно не получали приглашений на такие мероприятия и что даже многие королевские родственники из других стран не получили приглашения. Эрцгерцог высказал предложение, что его жена могла бы отправиться с ним в частном порядке, но это тоже вызвало проблемы. Если Георг V не пригласил королевских родственников, но приедет София — могли последовать неприятности. Кроме того, если новая королева Мария примет эрцгерцогиню, но не окажет подобных знаков внимания ее мужу, это будет рассматриваться как необъяснимый фаворитизм; если же она сделает вид, что не заметила ее присутствия в Лондоне — это может быть воспринято как непреднамеренное оскорбление.

Желание эрцгерцога ехать вместе с женой было понятным, но в данном случае он отправлялся не на королевский прием, и их совместный визит был бы вопиющим нарушением протокола. Эрцгерцог выдвинулся в Лондон сильно раздраженным, и поездка не принесла ничего, что улучшило бы его настроение. Эрцгерцог ехал в поезде еще с несколькими королевскими особами, в том числе с самопровозглашенным царем Болгарии Фердинандом. Двое мужчин ненавидели друг друга, ведя сражения на континенте, Франц Фердинанд настоял на том, чтобы его личное купе располагалось в начале поезда, а царь Фердинанд в ответ запретил эрцгерцогу проходить через его вагон, когда тот направлялся в вагон-ресторан.

В Лондоне лучше не стало. Во время похоронной процессии король Георг V ехал за гробом своего отца вместе с кузеном, кайзером Вильгельмом II, в сопровождении королей Греции, Норвегии, Испании, Дании, Португалии и Бельгии, с двумя внуками покойного короля, будущим королем Эдуардом VIII (впоследствии графом Виндзорским) и его братом Георгом VI. Франц Фердинанд вынужден был следовать в третьем ряду, между королем Бельгии Альбертом I и наследником Османской империи, и был недоволен практически всем. «Это было невероятно напряженно и утомительно», — жаловался эрцгерцог. Было очень жарко, и их положение «было граничащим с бесцеремонностью» — держать принцев в течение многих часов «на раскаленных улицах Лондона». По его мнению, это мероприятие «больше походило на коронацию или на триумфальное шествие, нежели на похороны». «Все были разодеты в золото, серебро, пурпур и червленую шерсть», а сам эрцгерцог был менее взволнован, нежели многие из собравшихся. Он высмеивал царя Фердинанда, отзываясь о нем как о «лживом, не заслуживающем доверия существе, разукрасившим свою жалкую фигуру» и выглядевшем, «как свинья»; а наследный принц Сербии, по мнению эрцгерцога, напоминал «плохого цыгана»; он также говорил, что американскому президенту Теодору Рузвельту не хватало хороших манер.

Эрцгерцог ошибочно считал, что Софии умышленно запретили отправиться с ним в эту поездку, чтобы лишний раз оскорбить ее, и эти мысли наложили отпечаток на все впечатления эрцгерцога. Он вернулся в Австрию, готовый вспыхнуть от любой незначительной несправедливости. Он терпеть не мог, когда Софии оказывали расположение в один момент, чтобы осудить ее в следующий, благодаря сплетням и жалобам мстительных Габсбургов. В следующем году 16 января пара демонстративно не появилась на Императорском дворцовом балу. Венская Reichspost прокомментировала их отсутствие. «Мы должны были бы найти его непостижимым, если бы не тот факт, что положение супруги-консорта наследника престола достаточно унизительно, — писала газета. — Согласно этому церемониалу жене наследника престола предшествуют не только замужние дамы Императорского Дома, но даже совсем юные принцессы… Несколько молодых эрцгерцогинь, впервые появившихся на балу в этом году, были более заметны, чем жена эрцгерцога. Было понятно, что графиня Гогенберг, даже просто из чувства уважения к своему почтенному супругу, пытается избежать этой ситуации».

Еще одно доказательство противоречивого отношения Двора пришло в начале лета. Во время своего мирового турне эрцгерцог до глубины души был поражен размером и влиянием британского военно-морского флота в вопросах управления и расширения обширной колониальной империи. Хотя Австрия и не имела подобных захватнических планов, Франц Фердинанд считал, что его страна должна иметь конкурентоспособные военно-морские силы. Он стал адмиралом Императорского Королевского военно-морского флота и принимал непосредственное участие в становлении и превращении пока небольшого флота в грозную военную силу. Запуск флагманского корабля этого нового флота, дредноута Viribus Unitis, должен был стать моментом его личной победы, а вместо этого стал еще одним нежелательным напоминанием о том, что София еще не удостоилась официального признания. Вместе с Францем Фердинандом и его сводной сестрой Марией Аннунциатой она принимала участие в спуске корабля на воду в Триесте, но ее имя было исключено из официального списка участников.

И тем не менее ранее непреодолимая пропасть между Софией и членами императорской семьи постепенно сужалась. Каждое ее появление при Императорском дворе всегда вызывало очень противоречивые эмоции, однако то ледяное презрение, с которым раньше встречали ее члены императорской семьи, постепенно начинало оттаивать. На самом деле Габсбурги en passant (нем. мимоходом. — Прим. пер.) позволяли иногда себе несколько добрых слов о Софии в письмах, адресованных Францу Фердинанду. В 1907 г., нарушив длящееся несколько лет молчание, эрцгерцог Фридрих написал: «Большое спасибо вашей жене за теплые поздравления, на которые я от всего сердца отвечаю взаимностью». После того как София удостоилась титула герцогини, слова стали более пылкими, доходя до «сердечно приветствую вас и Софию». Даже эрцгерцогиня Елизавета, дочь Рудольфа и бывший враг Софии, в 1911 г. закончила письмо, адресованное Францу Фердинанду, словами: «Целую Софии руку».

Эти вежливые обращения стали следствием не только изменения статуса Софии, но и растущего понимания того, что Франц Фердинанд скоро взойдет на престол. Было достаточно просто отрицательно относиться к этому браку десять лет назад, когда Франц Иосиф был сильным и уверенно сидел на троне. Теперь, однако, ставки выросли, и цена отношения со стороны человека, который скоро сядет на трон, становилась слишком высока. Смягчение отношения к Софии, как и сдержанное восхищение ею, могло быть вызвано и ее способностью внешне безмятежно относиться к интригам и оскорблениям, направленным против нее, но для членов Дома Габсбургов скорее всего играли роль более эгоистические соображения.

Было, правда, одно исключение — молодой племянник Франца Фердинанда, эрцгерцог Карл. После смерти Отто Франц Фердинанд прилагал все силы, чтобы выступать в качестве опекуна для своих двух племянников. «Эта задача не так проста для меня, — доверительно признавался он, — но я использую все свои способности, чтобы воспитать их добрыми христианами, австрийцами и Габсбургами». В один прекрасный день Карл должен был сменить Франца Фердинанда на троне, и его дядя оказывал своему племяннику доверие, стараясь, чтобы он не был в стороне от политической жизни, как поступал с ним его собственный дядя Франц Иосиф.

Оставаясь нечувствительным к злобным сплетням, молодой Карл сблизился с Францем Фердинандом и его супругой, отдыхал вместе с ними и отклонял приглашения эрцгерцогини Изабеллы. «Я буду всегда оставаться вам верен», — заверил Карл своего дядю в одном письме. «Вы и тетя всегда были добры ко мне, и в знак своей благодарности я всегда буду стараться помогать вам настолько, насколько это будет в моих силах». Молодой эрцгерцог неоднократно выражал преданность своему «дорогому дядюшке». И в равной степени она относилась и к Софии, когда он заканчивал многие свои письма фразой: «Поцелуйте от моего имени руку моей тетушке». Ценя эту верность, Франц Фердинанд говорил: «Когда я стану императором, я возьму Карла с собой в Хофбург и предоставлю ему возможность работать вместе со мной».

21 октября 1911 г. в замке Шварцау в присутствии Франца Фердинанда и Софии Карл женился на Ците Бурбон-Пармской. Молодая пара стала исключительно близка с Францем Фердинандом и Софией. После нескольких недель, что провели вместе с ними Карл и Цита, племянник написал: «Дорогой дядя! Дорогая тетушка! Пожалуйста, простите меня за то, что я пишу карандашом, но я еду в поезде и испытываю глубочайшую потребность написать это письмо. Я хочу поблагодарить вас от всего сердца за то, что вы сделали все, чтобы доставить мне радость… особенно за очень добрый прием, который вы оказали мне и моей невесте, за вашу доброту и любовь. Вы не можете себе представить, как я счастлив, что вы одобрили выбор моего сердца… Я заверяю вас еще раз, что я сделаю все возможное, чтобы оправдать ваши ожидания».

Цита, как и ее муж, была рада проводить время вместе с Францем Фердинандом и Софией. Позднее она вспоминала, что как-то раз на спектакле во время антракта она поднялась к Софии и при встрече с ней неосознанно склонилась и поцеловала ей руку. «Пожалуйста, никогда не делайте этого снова на публике! — прошептала София. — Это именно то, чего ждут люди, желающие нам неприятностей. После подобных случаев я даже получала по почте письма с угрозами». Но позднее Цита представляла отношения, сложившиеся между двумя парами, более двусмысленно. Инстинктивно защищая своего мужа и являясь достаточно консервативной и ортодоксальной католичкой, она смотрела на мир через призму этих взглядов, которая порой искажала даже самые благие намерения. В ее рассказах Франц Фердинанд начинал представляться как «злой дядя», который вместе с Софией намеренно поощрял Карла «вести очень легкомысленную жизнь» с целью «испортить его» и тем самым в конечном счете освободить место на троне для собственного сына Макса.

Эти предположения и сказки были полной чушью, но Цита поверила им. Она даже как-то обвинила Франца Фердинанда в том, что, когда они поженились, выяснилось, что ее муж не был девственником. «Сохрани себя, что касается женщин!» — предупреждал эрцгерцог своего племянника. Его отец Отто жил с любовницами, рождавшими внебрачных детей, и умер ужасной смертью от сифилиса; Карлу не следовало идти по стопам своего отца, он должен был сохранять свою чистоту. Франц Фердинанд настаивал, что если уж он никак не может одолеть искушения, то нужно как минимум гарантированно защищаться от венерических заболеваний. Цита вывернула эту моральную лекцию Франца Фердинанда наизнанку, трактуя ее потом как рекомендацию посещать девушек легкого поведения. Многие сомнительные замечания, сделанные позднее Цитой относительно Франца Фердинанда, стоит рассматривать как следствие ее обиды на эрцгерцога.

Но Франц Фердинанд и сам был достаточно обидчивым и ранимым. Нежелание Франца Иосифа называть его своим наследником в молодости все еще сидело глубоко в его голове. Как бы Франц Фердинанд ни любил своего племянника, бывали моменты, когда ему бросалось в глаза, что любимчиком императора был Карл. В 1911 г. Франц Фердинанд ожидал, что он как наследник престола будет представлять императора в Лондоне на коронации короля Георга V и королевы Марии. Он был очень неприятно удивлен, когда узнал, что вопреки существующей традиции эта роль была отдана Карлу. Франц Фердинанд даже продолжал следить за статьями в прессе, где именно его племянник назывался наследником трона. При всех своих победах Франц Фердинанд все еще не испытывал полной уверенности, что именно он будет преемником короны, как будто предчувствуя, что некоторые неожиданные события еще могут удержать его от восшествия на престол.

Конопишт, с теплотой вспоминала много лет спустя дочь Франца Фердинанда и Софии, «был домом, местом наших первых воспоминаний, коконом, в котором проходила вся наша жизнь». Замок Конопишт был настоящим семейным святилищем. Он располагался в тридцати милях к юго-востоку от Праги, на вершине лесистого холма, который разделяла быстрая река, недалеко от небольшого городка Бенешево (сейчас Бенешов). Средневековый замок стал местом встреч, знакомств, удивительного уюта и убежищем от злых венских сплетен и интриг Императорского двора.

Франц Фердинанд приобрел здание XII в. в 1887 г. за 12 миллионов крон (около 60 000 000 долларов в пересчете на 2014 г.). Средневековая постройка, высокие башни и доминирующее положение над окрестностями соответствовали увлечению эрцгерцога исторической и героической архитектурой. Он потратил целое состояние на усовершенствование и модернизацию замка. Ориентируясь на стиль Йозефа Моккера, его любимого архитектора, чье увлечение готическим Возрождением разделял Франц Фердинанд, он отремонтировал номера, установил новые системы водопровода и канализации, центральное отопление, электроснабжение, ванные комнаты, лифт. Эрцгерцог даже перенес дома соседней деревни, чтобы улучшить обзор. Но ее жители в награду получили улучшенные жилищные условия, модернизацию пивоварни и новую электростанцию, снабжавшую жителей деревни электроэнергией. Был приобретен дополнительный участок земли и построены сахарный завод, каменоломни и лесопилка, которые были организованы по принципу хозрасчетного предприятия и обеспечили округе новые рабочие места.

Жизнь в Конопиште была неприхотливой и спокойной, но хорошо подходила для будущего императора. Зимой и летом первый луч света нарождающегося дня падал на укрытый тенью задумчивый замок, постепенно являя его белые стены, круглую въездную башню и красные черепичные крыши. Когда эрцгерцог только купил это поместье, старый замковый ров был засыпан землей и являлся домом семьи бурых медведей. Их выходки не представляли больших проблем посетителям, но запах в конце концов стал невыносимым, и эрцгерцог передал животных в зоопарк Шёнбрунн (Schönbrunn) в Вене.

С рассветом в Конопиште закипала жизнь. Замок наполняла целая маленькая армия слуг и рабочих: стюарды, лакеи, горничные, повара, пекари, врачи, священнослужители, няни, воспитатели, горничные, садовники, лесники, плотники, часовые, кучера, конюхи, шоферы и механики; был даже личный фотограф, запечатлевавший моменты жизни эрцгерцога и его семьи. Некоторые работники приехали, заключив контракт при Императорском дворе, другие — к уже работавшим при замке членам их семей. Но Франц Фердинанд и София применяли и более современный подход к найму рабочих, пользуясь услугами фирмы занятости Klepetár ová, располагавшейся в Праге, которая отправляла потенциальных кандидатов и членов их семей на собеседование в Конопишт.

Рано утром Йохан Юптнер, главный камердинер эрцгерцога, поднимался на третий этаж, проходил по коридорам, украшенным оленьими рогами, мимо покоев семьи эрцгерцога и будил своего хозяина. Франц Фердинанд всегда вставал рано, выскальзывал из спальни, которую он делил с Софией, и проходил в ванную. Потом, облаченный в халат, он попадал в руки к Мелличу, его личному парикмахеру. Однажды Айзенменгер увидел Франца Фердинанда с так коротко подстриженными волосами, что заметил, что «стрижка угрожающе короткая», на что Франц Фердинанд ответил, что боится начать лысеть. Франц Фердинанд, не спрашивая Айзенменгера, находил всех мыслимых шарлатанов, которые могли предложить ему лечение, и обращался к рецептам со страниц американских газет. Приняв ванну и побрившись, эрцгерцог одевался. При всей своей любви к военным Франц Фердинанд редко носил военные мундиры в домашней обстановке, предпочитая удобную одежду из хлопка или шерсти, брюки, рубашки и твидовые пиджаки; только для встречи важных гостей или в торжественных случаях он надевал один из многочисленных мундиров, что были в его распоряжении.

Эрцгерцог готовился к наступающему дню вне детских комнат. Это была эпоха, когда дети королей и аристократов были в значительной степени изолированы от своих родителей и находились под наблюдением нянь и учителей. Исключением были послеобеденный чай и некоторые формальные поводы. Дети Франца Фердинанда и Софии, «Маленькие Величества», как называли их в семье, обычно занимали дальние комнаты замка, вдали от своих родителей. Родители звонили им каждый день или отправляли письма и телеграммы. «Крепко обнимаю, папа», — неслось по проводу к детям; или: «Много теплых объятий, мама». Франц Фердинанд, рассказывал граф Оттокар Чернин, делал для детей «все что мог, все, что подсказывало его любящее сердце отца». Его дочь характеризовала его как «восхитительного» и рассказывала, что «при каждом представляющемся случае мы отправлялись в какое-нибудь путешествие или, когда мы стали старше, стреляли из окон нашего дома». Что же касается Софии, ее дочь рассказывала, что она была «сердцем и центром семьи». Она сама купала и кормила детей, а ее муж занял руководящую роль в их воспитании. Супруги души не чаяли в своих детях: маленькую Софию звали Пинки, Макса — Макси, а Эрнста — Эрни или Булулу.

Эрцгерцог всегда старался завтракать вместе с детьми в их детской, съедая за завтраком два вареных яйца, тосты, а за чаем просматривал газеты. Когда он задерживался у них слишком долго, как это не раз случалось, Паул Никич-Буле, его личный секретарь, приносил к нему утреннюю почту и клал на круглый столик, так что эрцгерцог мог начать работу, никуда не уходя. Семейная идиллия неизбежно прерывалась, когда дети, одетые в матроски, отправлялись на уроки, — тогда отец с неохотой их отпускал и принимался за свою работу.

Рабочий кабинет Франца Фердинанда с видом на замковый парк был исполнен в строгих темных тонах, с резными деревянными панелями и кожаными креслами и наполнен фарфором, тигриными шкурами, восточными коврами и множеством сувениров. На большой картине, написанной в 1901 г. живописцем Джозефом Koппау, была изображена София в белом платье с декольте, покрытом свободным тюлем, стоящая перед церковной кафедрой; с картины богемского художника Франтишека Дворака смотрела маленькая София, ее руки обнимали шею отца. Эти две картины отражали не только любовь эрцгерцога к своей семье, но и его личные предпочтения в искусстве. Франц Фердинанд был традиционалистом, не признающим стиль модерн или ар-нуво. Он предпочитал работы старой германской школы, простое народное искусство, которое можно было увидеть в работах с австрийскими сельскими пейзажами, изображения сцен традиционной охоты и морские пейзажи таких художников, как Август Рамберг и Александр Кирхер.

Никич-Буле, его советник барон Андреас фон Морсей (Andreas von Morsey), или его главный адъютант, майор Александр Брош, представляли Францу Фердинанду новости дня или важные сообщения, поступившие из Вены. Эрцгерцог читал донесения с вниманием, делая пометки своей элегантной, но слегка дрожащей рукой и задавая своим помощникам короткие уточняющие вопросы. Он говорил с заметным аристократическим акцентом и по крайней мере с большинством людей осторожно подбирал слова. Если что-то его раздражало, он был склонен проявлять свой легендарный характер. Люди шептались о припадках ярости, которым был порой подвержен эрцгерцог; он признавал их своим личным недостатком и пытался с этим бороться, но ошибки и неверные аргументы могли вызвать его «резкую отповедь». Айзенменгер, который хорошо знал эрцгерцога, отмечал, что «преувеличения и обобщения были характерны для его манеры говорить», а всплески гнева, как правило, быстро сменялись просьбами прощения за несдержанность. Он быстро давал людям оценку, которая зачастую зависела от его настроения: те, кто считался компетентным, редко заслуживали прощения за свои промахи. Но Франц Фердинанд также уважал тех, кто осмеливался говорить ему правду и отстаивал свою точку зрения. «Любую тему вы могли с ним обсудить спокойно и открыто, — рассказывал Никич-Буле. — Он первым выражал сожаление при вспышках своего бурного характера… Он не только мог выслушивать правду о себе, но и требовал ее от других, приятной она была или нет».

Каждое утро к Софии приходили камеристки и укладывали ее волосы в модную высокую прическу с помощью гребешков из позолоченного серебра, украшенных герцогским гербом. Являясь до кончиков ногтей эдвардианской леди, София обычно носила корсет, который только подчеркивал ее миниатюрную талию. Даже беременности не повлияли на ее фигуру, и хотя с годами немного пополнев, она осталась на удивление стройной. Брак и материнство только добавили ей грации, свойственной идеалу леди Belle E´poque (фр. прекрасная эпоха. — Прим. пер.). Ее живые глаза и изящные манеры, вся она целиком, говорил один ее родственник, излучала «неотразимое женское очарование».

Тщательно подобранный гардероб Софии должен был соответствовать королевскому уровню. В течение дня она обычно носила платья мягких, пастельных тонов, украшенные тесьмой или цветной марлей. Зонтики, широкополые шляпы с перьями и длинные белые перчатки добавлялись для прогулок пешком или на лошади, а для вечеров в ее гардеробе были сложные шелковые и бархатные платья, украшенные бисером, затейливой вышивкой или отороченные мехом. Как и другие модные дамы, она предпочитала такие модные венские марки, как Spitzer, Marsch и Drecol, а также наряды парижских кутюрье: Paquin, Doucet и Worth.

Герцогиня всегда была очень набожной. Каждое утро она приходила в украшенную фресками часовню Св. Губерта, располагающуюся на территории замка. Она становилась на колени перед резным готическим алтарем из Инсбрука и молилась, поднеся к лицу четки и распятие из ляпис-лазури, которые подарил ей папа римский. Она настаивала на том, чтобы и ее слуги посещали ежедневные молитвы и причастия. Отец Лани, исповедник супружеской пары, как-то сокрушался, что София слишком усердствовала в выражении на публике своей религиозности.

София использовала свое положение, чтобы спокойно заниматься благотворительной деятельностью. Она не стремилась к общественному признанию, хотя и понимала, что в глазах многих остается фигурой достаточно противоречивой. Ее правнучка Анита рассказывает, что София «поддерживала множество христианских обществ и женских монастырей, а также религиозных и благотворительных образовательных учреждений. Благодаря ее неафишируемой финансовой помощи на территории Австрии было открыто несколько монастырей и аббатств».

Вопросы домашнего хозяйства заполняли дни Софии. В то время как ее муж работал, она разбирала корреспонденцию, обсуждала меню с их шеф-поваром Робертом Доре, а по бытовым вопросам советовалась с бароном Rummerskirch, камергером, выступавшим у них в роли обергофмейстера, лорда-распорядителя. Реальное управление домом лежало на Франце Яначеке, богемском крестьянине, работавшем раньше загонщиком при императорском охотничьем домике в Эккартзау, пока не появился эрцгерцог. После того как он прослужил несколько лет камердинером, эрцгерцог пожаловал ему титул мажордома (мастера домохозяйства) и опирался на него практически во всех вопросах. «Яначек, — говорил эрцгерцог, — никогда не отдыхает и работает день и ночь».

Действительно ли Яначек находил удовольствие в такой сверхзагруженности — сказать сложно. Но такие высказывания сложили мнение о том, что Франц Фердинанд и София были очень взыскательными хозяевами; люди говорили, что эрцгерцог «очень требователен и порой даже жесток со своими слугами». Даже в наши дни гиды, проводящие экскурсии по Конопишту, утверждают, что пара была очень требовательной к своим слугам. Правда, в те времена жизнь была не очень легкой. Низкая зарплата компенсировалась жильем и питанием, форменной одеждой, бесплатным лечением, гарантиями пенсии и регулярными, щедрыми подарками на Рождество. И дело не во Франце Фердинанде или Софии — это было свойственно всему Императорскому дому.

Графиня Вильма Ланьюс фон Велленбург служила у Софии главной фрейлиной. Для ее госпожи у нее были только добрые слова. Она называла ее «доброй душой» и добавляла: «Я была искренне преданна и верна ей всем сердцем». София была очень бережливой и строго придерживалась всех правил ведения домашнего хозяйства и очень редко жаловалась на что-то. Евгений Кеттерл, доверенный камердинер императора и человек, слышавший самые разные слухи, говорил о том, что «Франц Фердинанд и София показали себя очень добрыми» по отношению к своим слугам и что вели «достаточно комфортную жизнь». Двое слуг были им чрезвычайно преданны и остались с их детьми после смерти родителей.

Утром дети отправлялись на занятия. Их комнаты, примыкавшие к апартаментам их родителей, включали в себя музыкальную комнату для маленькой Софии, игровую комнату, наполненную моделями кораблей, оловянными солдатиками, куклами, красками и большим вигвамом для игр, и классные комнаты с партами и доской на стене. Эрцгерцог, вспоминал его секретарь, завидовал «своим детям и их спокойному будущему. Во всей образовательной программе, которую он подготовил для них, не было ничего, что можно было бы считать подготовкой к будущему наследованию трона. Он хотел, чтобы его мальчики наслаждались беззаботной жизнью сельских эсквайров, а не вели искусственную жизнь при Дворе… Примерно такого же будущего он желал и для своей дочери. Он верил, что она будет в тысячу раз счастливее с человеком, которого выберет по велению своего сердца, нежели заключив брак по расчету, в который так часто вступают принцессы Императорского Дома и который приводит к печальным последствиям». Он надеялся, что, когда они вырастут, они останутся обычными людьми, живущими в безвестности, и смогут «наслаждаться жизнью, не имея материальных забот».

С этим впоследствии соглашалась маленькая София: «Мы воспитывались таким образом, что знали, что в нас нет ничего особенного». Франц Фердинанд и София хотели, чтобы их дети были культурными, но не избалованными. Дочь эрцгерцога рассказывала, что он «был строгим с нами, но никогда — грубым или несправедливым». В их жизни не было никакой излишней церемониальности: их учили избегать любого проявления снобизма, относиться к слугам с уважением, помогать им, когда это возможно, и высказывать свою благодарность. Как результат, о них говорили, что эти дети Габсбургов лучше всего воспитаны.

Французская гувернантка учила Софию, а д-р Станковски, чешский священник, был основным наставником мальчиков. Они изучали арифметику, историю, географию, религию и грамматику наряду с французским, чешским, английским и венгерским языками. Проходили уроки музыки, верховой езды, гимнастики и танцев; София унаследовала художественные таланты своей матери и стала состоявшимся художником. В определенный момент обучение на дому, по крайней мере для двух мальчиков, уступило место учебе в частной школе. Эрцгерцог выбрал для своих сыновей эксклюзивный венский Schöttengymnasium, бенедиктинскую школу-пансионат. Эрцгерцог Карл заканчивал это заведение и дал высокую оценку его учебной программе, включавшей в себя изучение классики, высшей математики и философии. Он также обратил внимание Франца Фердинанда на то, что там у его сыновей будет возможность общаться со своими сверстниками из разных социальных слоев, в том числе с детьми еврейских купцов и промышленников.

Во второй половине дня, как правило, вся семья собиралась вместе за обедом. Франц Фердинанд любил показывать своим гостям музей, который он создал на втором этаже замка. Музей состоял из оружия, доспехов и произведений искусства, доставшихся ему от герцога Модены. Он отправлялся со своими гостями на охоту или гулял по парку, если они проявляли интерес к садоводству. Эрцгерцог мог проводить в парке весь вечер, решая, где и какие деревья можно посадить, и всегда с неохотой разрешал вырубку старых. Однажды он поймал местного фермера на краже древесины и немедленно послал за властями; но еще на пути обратно в замок он изменил свое решение. «Сегодня Рождество, и еще я слышал, что семья этого мужчины очень бедная, — комментировал он свое решение, — я решил, что не буду наказывать его. Чтобы он больше не зарился на мой лес, я хочу, чтобы вы отправили ему дров на зиму, а его жене и детям в качестве рождественского подарка от моих детей передали десять крон (50 долларов в пересчете на цифры 2014 г.)». Но эрцгерцог пришел в бешенство, когда как-то узнал, что некоторые деревья были потеряны по неосторожности. «Эти леса будут когда-нибудь принадлежать моим детям, — сказал он, — и я не желаю, чтобы их наследство уменьшилось».

И это действительно было правдой. История изображает Франца Фердинанда и Софию как необычайно экономных. Говорили, что эрцгерцог «практически терроризировал дилеров», добиваясь низких цен на товары. Один из современников признавался, что эрцгерцога часто «просто обманывали» при проведении финансовых операций. Тем не менее Франц Фердинанд заслужил «репутацию сквалыги», когда речь заходила о деньгах. Говорили даже, что София, когда ехала в карете одна, настаивала, чтобы в экипаже была только одна лошадь вместо положенных двух. Но Франц Фердинанд находился в постоянной тревоге за будущее своих детей. Эрцгерцог не имел практического опыта обращения с деньгами и узнал о мире бизнеса лишь после посещения Египта. Люди часто запрашивали с него большие суммы, думая, что он как будущий император имеет неограниченные ресурсы, и его также часто обманывали на достаточно большие деньги.

Аристократические особы, говорящие о своей бедности, — это попахивало лицемерием. Но в случае с Францем Фердинандом для этого были определенные основания. Люди думали, что доставшееся ему в наследство Эсте сделало его непомерно богатым. Но это наследство и траты на его содержание перевешивали доходы: к концу 1914 г. эрцгерцог по-прежнему передавал большую часть выручки вдове герцога Модены. После того как Франц Фердинанд приобрел Конопишт, он согласился на установление многочисленных пенсий для работников замка и даже распорядился назначить заработную плату тем, кто ничего реально не делал, как например, человеку, чьей единственной обязанностью было подносить фитиль к пушке, которая стреляла в полдень (сами пушки были уже удалены из замка).

Мало разбираясь в стоимости денег, эрцгерцог порой тратил их слишком свободно на свои архитектурные проекты или на подарки для жены и детей и потом удивлялся тяжелому финансовому положению. В результате Францу Фердинанду приходилось экономить, чтобы обеспечить будущее своих детей. Герцог Модены запретил продажу какой-либо части своего наследства в Эсте. Он не мог передать наследство сыновьям эрцгерцога, которые исключались из него как дети от морганатического брака, но наследником мог стать его племянник Карл. Также дети Франца Фердинанда по той же причине не могли рассчитывать на деньги из императорской казны. Их наследством будут личные владения и доходы эрцгерцога. Эта ситуация заставляла их отца быть очень экономным, учитывая то, что его дети могли рассчитывать только на земли в окрестностях Конопишта.

Парк Конопишта предназначался для дохода, а сад — для наслаждения. Сад был величайшей гордостью эрцгерцога, он задумал и создал его с помощью двух придворных садоводов. Небольшая речка, протекающая под замком, была перегорожена плотиной, так что возникли два больших пруда, к которым приходили на водопой олени; в 1913 г. был создан альпийский сад, укрытый в тени вечнозеленых елей. Классические скульптуры из коллекции Эсте украсили пейзаж; декоративные фонтаны и посадки деревьев окружали рукотворные мостики над извилистыми ручьями, один из которых был назван «мостик Софии» (Sophiebrücke), в честь его жены. Одним из самых известных мест этого сада был розарий эрцгерцога. В начале 1898 г. Франц Фердинанд работал вместе с венским придворным садовником Карлом Мёсснером над созданием сложной круговой паттерны ниже замковой южной террасы. Здесь зацвели более двухсот различных сортов роз, собранных со всего мира и посаженных в чешскую почву к восторгу эрцгерцога. Конопишт был домом, но розовый сад — гордостью и радостью Франца Фердинанда.

Вечером дети, как правило, присоединялись к своим родителям в парке, гуляли с ними по лесу или катались в карете. Маленькая София, Макс и Эрнст любили кататься верхом, в отличие от их отца: эрцгерцог был не очень хорошим наездником и предпочитал ездить в небольшой двуколке. Однако что он любил, так это автомобили. У Франца Фердинанда были Lohner-Porsche, Daimler, а Mercedes служил ему для длительных путешествий по окрестностям. Он распугивал животных и фермеров, проносясь на большой скорости по сельским дорогам. Зимой они катались на коньках на замерзшей поверхности озер и съезжали на санках с заснеженных холмов; весной играли в теннис (в этом виде спорта Франц Фердинанд и София преуспели) и плавали на лодке. Когда дети были маленькими, у них был сенбернар; после того как в один из дней перевозбужденный сенбернар стал вдруг набрасываться на мальчиков, эрцгерцог выгнал из замка всех животных. Периодически они разбавляли эту приятную рутину тем, что выбирались в Прагу на детские концерты, в театр или в цирк.

Вымытые после приключений, дети собирались вместе с родителями за чаем в Розовом салоне. Это место было святилищем Софии в стенах старого замка. Комнату украшали ткани с цветочными мотивами, в мерцающих лучах люстры мягко светилась отделанная фарфором печь, раскинулись мягкие диваны и кресла в стиле неорококо. Уютно святящиеся торшеры, пальмы в горшках, картины и семейные фотографии — все было исполнено в эдвардианском стиле, очень удобном и женственном. После того как дети отведывали выпечки, они играли на углу кровати под внимательным взглядом их родителей. Франц Фердинанд закуривал и начинал читать вслух, София рукодельничала.

Официальные ужины проходили достаточно редко, но на них Франц Фердинанд неизбежно облачался в мундир или белую рубашку с бабочкой и фрак, а София — в одно из роскошных вычурных платьев. Франц Фердинанд щедро одаривал жену драгоценными камнями: нитями жемчуга, алмазными брошами, серьгами, колье, искристыми плюмажами и мерцающими ожерельями. У Софии было пять диадем, в том числе одна, подаренная императором, и она надевала их в торжественных случаях. Ее любимой была невысокая алмазная бандотиара, которую можно было носить и как ожерелье.

Если гостей не было, семья собиралась на трапезу в небольшой столовой, примыкавшей к Розовому салону. Эрцгерцог предпочитал простую пищу: супы и гуляш, жаркое из свинины, говядины, оленины и дичи; квашеная капуста, жареная печень, капуста цветная, лапша и пельмени оказывались на столе с большой регулярностью, — и запивал обычно пивом. Франц Фердинанд мог выпить изредка вина или ликера, но шампанское он не любил. Кофе появлялось только в присутствии гостей, сами Франц Фердинанд и София предпочитали чай.

Если супруги принимали гостей, все проходило по другому сценарию. Дети, как правило, присоединялись к своим родителям за ужином, даже если присутствовали гости; только при официальных визитах им накрывали отдельно, но и тогда им позволяли посмотреть на нарядно одетых гостей и их манеры. Изысканную трапезу устраивали в зале Лобковиц: мифологические персонажи парили над головами обедающих, а одетые в ливреи лакеи подавали утонченные французские блюда под соусами. В то время как семья пользовалась на обедах обычной посудой из хрусталя и фарфора, украшенной герцогской монограммой, при приеме гостей блюда подавались на посуде с изображением двуглавого орла Габсбургов и золотой короны. Когда эрцгерцог однажды заказал 50 приборов из дорогого богемского хрусталя и представитель завода заметил, что нанесение на них соответствующего орнамента значительно повысит их стоимость, эрцгерцог ответил, что это не является проблемой. Присутствовавшая при этом София шепнула ему: «Франци, Франци! Никто не говорит, что ты венский бизнесмен!»

После окончания трапезы София забирала с собой дам, а Франц Фердинанд оставался председательствовать за столом вместе с мужчинами, ведя разговоры о политике. Потом все оставшиеся собирались в Розовом салоне. Эрцгерцог доставал из посеребренной, украшенной его инициалами латунной коробочки альтесскую сигару из Вены и счастливо дымил. София порой играла на пианино, хотя это часто было бесполезным делом: многие могли оценить классические произведения, которые она знала и умела играть во множестве, но не Франц Фердинанд. Он разделял императорскую приверженность к буржуазной музыке, не любил большинство произведений классической музыки и особенно ненавидел Вагнера. Эрцгерцогу нравилась светская опера, венская танцевальная музыка, популярные мелодии и сентиментальные песни о любви; как-то раз на улице Вены он даже остановился, чтобы с удовольствием послушать звуки шарманки.

София, Макс и Эрнст всегда присутствовали на таких вечерах. Они могли развлечь гостей маленькими театральными сценками, поэтическими чтениями или цитированием литературных фрагментов на разных языках, которые они изучали. Иногда Франц Фердинанд и София присоединялись к ним. Так, один раз эрцгерцог выступал в роли Людовика XIV, а София была цыганкой. «Когда я возвращаюсь к своей семье после длительного отсутствия, — писал эрцгерцог, — и вижу свою жену за рукоделием и играющих детей, я оставляю все свои заботы за дверью и сам с трудом верю счастью, что меня окружает».

Франц Фердинанд признавался, что дети «весь мой восторг и гордость. Если я могу провести с ними весь день, я несказанно счастлив. А вечером дома, когда я курю сигару и читаю газеты, Софи вяжет, а дети играют в комнате, — все это так невероятно восхитительно и уютно!» Все имперские приличия исчезали, комнату заполняли шутки, веселье и искренний, добродушный смех эрцгерцога. Известен анекдот об одном незначительном немецком принце, который, встретившись с эрцгерцогом и не подозревая о том, кто перед ним, пожаловался, что ему предстоит отправиться на охоту «с этим скучным Францем Фердинандом». Однажды ночью Франц Фердинанд и София шли во главе импровизированного танца конга через комнаты замка под музыку из граммофона. Когда эрцгерцог вошел в одну из женских комнат, он обнаружил, что служанка постирала свое нижнее белье и повесила его сушиться на люстру. Служанка, увидев эрцгерцога, пришла в ужас, но Франц Фердинанд рухнул от смеха.

София с детьми

Когда София укладывала детей спать, она говорила, что молитвы их родителей с ними. Как говорил Айзенменгер, эта маленькая семья была жизнью эрцгерцога, обеспечивая ему «святилище, укрывающее от бурь и волнений политической жизни». «Пинки достаточно хорошо кушает, — делился Франц Фердинанд радостью со своей мачехой, — Макси — умный и очаровательный мальчик, а Эрни вырастет настоящим красавцем».

У Франца Фердинанда и Софии была общая спальня, в ней стояла сдвоенная латунная кровать, стены ее были драпированы ситцем и украшены картинами на религиозные темы. Комната не всегда оставалась приватной территорией: эрцгерцог часто проводил через спальню испуганных гостей в соседнюю уборную, из окон которой, по его мнению, открывался наилучший вид на сад. Перед сном пара читала. Какое изумление испытали бы люди, считавшие эрцгерцога холодным и строгим, ели бы узнали, что он презирал Гете и Шиллера, но в огромных количествах поглощал французскую литературу и сентиментальные австрийские романы Феликса Дана и Петера Розеггера, а также книги про старинные замки и знаменитые сады. София же жадно читала новинки, присланные ей из Лондона.

Все, кто видел эту пару в частной обстановке, соглашались, что их брак был счастливым, и не верили слухам об изменах, разочарованиях и ссорах. От начала и до конца они все так же любили друг друга. На первый взгляд могло показаться, что супруги очень разные люди. Франц Фердинанд отличался ледяной холодностью на людях, по слухам, реакционными взглядами и конечно же был знаменит своим темпераментом. Его вспыльчивый характер всегда ждал только повода для выхода эмоций. Эрцгерцог знал, что это было худшей его чертой, и случающиеся всплески эмоций часто завершались принесением искренних извинений. Те, кто выступал против него, особенно те, кому он когда-то верил или кто оскорбил его любимую жену, были навсегда преданы осуждению в его глазах. Но эрцгерцог с готовностью слушал самые разные мнения и мог изменить свое, если приходил к выводу, что оно было слишком поспешным. София знала, как успокаивать своего мужа. Она нежно брала его за руку и шептала: «Франци, Франци». У них был шутливый обычай. Франц Фердинанд когда-то подарил Софии маленькую бриллиантовую брошку в форме ягненка. Когда назревала очередная вспышка темперамента эрцгерцога, София начинала поглаживать эту брошку, подавая знак, что нужно успокоиться.

София никогда не делала ни одного намека на то, что она сожалеет о браке с эрцгерцогом, что ее существование ограничено маленькой вселенной их семейной жизни. Как и ее супруг, она осталась загадкой, Золушкой, нашедшей своего принца из ставшей реальностью романтической сказки. София никогда не произнесла и не написала ни одного слова, которое можно было бы понять как разочарование такой жизнью. Вероятно, были времена, когда возникающие сложности и проблемы становились очень большими, но София всегда оставалась спокойной, самодостаточной, черпавшей в своей вере силы для сохранения оптимистического взгляда на жизнь.

София была идеалом совершенной, аристократической hausfrau (нем. домашняя хозяйка. — Прим. пер.), посвятившей себя проявлению традиционных германских добродетелей küche, kinder und kirche (нем. кухня, дети и церковь. — Прим. пер.), чтобы сделать своего мужа счастливым. После 1900 г. австрийская церковь пропагандировала идеализированный образ женщины как послушной и покорной жены и матери, занимающейся домашним хозяйством и видящей в этом самопожертвовании смысл жизни. София воплощала собой все эти идеалы. Как вспоминал Никич-Буле, она «выполняла свою трудную роль, используя все знания и убеждения. Она была не только ласковым и любящим партнером, но, принимая все противоречивые черты мужа, отдавалась этому с настоящим самопожертвованием».

Но то, что Никич-Буле понимал как самоотверженность Софии, было просто ее сутью. Она создавала новую жизнь для мужа, альтернативную вселенную, противоположную проблемам Двора и давлению политических вопросов. Как рассказывает ее правнучка принцесса Анита, его интересы стали ее интересами. Все, что Франц Фердинанд хотел сделать, София встречала с восторгом, находя счастье в их общих устремлениях.

И за это Франц Фердинанд был ей по-настоящему благодарен. «Ты не представляешь, как я счастлив с моей семьей, — признавался он своей мачехе, — и как я могу не поблагодарить Бога за выпавшее мне счастье?! После Бога я должен поблагодарить вас, дорогая мама, потому что вы были той, кто помог мне обрести это счастье. Самая мудрая вещь, что сделал я в своей жизни, это женитьба на моей Софи. Она для меня все: жена, советник, врач, друг — словом, вся моя радость… Мы любим друг друга так же, как и в первый день нашего брака, и ничто не омрачило наше счастье ни на одну секунду».

Для семьи Франца Фердинанда и Софии жизнь из года в год шла своим приятным чередом. Обычно они проводили Рождество в Конопиште. «Мне будет очень радостно увидеть вас вместе с маленькой рождественской елочкой, — писал он своей семье в 1912 г. — Я просто хочу показать вам, что я все время думаю о вас. Слава Богу, у нас все хорошо; у нас было такое прекрасное Рождество, дети были блаженно счастливы, и они приносят нам столько радости».

В начале года семья обычно переезжала в Вену, останавливаясь в Бельведере на зимний светский сезон, хотя продолжающиеся трудности, связанные со статусом Софии, все чаще заставляли их искать других развлечений. Являясь любителями зимних видов спорта, семья стала проводить конец зимы на модном курорте Санкт-Мориц. Они останавливались в большом отеле класса люкс, расположенном среди заснеженных гор. Одетый в пальто, шерстяные бриджи и веселенький шотландский берет, Франц Фердинанд водил свою жену и детей, закутанных в меха и с надетыми защитными головными уборами, кататься на коньках по льду замерзших прудов и спускаться на лыжах с окрестных склонов.

Весной они обычно отправлялись на юг, путешествуя на императорской яхте Lacroma до модного адриатического курорта Брионии (ныне Бриуны). Там они проживали в отеле с видом на море, проводя дни на пляже, играя и веселясь в набегающих волнах. Если предоставлялась возможность, Франц Фердинанд и София праздновали Пасху в Триесте, в красивом белом готическом замке, построенном на скалах у бухты Гриньяно злосчастным братом Франца Фердинанда Максимилианом. Неизбежно это означало наличие высочайшего разрешения, так как Мирамар принадлежал короне. Однажды Монтенуово даже запретил эрцгерцогу взять с собой его семью, написав, что их нахождение там возможно только с «Высочайшего повеления» императора.

В другой раз в замке оказалась дочь Рудольфа Елизавета с детьми. Она согласилась уехать и освободить место для Франца Фердинанда и его семьи, но в последнюю минуту передумала, заявив, что ее дети больны и не могут сейчас переезжать. Подозревая, что она просто проявила свой характер, Франц Фердинанд отправил в Триест Айзенменгера, чтобы он дал свое медицинское заключение. Ему там не были рады. «Вы приехали как шпион!» — шипела Елизавета на доктора. Когда он доложил, что дети уже достаточно здоровы, чтобы уехать, Елизавета вынуждена была согласиться, но оттягивала отъезд до последнего, чтобы доставить Францу Фердинанду как можно больше неудобств.

Окрестности Мирамара представляли собой тропический рай, и Франц Фердинанд любил отправляться вместе с семьей в какой-нибудь удаленный уголок на пикник. Но в сельской местности было много итальянских националистов, потенциальных убийц, которые были бы счастливы, как рассказывал один из слуг эрцгерцога, бросить бомбу или выстрелить в незваных Габсбургов. Франц Фердинанд относился к опасностям очень философски. «Это вполне реальная угроза, — говорил он, — но я не буду из-за нее класть свою жизнь под стекло. Наша жизнь всегда в опасности. Мы должны просто верить в Бога».

В конце весны по пути в Вену на гонки они могли ненадолго заехать в Конопишт и отправиться в выходные с друзьями на охоту. У эрцгерцога было много знакомых из разных социальных слоев общества, но мало настоящих друзей. Как Габсбурга практически с рождения его учили, что лучше обходиться без откровенности с близкими знакомыми, которые потом могут использовать его слова ему во вред. Эрцгерцог даже утверждал, что единственными его верными друзьями были Айзенменгер и Яначек. В результате Франц Фердинанд общался в основном с очень небольшим кругом друзей-аристократов, со своим кузеном Альбрехтом Вюртембергским и с кузеном Софии, зная, что он мог на них положиться.

В начале лета Франц Фердинанд приезжал в замок Артштеттен, так близкий ему по воспоминаниям молодости. После смерти своего отца он унаследовал этот средневековый замок на высоком зеленом холме, возвышавшемся над Дунаем и городишком Пёхларн, и превратил его в современный жилой комплекс. Он заменил крышу на четырех угловых башнях, установил ванные комнаты и провел центральное отопление, а также усовершенствовал террасные сады, — все с перспективой на будущее. Эрцгерцог также принял решение, что здесь будет место, где они с Софией будут похоронены.

Это решение возникло в результате случившейся трагедии. Супруги всегда хотели иметь большую семью и в 1908 г. с радостью узнали, что София снова ждет ребенка. Поначалу все шло хорошо, но у Софии это была уже четвертая беременность, ей было сорок лет, и, возможно, были осложнения. 8 ноября у нее начались преждевременные роды, и она родила мертворожденного сына. Она очень сильно ослабела, и врачи посоветовали ей избегать новых беременностей. Ребенок должен был быть похоронен: так как жена Франца Фердинанда и ее дети не считались Габсбургами, они не имели права на традиционное погребение в крипте Капуцинов (Императорский склеп) в Вене как члены императорской семьи. В смерти, как и в жизни, Франц Фердинанд всегда хотел быть вместе с Софией. «Вы можете сказать любому, — как-то заметил он, — что даже смерть не разлучит нас!»

Конопишт был их любимым домом, но он находился в Богемии; Франц Фердинанд хотел быть похороненым после своей смерти на земле Австрии. Поэтому он выбрал Арштеттен местом, где могла бы жить овдовевшая София и где могли быть похоронены члены его семьи. Новый склеп был высечен в скалистом склоне холма под замком, там же была установлена барочная часовня. Теперь здесь могло беспрепятственно покоиться тело их сына, а потом и остальных членов их семьи. Эрцгерцог поручил руководство работой постоянно занятому Яначеку и остался доволен результатом. «Здесь просторно и светло, так, как мне и хотелось, — отзывался он. — Только вход не очень удобен. Слишком много резких поворотов. Когда будут нести гроб, он будет стукать об углы, и я буду переворачиваться в своей могиле!»

Когда София была девочкой, она часто проводила время на бельгийском курорте Бланкенберг: он был не особенно модным, но его не очень высокий социальный статус делал его доступным и приемлемым для ее отца. Эрцгерцог мог бы позволить себе вывозить свою семью и на такие элитные курорты, как Биарриц, Мариенбад, Канны или Довиль, но эти места были переполнены напыщенными аристократами. Бланкенберг в июле, решил он. Это решение было продиктовано и тем, что в этом месте его семья могла отдохнуть, будучи избавленной от пристального внимания, под которым они находились. Жизнь в этом месте была неформальной и непринужденной. Они остановились в туристической гостинице с видом на море и каждое утро ходили на песчаный пляж. Эрцгерцог, как правило, проводил каждый день несколько часов за небольшим письменным столом, установленном на берегу, читая официальные документы и наблюдая, как его жена и дети играли в волнах и строили замки из песка. Но он всегда присоединялся к ним после обеда, сменив свои куртку и брюки на шерстяной купальный костюм, и с удовольствием купался в море. Сестра Софии Генриетта часто посещала их на отдыхе. Они также посещали бельгийскую королевскую семью, двоюродных сестер и братьев эрцгерцога, осматривали музеи и художественные галереи Брюсселя.

Как правило, семья проводила несколько недель в конце весны и в начале осени в Хлумеце, в большом неоклассическом особняке возле Виттингау (ныне Тршебонь) в Южной Богемии. Огромный парк с сонными реками и заболоченными озерами предоставлял отличные условия как для рыбалки, так и для охоты. Поместье досталось ему как часть наследства Эсте, но это создавало определенную проблему. Согласно завещанию герцога Модены оно могло быть передано только Габсбургам. В конце концов Франц Фердинанд вместе со своим племянником Карлом нашли решение. Карл добавлял титул «Эсте» к своему имени и получал основную часть наследства Модены, в обмен на это Макс и Эрнст наследовали соответственно Конопишт и Хлумец.

Сезон охоты в Хлумеце длился с августа по октябрь. Семья эрцгерцога останавливалась в каком-нибудь удаленном охотничьем домике, чтобы Франц Фердинанд мог насладиться охотой. Единственное, что точно знали все о загадочном эрцгерцоге, так это то, что он любил охоту. Его недоброжелатели представляли эту увлеченность как патологическую одержимость. «Так как он не мог стрелять в своих врагов, — утверждала Ребекка Вест, — он находил хоть какое-то облегчение в охоте, но по сути, это было тем же самым… Он любил убивать, убивать и убивать, в отличие от тех охотников прошлого, которые убивали, чтобы обеспечить себя едой… Через эту бойню он выражал свою ненависть, которую испытывал практически ко всему в этом мире». Эта неубедительная ложь стала чуть ли не общепризнанным фактом: Франц Фердинанд — человек, не знающий жалости, приходящий в восторг от убийства тысяч беззащитных животных, чтобы удовлетворить свою жажду крови.

Эрцгерцог был признан как «один из лучших охотников в стране». Он мог часами бродить со своей винтовкой Mannlicher или ружьем Nwotny по лесам и полям, охотясь на оленей, серн, зайцев, куропаток, фазанов, кабанов, медведей, косуль, лисиц, уток, гусей и любую прочую живность. За свою жизнь он добыл 274 889 животных, не считая тех тринадцати лосей, что он подстрелил в Швеции. Для современного восприятия эти цифры кажутся чрезмерными, но охота была традиционным увлечением Габсбургов. Франц Иосиф охотился регулярно, но государственные обязанности мешали ему насладиться этим спортом в полной мере; Франц Фердинанд имел больше времени и возможностей собрать такую впечатляющую коллекцию охотничьих трофеев.

Франц Фердинанд со своей семьей после охоты

Мы приведем некоторые факты, которые помогут по-другому взглянуть на ошеломляющее количество охотничьих трофеев эрцгерцога. Это были дни славы эдвардианской эпохи, когда в охотах активно участвовали аристократы и королевские особы. Ни один званый вечер в Англии или на материке не обходился без большой охоты. Король Эдуард VII ежегодно лично убивал около 7000 фазанов в окрестностях своего поместья Сандрингем. Однажды в 1904 г. в течение одного дня королевской охоты было подстрелено 1300 куропаток. Британский маркиз Рипон за свою охотничью карьеру добыл 556 813 голов дичи. Многие аристократы, как и Франц Фердинанд, имели подобные охотничьи рекорды. В те времена это был спорт, а не бойня, состязания в сноровке и меткости, а не резня, в которой обвиняли эрцгерцога. Ошеломляющее количество его охотничьих трофеев объяснялось тем, что эрцгерцог из-за своих слабых легких не мог быть в числе загонщиков — дичь выгоняли уже на него. Он был одержим охотой так же, как коллекционированием предметов искусства, своим домом и садом, одержим своей семьей. Он являлся человеком навязчивых идей и располагал временем и средствами, чтобы воплощать их в жизнь.

Иногда эрцгерцог вывозил свою семью в Эккартзау, охотничий домик Габсбургов в долине Дуная, к востоку от Вены. В местных лесах было полно оленей, но сам дом, маленькая жемчужина барокко, построенный императрицей Марией Терезией, был в плохом состоянии. После того как Франц Фердинанд его отреставрировал, он появлялся там редко, чаще они приезжали в Лёллинг в Каринтии и останавливались в приземистом домике у подножия Альп. Франц Фердинанд купил право на охоту в здешних лесах у графа Хенкель-Доннерсмарка (Henckel-Donnersmark). Хотя эти места и были богаты на серну и оленя, эрцгерцог не смог договориться о длительной аренде этого места и внести в дом необходимые усовершенствования.

Испытывая желание иметь собственный охотничий дом, в 1908 г. эрцгерцог купил замок Блюнбах у подножия горы Хохкёниг в окрестностях Зальцбурга. В живописных окрестных альпийских холмах во множестве водились олени и серны. Франц Фердинанд, всегда испытывавший любовь к архитектуре, расширил здание шестнадцатого века, добавив новый этаж с комнатами, ванные комнаты и часовню. Дом располагался на живописной поляне, в окружении гранитных холмов, поросших соснами, и Блюнбах вскоре стал любимым местом для ежегодного отдыха семьи, для охоты и пикников в окрестных лесах.

Семья любила непринужденный Зальцбург так же, как и Тироль, где амбициозный эрцгерцог восстановил средневековый замок Амбрас; он часто проводил здесь лето и даже как-то подумывал сделать его своим домом. Франц Фердинанд любил исследовать отдаленные деревни, болтать с местными жителями и колоритными трактирщиками и даже отведать гуляша вместе с посетителями их заведений. Ему нравилось посещать сельские ярмарки и рассматривать прилавки с местными произведениями искусства и антиквариатом, подыскивая безделушки для своей коллекции. Эрцгерцог был неутомимым человеком. «Лишь несколько человек, — рассказывал граф Оттокар Чернин, — обладали такими же познаниями в области произведений искусства, как и эрцгерцог; и никакой продавец не смог бы ему подсунуть современные образцы, выдавая их за предметы старины. Его вкус был так же хорош, как и его знания». Он покупал картины, витражи, произведения живописи, скульптуры, прикладного искусства, мебель, а также оружие и доспехи, медали, монеты, минералы, керамику, часы, надгробные памятники, средневековые орудия пыток, старые алтари церквей — все, что вызывало у него интерес. Среди прочего в его коллекцию входили 3750 статуй, изображающих св. Георгия, чей подвиг, как рассказывает его правнучка принцесса София, убийство дракона, олицетворял для эрцгерцога его собственную борьбу с туберкулезом.

Наряду со страстью к коллекционированию эрцгерцог испытывал и настоящую тягу к реставрации памятников архитектурного наследия. Среди его самых значимых проектов, кроме реконструкции Амбраса, было сохранение кладбища Св. Петра в Зальцбурге и замка Тауфер. «Настоящая мания разрушения старого, — вспоминал один родственник эрцгерцога, — была остановлена только тогда, когда новые поколения поняли, что были уничтожены невосполнимые культурные ценности и что необходимо приложить усилия на сохранение тех, что еще остались. Одно из неоспоримых достоинств Франца Фердинанда в том, что он энергично отстаивал сохранение старых памятников архитектуры». Желая, чтобы Австрия не теряла связи со своим героическим прошлым, эрцгерцог возглавлял различные комитеты по сохранению исторического наследия и часто вмешивался в сомнительные реставрации монастырей, церквей и замков.

На фоне этой приятной ежегодной программы случались и нечастые поездки за пределы Австрии. В 1912 г. Королевское садоводческое общество провело в Лондоне огромную выставку, которая стала прообразом знаменитой выставки цветов в Челси, посвященной садовому искусству, и Франц Фердинанд очень хотел на нее попасть. Он получил у императора разрешение на то, что София сможет сопровождать его в этой поездке при условии, что они будут путешествовать инкогнито, как граф и графиня Артштеттен. Вместе с супружеской четой в поездку отправилась в качестве фрейлины племянница Софии, графиня Элизабет Байллет-Латур. Они прибыли в Лондон 17 мая и остановились в отеле «Ритц», в апартаментах с видом на Грин-парк.

В течение следующей недели Франц Фердинанд и София посещали цветочное шоу в качестве туристов, но местные городские газеты освещали каждый их шаг. В один из дней они посетили знаменитые Королевские ботанические сады в Кью и дворец Хэмптон Корт на Темзе, увидели блеск Собрания Уоллеса, осмотрели несколько поместий за чертой города и видели, как Анна Павлова танцевала на сцене только что открывшегося «Виктория-Палас-театра». «Я отлично провел время, — писал эрцгерцог своему другу, — и я упивался своими любимыми страстями: искусством и садоводством».

Граф Альберт фон Менсдорф, австрийский посол, устроил все это безупречно, несмотря на некоторые трудности в соблюдении протокола, связанные с их статусом инкогнито. Менсдорф даже добился потрясающего успеха в отношении британской королевской семьи: он каким-то образом сумел убедить короля Георга V, чтобы тот пригласил пару на обед, несмотря на опасения королевы Марии, связанные со статусом Софии. 23 мая королева приветствовала Франца Фердинанда и Софию в королевском дворце. Овдовевшая мать короля, королева Александрия присоединилась к ним на обеде, а после королева Мария провела экскурсию по дворцу. Король нашел своих гостей «очаровательными» и был рад, что вопреки ходившим о них слухам его гости «показали себя с самой лучшей стороны». Возможно, у них были некоторые трудности в общении: Франц Фердинанд не очень хорошо знал английский, а король Георг — немецкий, и им приходилось прибегать для перевода к помощи своих жен. Как король, так и королева признавались, что они провели все вместе замечательный день. Франц Фердинанд был очень обходительным, а София «совершенно очаровательной». Даже Мария отказалась от своих предубеждений и говорила, что «очень полюбила» Софию. Франц Фердинанд рассказывал Менсдорфу, что общаться с королем было очень легко, так как у них «оказалось много общих интересов, общих симпатий и антипатий. Было очень gemütlich (нем. комфортно. — Прим. пер.). Мы с королем понимали друг друга очень хорошо».

Уильям Кавендиш-Бентинк, 6-й герцог Портлендский, был не только президентом Королевского садоводческого общества и ведущим выставки цветов в Челси, но и входил в круг друзей эрцгерцога по охоте на континенте. Он также поддерживал дружеские отношения с несколькими родственниками Софии. Герцог пригласил пару провести несколько дней в аббатстве Уэлбек, его загородном поместье в Ноттингемшире. Герцогиня Уинифред, его добрая и скромная супруга, приветствовала гостей в Уэлбеке с его подземными залами, галереями и тоннелями. Этот визит укрепил дружбу между двумя парами, и Франц Фердинанд, в свою очередь, пригласил их в Конопишт. Вся поездка прошла исключительно хорошо, и эрцгерцог покинул Англию, «светясь от радости и отпуская веселые шутки», как записал Менсдорф. Благоприятное впечатление, которое произвели на всех Франц Фердинанд и София, дало свои плоды в следующем году, когда они снова были приглашены королем и королевой в Англию с частным королевским визитом. Это было не чем иным, как триумфом.

Частная жизнь и семейное счастье позволяли эрцгерцогу реализовать свои устремления, но его возможная судьба была связана с политикой. Он всегда сохранял осторожность, когда дело касалось политики, особенно после фиаско, которое он потерпел в 1901 г. 8 апреля Франц Фердинанд согласился стать покровителем Лиги католических школ. На первый взгляд это казалось достаточно безобидным поступком с точки зрения католиков Габсбургов, но этот шаг вызвал настоящий скандал в прессе. Критики расценивали это как открытый союз с католической церковью и открытое объявление эрцгерцогом войны тем, кто стремился ослабить влияние Рима на империю и связи, традиционно установившиеся между папой римским и правителями Габсбургов. Эти опасения были не лишены основания: Георг фон Шёнерер, один из ведущих голосов, выступавших за разрыв Австрии с Римом, открыто проповедовал пронемецкие глобальные протестантские преобразования и выступал за объединение Австрии с Берлином. Что же касается Франца Фердиннада, он, как и многие другие, придерживался максимы: «Вдали от Рима — значит, вдали от Австрии».

На устроенном в его честь приеме эрцгерцог похвалил общество за «религиозную и патриотическую работу». Наиболее значительные протесты вспыхнули в Венгрии, где протестанты составляли значительную часть населения. Франц Иосиф был в ярости. В письме, адресованном племяннику, он писал, что такой поступок создал угрозу для внутреннего спокойствия империи, считая такую позицию «чрезвычайно неблагоразумной». Император был в таком бешенстве, что отдал распоряжение, запрещающее кому-либо из членов императорской семьи брать на себя какое-либо покровительство без его предварительного согласия.

Люди утверждали, что виновницей всего являлась София, которая надеялась использовать поддержку церкви для обретения собственной власти. Однако опасения, что эрцгерцог был лишь пешкой в руках католической церкви, не подтвердились. Франц Фердинанд однажды сказал: «Я не пошел бы на разрыв отношений со Святым Отцом даже в том случае, если бы он попытался использовать свои церковные полномочия против моих убеждений».

Большинство общественно-политических альянсов Франца Фердинанда также могло рассматриваться как достаточно спорные. Он восхищался Карлом Люгером, популярным венским бургомистром, чьи призывы к национализму и явному антисемитизму снискали ему популярность среди большой части горожан, в том числе у молодого Адольфа Гитлера. Люгер был достаточно противоречивым человеком, выражающим антисемитские взгляды, чтобы завоевать голоса избирателей, а в дальнейшем было несколько друзей-евреев. Франц Фердинанд был подвержен определенным антисемитским взглядам; для него они в меньшей степени были связаны с вопросом религии, эрцгерцог восхищался преданностью евреев своим ортодоксальным убеждениям, но предполагал, что за их внешней лояльностью скрываются заговоры, националистические, консервативные и антикатолические стремления. Но прежде всего он любил Люгера не за его антисемитизм, а потому, что мэр проповедовал близкие ему антивенгерские взгляды и обличал венгерский экстремизм.

Большую часть своей политической энергии Франц Фердинанд сосредоточил на своем секретариате, знаменитом Militärkanzlerei, или Военной канцелярии, в которой создавались и обсуждались политические планы, призванные быть реализованными в ближайшем будущем. Военная канцелярия располагалась в Нижнем Бельведере в Вене и со временем стала высокоэффективным учреждением, созданным для того, чтобы предоставлять эрцгерцогу необходимые консультации по военным и политическим вопросам, когда он вступит на престол. В сущности, это открывало для Франца Фердинанда путь к окончанию его образования и давало возможность познакомиться с идеями и тенденциями вне официальных источников. Его беспокоило то, что очень часто министры правительства представляли «только односторонний и ненадежный взгляд на реальное положение дел». Собирая различные мнения и знакомясь с аналитическими отчетами лучших умов страны, он рассчитывал выработать собственное мнение, «независимое от точки зрения правительства Франца Иосифа».

Майор Александр Брош фон Аренау родился в 1870 г. и был отпрыском аристократического рода. Он стоял во главе канцелярии и действовал как главный адъютант эрцгерцога. Будучи интеллигентным и тактичным, майор как доверенное лицо эрцгерцога обладал доступом ко всем официальным документам и бумагам. Ранее император пытался держать племянника в некоторой изоляции и отказывался предоставлять правительственные документы. Но Брош настаивал на том, что канцелярия должна получать все бумаги, а не только те, которые Франц Иосиф считал целесообразными для информирования эрцгерцога. Франц Фердинад ценил Броша и уважал его мнение и советы.

Брош как человек, хорошо знавший Франца Фердинанда, дал окончательный набросок его характера:

«Эрцгерцог был открыт для разных мнений. Ему легко было доказать правильную точку зрения, при условии, что вы должны были понимать, что он не доверяет своему собеседнику и вы знаете, как это правильно сделать. Эрцгерцог не терпел прямого противоречия. С другой стороны, он был готов согласиться с большим, чем подавляющая часть других людей, — и это правда, как она есть, без прикрас. И именно такой честности он и ждал от других. Поэтому нужно было знать, как выйти на откровенный разговор с эрцгерцогом: если не противоречить ему явным образом, можно было добиться практически всего. Конечно, это требовало тонкости, большого чувства такта и выбора подходящего момента; другими словами, было достаточно непростым делом… Эрцгерцог являлся высокоодаренным человеком, обладавшим невероятной скоростью восприятия, особенно в условиях войны. При этом он не владел детальным знанием военного дела и не отличался достаточной выносливостью. И все же тех основ, которые ему дали его учителя, было вполне достаточно, чтобы быстро оценивать и принимать эффективные решения, правильные в тактическом и оперативном смыслах… Такие решения эрцгерцог принимал зачастую чисто интуитивно, и они оказывались в итоге верными… К тем, кто работал вместе с ним, эрцгерцог проявлял буквально волшебную доброжелательность; в течение тех шести лет, что я работал под его началом, я никогда не стал свидетелем какого-либо недружелюбного жеста и не услышал ни единого грубого слова. Стоило только однажды завоевать его доверие, что само собой занимало достаточно много времени, и его расположение и доверие к вам не будут уже иметь никаких ограничений».

В 1911 г. Брош оставил канцелярию и вернулся в регулярную армию, но эрцгерцог не прекращал с ним общения, спрашивал его совета и заверял в вечной дружбе. После того как он признался в том, что оставил пост, чтобы проводить больше времени со своей больной невестой, Франц Фердинанд написал ему:

«Мои самые теплые пожелания, и спасибо вам за ваше длинное и подробное письмо. Ваше поведение удивило меня до чрезвычайности, и я должен был бы отругать вас за то, что вы так долго не делились со мной заботами своего сердца. Это печалит меня. Как невообразимо долго вы носили в себе свое горе, пока служили мне самым преданнейшим образом! Та величайшая жертва, которую вы принесли мне, ничего не рассказывая о своих тревогах, наполняет мое сердце глубочайшим уважением к вам теперь, когда я знаю ваши благородные намерения и то, что пришлось вам пережить! Если бы я только знал о тех заботах, с которыми вы столкнулись в связи с тяжелой болезнью вашей невесты осенью, я бы, конечно, дал вам отпуск. И сейчас я искренне жалею, что не знал того, что вас так беспокоило. Вот почему, испытывая потребность в ваших услугах, я послал вам вызов! Дорогой Брош, я благословляю вас и вашу невесту от всего сердца и желаю вам всего наилучшего и удачи… И еще раз, я посылаю вам самые теплые искренние пожелания счастья от лица моей супруги и детей. Пожалуйста, дайте мне знать, когда состоится ваша свадьба, так как нам очень хотелось бы разделить с вами этот радостный день, в который вы найдете свое счастье и покой, и выразить вам лично наши самые теплые пожелания».

Полковник Карл Бардольф заменил Броша на должности начальника канцелярии и остался бороться с растущим возмущением, направленным против собственного секретариата императора. Военная канцелярия во многом играла роль своего рода теневого правительства, готовя чиновников, военных и политиков, имеющих свое собственное мнение, и пыталась формировать политику будущего. Как писал один историк, Франц Иосиф «рассматривал ее как альтернативный политический центр в Бельведере и как угрозу, способную изменить принципы его монархии. Он не собирался делить полномочия своего правительства». Так, в 1907 г. во время пересмотра австро-венгерского соглашения Франц Иосиф приказал своим чиновникам не предоставлять полную информацию Францу Фердинанду и отказать его канцелярии в доступе к государственным бумагам. Возможно, император просто хотел не допустить неприятных сцен или дипломатических инцидентов, но его действия подтвердили лишь худшие опасения эрцгерцога: его дядя намеренно держал его в неведении относительно таких важных вопросов, которые в один прекрасный день, возможно, станут его ответственностью. Соперничество между ведомствами дяди и племянником было таким острым, что секретариат Франца Фердинанда даже называли «Оппозиционным кабинетом». Бывший премьер-министр Эрнест фон Кёрбер заметил как-то со знанием дела: «У нас не только два парламента, но даже два императора!»

Антипатия императора не давала Францу Фердинанду возможности применить свою энергию и таланты на практике. Франц Иосиф, говорил Маргутти, считал «абсолютно невозможным» сотрудничать со своим племянником. Он не мог понять его взглядов, а идеи реформирования старой империи считал неприемлемыми. Ходили даже слухи, что Франц Иосиф пытался подкупить своего племянника, чтобы тот уступил свою очередь в наследовании престола, и избегнуть таким образом его катастрофического правления.

Дядя и племянник никогда не были близки, а морганатический брак эрцгерцога только усилил отрицательное отношение к нему императора. Императору казалось, что Франц Фердинанд слишком независим, либерален и непостоянен; он подозревал его в жажде власти и беспокоился, что он мог разрушить хрупкий баланс сил, объединяющий империю. Эрцгерцог, в свою очередь, жаловался на то, что император относился к нему как к «самому низшему служащему» его двора. Пропасть лежала между обоими мужчинами: один не мог видеть дальше традиций и архаичных устоев, а другой не знал, как умерить свой темперамент и сделать собственные взгляды убедительными для консервативного императора. Они не могли понять друг друга.

Эрцгерцог, как вспоминал Маргутти, неоднократно предлагал дяде «многие полезные предложения. Со временем они становились все более ценными, но его дядя слишком легко хоронил себя в деталях и мелочах и уже не мог разглядеть за деревьями леса. Сотрудничество с Францем Фердинандом могло бы стать для старого императора очень полезным, и он мог бы извлечь из него неожиданные преимущества». Но этого не происходило. Франц Иосиф был слишком старым и уже не мог отказаться от своих консервативных взглядов в пользу новых альтернатив. Будучи убежденным, что он все знает лучше своего племянника, оставался глух к его новым идеям.

Франц Фердинанд не раз предлагал радикально модернизировать архаичный Императорский департамент уделов, в чьем ведении находились финансы династии. При изучении дел различных сословий, доходов и инвестиций Франц Фердинанд обнаружил, что в департаменте в полный рост процветали коррупция, растраты и некомпетентность. Когда император отказал ему в аудиенции по рассмотрению этого вопроса, Франц Фердинанд изложил факты своего расследования в десятистраничном докладе. На его страницах он также предлагал меры по борьбе с растратами, направленные на увеличение доходов. Франц Иосиф встретил эту идею с холодом. «Я узнал от князя Монтенуово, — писал император, — что вы имеете свои соображения относительно фонда семьи. Теперь мне есть что вам ответить… Я рассмотрел вопрос со всех сторон и должен вам ответить, что как опекун, несущий ответственность за общий фонд семьи, я не могу позволить ваши эксперименты. Система управления фондом служила нам на протяжении многих лет и не может быть так просто отменена».

«Франц Иосиф, — рассказывала правнучка эрцгерцога принцесса София, — поступал с ним так же, как и с Рудольфом: просто не сообщал ему многих вещей. Между ними было очень мало общения, так что часто он не мог понять, что происходит, и сообщить об этом императору». Франц Фердинанд жаловался, что ему приходилось «узнавать все из газет», что император «никогда не слушает его» и что он «рассказывает ему меньше, чем самому низшему лакею». Он был безмерно расстроен. «Его страстные желания встречались с холодной сдержанностью, а его ясное видение было приговорено к бессильности наблюдателя, — рассказывал один чиновник. — Подавление его энергии разрушало ему нервы, и он мучился страхом, что когда придет на трон, будет бессилен что-либо сделать, и все может стать уже безнадежно неправильным».

И все же Франц Фердинанд был полностью исполнен лояльности, уважения, преданности и даже набожности по отношению к своему дяде. «Вы знаете, — писал он однажды графине Фуггер, — с каким почтением и уважением я отношусь к моему императору. Именно эта большая любовь вызывает мои внезапные порывы, в которых я высказываю собственные взгляды на политику, на домашние и иностранные дела, ибо я надеюсь таким образом послужить моему императору и моей стране». Он искренне верил, что Бог выбрал Франца Иосифа, чтобы править (как, видимо, и в то, что Бог в один прекрасный день выберет и его на эту роль), и старался осторожно выступать со своими идеями. Эрцгерцог ненавидел тот факт, что его дядя часто уступал в спорах с политиками только для того, чтобы избежать неприятных столкновений. Но он никогда не критиковал Франца Иосифа: он признавал и поддерживал все решения императора, продолжая испытывать к своему дяде чрезвычайное уважение. Айзенменгер рассказывал о Франце Фердинанде, что его «династические, религиозные, монархические и военные взгляды исключали какое-либо враждебное отношение к императору». «Он не был человеком, легко расстающимся со своим мнением, и все же я никогда не слышал, чтобы он позволил себе хотя бы один намек в эту сторону. Напротив, он был счастлив, если его слова удостаивались похвалы или благодарного слова императора». Внук эрцгерцога Георг, герцог Гогенберг, добавлял: «Предпринять какие-то шаги против императора, по политическим или каким-то другим мотивам, никогда не могло даже прийти ему в голову… Выступать против императора или его команды, или даже просто ссориться с ним, — это было для него невозможным и немыслимым».

Известно, что эрцгерцог не проходил специального обучения как наследник престола. Восполняя этот пробел своего образования, он изучал все что можно — газеты, книги, официальные бумаги и меморандумы и привлекал в Военную канцелярию способных людей с новыми идеями. «Некоторые из ведущих государственных деятелей монархии были очень высокого мнения о его способностях, — сообщал британский дипломат, — в то время как близко с ним знакомые люди отзывались чрезвычайно лестно о его вежливости и обаянии. Тем не менее из-за своего замкнутого характера и тех трудных обстоятельств, в которых он оказался как наследник престола, эрцгерцог тщательно охранял от посторонних свой внутренний мир, и для общества он оставался во многом величиной неизвестной». Бывший премьер-министр Кёрбер полагал, что Франц Фердинанд, оказавшись на престоле, откроет дорогу либеральным тенденциям, а военный министр считал, что он «за двадцать четыре часа сделает больше уступок, чем Франц Иосиф за двадцать четыре года». Даже Маргутти, не относящийся к числу поклонников эрцгерцога, говорил, что Франц Фердинанд «с помощью своей супруги и своего интеллекта обладает потенциалом по безошибочной оценке политической ситуации, не прибегая к изучению множества бумаг», и что эрцгерцог способен решить практически невыполнимую задачу, которую он себе поставил, по превращению старой империи в современное государство.

То, что многое нужно было менять, эрцгерцог был убежден. Будучи по сути консервативным в своих взглядах, он опасался, что растущие национализм и технический прогресс неизбежно разрушат старую империю. Эрцгерцог сосредоточил свое внимание на возможном будущем и том, как можно было бы сохранить суверенитет Габсбургов, не прибегая к радикальным реформам. Он рассматривал Венгрию как надоедливое бельмо на лице Австрии, никогда не забывая, как венгерские офицеры отказались использовать немецкий язык, отдавая команды; как газеты Будапешта с радостью сообщали о его болезни и скорой смерти; как все возносили хвалу революционерам 1848 г., собравшимся порвать с Габсбургами. «Так называемых порядочных венгров, — жаловался он однажды, — просто не существует. Каждый венгр, будь он министром, князем, кардиналом, мещанином, крестьянином или конюшенным, является революционером или ослом (кардинал, конечно, не осел, но он республиканец)».

На момент вступления на престол у эрцгерцога было не меньше планов по работе с «венгерскими предателями», чем и по полной реорганизации империи. Он планировал ликвидировать старую Австро-Венгерскую монархию на карте и добавить новое, третье королевство южных славян, словенов и хорватов к короне. Это позволило бы снизить венгерское влияние и выровнять взаимоотношения внутри империи. Франц Иосиф, рассказывал Маргутти, рассматривал эту идею как святотатство против существующего порядка.

В конце концов эрцгерцог отбросил эти мысли как нежизнеспособные. На их место пришла идея, рожденная во время его визита в Америку: трансформация империи в содружество автономных федеративных штатов, объединенных под центральной властью венского правительства. «Это единственное спасение для монархии», — объявил он в 1912 г. Румынский профессор Аурел Попович в своей книге, вышедшей в 1906 г., «Соединенные штаты Великой Австрии», предлагал новую политическую карту страны: пятнадцать независимых государств, каждое со своим преобладающим этническим составом и языком, объединенные под властью реформированного венского парламента, занимающегося финансовыми, международными и военными вопросами. Согласно этому плану венгры потеряли бы контроль над Веной, в то время как славяне и другие национальные меньшинства получили бы равные права и свои представительства. Когда Маргутти указал, как трудно было бы законодательно трансформировать монархию в империю федеративных государств, Франц Фердинанд настаивал на том, что это можно было бы сделать «силой».

Что касается внешней политики империи, Франц Фердинанд высказывал удивительно умеренные и миролюбивые взгляды. В 1882 г. был создан Тройственный союз с непростыми отношениями, объединивший Австро-Венгрию, Германию и Италию. Пруссия со своим открытым милитаризмом всегда пугала эрцгерцога; несколько раз он высказывал опасения, что бряцание Берлина оружием приведет однажды к европейской войне. Италию Франц Фердинанд не считал достаточно надежным союзником. Он помнил, что пятьдесят лет она объединяла свою территорию за счет нескольких провинций Гасбургов и постоянно угрожала разорвать их союз и объединиться с Францией; он даже отказался присоединить к своим титулам итальянское имя Эсте. В отличие от своего дяди Франц Фердинанд уже воспринимал как свершившийся факт потерю Габсбургами этих провинций и объединение Италии. Он мог высказывать свое разочарование положением дел в стране и позволять себе едкие замечания, как и ратовать о развитии нарождающегося военно-морского флота, чтобы держать итальянцев в узде, но эрцгерцог никогда не рассматривал возможность возвращения Австрией своих потерянных территорий.

Больше всего эрцгерцогу хотелось возродить то, что было потеряно: союз между Австрией, Германией и Россией. Три империи уже объединялись в прошлом. Первый раз — в Священном союзе 1815 г., а позднее в «Союзе трех императоров» в 1873 г. Но эти союзы пали жертвой политических и дипломатических интриг. Франц Фердинанд чувствовал, что если их альянс удастся каким-то образом восстановить, то мир в Европе будет обеспечен. Проблема была в России, которая с 1890-х гг. была в союзе с республиканской Францией. Эрцгерцог был исполнен энтузиазма относительно молодого царя Николая II, который взошел на престол в 1894 г., и верил, что смог бы наладить с ним хорошие отношения, которые станут залогом стабильности. Посол Австрии в Санкт-Петербурге, настаивал Франц Фердинанд, должен «работать, прикладывая все свои силы, чтобы наши отношения с Россией стали настолько хорошими, насколько возможно. Создание «Союза трех императоров», поддержание мира и укрепление монархических принципов — это цель моей жизни, к которой я всегда буду преисполнен энтузиазма и посвящу все мои силы». Даже когда обе империи перестали союзничать, эрцгерцог не отказывался от своей мечты о союзе между Габсбургами, Гогенцоллернами и Романовыми. Если бы Францу Фердинанду удалось преуспеть в своих стремлениях, может быть, история двадцатого века стала бы совершенно другой.

Тайна всегда окружала планы эрцгерцога, даже после его возможного восшествия на престол. Люди открыто сомневались в том, будет ли он верен своим клятвам; многие историки и сегодня продолжают настаивать на том, что, если бы Франц Фердинанд оказался на троне, он бы забыл свои обещания. Венгры постоянно высказывали опасения в том, что в один прекрасный день эрцгерцог откажется от статуса своего брака как морганатического и тем самым расчистит Софии дорогу к статусу королевы, а ее сыну Максу — к роли короля. Партия независимости в Будапеште даже распространила заявление о том, что не верит в то, что эрцгерцог будет всегда связан своей клятвой. «Как только мы возложим на него корону, мы возложим корону и на его жену. Венгрия не может быть без королевы».

Ответ на этот вопрос, конечно, никогда не был получен при жизни Франца Фердинанда, но последствия проглядывались в сомнительных комментариях, которые дала позднее императрица Цита. Хотя племянник Франца Фердинанда Карл заверял, что эрцгерцог всегда оставался верен своей клятве, Цита сомневалась в этом:

«Некоторые случайные замечания, свидетельницей которых я была, заставили меня задуматься. Например, я помню, как однажды после разговора об одном трудолюбивом управляющем дядя Франци заметил: «Этот человек очень много работает. Я просто не смогу понять, если кто-то не будет стараться так же ради своих детей». Очевидно, это высказывание может объясняться его собственными мыслями о себе и своих детях. Мой муж совершенно определенно боялся этого. Он чувствовал, что после прихода его дяди на престол он постарается сделать так, чтобы его дети стали обладать правом наследования. Эрцгерцог Карл по-прежнему будет оставаться наследником престола, но из-за венгерского фактора монархия могла разделиться на два противоборствующих лагеря по вопросу будущей королевы».

Цита интерпретировала высказывание Франца Фердинанда так, как ей хотелось, невзирая на все отрицающие это факты. Никогда не отказывавшаяся от своих нелепых предубеждений, она кормила мужа подозрениями в покушении эрцгерцога на его права и своими подозрениями против «дяди Франци»; заговоры чудились ей повсюду. Опровержением ее гипотез стали планы Франца Фердинанда, которые были опубликованы лишь в 1926 г. Манифест о восшествии эрцгерцога, объединивший в себе его собственные идеи, разработки Броша и его канцелярии, окончательно опровергал предположения, что он планировал отказаться от своей клятвы.

В случае своего восшествия на престол как «император Франц II» эрцгерцог обещал «равное право участия в общих делах монархии» для всех своих подданных и расширение религиозных свобод. Он также предлагал отложить свою коронацию в Будапеште до тех пор, пока политическая несправедливость не будет устранена. Затем там излагались порядок преемственности и положение Софии. Франц Фердинанд обращался к своей присяге, данной в 1900 г., и клялся ее сохранять, называя эрцгерцога Карла как своего наследника. В тексте не содержалось никаких претензий на то, что положение Макса и Эрнста могло быть пересмотрено. Про Софию он прямо указывал, что ее статусом является Ее Высочество герцогиня Гогенберг. В то время как ей будет присвоен статус первой дамы империи и высочайший приоритет как супруги императора, она не могла стать императрицей или королевой.

По всей видимости, это то, что было на самом деле, — эрцгерцог не собирался пересматривать правопреемственность престола и статус Софии в пользу императрицы или королевы. Знал ли Франц Фердинанд, как сочетать между собой идеи возрождения империи и реформирования ее структуры? Этот вопрос останется без ответа, хотя по иронии судьбы старший сын Карла и Циты считал, что знал ответ. Он утверждал, что «именно Франц Фердинанд», и никто другой, мог бы спасти империю и укрепить монархию, и именно этой мечтой он и жил.

1913 г. выдался спокойным и безоблачным. Как охарактеризовал его один человек: «золотой век безопасности». Аристократическая Европа купалась в роскоши, славе и традициях. В России династия Романовых отмечала свое трехсотлетие на троне; в Берлине единственная дочь кайзера вышла замуж, и пышная свадебная церемония собрала королевских родственников со всей Европы. Но уже намечались перемены, и история делала поворот в другую сторону. Старый, тщательно упорядоченный мир начинал меняться: легковые автомобили и пылесосы, регтайм и модерн, Айседора Дункан и смелый новый танец танго. Дамы в элегантных платьях продолжали кружиться в вальсе со статными, одетыми в военную форму офицерами, и великие князья и принцессы спускали целые состояния в позолоченных казино Монте-Карло, но ушедший в предыдущем году на дно «Титаник» словно был знамением завершения золотой поры привилегированного класса.

Человек, задумавший реорганизацию своей империи, казалось, обладал для этого уже вполне зрелыми мыслями и возможностями. Франц Фердинанд был еще достаточно молод, в декабре 1913 г. ему исполнилось пятьдесят лет. Чтобы отметить это событие, он сделал то, что было для него почти немыслимо и стало одной из немногих уступок общественному мнению. Он издал своего рода автобиографию. Она приняла форму большого, специализированного издания, выпущенного Österrichische Rundschau, и называлась «Эрцгерцог Франц Фердинанд — наследник престола». На его страницах в ряде эссе, написанных близкими эрцгерцогу людьми, рассказывалось о его молодости, военной карьере, путешествии по миру, страсти к охоте и архитектуре, представлялись его фотографии с семьей, как официальные, так и в непринужденной обстановке.

Казалось, что эрцгерцога ждало впереди долгое будущее, в котором он выступал и в роли императора, способного кардинально изменить Австро-Венгрию. Прошедшие годы превратили его худощавую фигуру в полного человека с бочкообразной грудью, но не дряблого. У него по-прежнему случались приступы плохого состояния здоровья; кашель доставлял ему бесконечные заботы, туберкулез вернулся. Заметив однажды маленький очаг болезни на своем языке, он сразу позвонил Айзенменгеру, который заверил его, что нет ничего страшного и это просто опухоль. Через двадцать четыре часа Франц Фердинанд был в панике. «При моем мнительном состоянии, — писал он доктору, — мне вдруг пришло в голову, что возможно, это все-таки рак! Я не могу избавиться от этой мысли. Пожалуйста, напишите мне пару строк, но не скрывайте от меня ничего, если у вас возникнут какие-либо подозрения. Я жду вашего немедленного ответа».

София тоже изменилась с прошедшими годами. В сорок пять лет ее фигура стала полнее, а волосы ее элегантной прически были подкрашены, скрывая приближающуюся седину. Четыре беременности и жизнь, в которой она видела страдания ее мужа, постоянная невозмутимость, с которой она переносила оскорбления, не прошли бесследно для ее здоровья. Она пила красное вино для устранения дефицита железа, таблетки от мигрени, транквилизаторы и слабительное. Не страдала ли София, как предполагали некоторые, от целого ряда психосоматических расстройств, вызванных жизнью с ее непростым мужем? Учитывая лечение, которое она проходила, у ней было достаточно поводов для тревог и переживаний. А кто в ее положении мог бы жить без забот? Хотя она всегда совершенно невозмутимо принимала свое положение при дворе Габсбургов, ей приходилось показывать завидную выдержку, чтобы не реагировать на все эти оскорбления, чтобы они меньше ранили ее мужа. Несомненно, что порой таблетки от мигрени и транквилизаторы смягчали этот постоянный прессинг, но ее правнучка принцесса Анита считает, что основной прием этих лекарств приходился на период, последовавший после трудных беременностей и менопаузы. Она отмечает, что все факты говорят о том, что София была «спокойным человеком, не склонным к истерикам и вспышкам характера».

Ее единственной серьезной проблемой здоровья было сердце. Родители Софии страдали от болезни сердца, и она также была подвержена слишком частому сердцебиению и одышке. Для лечения этих симптомов врачи прописали ей принимать капли мышьяка; было бы нелогичным предположить, что в периоды обострения этой болезни она принимала еще и транквилизаторы. Серьезный рецидив болезни случился весной 1914 г., когда она провела несколько недель прикованной к кровати. К счастью, все закончилось благополучно, и кайзер Вильгельм II послал Францу Фердинанду телеграмму, в которой выразил «самые сердечные приветствия и наилучшие пожелания скорейшего выздоровления».

Маленькая София, Макс и Эрнст тоже стали старше. «Я могу лишь сказать, что в них отражается все самое лучшее, что есть в нас, — писал эрцгерцог Брошу в предыдущий год. — Слава Богу, у нас все хорошо, и наши дети растут и расцветают. В этом году Макс начнет ходить в гимназию». Они были красивой семьей, и в обществе был большой интерес к их частной жизни. Несмотря на их морганатический статус, в один прекрасный день София и трое ее детей должны были стать если и не членами императорской фамилии, то членами семьи императора. Магазины в Вене продавали открытки с изображениями супругов и их детей, а журналы и газеты приводили описания их счастливой семейной жизни. Эрцгерцогу было так же трудно это принять, как и злобные сплетни против Софии. Он считал свою семейную жизнь сугубо личным делом, и его возмущали нежелательные вторжения в частную сферу. Франц Фердинанд пришел в ярость, когда один из репортеров стал свидетелем момента, когда он катал на плечах своего сына, считая, что такие сцены должны оставаться сугубо интимными. Когда в одной из публикаций рассказывалось, как «Пинки» приносила газеты своему отцу за завтраком, Франц Фердинанд отклонил эту публикацию, назвав ее слишком «слащавой».

Скрытые от глаз общественности, дети, как и их отец, были загадкой для большинства австрийцев. В 1908 г. на праздновании шестидесятилетия восшествия на престол Франца Иосифа произошло одно из их редких появлений на публике. Детей пригласили выступить в праздничной программе вместе с другими потомками Императорского дома. Даже на этом мероприятии их морганатический статус был специально выделен: они были среди последних выступающих, следуя за молодыми членами императорской фамилии, а их официальное представление оскорбительно не включало их титул «Светлость», так, словно бы они были простыми мисс и мастерами Гогенберг.

Иногда неприятные инциденты создавали угрозу той уединенной безопасности, в которой Франц Фердинанд и София сохраняли своих детей. Однажды София взяла с собой детей, чтобы посмотреть военные маневры, которые устраивал их отец в Богемии. Вскоре распространился слух, что герцогиня приказала солдатам повторить залп, чтобы София, Макс и Эрнст смогли лучше его рассмотреть. Это был нонсенс, но шестнадцать членов императорского парламента подписали петицию, в которой обвиняли Софию и ее детей в срыве армейской операции. В таких обстоятельствах было проще жить в тени, вдали от сплетен, и пресекать любые нападки, реальные или воображаемые, которые могли быть направлены против Софии и детей, даже если это означало необходимость временами вывозить невинных детей на какое-нибудь официальное мероприятие, которое могло обернуться спровоцированным скандалом.

«Мы никогда не спрашивали родителей об их проблемах, — вспоминала Маленькая София, — и я не могу вспомнить случая, чтобы они когда-либо обсуждали их с нами. Такие проблемы просто замалчивались, так, словно бы их и не существовало. Но конечно, мы знали о том, что они есть, и всегда нервничали, когда нас везли ко Двору, потому что чувствовали, что там нас относят к особой категории. Даже на детских праздниках нам отводили очень странное место. Дома никаких противоречий не было, но мы замечали многие возникающие моменты, даже если о них не говорилось открыто». До 1912 г. они фактически не встречались с императором, только если случайно. В этот год в Бельведере проходили ремонтные работы, и семья временно переселилась в анфиладу комнат во дворце Хофбург. Однажды эрцгерцог должен был проверить охрану во внутреннем дворе замка, и дети в ожидании этой сцены столпились у окон в коридоре. Внезапно раздались шаги, и они увидели пожилого императора, входящего в коридор; в ужасе дети скрылись в своих комнатах. Но позднее, в этот же день, после двенадцати лет своего брака, Франц Фердинанд осмелился обратиться к императору с вопросом, может ли он представить ему своих детей. Франц Иосиф на удивление легко согласился. Когда три маленькие, сильно смущающиеся и кланяющиеся фигуры предстали перед ним, Франц Иосиф взглянул на них и сухо спросил: «Я думаю, что мы виделись сегодня утром, не так ли?» Это был первый и единственный раз, дети никогда больше не встречались с императором при жизни своих родителей.

1913 г. принес новые сложности в положение Софии. Когда в мае единственная дочь кайзера Вильгельма II выходила замуж, Франц Фердинанд и София не присутствовали при этом событии. Эрцгерцог не мог понять, почему он не получил приглашения: конечно, были некоторые сложности с соблюдением этикета, но ему казалось, что они вполне решаемы. Только позднее он узнал правду: когда кайзер обратился в императорский двор в Вене с сообщением, что хочет пригласить пару, Франц Иосиф попросил его отозвать это приглашение. По-видимому, у него все еще сохранялись опасения, что супруги могут произвести слишком благоприятное впечатление на собравшихся на церемонию бракосочетания королевских гостей. Чтобы искупить это непреднамеренное оскорбление, Вильгельм посетил в октябре Конопишт. Он был окружен заботой и очарованием семьи эрцгерцога, охотился с Францем Фердинандом днем и наслаждался обществом Софии по вечерам.

Правда, этот год принес и еще один зарубежный триумф. После их посещения в 1912 г. Великобритании герцог Портленд рассказал королю Георгу V, что он пригласил Франца Фердинанда и Софию следующей осенью поохотиться в Уэльбек-Эбби. Услышав это, король выказал свое желание присоединиться к ним. Пара еще отдыхала в Бельгии, когда пришло соответствующее приглашение. Эрцгерцог «с величайшей радостью» и восторгом принял «милостивое и дружелюбное приглашение» и попросил австрийского посла в Англии передать королю его благодарность «в самых теплых словах», как и «исключительную радость», с которой встретила София это послание.

Это был частный визит, без помпы и церемоний официальной поездки, Софии к королевскому двору в 1912 г., но с более близкими взаимоотношениями. Эрцгерцог считал, что это даже к лучшему, говоря:

«Такая форма приглашения в прекрасную Англию и такая встреча с королем и королевой — лучшее, что можно только было желать. Мы сможем провести больше gemütlich часов (нем. приятного времени. — Прим. пер.) вместе и узнать и увидеть больше, чем на официальных мероприятиях… Они (обеды, тосты, приемы, театры и др. заставляют чувствовать себя больным и хотеть поскорее умереть) вселяют в меня ужас, и я соглашаюсь на них только тогда, когда этого требует мой долг. Неофициальные визиты гораздо более полезны в плане установления отношений между правителями и князьями, чем эти страшные официальные визиты с их программой, разрушительной для нервов и здоровья. Король сделал именно то, что нужно, за что я ему особенно благодарен».

Франц Фердинанд и София прибыли в Лондон в субботу 15 ноября вместе с племянницей герцогини, графиней Элизабет Байллет-Латур в качестве фрейлины. Они остановились в гостинице «Ритц», на входе их приветствовала толпа любопытствующих горожан. Следующий день выдался очень насыщенным: пара совершала покупки на Бонд-стрит, осматривала Собрание Уоллеса и по приглашению королевы Александры и ее дочери принцессы Виктории посетила Мальборо-Хаус. Посол граф Альберт фон Менсдорф дал в их честь в посольстве торжественный ужин. Приглашенные гости, среди которых был и великий князь Владимир, стали свидетелями, как Франц Фердинанд и София радостно танцевали на устроенном балу.

В понедельник специальный поезд доставил Франца Фердинанда и Софию из Лондона в Виндзор. Франц Фердинанд, одетый в военный мундир, и София, в бежевом платье и черной шляпе, украшенной бутонами роз, сошли на станции, где их радушно встречали король Георг V и его дядя принц Христиан Шлезвиг-Гольштейн. После осмотра почетного караула они сели в ландо и отправились в замок. София ехала во втором экипаже в сопровождении своей племянницы и графа Менсдорфа. Процессия проследовала по Хай-стрит, заполненной приветствующими их жителями, и проследовала в Виндзорский замок через ворота Генриха VIII.

Королева Мария встретила гостей в Виндзорском замке. «София была очень скромной, — рассказывает очевидец, — она склонилась перед королем и королевой в низком реверансе, и это было так просто и очаровательно». На приеме больше не было других представителей королевских фамилий. «Идея Георга была в том, чтобы не приглашать на этот прием какую-либо из наших принцесс, — писала Мария, — иначе возникло бы очень неловкое положение». Были предприняты меры, чтобы София не ощущала ни малейшего дискомфорта. Софии даже было предоставлено слово вне очереди, сразу после королевы, так что она «не ощущала себя в неловком положении, как это постоянно случалось при австрийском дворе». Францу Фердинанду и Софии были отданы апартаменты Гобеленовой комнаты в Ланкастерской башне. В половине десятого они присоединились к королю и королеве за обедом в Официальном обеденном зале. Среди подаваемых блюд были consommé (мясной бульон), филе морского языка, салат из спаржи и soufflé (суфле), а группа колдстримских гвардейцев исполняла им серенады.

Все опасения королевы Марии быстро развеялись. «Они оба очень хорошо поладили», — писал ее сын принц Альберт (будущий король Георг VI). На следующее утро король и эрцгерцог отправились на охоту, но «сильный ветер» мешал брать правильный прицел; когда они вернулись к английскому ланчу, были предложены острый суп, запеканка из мяса с картофелем и яблоки, запеченные в тесте. Непрекращающийся дождь заставил их отказаться в этот день от продолжения охоты. С улучшением погоды на следующий день их охотничья группа из пяти ружей добыла около 1700 фазанов. Еще 1000 фазанов настреляли 20 ноября; погода улучшилась, хотя небо и оставалось затянутым облаками. Охотники вместе с дамами и присоединившимся принцем Уэльским (будущий король Эдуард VIII и потом герцог Виндзор) пообедали в деревне Вирджиния Уотер. На следующий день «ветер и проливной дождь», как жаловался король, сделали охоту чрезвычайно затруднительной.

Францу Фердинанду нравилась охота, хотя он и не привык охотиться на таких высоколетающих птиц. Его ружье создавало некоторые проблемы при стрельбе, но после внесения некоторых корректировок показало себя очень хорошо. По мере улучшения практики, писал его друг герцог Портленд, он «продемонстрировал себя первоклассным стрелком и стал на равных с большинством моих друзей. Я убежден, что если бы он попрактиковался побольше, он вошел бы в число лучших охотников».

После охоты все собирались за ужином в замке. В один из вечеров в Малиновой гостиной им играл серенады Balalaika orchestra, в другой — в палатах Ватерлоо перед ними выступал хор «Мадригал». Королева писала своей тете Августе:

«Вы будете рады услышать, что визит прошел более чем хорошо; эрцгерцог всем понравился, был в восторге и очень оценил красоту этого места, которое так нравится и мне самой. Он остался под очень хорошим впечатлением и полностью довольным этим неофициальным визитом. Герцогиня — очень приятная и тактичная; визит в целом прошел очень хорошо… Прошлым вечером мы пригласили их в Официальный зал на ужин; они выглядели великолепно и высказывали свое восхищение… Эрцгерцог пришел в восторг, когда увидел портреты двух своих прадедов, кайзера Франца и эрцгерцога Карла, и нам едва удалось увести его».

«Я думаю, что им определенно понравилось, — писал король после того, как 21 ноября Франц Фердинанд и София отбыли на родину, — и их визит был очень успешным». Королева Мария отзывалась не менее восторженно. «Эрцгерцог, — писала она, — раньше был настроен достаточно антианглийски, но сейчас он сильно изменился. Люди, с которыми я общалась и кто знал его раньше, говорят, что он сильно изменился к лучшему и что он в восторге от своего визита в Англию и исполнен благодарности за радушный прием, который был ему здесь оказан». Шесть месяцев спустя королева заметила, что она и ее супруг действительно сильно «привязались к ним обоим» за время их пребывания.

После своего пребывания в Виндзоре Франц Фердинанд и София отправились в Ноттингемшир, чтобы встретиться с герцогом и герцогиней Портленд в Уэльбек-Эбби. Местная газета отмечала, что их визит вызвал «значительный интерес», и даже предположила, что клятва эрцгерцога «может быть изменена, и было бы, пожалуй, даже хорошо, если бы это произошло, так как герцогиня зарекомендовала себя прекрасной супругой, сделавшей очень много для эрцгерцога и для завоевания симпатий его будущих подданных. И она, если бы смогла стать императрицей, — возможно, сделает еще больше для Австрии».

Флаги, гирлянды и венки из падуба и плюща украшали железнодорожную станцию, на которой вечером в субботу 22 ноября остановился поезд с Францем Фердинандом и Софией. Их прибытие радостно приветствовало большое количество собравшихся людей, а они с признательностью улыбались и кланялись в ответ. В течение следующей недели супруги осматривали окрестности. Они посетили Бивер-Касл, Хардвик-Холл и Чатсуорт, который эрцгерцог нашел очаровательным. Во время одной из поездок один из сопровождающих споткнулся, а его пистолет непреднамеренно разрядился: пуля пролетела в нескольких дюймах от головы Франца Фердинанда. «Я часто задавался вопросом, — размышлял герцог Портленд, — если бы эрцгерцог встретил тогда свою смерть, предотвратило бы это большую войну или хотя бы отсрочило ее?» Франца Фердинанда, по-видимому, нисколько не испугал этот инцидент: когда он уезжал, он преподнес в подарок главному стюарту герцога, по чьей вине произошел этот случай, золотые часы с выгравированной личной монограммой.

Визит был признан успешным. Франц Фердинанд и София с теплотой вспоминали «восхитительную остановку в Англии» и рассказывали о «бесчисленных знаках внимания, которые получали от короля и королевы». Обе королевские пары, сообщал граф Менсдорф, «были в восторге друг от друга». Даже британская пресса была полна самых восторженных отзывов. The Guardian с удовлетворением отмечала, что король и королева «пригласили с визитом эрцгерцога и его жену» и «встречали герцогиню как королевскую особу и сделали все возможное, что бы исправить последствия жестоких правил австрийского брака».

Франц Фердинанд, утверждал Менсдорф, был во время этого визита словно бы другим человеком. Эрцгерцог был «очень душевным» и «бесконечно дружелюбным к каждому». Его благодушное настроение только улучшалось, когда он видел, с каким уважением и внимательностью относятся к Софии, и покинул страну, «видя все в розовых тонах, в полном восторге и очарованный всеми». Если бы Франц Фердинанд «мог быть в таком настроении и дома, — писал граф, — он бы покорил сердца и венгров и кого угодно».

Англия дала супругам еще один зарубежный триумф, который, казалось, открывал перед ними новые горизонты, свободные от сплетен, обид и придирчивых вопросов социального статуса. Пожалуй, именно с такими мыслями Франц Фердинанд и София приехали в 1914 г. в Бельведер на зимний сезон. Они не делали этого уже на протяжении многих лет, не зная, как будут относиться к Софии при дворе. Несмотря на некоторые положительные жесты в ее сторону и потепление в прежде ледяном отношении со стороны Императорского двора, не было никаких гарантий в дальнейшем расположении к Софии. Франц Фердинанд, видя по прошлому году, что враждебность по отношению к его жене несколько уменьшилась, осмелился спросить, сможет ли его супруга сопровождать его во время посещения общественного театра. В ответ он получил суровый упрек. «Его Императорское и Королевское Апостольское Величество, — писал Монтенуово, — в ответ на смиренные просьбы определило таким образом, что не будет правильным посещение театров, не обладающих королевскими ложами. Великосветские господа с соответствующим окружением могут посещать театры. Но он любезно указал на то, что это относится к высшему сословию, но не к благородным дамам». Но через пять месяцев после этого отказа император наградил Софию Большим крестом ордена Елизаветы, названным так в память о его покойной жене, как знаком личного расположения; кроме того, она также удостоилась ордена Звездного креста, которым награждалось большинство аристократов, и получила звание Дамы Баварского ордена Св. Елизаветы.

София, удостоившаяся императорских почестей и королевских визитов, казалось наконец утвердилась в этом мире, но при всех очках в свою пользу противоречия никуда не исчезли. В феврале 1914 г. супруги приняли участие в придворном балу во дворце Шёнбрунн. Морис де Бунзен, новый британский посол в Вене, рассказывал, что София, когда вошла в бальный зал, «выглядела очень хорошо», но было очевидно, что ее положение «до сих пор очень зыбкое и сложное». Она провела большую часть вечера, разговаривая с эрцгерцогиней Марией Валерией, младшей дочерью Франца Иосифа. «Казалось, что некоторые, — писал де Бунзен, — стараются избегать ее, особенно эрцгерцогиня Изабелла». Франц Фердинанд ходил по залу, а София сидела в дальнем конце, на возвышении, и смотрела «на самого приятного и интеллигентного человека из всех собравшихся». В начале вечера даже случился неожиданный сюрприз. Франц Иосиф послал за Софией и попросил ее посидеть с ним вместе несколько минут. Как заметил один из авторов, это был «жест и очень тривиальный, и очень знаменательный».

Трудности приходили, уходили и возвращались вновь, подобно приливам и отливам. Весной 1914 г. казалось, что прилив был в сторону Софии. Мария Валерия хотя и не говорила об этом Софии лично, написала эрцгерцогу письмо, в котором выразила беспокойство по поводу ее здоровья. Затем в разгар краткого кризиса, случившегося со здоровьем Франца Иосифа, произошло одно из самых поразительных сближений. «Мы хотим устроить в нашем доме в Вене танцы, 6 и 9 июня, — написала эрцгерцогиня Изабелла Францу Фердинанду, — и нам было бы очень приятно увидеть и вас вместе с Софией». В это время, по всей видимости, представлялось неизбежным, что Франц Фердинанд скоро займет престол. После стольких лет пребывания в оппозиции страх оказаться в немилости у будущей жены императора принудил хитрую эрцгерцогиню пойти на такой необычный шаг.

Весной 1914 г. пара покинула Вену, чтобы встретить в Конопиште герцога и герцогиню Портленд; король Георг и королева Мария также должны были посетить эрцгерцога и герцогиню в Блюнбахе осенью этого же года. Состоялась встреча и с кайзером. 27 марта 1914 г., когда Франц Фердинанд находился с семьей в Мирамаре в Триесте, кайзер прибыл туда на своей яхте «Гогенцоллерн», и эрцгерцог приветствовал его на борту нового австрийского линкора Viribus Unitis. По случаю этой встречи Франц Фердинанд надел форму гранд-адмирала Военно-морского флота Германии. Он чувствовал, что выглядит как дурак, но отметил, что это не имеет особого значения, так как Вильгельм II «всегда одевался с самым отвратительным вкусом».

Но обстоятельства заставили пару вернуться в Вену летом этого года. Деревья, укрытые густой листвой, и распустившиеся цветы наполняли парк Пратер. Толпы модной публики наслаждались активным отдыхом и концертами на открытом воздухе. 2 июня Франц Фердинанд и София, взяв с собой дочь, пошли посмотреть парад цветов Blumenskorso, за которым они наблюдали вместе с огромным количеством зрителей. Пять дней спустя они приняли участие в Derby в Пратере. София впервые присоединилась к своему мужу в императорской ложе, дамы и кавалеры в белых костюмах и платьях с изумлением смотрели на это событие, явившееся символом уступок ее положению. Это беспрецедентное событие с увлечением обсуждалось на страницах венской прессы, читатели могли узнать даже о таких деталях, как наряд Софии: белое платье с черным поясом, черная куртка, отороченная белым кружевом, и черная шляпа с белыми полями и черными страусовыми перьями.

Затем они вернулись обратно в Конопишт для встречи кайзера Вильгельма II. Как бы много Франц Фердинанд ни ворчал по его поводу, он оценил лестные знаки внимания, которые он оказывал Софии. Письма Вильгельма были полны громких заверений в «преданности герцогине» в сочетании с просьбами, чтобы эрцгерцог от его лица поцеловал Софии руку.

Утром 12 июня эрцгерцог так спешил встретить кайзера на вокзале в Бенешау, что даже забыл свои перчатки, и ему пришлось одолжить их у барона Андреаса Морсея, одного из его секретарей. Эрцгерцог надел военную форму 10-го Прусского уланского полка, надеясь произвести самое лучшее впечатление, но волноваться по этому поводу не стоило. Вильгельм вышел из поезда, облаченный в охотничий наряд собственного изобретения: в зеленом жакете, бриджах и фетровой шляпе, украшенной перьями фазана. Он поцеловал Софию и приветствовал детей: Маленькая София, как и ее мать, была одета в белое, а Макс и Эрнст — в синие матросские костюмчики. Автомобили доставили их к замку. Кайзер привез с собой своих любимых псов, Вадла и Хексла; когда их выпустили, они убежали в парк, преследуя одного из редких золотистых фазанов эрцгерцога, и триумфально вернулись обратно, положа мертвую птицу к ногам их господ. Кайзер пришел в полный ужас и приносил свои извинения, но Франц Фердинанд достаточно легко отнесся к потере одной из своих птиц, которых он так тщательно выращивал. Во время трапезы кайзер использовал специальные столовые приборы, которые он привез с собой на поезде, позволявшие ему резать мясо без посторонней помощи.

Адмирал Альфред фон Тирпиц, сам известный садовод, приехал вместе с кайзером, чтобы собственными глазами увидеть легендарный розарий Конопишта. Сады эрцгерцога несколько дней поливали теплой водой, чтобы в точно рассчитанный срок к приезду гостей они были в самом цвету. Вильгельм нашел цветники очаровательными, воздав хвалу эрцгерцогу за его «мастерство организатора и тонкое чувство цвета, которые видны в вашем творении». На следующий вечер перед прощальным ужином они посетили местную церковь, сельскохозяйственную школу и окрестные леса. За ужином, который был накрыт в зале Лобковиц, София сидела справа от Вильгельма. Подавали консоме, жаркое из баранины, раков, жареного цыпленка, спаржу под голландским соусом и свежую клубнику со сливками. Военный оркестр исполнял им серенады, марши и охотничьи песни.

Все разговоры были на достаточно отвлеченные темы; правда, немного поговорили о надежности Румынии как союзника в случае начала войны. Вскоре, однако, поползли слухи о гнусном сговоре в Конопиште, состоявшемся летом 1914 г., «за обладание розовым садом эрцгерцога», — как деликатно выразился британский посол в Вене. Первая мировая война, как утверждали многие члены правительств союзников, была запланирована именно во время этого визита. Джеймс В. Герард, американский посол в Берлине, даже настаивал на том, что за всем этим стояла София. «Как много людей в Америке слышали имя Софии Хотек, — писал он, — однако амбиции этой женщины сделали много для того, чтобы отправить на войну множество замечательных молодых людей, которые со всех частей земли собрались во Франции, чтобы сражаться за свободу. Умный император Германии, играя на ее амбициях, разжег во Франце Фердинанде ненависть и добился его согласия на начало мировой войны».

Еще более стойкий слух распространился благодаря английскому журналисту Генри Уикхэму Стиду и использовался в пропаганде союзников с началом Первой мировой войны. Он стал известен как «Пакт Конопишта», утверждавший, что в ходе встречи кайзера и эрцгерцога они договорились поделить большую часть европейского континента на сферы влияния между ними. Согласно этой версии событий, после окончания войны сын Франца Фердинанда Макс должен был быть коронован как король независимой Польши, а Эрнст — как король Венгрии, Богемии и Сербии.

Будущее Макса действительно обсуждалось в ходе этого визита, но не в том ключе, как это представлял Стид. Кайзер предложил, что Макс может стать правящим великим герцогом независимой Лотарингии, области на востоке Франции, которую захватила Германия вместе с Эльзасом в ходе Франко-прусской войны. Франц Фердинанд и София никогда не планировали для своих детей другого будущего, кроме как будущего частных лиц, во всяком случае, до этого разговора. Их дочь могла в один прекрасный день выйти замуж, а их младший сын Эрнст мог сделать карьеру в сфере управления лесным хозяйством одной из усадеб, которую он унаследует. Но это предложение Эльзас-Лотарингии показалось чрезвычайно привлекательным. Установление влияния Габсбургов в этой провинции — Франц Фердинанд и София, по всей видимости, одобрили эту идею, чтобы обеспечить будущее их старшего сына.

Такое действительно могло иметь место — заманчивое и неожиданное предложение, способное в один прекрасный день принести Максу уважение среди членов королевских семей. Никто, правда, не хотел верить в истину. И слухи об этой встрече в Конопиште однажды аукнулись на судьбах Макса, его брата и сестры.

Семья Гогенберг. Вена, 1913 г.

6 октября 1908 г. Австро-Венгрия аннексировала соседние провинции — Боснию и Герцеговину, и это стало кульминацией долгой и неблаговидной борьбы за европейское господство на Балканах. Все начиналось еще тридцать лет назад, когда царь Александр II начал войну с Османской империей. Берлинский договор, завершивший войну, не только провозгласил независимое королевство Сербию, но также предоставил полуавтономию османским провинциям — Боснии и Герцеговине. Чтобы предотвратить дальнейшее вмешательство России в регионе, договор отдавал провинции под власть австрийской администрации. Таким образом Австро-Венгрия получила около 2 миллионов новых подданных. Чуть меньше половины из них были православными, с сильными религиозными и националистическими связями с королевством Сербия. Белград не делал тайны из своего желания обладать этими провинциями и надеялся вскоре заполучить их. Но другая половина населения этих провинций, состоявшая примерно поровну из мусульман и католиков, боялась сербской экспансии и видела в Австрии своего защитника.

В глазах большей части европейцев эти различные балканские провинции, штаты и княжества представлялись источником постоянной угрозы. По мнению общественности, там жили дикари, бандиты и террористы и там всегда была готова вспыхнуть революция или произойти какое-нибудь ужасное насилие. «На Балканах чертовски неприятное положение дел», — говорил немецкий канцлер Отто фон Бисмарк, предсказывая, что рано или поздно Европа погрузится в войну.

Так Босния и Герцеговина в начале ХХ в. стали яблоком раздора между Австрией и Сербией. Первоначально Белград был в дружеских отношениях с Веной во многом благодаря прогабсбургской политике правящей династии Обреновичей, возглавляемой королем Миланом, а потом и его сыном королем Александром. Все изменилось в ранние утренние часы 11 июня 1903 г., когда группа офицеров во главе с капитаном Драгутином Димитриевичем пошла на штурм королевского дворца. Король Александр был крайне непопулярен, а его брак с любовницей Драгой Машин, одной из фрейлин его матери, вызвал водоворот скандальных слухов, позорящих супругов. Заговорщики убивали чиновников и обыскивали дворец в поисках короля и королевы. Через несколько часов они наконец нашли Александра и Драгу, испуганно жавшихся в гардеробе. После того как их вытащили из тайника, в короля выстрелили около тридцати раз, а в его жену — около двадцати; их раздели и вышвырнули трупы в мокрый от дождя сад.

Говорят, что за эту резню Димитриевич получил награду; на престол был возведен новый король Петр I, представитель прежней правящей династии Карагеоргиевичей, а к мнению Санкт-Петербурга в Белграде теперь стали прислушиваться. Будучи проинструктированным заранее, новый король показал удивительное нежелание наказывать участников жестоких убийств. Все заговорщики были награждены, им публично воздавали хвалу как «защитникам Отечества», а Димитриевич в конечном счете стал начальником сербской разведки. Король Петр открыто придерживался в своей политике пророссийских и антиавстрийских взглядов: он хвастался, что «исконные устремления сербского народа» в скором времени будут выполнены.

За этими словами скрывалась идея Великой Сербии, мечта Белграда объединить под своей властью Боснию, Герцеговину, Словению, Хорватию, Македонию и Черногорию. Такие разговоры беспокоили Австрию, но только события лета 1908 г., когда в Константинополе вспыхнуло младотурецкое восстание, заставили Вену пойти на решительные шаги по пресечению амбиций Сербии. Воинственные трубы Османской империи, призывавшие к возврату своих утерянных провинций, Боснии и Герцеговины, угрожали хрупкому балканскому статус-кво; если Константинополь не предпримет никаких шагов, на это мог решиться Белград. Чтобы предотвратить такое развитие событий, Австрия аннексировала свои провинции.

Этот план привел Франца Фердинанда в ужас. Когда группа правительственных и военных чиновников впервые представила эту идею, эрцгерцог неустанно говорил о том, что захват провинций приведет скорее всего к военному конфликту. По крайней мере в конфликт вступит Сербия, что грозило втянуть и ее союзника, царскую Россию. Когда окружающие не захотели его слушать, он неожиданно произнес: «Все это можно рассматривать с разных точек зрения. Послушаем, что скажет моя жена». Через несколько минут он вернулся вместе с Софией и попросил ее высказать свое мнение о предлагаемой аннексии. Обычно эрцгерцог четко отделял политику и личную жизнь, стараясь, чтобы у их врагов не было на руках аргументов, которые они могли бы направить против Софии, обвинив ее в амбициозности. Но в этот раз Франц Фердинанд был настолько против аннексии, что решил рискнуть. София попробовала применить другой подход к собравшимся мужчинам. Она сказала, что как жена и мать может смотреть на идею военного конфликта только с ужасом. Многие мужчины будут убиты, и ради чего? Неужели эти провинции действительно так важны для Австрии? Некоторые присутствовавшие заколебались, им явно стало неуютно после доводов жены эрцгерцога. Видя все это и, возможно, стараясь избежать ущерба для репутации своего господина, полковник Брош резко перебил ее, сказав: «Дамы не должны вмешиваться в военные дела». София выбежала из комнаты. Франц Фердинанд пришел в ярость и приказал Брошу немедленно вернуться в Вену. Думая, что его карьера закончилась, Брош написал заявление об отставке, но Франц Фердинанд быстро простил его, и этот случай больше не вспоминался.

Прошло еще несколько недель и дополнительных совещаний, и эрцгерцог неохотно дал согласие на аннексию. «Я хотел бы быть уверенным, что Ваше сиятельство, — писал он министру иностранных дел Алоизу фон Эренталю, — полностью понимает свою позицию в этом вопросе. Если присоединение считается абсолютно необходимым, то я могу только согласиться с тем, чтобы эти две провинции были объявлены землями империи… В целом же я полностью против такого проявления силы, с точки зрения наших обстоятельств».

В сентябре 1908 г. на богатой небольшой вилле в Моравии Эренталь встретился со своим российским коллегой Александром Извольским. Они пришли к тому, что Австро-Венгрия может присоединить Боснию и Герцеговину к своей территории в обмен на признание российских интересов на Босфоре. Извольский даже пообещал, что Россия не будет оказывать военной поддержки Сербии после того, как будут аннексированы эти провинции. Но в Австрии заговорили пушки еще во время этих переговоров, донося до Извольского прямой ответ австрийского правительства. Вена продемонстрировала свершившийся факт нарушения Берлинского договора, но Австрия оправдывала свои действия необходимостью предотвращения сербской агрессии против разваливающейся Османской империи. Германия была в ярости, Сербия выразила свой категорический протест, а Россия угрожала началом мобилизации против империи Габсбургов. Войны удалось избежать только потому, что Вена шантажировала Санкт-Петербург обнародованием результатов секретных переговоров с Извольским. Сербия и Россия отступили, но обе страны были унижены и жаждали мести по отношению к Австрии.

Аннексия только ускорила давно зреющие противоречия между Австро-Венгрией и Сербией. Белград, провоцируемый царской Россией, становился все более националистически настроенным. Российские деньги способствовали развитию славянских тайных обществ, которые видели в применении насилия средство выхода из-под австрийского влияния на Балканах.

Часть этих денег пошла на счет организации Narodna Odbrana («Защита народа»), в которую входили министры правительства и представители военной элиты. Организация позиционировала себя как культурное общество, но на самом деле пропагандировала насильственные действия против Австрии. Этой организации оказывал содействие даже наследный принц Сербии Александр. «Наш народ должен знать, — провозглашала ее пропаганда, — что независимость Боснии необходима не только для нее самой, не только из-за сострадания к притеснениям наших братьев, но также ради нормальной торговли и выхода к морским путям». «Необходимость борьбы с Австрией» провозглашалась как «священная истина», призывающая людей запасаться «оружием и бомбами» и быть готовыми сражаться «с ружьями и пушками».

Еще больше денег пришло ко второй, более смертоносной организации. Это была «Черная рука», прозвище, данное организации — Ujedinjenje ili Smrt («Союз или Смерть»). Она была образована в 1911 г., первоначально в нее вошла большая часть тех, кто в 1903 г. принимал участие в убийстве короля Александра и королевы Драги, а также юристы, дипломаты, журналисты, профессора и правительственные чиновники. По сути, в нее вошли представители элиты сербских политических, ученых и военных кругов. «Черная рука» утверждала, что насилие необходимо для создания новой, Великой Сербии. Вступающие в организацию проходили через комический театральный ритуал принесения клятвы верности организации, в окружении антуража из черепов, крестов, пистолетов и кинжалов, пропагандировали насилие и клялись убить себя в случае угрозы ареста. Сербский Генеральный штаб учил террористов стрелять и бросать бомбы, продвигал их по служебной лестнице воинских званий и отправлял их служить в пограничные пункты вдоль австрийской границы. К 1914 г. в связях организации с правительством премьер-министра Сербии Николы Пашича наступило значительное охлаждение, но сеть шпионов продолжала информировать его об их деятельности.

Националистическая пропаганда вылилась и на страницы сербской прессы. В 1910 г. отмечалось восьмидесятилетие Франца Иосифа, белградские газеты восхваляли его будущих убийц. 1910 г. назывался траурной датой, годовщиной аннексии. Газетные статьи заверяли своих читателей, что «день мести» обязательно придет. «Мы должны расчленить Австрию!» — утверждали газеты. «Священной обязанностью каждого серба», писала пресса, было подготовиться к неизбежной войне с «чудовищем, которое называется Австрия».

Такие настроения только утверждали общественное мнение в том, что Сербия — «источник одних неприятностей, гнездо жестоких варваров, чья мания величия рано или поздно столкнется с наказанием, которого она заслуживает». Такое ухудшение ситуации ошеломило многих. «Я не могу описать, — сообщал британский посол в Вене в 1913 г., — как возмущали людей все эти непрекращающиеся неприятности, которые доставляла эта маленькая страна, подстрекаемая Россией». Франц Фердинанд постоянно выказывал свое беспокойство возможным возникновением стихийных беспорядков. Он жаловался наследному принцу Германии Вильгельму, что «все это очень серьезно и тревожно, последствия сербской пропаганды могут быть опасными; результатом этих интриг, нагнетаемых Россией, может стать крупный европейский конфликт».

Надвигающаяся угроза со стороны воинственно настроенной Сербии была в главном фокусе австрийской военной политики и доставляла Францу Фердинанду неутихающую головную боль. По иронии судьбы источником большинства бед стали его собственные решения. В 1906 г. он оказал протекцию генералу барону Конраду фон Хётцендорфу, военному средних лет, с хорошим послужным списком, и убедил императора сделать его Generalstabschef (начальником Генерального штаба). Конрад предложил еще одну кандидатуру — заместителя начальника Генерального штаба, фельдмаршал-лейтенанта Оскара Потиорека, но эрцгерцог отказался поддержать его.

Эрцгерцог поддерживал идеи Конрада по военной модернизации архаичной и плохо вооруженной армии. Он даже позволял проявляться стремительным порывам Конрада, когда тот начинал говорить о необходимости уничтожить Италию, и лишь иногда пытался удерживать его. Эрцгерцог был не в восторге от постоянных призывов к началу военных действий со стороны Конрада, который говорил о войне, что она «основной принцип, лежащий в основе всех событий на этой земле». Генерал был особенно настойчивым, постоянно предлагая начать «превентивную» войну против Сербии. Сначала Франц Фердинанд просто игнорировал такие разговоры, но постоянная воинственность Конрада постепенно сделала его для Франца Фердинанда чем-то вроде надоедливой колючки.

Благодаря тому что Конрад обязан был своим положением эрцгерцогу, как и их хорошим отношениям, многие стали думать, что и сам Франц Фердинанд разделял эти воинственные взгляды, по крайней мере по отношению к Сербии. Общественное мнение представляло Франца Фердинанда наполовину сумасшедшим, как своего рода бомбу замедленного действия и жестокого шута, настроенного на войну против каждого балканского народа. Один из современников говорил, что эрцгерцог «пойдет на все, чтобы восстановить империи ее былой престиж, и готов заплатить любую цену, чтобы Австро-Венгрия играла в Европе роль первой скрипки. Он не колеблясь сыграет в этом европейском концерте соло, и эта дисгармония может все разрушить». Но истина была совсем другой, особенно что касается Сербии и бесконечных интриг на Балканах.

Разговоры о «превентивной» войне против Сербии пошли после аннексии Боснии и Герцеговины. «Пожалуйста, сдерживайте Конрада, — писал эрцгерцог майору Брошу. — Он должен прекратить всю эту агитацию за войну. Конечно, было бы великолепно и очень соблазнительно бросить всех этих сербов и черногорцев на одну сковородку. Но какая польза будет от этих дешевых лавров для нас, если в результате этой эскалации мы получим общее осложнение дел в Европе и окажемся перед необходимостью вести войну на два или три фронта, если без этого вообще можно обойтись?» Каждому, кто соглашался слушать, Франц Фердинанд неоднократно излагал свои доводы против «политики бандитизма», предлагаемой Конрадом.

Ситуация стала еще более опасной, когда вспыхнули Балканские войны. После младотурецкого восстания в Константинополе и аннексии Боснии и Герцеговины небольшие балканские страны почувствовали себя достаточно уверенно, чтобы оторваться от Османской империи. В 1912 г. ставшие независимыми Болгария и Черногория объединились с Сербией и Грецией, образовав Балканский союз, и в октябре этого же года напали на Турцию. В течение предыдущего года в результате разногласий по вопросам внешней политики Конрад был устранен с занимаемого поста; теперь эрцгерцог, опасаясь широкомасштабной войны, хотел, чтобы он вернулся и убедил императора назначить генерала на должность начальника штаба.

Это было ошибкой. Конрад воспользовался этим приглашением и моментально предложил очередной план «превентивной» войны против Сербии. Францу Фердинанду надоел этот неутихающий милитаризм, и он попросил императора исключить Конрада из его команды. Франц Иосиф поначалу согласился, но в 1913 г. Конрад снова был полностью восстановлен в своей должности и продолжил призывы к войне с Сербией. Франц Фердинанд постоянно жаловался, что это могло спровоцировать Россию на вовлечение в войну и стать в итоге общеевропейским конфликтом. «Какой смысл сражаться с Россией? — спросил он как-то. — Даже Наполеон не смог добиться успеха. И даже если нам удастся выиграть войну с Россией, вопрос цены такой победы, которая скорее всего станет величайшей трагедией для австрийской монархии».

В начале февраля 1913 г. за ужином Франц Фердинанд, многозначительно отметив нежелание императора утвердить план Конрада о войне с Сербией, поднял бокал и провозгласил тост: «За мир!» Он сказал: «Что бы мы имели от войны с Сербией? Мы бы потеряли жизни многих молодых людей, и мы бы потратили огромные деньги, которые можно было бы более эффективно использовать на другие цели. И что, ради Бога, мы выиграем? Несколько сливовых деревьев, козьи пастбища и кучку мятежных убийц!» Он признался своему дяде в опасениях, что война между Австрией и Россией может стать толчком для «революций в обеих странах, которые, после того как царь и император столкнутся друг с другом, скинут их с престолов. По этим причинам я считаю, что война будет безумием и удовлетворение постоянных просьб Конрада о мобилизации станет прелюдией к безумию».

Враждебность Франца Фердинанда к Конраду приняла более драматический оборот весной 1913 г. На этот раз со стороны генерала было не просто обычное бряцание оружием. 29 мая 1913 г. венская пресса сообщила о странном самоубийстве полковника Альфреда Редля, начальника штаба 8-го армейского корпуса в Праге и заместителя начальника австро-венгерской контрразведки и Военной секретной службы. Оказалось, что Редль уже в течение десяти лет продавал военные секреты Санкт-Петербургу после того, как российский агент соблазнил его, воспользовавшись его гомосексуальными наклонностями, а потом угрожал разоблачением. Узнав о скандале, Конрад отправил нескольких офицеров, чтобы представить Редлю доказательства его вины; когда все было объяснено достаточно ясно, они вышли из комнаты, где беседовали с Редлем, оставив на столе заряженный револьвер. Не удивительно, что Редль воспользовался оказанной ему «честью» для самоубийства.

Эрцгерцог был в ярости. В результате самоубийства Редля не были получены ответы на необходимые вопросы; он унес с собой в могилу секреты своих российских контактов, потенциально ценные для австрийского шпионажа. Само по себе это уже было достаточно плохо. Но эрцгерцог как правоверный католик был расстроен еще больше из-за того, что человека вынудили пойти на такой поступок. В ярости он вызвал Конрада в Бельведер и устроил ему разнос. Потрясенный, генерал согласился с предложением эрцгерцога и подал в отставку, но в этот раз император отказался принять ее.

Лондонский мирный договор, подписанный весной 1913 г., положил конец Первой балканской войне, оставив Османскую империю без большинства своих европейских провинций и провозгласив создание нового королевства Албания, благодаря которому блокировался доступ Сербии к Адриатике. Но достигнутый мир не был окончательным: в июне разразилась Вторая балканская война. Болгария, поддерживаемая Австрией, напала на Сербию и Грецию, надеясь захватить новые территории. Конрад снова подталкивал к открытой войне против Сербии. «Никогда не позволяйте себе оказаться под влиянием Конрада, никогда! — предупреждал Франц Фердинанд министра иностранных дел Берхтольда. — Не оказывайте ему ни йоты поддержки перед лицом императора. Естественно, он хочет использовать малейшую возможность для начала войны… Давайте не будем играть в балканских воинов. Давайте не опускаться до хулиганства… Было бы непростительным и безумным начать войну, которая повернет против нас Россию».

В сентябре 1913 г. Сербия готовилась вторгнуться в Албанию; Россия отказалась вмешаться и остановить своих балканских союзников. Конрад, как всегда верный самому себе, призвал к войне, но Франц Фердинанд обратился к кайзеру Вильгельму II, надеясь успокоить эту эскалацию сил и разрешить опасную ситуацию. Кайзер прислушался к эрцгерцогу, и Сербия уступила перед лицом немецкого ультиматума. «Я так счастлив, что эту войну удалось предотвратить, — писал эрцгерцог. — Я всегда считал, что если обращаться к кайзеру с определенной тонкостью, избегая разговоров о великой державе и других подвохов… тогда он будет полностью на нашей стороне и нам не нужно будет прибегать к силе оружия или другим методам «большой палки», столь любимым Конрадом».

Настойчивые призывы к войне против Сербии и скандал с Редлем заставили эрцгерцога окончательно разочароваться в Конраде. Он высоко ценил его усилия по модернизации армии, но, в общем, был теперь уверен, что это очень опасная сила. Его злость проявилась в октябре 1913 г., когда эрцгерцог отправился в Лейпциг, чтобы присоединиться к кайзеру на открытии мемориала, посвященного победе над Наполеоном. Во время военного банкета Вильгельм попросил Конрада представить присутствовавших высокопоставленных австрийских военных. Генерал начал собирать людей, когда на его пути встретился Франц Фердинанд. «Это должен делать я! — сказал эрцгерцог так громко, что в комнате установилась тишина. — Разве ты главный командующий австрийской армией? Разве не является привилегией высших офицеров представлять Его Величеству нижестоящих? Я не допущу этого! Почему ты оскорбляешь меня?» Конраду ничего не оставалось, как стоять и молча выслушивать все эти унижения. Но, вернувшись в Вену, он был настроен еще более решительно, чтобы найти способ начать войну с Сербией и постараться преподать эрцгерцогу урок.

Конрад снова попытался начать свою «превентивную» войну в начале 1914 г., предлагая сосредоточить австрийские войска вдоль границы с Россией для демонстрации военной мощи Габсбургов. Ни Россия, ни ее союзник Франция, настаивал он в феврале того же года, не были готовы к началу общеевропейского конфликта. «Почему мы ждем?» В следующем месяце Конрад снова стал превозносить свои планы войны против Сербии; когда германский посол в Вене услышал об этом, он сразу предупредил генерала, что Франц Фердинанд, несомненно, будет против такой идеи, а кайзер поддержит его. Не особо испугавшись, Конрад выждал всего десять недель и начал снова. Он предложил своему немецкому коллеге предпринять немедленные шаги и раздавить Сербию, тогда крупного европейского конфликта и не случится, а влияние России на Балканах будет устранено, утверждая, что царская армия слишком слаба и неподготовлена, чтобы сражаться в какой-либо длительной глобальной войне.

В течение последних шести лет Франц Фердинанд пытался снова и снова сдерживать Конрада, который в период между 1 января 1913 г. и 1 июня 1914 г. неоднократно предлагал начать большую европейскую войну против России и 25 раз — «превентивную» войну против Сербии. Эрцгерцог уже просто ненавидел генерала и постоянно настаивал на его отставке. Он даже публично предлагал назначить на место Конрада генерала Карла фон Терстыанского, венгерского командующего армейским корпусом Будапешта. Если бы в этом вопросе Франц Фердинанд обладал решающим правом голоса, то дни Конрада были бы сочтены.

Эрцгерцог был уверен, что основной мечтой Конрада являлось ввергнуть Австрию в войну с Сербией. Он беспокоился бы гораздо больше, если бы знал о действиях генерала в последнюю неделю июня 1914 г. 22 июня Конрад вернулся к своей навязчивой теме, обратившись к министру иностранных дел Австрии с предупреждением, что страна находится в окружении врагов. Конрад настаивал, что на карту поставлено само существование монархии. Нужны смелые и решительные действия, неважно, какой ценой, нужна «великая жертва», чтобы сохранить габсбургский трон. Все доводы Конрада были лишь предлогом, чтобы начать действовать.

Столкновение между Францем Фердинандом и Конрадом казалось неизбежным, особенно после лета 1913 г. 17 августа император возвел эрцгерцога в чин генерал-инспектора Имперских вооруженных сил. Обрадованный Франц Фердинанд решил отправиться в Ишль, где император проводил свой отпуск, и поблагодарить его лично. Он хотел взять с собой и Софию, рассчитывая, что император не будет возражать против ее присутствия на частном ужине, но не учел продолжающееся двойственное отношение императора к его супруге. Узнав о намерениях своего племянника, император попросил Бардольфа присоединиться к ним за этим ужином. Присутствие Бардольфа как руководителя Военной канцелярии эрцгерцога превращало частный ужин в официальное мероприятие, а значит, присутствие Софии было исключено.

Три недели спустя в сентябре 1913 г. эрцгерцог впервые принял участие в военных маневрах в Богемии в новой должности генерал-инспектора. Отношения между ним и генералом Конрадом складывались плохо. Эрцгерцог отчитал генерала, упрекая его в неэффективности и также вменяя ему в вину то, что он не ходил на церковные службы, будучи атеистом. Конрад жаловался потом своему другу, что это была «безобразная сцена», никогда прежде он не подвергался такому жестокому порицанию. К моменту окончания маневров Франц Фердинанд был настроен даже более решительно, чем прежде, в своем стремлении снять Конрада с занимаемой должности. Генерал, еще остававшийся начальником Генерального штаба, покинул Богемию подавленным и раздраженным: вернувшись в Вену, он снова подал прошение об отставке, но император снова отказался удовлетворить его. «Как высоко ранее эрцгерцог возносил ему хвалы, — заметил один наблюдатель, — так же сильно он теперь ненавидит его».

На фоне разворачивающихся событий эрцгерцогу поступило приглашение принять участие в военных учениях в окрестностях Сараево в июне следующего года. Даже столетие спустя это приглашение предстает в достаточно зловещем свете. Конрад излагал две противоречащие друг другу версии тех событий. Он утверждал, что впервые услышал об этом приглашении 16 сентября, когда эрцгерцог лично рассказал ему, что планировал эту поездку и думал взять с собой Софию. Но тот же Конрад позднее утверждал, что ничего не знал об этих планах до 29 сентября, когда его проинформировал о предстоящем визите генерал-губернатор Боснии генерал Оскар Потиорек. «По чьей инициативе планировалось проведение этих маневров — я не знаю», — писал Конрад.

Оскар Потиорек (1853–1933) — генерал-губернатор Боснии с 1911 г.

Многие историки предполагают, что необходимость присутствия Франца Фердинанда на боснийских маневрах была обусловлена его новой должностью генерал-инспектора вооруженных сил. Его сын Макс также позднее объяснял, что эрцгерцог чувствовал, что обязан появиться там в своей новой роли руководителя имперской армией. Но это было не совсем так. Франц Фердинанд отправился в Боснию только в качестве наблюдателя. Он не имел обязанностей на этих маневрах как генерал-инспектор и не принимал никакого участия в их проведении.

Макс рассказывал, что его отец, несомненно, должен был прийти в восторг от того, что будет присутствовать на предстоящих маневрах в Боснии. Возможно, это действительно было так. На время маневров эрцгерцог остановился на соседнем курорте. Но его энтузиазм по отношению к этой поездке быстро угас, когда встала необходимость совершения церемониального визита в столицу Боснии Сараево.

Много чернил и бумаги было потрачено в размышлениях о том, зачем Франц Фердинанд поехал в Сараево. Принято считать, что эта поездка произошла по причине того, что эрцгерцог хотел придать своему визиту дополнительное общественное звучание и, что более важно, стремился укрепить общественное признание его морганатической супруги. Барон Альберт фон Маргути утверждал, что инициатором этой поездки была София, что она «жадно ухватилась» за «еще одну неожиданную благоприятную возможность предстать как жена наследника престола». Как писал один историк: «Таким образом, ради любви эрцгерцог пошел на свою смерть».

Но эрцгерцог не искал признания в потенциально опасной обстановке — он презирал такие апелляции к общественному мнению. Также ему не нужно было беспокоиться о Софии. Когда обсуждался первоначальный план поездки, речь шла только о его присутствии на маневрах, София должна была оставаться в соседнем отеле. Предполагалась возможность одного или двух ужинов с военными чинами, но не было никаких упоминаний о необходимости совершения визита в Сараево: эта идея возникла лишь несколько месяцев спустя. Таким образом, изначально не предусматривалось для Софии никакой возможности «показать себя на людях» или почить на лаврах торжества. И она уже была принята королевскими дворами Румынии, Берлина и Великобритании. И даже если в первоначальном плане поездки и значился визит в Сараево, что могли добавить аплодисменты нескольких тысяч боснийцев к ее чувству собственного достоинства?

У Франца Фердинанда были все основания избегать боснийцев. В 1910 г. студент Богдан Жераич пытался убить австрийского генерал-губернатора Боснии и Герцеговины. Все его пять выстрелов прошли мимо цели, и только шестой, направленный в собственную голову, оказался успешным. Два года спустя в Сербии от рук убийцы, связанного с «Черной рукой», погиб министр образования Хорватии, а в 1913 г. на выходе из церкви был ранен генерал-губернатор Хорватии. Весной 1914 г. один хорват попытался убить эрцгерцога Леопольда Сальватора во время его визита в Загреб; еще один студент, вооруженный револьвером, был арестован при попытке сесть в поезд, отправляющийся в Вену. Его целью был Франц Фердинанд, «враг всех южных славян, — говорил арестованный, — и я хотел убрать этот мусор, который мешает осуществлению чаяний нашего народа».

Сараево вряд ли можно было считать дружественной для визита Габсбургов территорией. Когда в 1911 г. Оскар Потиорек приступил к исполнению своих обязанностей в качестве генерал-губернатора Боснии, он обнаружил столицу в хаосе. На постоянные выступления против Австрии и Габсбургов он ответил волной репрессий. Работа боснийского парламента была приостановлена, а его законы отменены, сербские националистические общества и их пропаганда насилия запрещены, городская пресса подвергнута цензуре, и Потиореку неоднократно приходилось просить дополнительные войска для поддержания порядка.

И все же при всей нестабильности в городе Потиорек настаивал на том, что эрцгерцогу обязательно нужно посетить их город. Согласно первоначальным планам, эрцгерцог должен был присутствовать на маневрах, проходивших в окрестностях Сараево, 26–27 июня, а София в это время должна была находиться на курорте Илидже за пределами города. Такой сдержанный подход к визиту полностью соответствовал и пожеланиям Франца Иосифа: он не хотел, чтобы эта поездка затмила его собственный триумфальный визит в Сараево, который он совершил в 1910 г.

Но Потиорек настаивал на том, что эрцгерцог обязательно должен посетить город. Бардольф утверждал, что для эрцгерцога будет очень глупо подвергать себя такому риску. Потиорек не отступал. 17 февраля 1914 г. после долгих переговоров Франц Фердинанд неохотно дал свое согласие на короткий неофициальный визит в Сараево, без каких-либо официальных публичных выступлений. Такой ответ не удовлетворил Потиорека, возможно, он считал, что официальный визит эрцгерцога поможет укрепить положение его собственного режима и придаст ему статус императорской легитимности. Пять дней спустя он обещал Бардольфу, что «берет на себя полную ответственность» за обеспечение безопасности этого визита, если он будет официальным и с публичными выступлениями. Но если эрцгерцог настоит на «более или менее неофициальном визите», он не сможет гарантировать надлежащую безопасность. И вот после долгих препирательств, обещаний безопасности и предупреждений, что он сможет защитить эрцгерцога, только если визит будет официальным, Потиорек наконец добился своего. Франц Фердинанд неохотно согласился провести несколько утренних часов в столице Боснии. Даже получив эту уступку, Потиорек все равно пытался добиться еще большего: к концу 9 июня генерал-губернатор все еще безуспешно стремился продлить визит и на дневное время.

Кто же установил такую взрывоопасную дату визита? Совершенно очевидно, как установил один из историков, что 28 июня как дату посещения города определили в Военной канцелярии эрцгерцога. Правда и то, что эта дата была навязана им Потиореком. Бардольф говорил генерал-губернатору, что они пробудут в Боснии на маневрах в течение нескольких дней, предложив, чтобы эрцгерцог и его жена приехали в Сараево 29 июня. Потиорек настаивал, что это невозможно. Визит должен состояться раньше, так как Франц Фердинанд и София должны покинуть Илидж до 1 июля, когда открывался курортный сезон. Потиорек намекнул, что, если они продлят свое пребывание на курорте, может возникнуть «много неприятностей». Маневры должны были закончиться в субботу, 27 июня, во второй половине дня; учитывая пожелание Потиорека, чтобы Франц Фердинанд и София уехали не позднее 29 июня, назначили дату посещения Сараево на 28 июня, воскресенье.

Потиорек многозначительно забыл упомянуть о значении этой даты, хотя он, конечно, не мог не знать, что визит в этот день вызовет недовольство жителей Сараево. 28 июня отмечался День св. Вита, или Vidovdan, — сербский национальный праздник. В этот день в 1389 г. состоялась битва при Косово, в которой сербские войска потерпели поражение от турецкой армии Османской империи. В этот день «каждый серб клялся отомстить» иностранным захватчикам и каждый сербский националист приносил клятву верности идее Великой Сербии. Не сохранилось никаких свидетельств того, что чиновники эрцгерцога осознавали значение этой даты. Но нет и никаких оправданий Патиореку, который жил в Сараево и должен был бы понимать, как распалит людей имперский визит в этот день. Как писал один историк, для сербских националистов это было равносильно «подтверждению порабощения провинций». Но Потиорек ничего не рассказал.

Была ли причина в беспредельной глупости Потиорека? Босния, как знал генерал-губернатор из личного опыта, была враждебной средой, и он был вынужден поддерживать порядок с помощью чрезвычайных мер. Ситуация была настолько нестабильной, что сам Потиорек редко когда появлялся на улицах города, да и тогда только в сопровождении внушительного эскорта, способного обеспечить его безопасность. Но Потиорек заверил герцога, что ему гарантирована безопасность в городе во время сербского национального праздника.

Слухи о сербской угрозе привели к чрезвычайным мерам безопасности во время визита Франца Иосифа в Сараево в 1910 г. Ничего не было оставлено на волю случая. Возможность какого-либо риска была практически исключена. Перед визитом императора полиция прочесала все Сараево. Более 200 человек было арестовано только потому, что выглядели подозрительными, и еще сотни человек были помещены под домашний арест на время визита. Все незнакомцы были изгнаны из города. Когда въезжал император, весь городской гарнизон выстроился в двойную шеренгу оцепления, чтобы оградить его от людей. Маршрут через город был тщательно спланирован и исключал открытые места и площади, где могла собраться большая толпа людей. По словам одного чиновника, «за каждым деревом скрывался сыщик»: для защиты Франца Иосифа из Вены и Будапешта была прислана тысяча человек специальной полиции и детективов.

Таким образом, был создан прецедент обеспечения безопасности, который Потиорек успешно игнорировал. Позднее он утверждал, что министр финансов граф Леон фон Билинский, который обладал административной юрисдикцией над Боснией и Герцеговиной, неоднократно вмешивался в вопросы организации этого визита. Это была неправда. Билинский не издавал никаких указов, касающихся этого мероприятия, и был на самом деле исключен из числа лиц, занимавшихся его планированием вопреки существующему обычаю. Франц Фердинанд не любил Билинского, но Потиорек его ненавидел и просто не проинформировал о готовящейся поездке. Он даже забыл отправить Билинскому копию программы визита. Позднее Билинский заявлял, что на протяжении всей весны 1914 г. он знал лишь то, что эрцгерцог будет участвовать в маневрах за городской чертой; если бы он был в курсе того, что 28 июня готовится визит в Сараево, он бы усиленно возражал.

Подход Потиорека к обеспечению безопасности был на удивление беспечным. 22 000 солдат находились в районе маневров, располагаясь лагерем в нескольких милях от города. Но когда командующий Сараево Михаэль фон Аппель спросил, можно ли их будет задействовать на улицах города, ему было отказано под тем предлогом, что это оскорбит местных жителей. Потиорек даже издал указ, чтобы солдат не пускали в город во время визита. «Эти инструкции были даны властями, — писал Аппель, — и даже без совета с нами. Таким образом, город был полностью свободным от солдат».

Все вопросы безопасности легли на плечи полиции Сараево. Ее численность составляла 120 человек на 80 000 жителей Сараево, и только половина из них должны были заступить на дежурство в воскресенье. Когда Эдмунд Герде, начальник полиции Сараево, узнал о предстоящем визите, он доложил, что меры безопасности будут недостаточными. Потиорек отклонил его обращение, сказав: «Мы, военные, должны нести ответственность за его безопасность. Это не твое дело».

Герде был ошеломлен. Когда он попытался объяснить, что имперский визит в День св. Вита только навлечет неприятности, Потиорек высмеял его предостережения: «Вам мерещатся призраки за каждым углом!» Герде был против того, чтобы маршрут через город был известен заранее, — Потиорек отказал ему и в этом. Когда Герде попросил опубликовать маршрут за день до визита, что помогло бы избежать неконтролируемых манифестаций, Потиорек отклонил его просьбу. Герде дважды докладывал о том, что меры безопасности были недостаточными, но его не слушали. Герде предлагал, чтобы за неделю до визита всех учащихся средних общеобразовательных учреждений, не являющихся жителями Сараево, отправили из города, — просьба была проигнорирована. По подозрению в причастности к возможному заговору было арестовано всего тридцать пять человек. Ни за кем не была установлена слежка, даже за теми, кто ранее принимал участие в антиавстрийских выступлениях. Комментируя сложившееся положение дел, разочарованный Герде говорил, и не без оснований, что безопасность эрцгерцога в городе — в руках Бога.

Потиорек фактически игнорировал все предупреждения. Йосип Сунарич, вице-президент боснийского парламента, говорил, что эрцгерцогу угрожает в Сараево опасность, но губернатор лишь отмахивался от него. Граф Коллас (Collas), начальник политической секции Боснийской областной администрации, говорил Потиореку, что визит будет опасным и лишь спровоцирует молодых членов сербских националистических обществ к насильственным действиям; Потиорек отклонил все его опасения, говоря, что граф «боится детей». Пришедший из Вены рапорт военной разведки предупреждал о существующей опасности и указывал, что должны быть предприняты все меры для обеспечения безопасности эрцгерцога, — Потиорек с недовольством порвал документ.

Министерство иностранных дел, Министерство внутренних дел, австрийское консульство в Белграде, австрийская военная разведка, а также другие органы предупреждали об опасности этого визита. В 1913 г. статья из сербской эмигрантской газеты, выходившей в Чикаго, привлекла внимание Вены. «Наследник австрийского престола, — писалось в статье, — объявил о своем визите в Сараево следующей весной. Каждому сербу следует обратить на это внимание! Если наследник престола хочет приехать в Боснию, мы будем рады оплатить ему дорогу! Сербы, возьмите все, что можно: ножи, ружья, бомбы или динамит! Совершите святую месть! Смерть династии Габсбургов!» За несколько недель до визита во всех православных церквах Сербии были распространены брошюры, в которых эрцгерцог назывался «собака Эсте», а София — «чудовищная, грязная чешская шлюха», и содержались призывы к их убийству. В конце мая министр иностранных дел Берхтольд послал Билинскому ноту, в которой предупреждал о том, что сербские агитаторы и сербская пропаганда «ясно говорят о том, что Босния — это сербская земля» на время визита эрцгерцога. Билинский связался с властями Сараево, но Потиорек ответил, что в советах Вены «не нуждались и не нуждаемся». Потиорек неоднократно заявлял, что для обеспечения безопасности визита делается все необходимое.

И все же в действительности ничего не было сделано. До сих пор сохраняется предметом споров, являлось ли это случайностью или примером самой большой бюрократической глупости из когда-либо случавшихся. Теория заговора, говорящая о возможной причастности официальных австрийских лиц к событиям в Сараево, обретает явный смысл, когда речь заходит об очевидной халатности. Учитывая явно плохие решения, которые принимал упоминавшийся Потиорек, высказывались предположения, что его вопиющая некомпетентность могла иметь под собой скрытые намерения. Генерал-губернатор оказался неспособным даже на элементарный здравый смысл в вопросах, касавшихся обеспечения безопасности на время приезда в Сараево знатных посетителей.

По мере того как приближалось время визита, Франц Фердинанд начинал все больше волноваться. Конечно, нельзя было сказать, что он жил в страхе за свою жизнь. Эрцгерцог знал, что есть те, кто его ненавидит, и что он является хорошей мишенью для убийц. Он часто упоминал об этом как о данности и принимал как часть своей жизни. Например, он сохранял совершенное спокойствие, когда в Швейцарии полиция схватила двух турецких анархистов, намеревавшихся его убить. Франц Фердинанд не любил детективов, которые всегда ходили за ним тенью, и боялся, что люди подумают, что он испугался; он мирился с ними только потому, что они были неотъемлемой частью императорской жизни и потому, что их присутствие облегчало заботы Софии. Когда однажды ему предложили предпринять дополнительные меры безопасности, он ответил: «Меры предосторожности? Рекомендации начальника полиции? Мне все это представляется чушью! Мы все в руках Бога. И все, что происходит, — Божий промысел… Бить тревогу и опасаться — значит парализовать свою жизнь. Бояться — всегда очень опасный бизнес».

Но что-то в предстоящем визите в Сараево страшило эрцгерцога. «Вся эта поездка, — вспоминает его секретарь Никич-Буле, — пугала эрцгерцога с самого начала». Айзенменгер, который был достаточно близким к Францу Фердинанду, чтобы понимать его личные взгляды, вспоминал, что, когда речь заходила о визите в Сараево, эрцгерцог считал, что повод для поездки «достаточно неприятный», и признавался, что было бы гораздо лучше, «если бы император доверил эту миссию кому-нибудь другому».

В начале мая 1914 г. Карл и Цита посетили Франца Фердинанда и Софию в Бельведере. За ужином шел обычный приятный разговор. Но как только София покинула комнату, чтобы уложить детей, Франц Фердинанд повернулся к Карлу и прошептал: «Я не хочу, чтобы ваша тетя слышала это, но я знаю, что скоро буду убит. В этом столе лежат документы, касающиеся вас. Когда это произойдет, возьмите их».

Может быть, дело было в том, что многочисленные предупреждения так повлияли на эрцгерцога? То, что нечто подобное должно было случиться, теперь представляется достаточно ясным. Усиливающиеся плохие предчувствия Франца Фердинанда относительно этой конкретной поездки представляют разительный контраст его обычным, спокойным отношениям к возможным опасностям. Франц Фердинанд неохотно признавал свои опасения и, будучи неспособным дать им логичного объяснения, не раз пытался уклониться от этого визита. Сначала он пытался использовать в качестве повода для отказа здоровье императора. 20 апреля Императорский двор выпустил бюллетень для населения, в котором сообщалось, что Франц Иосиф страдает от бронхита. Несколько недель он был серьезно болен, а его здоровье было сильно ослабленным. Через месяц основная опасность для здоровья миновала, о чем и сообщил бюллетень, выпущенный 23 мая. Но эрцгерцог не удовлетворился этими сведениями и поручил барону Румерскирх связаться с Монтенуово и добиться высочайшего разрешения об отмене своего присутствия на маневрах. Он сказал, что, с одной стороны, беспокоится за здоровье императора, а с другой стороны, думает, что местное население может быть оскорблено его неофициальным визитом. Оба этих довода были явными отговорками. 21 мая Монтенуово ответил, что нет необходимости отменять визит по причине императорского здоровья, так как «выздоровление идет хорошо и через несколько дней Его Величество сможет снова ходить, и если все будет идти нормально, к концу июня его силы полностью восстановятся». Но Монтенуово был согласен со второй причиной отмены визита, говоря, что «в отношении этих восточных народов» было бы действительно лучше, если бы Франц Фердинанд отложил свой визит в Боснию до тех пор, пока не станет возможным провести его с необходимыми «большой помпой и церемониями».

Это было частное мнение Монтенуово, но победило решение императора. Ранним утром 7 июня эрцгерцог в течение сорока пяти минут встречался со своим дядей в Шёнбрунне. Он просил освободить его от этой поездки. Эрцгерцог указывал на то, что жара, стоящая в это время года в Боснии, может оказаться вредной для его легких. Но император отказался. Позднее Цита рассказывала, что император, «оставляя окончательное решение за эрцгерцогом, ясно дал понять, что хотел бы, чтобы эта поездка состоялась». Таким образом, император указал «на большое значение» этой поездки.

«Делай как хочешь», — сказал император своему племяннику. Как писал один историк: «Переводя на простой язык, это означало, что он не видит оснований для отмены решения, которое уже было принято. Франц Фердинанд должен был поехать. Ответом императора был не карт-бланш, а распоряжение. Таким образом, он дал понять, что вопрос закрыт». Император не оставил эрцгерцогу никакого выбора. Какие последствия могли бы последовать, если бы эрцгерцог отказался? Скорее всего не было бы больше никаких приглашений, никаких уступок Софии и, возможно, даже последовало бы его снятие с поста генерал-инспектора армии. Оказавшись перед лицом всех этих возможных последствий, эрцгерцог с неохотой согласился на поездку.

Много лет спустя сын Франца Фердинанда и Софии Макс утверждал, что император пытался отговорить эрцгерцога от поездки на маневры, но тот настоял на обратном. Очевидно, что все было не совсем так. Все сохранившиеся свидетельства говорят о том, что он активно пытался ее избежать. Эрцгерцог дважды пытался отменить поездку; его последняя попытка закончилась тем, что он получил прямое указание императора. В конце 12 июля Бардольфу позвонили из Военной канцелярии, чтобы передать некоторые новости, затрагивающие предстоящий визит. Никич-Буле сообщил эрцгерцогу о некоторых деталях, касавшихся изменения движения поездов. Эрцгерцог попытался использовать эти незначительные перемены, чтобы снова отменить поездку. «Передайте полковнику Бардольфу, — кричал он, — что если он сообщает все новые неприятные детали, касающиеся этой тошнотворной боснийской поездки, он может проводить эти маневры самостоятельно! Я не поеду!» Эрцгерцог был так расстроен, что разорвал носовой платок, который он держал в руках.

София тоже не оставалась спокойной. Она была, вспоминает Айзенменгер, «в большом страхе за свою жизнь относительно этой поездки». Ее сын Макс вспоминал, что она согласилась поехать в Боснию только потому, что опасалась за безопасность эрцгерцога. «Если есть опасность, — говорила она священнику, — мое место быть вместе с моим мужем». А графине Лариш она призналась: «Это опасное предприятие, и я не оставлю эрцгерцога одного». Какой бы ни была предначертанная им судьба, София твердо решила, что они разделят ее вместе.

Новость о предстоящих маневрах в Боснии всколыхнула всю Сербию. Обеспокоенные чиновники перешептывались: маневры были лишь предлогом для австрийского вторжения в Сербию. И никто не волновался больше, чем полковник Драгутин Димитриевич, начальник сербской разведки и руководитель «Черной руки». Харизматичному и приятному в общении, но безжалостному убийце в реальности, Димитриевичу было тридцать семь лет; он начинал лысеть, но был крепко сложенным мужчиной. Даже его прозвище Apis, по-египетски «Бык», как нельзя лучше подходило к его внушительному облику.

Дружба с Димитриевичем, рассказывал один человек, «была достаточно опасной, но это делало его и очень привлекательной личностью». Ощущение опасности было очень реальным: Димитриевич горел ненавистью к Австрии и имел склонность к насилию. В 1903 г. Димитриевич возглавлял государственный переворот и убийство короля Александра и королевы Драги; в 1911 г. он отправил террориста в Вену, который совершил неудачную попытку убийства Франца Иосифа, и в 1914 г. планировал очередное покушение, в этот раз на царя Болгарии Фердинанда. До Димитриевича доходили отчеты, в которых боснийские маневры рассматривались как возможная дымовая завеса для плана австрийского вторжения в Сербию. Но он, конечно, видел и эрцгерцога в качестве врага. Тот был Габсбург, олицетворяющий собой империю, которая аннексировала две провинции и стояла на пути мечты о Великой Сербии.

Какую роль сыграл Димитриевич в Сараевском убийстве? Впоследствии он утверждал, что отдавал распоряжения и помогал в организации этого убийства, но только как начальник сербской разведки, а не как руководитель «Черной руки». «Было ощущение, что Австрия планирует войну с нами, — объяснял Димитриевич. — Я подумал, что исчезновение австрийского престолонаследника ослабит мощь военной клики, которую он возглавлял, и таким образом опасность войны будет устранена или отсрочена на некоторое время». Позднее он признавался, что «заинтересовал» идеей убийства Франца Фердинанда в Сараево Раде Малобабича, начальника подразделения сербской военной разведки, действовавшего против Австро-Венгрии.

В январе 1914 г. Димитриевич послал своего главного помощника, майора Воислава Танкосича на встречу боснийских революционеров в Тулузу. Ветеран операций «Черной руки» и участник королевской резни в Белграде в 1903 г., Танкосич обучал komitádjis, будущих террористов, силовым акциям в секретной академии. Он слышал, как Мухаммед Мехмедбашич, двадцативосьмилетний мусульманский краснодеревщик из Герцеговины, предложил убить генерал-губернатора Боснии Оскара Потиорека. Когда Мехмедбашич вернулся в Сараево, он привлек к готовящемуся заговору Данило Илича, молодого редактора газеты и тоже члена «Черной руки». Илич увлекался террористическими идеями, читал работы российского анархиста Михаила Бакунина и носил смокинг как «постоянное напоминание о смерти». Как-то раз весной 1914 г. Илич поехал в Белград и встретился там с Димитриевичем, который предложил выбрать в качестве намеченной жертвы Франца Фердинанда. В марте Илич передал эти новости Мехмедбашичу.

Второй заговор против эрцгерцога, уже без участия Димитриевича, возник весной 1914 г., когда в белградском кафе состоялся идеальный шторм из паранойи, амбиций, честолюбия и жажды риска. Целый день и ночь молодые, разочарованные жизнью студенты обменивались историями о недавних Балканских войнах, говорили об антиавстрийских заговорах и хвастались своим желанием нанести удар по Габсбургам. Среди них были Гаврило Принцип, Неделько Чабринович и Трифко Грабеч.

Принцип был прирожденным лидером. Он родился в июле 1894 г. в бедной семье, в которой было уже девять детей. Ненавидя австрийское господство и считая власть Австрии угнетающей, Принцип учился в школе в Сараево, но уехал в Белград после того, как его исключили за участие в антиавстрийских выступлениях. Во время Балканских войн он пытался вступить в сербскую армию, но не был взят как «слишком слабый». Ощущение собственной неполноценности и желание доказать свою состоятельность, несомненно, подтолкнули его к трагедии. Принцип был бледным, худым и страдал от туберкулеза. Он боготворил Ницше и разделял его пессимистический взгляд на человечество. В Белграде он стал ярым пропагандистом идеи Великой Сербии и прошел обучение в тайной террористической академии «Черной руки».

Как и Принцип, Трифко Грабеч был уроженцем Сараево. Сын православного священника, он покинул город после того, как его исключили из школы за нападение на преподавателя. В Белграде он делил простенькую комнату со своим другом Принципом. Хотя и менее идейный, чем его друг, чахоточный Грабеч жадно впитывал его разговоры о сербской свободе и австрийских репрессиях и рисовал в своем воображении таинственные заговоры. Неделько Чабринович был самым беззаботным из всех членов группы, обладал потрясающей беспечностью и досадной привычкой говорить слишком открыто. Его отец был владельцем кафе на улице Франца Иосифа в Сараево и иногда шпионил против своих сограждан для австрийцев, что глубоко возмущало его сына. Чабринович был бедным студентом и «проблемным мальчиком», как писала одна сараевская газета, он оставил школу в четырнадцать лет. После ряда неудачных попыток начать карьеру Неделько тоже переехал в Белград. Там он устроился на работу в Сербскую государственную типографию, издававшую брошюры с антиавстрийской пропагандой.

За прошедший век история стала порой представлять сараевских убийц в некотором романтическом свете: мечтательными, наивными «школярами», с возвышенными намерениями пожертвовавшими собой ради сербов и южных славян и попавшими в политическую мясорубку. «Их можно осуждать и не соглашаться с методами политической борьбы», — писал сараевский историк Владимир Дедиер, воздавая им хвалу за «патриотизм, мужество и самоотверженность» и утверждая, что они принадлежали к «возвышенному» пантеону «чистых повстанцев». На самом деле, как верно замечает историк Дэвид Фромкин, они были не просто друзьями-заговорщиками, наивными патриотами и убийцами, но именно террористами. Принцип даже с гордостью заявлял, что они надеются на достижение своих целей «путем террора» и готовы убить эрцгерцога, его жену и любых других людей, случайно оказавшихся на их пути, утверждая, что их смерть послужит великой цели подрыва господства Австро-Венгрии на Балканах.

Все трое были удивительно похожи как судьбой, так и своими идеями. Они родились в семьях боснийских сербов и после аннексии 1908 г. невольно стали гражданами Австрии. Всем им было девятнадцать, они родились православными, но не исповедовали свою веру; Принцип был атеистом. Они не были членами организации Димитриевича и, скорее, идентифицировали себя с Mlada Bosna, движением «Молодая Босния», объединявшим также сербских националистов и революционеров и являвшимся, по сути, ответвлением «Черной руки». Горя ненавистью к Австрии и ее аннексии Боснии, молодые люди договорились, что принесут свои жизни в жертву делу объединения южных славян.

Однажды весной 1914 г., как утверждал позднее Принцип, анонимно было получено несколько вырезок из газет, в которых подробно излагалась программа предстоящего визита Франца Фердинанда. Он показал их своим товарищам, и они вместе приняли решение убить эрцгерцога в Сараево. «Я верю в объединение всех южных славян, — говорил позднее Принцип. — Неважно, каким будет это государство, важно то, что оно будет свободным от гнета Австрии». Все трое говорили, что это была их собственная идея и они действовали независимо от какой-либо организации.

Их единодушие было ложью, призванной скрыть причастность к убийству ряда высокопоставленных должностных лиц в Белграде, которые свели вместе две разрозненные группы заговорщиков. Димитриевич свел их вместе, хотя это и получилось практически случайно. В Белграде три члена «Молодой Боснии» доставляли мелкие неприятности, постоянно приставая к Танкосичу, объясняя свой план и прося «Черную руку» о помощи. Танкосич, в свою очередь, рассказал о них Димитриевичу; он указал на то, что их план вряд ли удастся реализовать, но Димитриевич, особенно не вникая, согласился с тем, что они предлагали, и сказал, что «Черная рука» смогла бы помочь трио. Танкосич перепоручил юношей своему коллеге из «Черной руки» Милану Цигановичу для обучения. В течение мая они тренировались в стрельбе: Принцип оказался лучшим стрелком. Ночью 27 мая все трое в темном подвале приняли участие в театральной пантомиме в темных капюшонах и принесли клятву членов «Черной руки». При условиях сохранения тайны им сообщили, что в Сараево они будут работать с Мехмедбашичем и Иличем; Принцип знал Илича и согласился сотрудничать. В конце Циганович выдал им оружие. Они получили четыре бельгийских автоматических револьвера, приобретенных Димитриевичем, а также шесть бомб, изготовленных на заводе Сербского государственного арсенала, — маленькие черные шарики, начиненные гвоздями и кусочками свинца, которые легко можно было носить в кармане. Каждому на случай поимки была выдана ампула с цианистым калием.

Историки напрасно спорили о роли «Черной руки» в заговоре. Димитриевич объединил две группы вместе, подготовил убийц, вооружил их пистолетами и бомбами и организовал переправку тайным путем через сербскую границу Принципа, Чабриновича и Грабеча, передав их агентам «Черной руки» в Боснии. Таким образом, «Черная рука» фактически полностью контролировала их деятельность. Делал ли это Димитриевич в роли руководителя сербской разведки или как руководитель «Черной руки» — представляется уже не главным. В этом контексте вопросы о роли «Черной руки» в организации покушения кажутся уже просто игрой понятий и слов.

Принцип, Грабеч и Чабринович покинули Белград на следующий день. Принцип рассказывал, что это было «мистическое путешествие», хотя многие их трудности оказались скорее всего преувеличены, чтобы представить убийство как героический поступок бескорыстных патриотов. Согласно плану «Черной руки», их маршрут сначала проходил на лодке до Шабаца, небольшой сербской пограничной заставы на границе с Австрией. Там их встретил капитан Рада Попович, пограничный офицер, связанный с их организацией. Они представили ему бумагу от Цигановича с просьбой помочь организовать тайный переход в Боснию. Попович оформил для них подложные документы, в которых они значились таможенными чиновниками, обладающими правом бесплатного проезда на поезде по всей территории Сербии. За то время, что они добирались до пограничной Лозницы, Принцип был уже сыт по горло Чабриновичем. Излишне говорливый и любопытный, он отправлял своим друзьям письма и открытки, в которых писал, что он вовлечен в совершение некоего крупного мероприятия, и отмечал, что «что-то произойдет» во время визита эрцгерцога в Сараево. Как только троица пересекла границу с Сербией, Принцип сказал Чабриновичу, что им нужно разделиться и он может пересечь границу с Сербией самостоятельно.

К 3 июня, преодолев горы, реки и леса на поезде и пешком, троица воссоединилась в Тулузе. Здесь они почувствовали себя более уверенно и даже хвастались своими планами перед крестьянами, давшими им приют, демонстрируя им револьверы и бомбы. Детективы в Тулузе узнали Чабриновича, и троица оставила оружие у агента «Черной руки» Миско Йовановича, директора местного банка и члена Православного епископального совета, который согласился временно спрятать его. Позднее оружие должен был забрать их пособник, который предъявит как пароль пачку сигарет Stephanie. Финальное путешествие до Сараево они предприняли на поезде.

Чабринович был уверен, что после того, как его узнали детективы в Тулузе, они доложили об этом в соответствующие органы: так как ему было запрещено появляться в Сараево в течение пяти лет, он рисковал немедленным арестом в случае появления в городе. Но никто не доложил о нем, и он смело вернулся к своей семье; Грабеч остановился у себя дома, а Принцип — у матери Илича, зарегистрировавшись, в полиции Сараево, используя свое настоящее имя и адрес. Принципу принадлежал рекорд по количеству участий в акциях подрывной направленности, однако согласно приказам начальника полиции Эдмунда Герде всех вновь прибывающих уже не проверяли и никто не был помещен под наблюдение.

Илич занимался организацией заговора в Сараево. Мехмедбашич был уже их верным сторонником: как член «Черной руки» он выражал готовность убить эрцгерцога. Так как он был мусульманином, его участие цинично использовалось, чтобы придать заговору более масштабный вид, что не только православные сербы планировали это убийство. Илич добавил еще двух заговорщиков. Первым был семнадцатилетний ученик средней школы Сараево Васо Чубрилович, его брат Цветко был агентом «Черной руки», помогавшим Принципу и Грабечу пересечь боснийскую границу. Васо Чубрилович рекомендовал третьего участника, восемнадцатилетнего студента Цветко Поповича, который с готовностью присоединился к заговору. Илич забрал оставленное в Тулузе оружие и привез его в Сараево.

В Белграде Димитриевич беспокоился о том, что Австрия могла использовать покушение как повод начала войны против Сербии. Дальнейшие события являются предметом бесконечных споров. Сам Димитриевич рассказывал, что он воспользовался традиционной защитой Сербии, обратившись к царской России. Всегда ходили слухи о причастности России к совершению убийства в Сараево. Трудность заключается в отделении фактов от слухов.

К 1914 г. Россия была уже не в состоянии заботиться о своих интересах на Балканах. Николай Гартвиг, российский министр в Белграде, культивировал атмосферу интриг и антиавстрийских настроений в посольстве. Царские агенты регулярно направляли через министерство средства на поддержку сербских националистических обществ и оплачивали их пропаганду, призывавшую к объединению южных славян путем насильственных действий. Хартвинг не особо скрывал своих симпатий. После Балканских войн он утверждал: «Теперь настала очередь Австрии. Сербия будет нашим лучшим инструментом. Приближается день, когда Сербия примет обратно к себе Боснию и Герцеговину».

Это означало желание России провоцировать сербскую агитацию против Австрии с расчетом, что со временем влияние Габсбургов будет ослаблено, а влияние Романовых укрепится. Учитывая такие тенденции, было неудивительно, что Димитриевич старался заручиться поддержкой России, когда дела начинали идти не очень хорошо. По всей видимости, он никогда не рассказывал Гартвигу о своих планах, но признавался, что обратился к русскому военному атташе полковнику Виктору Артамонову с вопросом, как себя поведет Россия, если Австрия нападет на Сербию. Артамонов активно помогал пропаганде «Черной руки», и можно было рассчитывать на его молчание и поддержку. То, что было точно сказано в ответ, до сих пор вызывает вопросы. Задал ли Димитриевич только этот общий вопрос или он посвятил Артамонова в свои планы? Позднее Артамонов отрицал такие подробности их беседы, но Луиджи Альбертини, бравший у него интервью, думал, что он лжет. В конце концов другие говорили противоположное, в том числе помощник Артамонова, капитан Александр Вечковский. По словам Вечковского, Димитриевич рассказал Артамонову о планируемом убийстве, и полковник обращался за консультацией о возможных последствиях к неназванным чиновникам в Санкт-Петербурге.

Если Австрия нападет на Сербию, «вы не останетесь в одиночестве», — заверил Артамонов Димитриевича. Именно этот ответ услышал Димитриевич. На какие шаги пошла бы Россия после этого убийства? Или это было просто какое-то смутное дипломатическое заверение, что царская империя поддержит своего балканского союзника? Ответ на эти вопросы зависел от того, что на самом деле ответили Артамонову из Санкт-Петербурга. Завеса благовидного отрицания этих фактов скрывала всех невидимых участников событий. Официальные российские документы, касавшиеся начала Первой мировой войны, были сфальсифицированы перед их публикацией или просто исчезли. Можно, конечно, допустить, что Димитриевич рассказал Артамонову о готовящемся заговоре. Также представляется вполне вероятным, что Артамонов поделился этой информацией с другими. Но сокрытие и уничтожение официальных документов делает невозможным дать окончательный ответ на этот важный вопрос.

Возможно, что в определенных российских кругах располагали сведениями о готовящемся убийстве заранее; не может быть никаких сомнений, что об этом знал кто-то и среди многочисленных чиновников сербского правительства. Как бы ни утверждали, что «Черная рука» не была основной силой, стоявшей за этим убийством, но уже нельзя говорить, что Сербия была к этому непричастна. Хотя сербское правительство и не занималось организацией этого заговора, представляется неоспоримым, как писал историк Фромкин, что «на нем в значительной мере лежит вина» за его успех.

Димитриевич, по его собственному признанию, как руководитель сербской разведки инициировал и помогал совершению убийства. Признание было сделано в момент, когда Димитриевич пытался спасти собственную жизнь, — поэтому возникло предположение, что это признание было вынужденным или сфабрикованным. Димитриевич обратился к Раде Малобабичу, начальнику подразделения сербской военной разведки, действовавшего против Австро-Венгрии, чтобы он помог с организацией заговора. Высокопоставленные сербские военные чиновники участвовали в подготовке убийц и снабжали их револьверами и бомбами из сербских военных арсеналов; официальные лица сербского государства снабдили убийц подложными документами и тайно переправили молодых террористов в Боснию. Полковник Любомир Вулович, начальник сербской пограничной службы, знал о готовящемся заговоре от военного начальника штаба маршала Путника. Люба Йованович, сербский министр образования и науки, рассказывал, что премьер-министр Никола Пашич даже обсуждал план заговора при встрече с несколькими членами кабинета министров: «Пашич сказал нам, что некоторые лица готовятся к поездке в Сараево для убийства Франца Фердинанда».

Пашич знал о заговоре. В первую неделю июня он получил донесение о том, что заговорщики достигли Боснии. Премьер-министр знал имена трех заговорщиков, выехавших из Белграда; знал, что у них были с собой бомбы и револьверы; знал, что сотрудники сербской пограничной службы и военной разведки оказали им содействие, и знал, что они направлялись в Сараево для убийства Франца Фердинанда. Сохранился даже отчет с комментариями, внесенными лично рукой Пашича. Все эти факты делали сербское правительство прямым соучастником событий в Сараево.

Но это еще не дало ответов на все вопросы. Пашич был слабым политиком: Димитриевич хотел отстранить его в мае 1914 г.; он остался на своем посту только благодаря вмешательству России. До новых выборов, которые должны были состояться в августе, Пашич остался исполняющим обязанности премьер-министра. Димитриевич и большинство военных ненавидели его, и это чувство было взаимным. Если бы Пашич разоблачил этот заговор, он мог бы уничтожить своего врага и нанести «Черной руке» смертельный удар. Поступив таким образом, он бы, конечно, поставил под угрозу свою политическую карьеру, получил бы ярлык предателя Сербии и, возможно, подверг бы свою жизнь опасности. Но если бы он ничего не сказал и факты этого дела впоследствии выяснились бы, Австрия получила бы все основания начать войну против Сербии. Казалось, что любой выбор означал для него личную катастрофу.

В конце концов Пашич выбрал третий вариант. Вена получила лишь расплывчатое предупреждение о возможной опасности для эрцгерцога в Боснии. Таким образом, он защитил и заговор, и собственные политические устремления. Если бы на него нажали, он бы сказал, что сделал все возможное для предотвращения катастрофы, и мог сослаться на свое предупреждение австрийских властей. Такой был его план, но Пашич не учел всех последствий. Отправленное заблаговременно предупреждение стало известно и высшим кругам в Белграде. Немного позднее Пашич отрицал сам факт этого предупреждения, но уже слишком много сербских чиновников могло подтвердить, что оно имело место быть.

Йован Йованович, сербский министр в Вене, оказался перед необходимостью выполнить эту деликатную задачу — донести это расплывчатое предупреждение до австрийских властей. 5 июня он встретился с министром финансов графом Леоном фон Билинским, ведавшим административными расходами Боснии и Герцоговины. Йованович предупредил, что визит эрцгерцога «вызовет много недовольства среди сербов, которые воспримут его как провокационный жест. Маневры, проходящие в таких условиях, могут стать опасными. Некоторые молодые сербы готовы стать живыми патронами, направленными против Австрии. Такая пуля будет направлена против человека, который спровоцирует этот выстрел. Поэтому было бы хорошо и разумно, если бы эрцгерцог Франц Фердинанд отказался от поездки в Сараево и если бы маневры не назначались на даты, близкие к Дню св. Валентина». По словам Йовановича, Билинский лишь равнодушно пожал плечами и ответил: «Ну, будем надеяться, что ничего не произойдет!»

Билинский не сделал ничего. Он даже не предоставил доклад о полученном предупреждении правительству Австрии. Как объяснить это казалось бы непостижимое решение? В течение последних трех месяцев Билинский вел бесполезную битву с генерал-губернатором Оскаром Потиореком относительно визита в Сараево. В результате этих постоянных протестов он был отстранен от принятия каких-либо решений и его держали в неведении относительно предстоящих планов, а его дальнейшие выступления грозили ему просто увольнением. Возможно, что именно это глубокое чувство полной неудовлетворенности, которое он испытывал, вызвало бездействие Билинского.

Но слишком многие люди в Белграде знали о готовящемся заговоре, чтобы он оставался в полной тайне. 14 июня на заседании исполнительного комитета «Черной руки» Димитриевич был вынужден рассказать о готовящихся планах своим товарищам. Хотя никто из собравшихся не испытывал никакой любви к эрцгерцогу, большинство из них пришли в ужас от услышанного. Они настаивали на том, что убийство неизбежно станет поводом для вторжения Австрии в Сербию. Их страна еще слишком слаба, чтобы бороться с Габсбургами. Вспыхнули жаркие споры, и вскоре стало понятно, что только Димитриевич и Танкошич полностью поддерживают заговор. Столкнувшись практически со всеобщим сопротивлением, Димитриевич якобы сдался и сказал, что отзовет убийц.

Собирался ли Димитриевич на самом деле так поступить — остается загадкой. Он утверждал, что пытался прервать этот заговор и отговорить убийц. Где-то между 16 и 18 июня в Броде Илич встретился с посланцами Димитриевича. Позднее он подтвердил, что получил указание отменить совершение убийства; когда он вернулся в Сараево и рассказал об этом остальным заговорщикам, они отказались пересмотреть свои планы. Согласно другим сведениям, Илич встретился в Броде с Раде Малобабичем и получил от него последние инструкции по совершению убийства. Как бы ни было на самом деле, результат был один: Франц Фердинанд должен был умереть.

Для Франца Фердинанда и Софии поездка в Боснию становилась все ближе и ближе. Через два дня после визита кайзера Вильгельма II эрцгерцог впервые открыл парк Конопишта для посетителей. Тысячи любопытных людей хлынули в легендарный сад, прогуливались среди роз и осматривали роскошные цветники. После обеда к ним даже вышел Франц Фердинанд, спрашивал об их впечатлениях и с нетерпением ждал одобрения. Такого эрцгерцога, обычно очень сдержанного, мало кому доводилось видеть раньше.

После этого успеха эрцгерцог с женой отправился в соседнее поместье аристократов на охоту. Когда речь заходила о предстоящей поездке в Боснию, он становился подавленным, вспоминала хозяйка поместья, и говорил об этом так, словно катастрофа неминуема. Потом, перед отъездом в Боснию, они отправились на несколько дней в Хлумец, чтобы повидать своих детей; Маленькая София, Макс и Эрнст должны были оставаться здесь до возвращения их родителей из Боснии, а потом на все лето они планировали все вместе уехать в Блюменбах. Когда они гуляли по парку, Франц Фердинанд указал на окрестные леса и сказал, что эти земли должны стать частью наследства Эрнста.

Во вторник 23 июня Франц Фердинанд и София начали свой путь в Боснию. Сначала они вернулись в Вену, где расстались. Эрцгерцог должен был направиться на поезде до Триеста, там взойти на борт дредноута Viribus Unitis и плыть на нем до Метковича, а затем сесть на поезд в Боснию. София должна была приехать сразу в Илидже. Перед отъездом эрцгерцог отвел Яначека в сторону и подарил ему золотые часы, поблагодарив за верную службу. Он также вручил ему ключи от своей комнаты в Бельведере с просьбой передать их племяннику Карлу, если с ним что-то случится. Последовала еще одна странная просьба: эрцгерцог попросил Яначека, что если он не вернется из Боснии — присмотреть за его семьей. Еще одна сцена произошла на вокзале. Сгорела ось частного железнодорожного вагона, в котором они должны были ехать, и пришлось пересесть в обычное купе первого класса. «Вот так оно и начинается! — воскликнул Франц Фердинанд, словно бы предсказывая свое будущее. — Сначала вагон поезда, потом покушение в Сараево и если ничего не получится — взрыв на борту Viribus Unitis!»

Франц Фердинанд и София прибыли в Вену в семь утра и пообедали в Бельведере перед тем, как Франц Фердинанд сел на поезд, отходящий в Триест; София должна была выехать на следующий день. Обеспокоенный станционный смотритель встретил эрцгерцога в собственном экипаже и рассыпался в извинениях, объясняя, что временно нет электричества. Когда Никитч-Буле вошел в вагон несколькими минутами спустя, он обнаружил Франца Фердинанда, мрачно сидящего в окружении мерцающих свечей. «Это похоже на могилу, не правда ли?» — сказал эрцгерцог.

Все эти разговоры и предчувствия относительно Сараево не являются позднейшими преувеличениями. Эрцгерцог слышал слишком много опасений по поводу его безопасности. Он безуспешно пытался отменить поездку. Его бывший личный духовник отец Эдмунд Фишер как-то предупредил его: «Перед каждым своим путешествием каждый вечер приучайте себя глубоко раскаиваться во всех неудачах прошедшего дня и всей прошедшей жизни. Таким образом, вы будете готовы предстать перед Господом в любой момент, даже если рядом не будет священника. Это большое облегчение, и оно придает смелость». Теперь, оказавшись перед необходимостью этой нежелательной и непредсказуемой поездки, казалось, что Франц Фердинанд прощался с жизнью.

София прибыла в Боснию первой. «В целости и невредимости, — телеграфировала она своему сыну Максу. — Все прошло очень хорошо». В дождливое утро четверга 25 июня ее поезд остановился на станции в Илидже. Она, барон Морсей, Румерскирх и ее фрейлина графиня Вильма Ланьюс фон Велленбург проследовали на автомобилях через небольшой курортный городок и прибыли к отелю Bosna, где должны были остановиться эрцгерцогиня и Франц Фердинанд. Хотя она и отметила «очень хороший прием» в гостинице, но были и некоторые неприятности, которые она не упомянула. Когда машина Софии остановилась, у отеля стоял почетный караул. Когда она проходила мимо солдат, те стояли неподвижно и не отдали ей салют оружием — такие указания поступили из Вены.

Франц Фердинанд приехал позже в тот же день. Он нашел путешествие вдоль Далматинского побережья на борту Viribus Unitis «восхитительным». Страна показалась ему «очень интересной», как телеграфировал он своей дочери, хотя и было «очень жарко». Небольшая яхта Dalmat доставила его по реке Наренте до Метковича, где его ждал поезд на Боснию. По пути он принимал поздравления: в Мостаре мэр города приветствовал эрцгерцога «в нашей скалистой Герцеговине», а эрцгерцог произнес в ответ несколько слов на хорватском языке.

Торжественные фанфары зазвучали по прибытии поезда эрцгерцога на железнодорожный вокзал в Илидже. «Оглушительные аплодисменты» сопровождали эрцгерцога всю дорогу, пока он ехал через город; как писал репортер, эрцгерцог «был глубоко тронут восторгами собравшихся людей, улыбался и благодарил их», когда проезжал мимо. София с нетерпением ожидала прибытия мужа. Как и ее супруг, она тоже переживала и считала этот визит потенциально опасным, но была очень рада «хорошим новостям, слава Богу», поступившим от эрцгерцога из города. Франц Фердинанд, выйдя из машины, бросился к Софии, которая встречала его на крыльце гостиницы, и обнял ее.

Модный курорт Илидже в окружении термальных источников протянулся вдоль реки Босна. В тени пышных скверов с акациями отдыхали и развлекались элегантно одетые дамы и красивые офицеры, наслаждались кофе, играли в теннис, любовались цветниками и принимали минеральные ванны. На краю парка стоял отель Bosna, его высокий фасад украшала арочная колоннада первого этажа. Сараевский купец Элиас Кэбилджо (Elias Kabiljo) отремонтировал к приезду супругов второй этаж, и их апартаменты украшали теперь восточные ковры, инкрустированная мебель, старинные турецкие доспехи; к их услугам была даже сделана личная часовня. Перед приездом пары местный флорист наполнил номера благоухающими розами. «Мы располагаемся в восхитительном месте, — телеграфировал эрцгерцог своей дочери. — Погода отличная. Спокойной ночи. Обнимаю тебя и твоих братьев».

В восьми милях от отеля Сараево с нетерпением ожидало воскресного визита эрцгерцога. Старая турецкая крепость на вершине скалистого утеса смотрела на город, раскинувшийся в небольшой долине, среди фруктовых деревьев и тополей. Медленная, мелководная Миляцка разделяла город на две половины, отделяя старый город от современных кварталов с аллеями и впечатляющими зданиями. Еще до австрийской аннексии город активно развивался, строились здания, заводы, мельницы, пивоварни; были исламская школа и собственная электростанция. Сараево 1914 г. представляло собой причудливую смесь Востока и Запада: улицы города заполняли офицеры в фуражках, турки в фесках, мусульмане в чалмах и таинственные женщины в парандже. Кипучая жизнь наполняла узкие аллеи между домами с красными черепичными крышами, над городом взмывал вверх лес церковных шпилей и тонких минаретов мечетей.

Подготовка к воскресному визиту эрцгерцога шла уже полным ходом. Улицы украшались цветочными гирляндами и австрийскими флагами, было распространено бесчисленное количество прокламаций, в которых указывался маршрут эрцгерцога через город. Кругом висели плакаты, на которых людей призывали продемонстрировать свою «великую радость» и «украсить наши дома, предприятия и магазины флагами, цветами и коврами, особенно вдоль тех улиц, по которым пройдет Его Императорское и Королевское Высочество». Сараевские газеты также пестрели праздничными заголовками. «Встречаем нашу надежду!» — гласила газета на хорватском от 25 июня; «Приветствуем вас!» — сообщала другая, разместив приветствие под портретом эрцгерцога; мусульманские газеты ежедневно публиковали сообщения, касавшиеся предстоящего визита «светлейшего принца». Только в сараевской газете на сербском языке в мягкой форме высказывалась надежда, что Франц Фердинанд должен обратить внимание на «обоснованные пожелания и потребности сербского народа в нашем отечестве».

Ранним вечером в четверг эрцгерцог решил нанести импровизированный визит в Сараево. Он приехал в город вместе с Софией, чтобы посетить знаменитый базар с его бесчисленными лавочками и магазинами, продающими мебель, антикварное оружие, монеты, изделия из золота и серебра, постельное белье, шелковые ткани, ковры. Когда они шли среди палаток, начала собираться толпа людей, по-хорватски приветствующих их «Zivio!». Они нашли магазин Элиаса Кэбилджо, который предоставил мебель и аксессуары для их комнат в гостинице Bosna, и поблагодарили его за заботу и украшения. Франц Фердинанд приобрел несколько ковров и изделий из фарфора, а София изысканные ювелирные украшения ручной работы и подарки для детей. Люди «неистово аплодировали», — вспоминал Никич-Буле свои волнения. Он переживал, что не мог обеспечить им достаточную безопасность, а значит, не справился со своими обязанностями, но оглянувшись внимательнее вокруг, он заметил, что вокруг нет «угрюмых, а только радостные лица». Среди окруживших Франца Фердинанда и Софию людей был и молодой студент, сжимавший в кармане пальто револьвер. Когда пара уже покидала базар, ему удалось подойти к ним достаточно близко. Когда, прощаясь с людьми, они на мгновение остановились, его пальцы сжали рукоять револьвера. Но рядом с Софией стоял полицейский, и его присутствие, видимо, убедило студента, что момент убить ненавистного эрцгерцога еще не настал. Семьдесят два часа спустя Гаврило Принцип уже не испытывал таких сомнений, открывая огонь по Францу Фердинанду и Софии.

Второй наемный убийца скрывался в толпе, собравшейся в Илидже. Франц Фердинанд и София отправились на поиски молодых медвежат, которые бродили по парку в качестве туристических достопримечательностей; когда один медвежонок оказался загнан в угол, эрцгерцог протянул руку, чтобы погладить его, считая, что медвежата ручные, но тот укусил его за палец. Рана была только поверхностной, но эрцгерцог заспешил в отель, мимо толпы любопытных зевак. Среди собравшихся был Неделько Чабринович, но было и много детективов. Один из констеблей заметил молодого человека, подозрительно прячущегося за деревом, и погнался за ним, но Чабриновичу удалось скрыться в наступающей темноте. Его хорошо знали в Сараево, и полицейский позвонил начальнику полиции Герде и сообщил, что Чабринович следил за эрцгерцогом. Герде допустил роковую ошибку. Думая, что речь идет об отце Чабриновича, известном как австрийский шпион, он лишь сказал: «Оставьте его в покое». Три дня спустя, как и его товарищ Принцип, Неделько Чабринович действовал не колеблясь.

Маневры начались в пятницу, 26 июня, и закончились на следующий день. Каждое утро в эти дни, около шести часов, Франц Фердинанд покидал Илидж на специальном поезде, который быстро доставлял его в расположение 15-го армейского корпуса, который сходился в учебном бою со своими товарищами из 16-го армейского корпуса под командованием Потиорека. 22 000 солдат перемещались по горам в дождь, туман и даже под идущим временами мокрым снегом. Эрцгерцог наблюдал их передвижения в полевой бинокль. Поздним субботним вечером, когда маневры как раз закончились, зашуршали кусты и перед эрцгерцогом появился незнакомый мужчина, держащий в руках какой-то черный предмет. На него сразу набросились детективы, думая, что это анархист, но эрцгерцог рухнул от смеха. «Это придворный фотограф! — крикнул он. — Отпустите его! Это его дело! Вы же знаете, что каждый должен зарабатывать себе на жизнь, как он может!»

Пока муж был занят на маневрах, София посетила Сараево. Она позвонила своему сыну Максу, который уехал сдавать экзамены в Вену, и сказала ему слова поддержки, а потом отправилась в город на машине с открытым верхом. Здесь она осмотрела католические и православные храмы, приюты, монастырскую школу и ткацкую фабрику, где она купила несколько ковров. Первыми в ее списке посещений стояли благотворительные организации: Великая мечеть, Сараевский молодежный центр, францисканский монастырь, мусульманская школа для девочек и турецкий приют — всем им нашлось место в этом удивительно космополитичном городе. Она делала пожертвования от имени ее частных фондов и «проявляла живейшую заинтересованность во всем». Иезуит отец Антон Пунтигам, уже исполнявший когда-то роль личного исповедника Франца Фердинанда, тепло приветствовал ее в Августинской монастырской школе, а студенты осыпали эрцгерцогиню букетами роз и пели ей серенады и патриотические песни. Она дарила старшим ученикам фотографии своей семьи, а младшим — коробки конфет. «Где бы она ни оказывалась, — писала газета Sarajevski List, — собиралось множество людей и радостно приветствовало ее». Их сопровождали несколько полицейских, но, по мнению барона Морсея, все они казались «крайне некомпетентными» и плохо контролировали нетерпеливую толпу.

В Сараево и Илидже заканчивалась суббота, 27 июня. Когда последние лучи заходящего солнца осветили украшенные флагами и баннерами здания на набережной Аппель, заговорщики встретились на постоялом дворе Semiž и шепотом обсудили все детали готовящегося убийства, укрепив свою смелость вином. Чабринович нервничал, в последние дни он много пил, а встречаясь со своими знакомыми, постоянно говорил, что «что-то должно случиться» во время визита эрцгерцога. Принцип, напротив, казался спокойным и сосредоточенным; он вскоре покинул своих друзей и пришел на городское кладбище, где возложил венок на могилу Богдана Жераича, студента, который в 1910 г. пытался убить генерал-губернатора Боснии и Герцеговины. Его шанс должен был прийти на следующий день.

В восьми милях от этого места, в Илидже, Франц Фердинанд и София отдыхали в гостинице Bosna, готовясь к вечернему праздничному ужину. Эрцгерцог подготовил специальную речь, в которой были и такие слова: «Лояльные чувства, которые вы проявили от лица правительства провинции, доставили мне и моей жене истинное удовольствие». Барон Румерскирх предупредил эрцгерцога, что даже такая мелочь, как слова «моя жена», входящие в эту речь, могли вызвать осложнения, так как текст выступления наверняка будет донесен до Вены. Франц Фердинанд с неохотой, но все же исключил упоминание Софии из текста своего выступления.

В тот вечер в обеденном зале отеля на праздничный банкет был приглашен сорок один гость, в том числе высокие военные чины, представители церкви и гражданские чиновники. Франц Фердинанд сидел по одну сторону праздничного стола, между Потиореком и президентом боснийского парламента, а София — напротив него, между римско-католическим архиепископом Сараево и православным архиепископом Сараево. Французские двери были распахнуты, и душистый теплый ночной воздух из цветущих садов заполнял зал. Музыканты военного гарнизона Сараево исполняли мелодии Шумана и Штрауса. Меню было роскошным: potage régence (крем-суп с рисом и рыбой), soufflés délicieux и blaquette de truite en geleé (местная форель), затем курица, баранина и говядина, спаржа и салаты, заканчивая crème d’ananas en surprise (ананасовый крем с обожженным бренди); селекционные сорта мадейры, красное вино бордо, шампанское, венгерский «Токай» и местное вино Zilavka. Гости говорили о маневрах, о Боснии, о недавнем визите в Конопишт кайзера, а новость, что Макс сдал экзамены в Вене, вызвала новые тосты. «Я начинаю влюбляться в Боснию, — отвечал Франц Фердинанд. — Если до сих пор у меня были предрассудки, то теперь они ушли».

Когда трапеза была закончена, д-р Йосип Сунарич, вице-президент боснийского парламента, сел поболтать с Софией за чашечкой кофе. Он неоднократно предостерегал против официального визита в Сараево, указывая на то, что некоторые бешенные просербские националисты и недовольные боснийцы могут попытаться совершить убийство эрцгерцога и его супруги, но Потиорек пропускал его предупреждения мимом ушей. София слышала о его озабоченности и спросила, не преувеличивал ли он грозящую опасность. «В конце концов, вы были правы, — сказала она с улыбкой. — Вещи не всегда оказываются в действительности такими, как вы о них думаете. Когда мы приехали сюда, мы встретили только дружелюбие, радушие и тепло даже со стороны последнего серба. И теперь нас переполняет счастье». Но Сунарича по-прежнему волновал вопрос опасности, грозящей визиту в Сараево, который должен был состояться на следующий день. Мрачно посмотрев на Софию, он не очень дипломатично ответил: «Я молю Бога о том, чтобы завтра вечером я удостоился чести увидеть вас снова и вы смогли бы повторить мне эти слова. Тогда я смогу снова легче дышать, гораздо легче».

Сунарич был не единственным, кто испытывал беспокойство. «Слава Богу, эта боснийская поездка подходит к концу!» — говорил Франц Фердинанд ближе к вечеру. Посещение маневров никогда не казалось ему проблемой — эрцгерцога ужасал предстоящий визит в Сараево. Румерскирх первым подал идею: эрцгерцог выполнил свои обязанности и исполнил волю императора — он принял участие в маневрах и супруги уже побывали в Сараево в четверг вечером, к тому же София в течение двух дней совершала поездки по городу. Все необходимое уже сделано, и никто не мог пожаловаться, что жители Сараево были лишены возможности лицезреть будущего императора. И не будет ли действительно лучше, спросил барон, отказаться от совершения визита, намеченного на завтра? И действительно, ведь изначально никакого формального визита не планировалось: он был вызван настойчивостью Потиорека, который хотел продемонстрировать имперскую поддержку его собственному режиму. Посещение города, если уж нужно было его совершить, можно сделать достаточно непродолжительным: десять минут пара потратит на посещение городских военных казарм, проедет по улицам к зданию мэрии и даст там получасовой прием; кратковременному посещению городского музея будет предшествовать обед в официальной резиденции Потиорека. В общем, в городе они проведут всего четыре часа, и большая часть этого времени — за закрытыми дверями, со специально приглашенными гостями. Предлагая такой план визита в Сараево, Румерскирх надеялся уменьшить потенциальную опасность в Сараево для Франца Фердинанда и Софии, и рассказал о своем замысле, несмотря на раздражение Потиорека и некоторых других привилегированных гостей. Никич-Булле и Морсей поддержали его, а последний указал на то, что меры обеспечения безопасности в городе во время осмотра его эрцгерцогиней были недостаточными.

Эрцгерцог неоднократно пытался избежать этой поездки; теперь, когда он оказался перед необходимостью выполнения обязательств, возложенных на него императором, он слушал эти рассуждения с большим интересом и надеждой. Уже поступило слишком много угроз и было много предупреждений, чтобы игнорировать возможные опасности, которые ждали его в Сараево. Особенно его беспокоило то, что София тоже может пострадать в случае нападения на него сербских националистов. Чем больше ему доводилось слышать, тем больше росли его опасения. В случае же отмены этого визита могли поступить жалобы, что он уехал из Боснии, не до конца исполнив свои обязанности. В тот вечер, слушая возражения Потиорека, Франц Фердинанд был готов отметить свой визит и вернуться в Вену. Генерал-губернатор объявил, что это унизит его в глазах всей провинции и подорвет авторитет; горожане обидятся, и возможно, даже вспыхнет открытое восстание против Габсбургов. Потиорека поддержал его адъютант лейтенант Эрих фон Мерицци. Оба мужчины яростно спорили и «донимали» эрцгерцога «своими возражениями до тех пор, пока он не согласился оставить все как есть».

Это была последняя попытка Франца Фердинанда избежать посещения Сараево. Теперь только двенадцать часов отделяло его и Софию от воскресного утреннего визита в город.

Утром в воскресенье, 28 июня 1914 г., над Сараево взошло солнце. Рассветные лучи перевалили через окружающие город горы и залили его светом, пробуждая ото сна. Стаи птиц поднялись в небо с верхушек тополей, потревоженные звоном колоколов и призывами с минаретов к молитве. Несколько ранних пташек промчались вдоль набережной Аппель, по которой должны были проехать Франц Фердинанд и София; улица была еще в тени, и с одной стороны от нее текли воды медленной Миляцки. Лето было на исходе, и, лишенная подпитки своих горных истоков, река была мелкой, всего в фут глубиной, над своим каменным ложем.

Визит Франца Фердинанда и Софии в Сараево. 1914 г.

Прошло четырнадцать лет с того момента, как Франц Фердинад принес свою клятву. Благодаря ей он смог жениться на Софии, но приговорил ее и их детей к существованию в тени. «Уже будет четырнадцать лет, как я вышла замуж за Его Императорское и Королевское Высочество эрцгерцога, — говорила София перед отъездом в Боснию, — но я хотела бы прожить каждый из этих дней заново». Франц Фердинанд, думая о предстоящем визите, высказывал похожие мысли. «Я часто обнаруживал, — заметил он как-то перед отъездом, — что в жизни есть события, которые мы хотели бы изменить, если бы нам представилась такая возможность. Но если бы мне дали шанс жениться снова, я бы поступил точно так же, как я поступил раньше, ничего не меняя».

Супруги отметили годовщину своей свадьбы молитвой, стоя на коленях перед алтарем в импровизированной часовне в отеле Bosna в Илидже. «Это было очень трогательное зрелище», — вспоминала фрейлина Софии. Франц Фердинанд продиктовал телеграмму их детям в Хлумец. В ней сообщалось, что «папа и мама» чувствуют себя хорошо и с нетерпением ждут встречи. За несколько минут до 9.30 утра супруги покинули номер отеля, прибыли на железнодорожный вокзал и отправились в десятиминутное путешествие до Сараево.

Когда поезд пришел на украшенный цветами и флагами городской вокзал, небольшой военный оркестр 15-го армейского корпуса встретил их исполнением национального гимна. Длинный малиновый ковер был расстелен для знатных посетителей. Их встречали Потиорек, мэр города Фехим Эфенди Чурчич в черной феске на голове и множество местных чиновников. Эрцгерцог вышел первым. Он был одет в военную форму генерала кавалерии австрийской армии: брюки из черного сукна с красным кантом, блестящие черные кожаные сапоги, плотный голубой мундир из сержа с красным кантом, с золотыми погонами и тремя золотыми звездами под высоким воротником; верхнюю часть его шлема украшала впечатляющая кокарда из зеленых перьев павлина. За ним следовала София в белом летнем шелковом платье с кружевами и небольшим корсажем из бутонов красных и белых роз на талии. Страусовые перья венчали ее белую шляпу, а воздушная вуаль прикрывала лицо; плечи укрывала накидка из горностая, а в руках она держала свернутый кружевной белый зонтик.

Их первая остановка была у казарм Филипповича, расположенных напротив вокзала. Около десяти утра супругов приветствовал военный главнокомандующий Сараево генерал Михаэль фон Аппель. Перед эрцгерцогом выстроились по стойке «смирно» несколько шеренг солдат; обычно во время смотра София стояла где-нибудь в сторонке. Но в это утро она словно бы не хотела отдаляться от мужа и пошла вдоль рядов вместе с ним. Все это заняло немногим больше десяти минут, после чего эрцгерцог и его жена направились к колонне из семи автомобилей. Эскорт должен был доставить их к следующему пункту визита — зданию муниципалитета.

В первой машине должны были ехать четверо офицеров службы безопасности, но вместо них сели четверо местных полицейских, утверждавших, что на этих местах должны ехать они, и офицерам, несмотря на их громкие возражения, пришлось остаться на станции. Во второй машине находились мэр Чурчич и начальник полиции Сараево Эдмунд Герде. Франц Фердинанд и София сели в третий и самый большой из автомобилей — темно-серый венский Gräf & Stift Bois de Boulogne 1910 г., с открытым верхом и украшенный небольшим черно-желтым флагом Габсбургов на левом крыле. Эрцгерцог сидел на черном кожаном сиденье слева сзади, София справа от мужа; перед ней за рулем владелец автомобиля, граф Франц Харрах, с ним вместе и перед герцогом — Потиорек. В четвертой машине ехали фрейлина Софии графиня Вильма Ланьюс фон Велленбург, барон Румерскирх, адъютант Потиорека подполковник Эрих фон Мерицци и за рулем граф Боос-Вальдек. В следующих двух машинах расположились люди из окружения Франца Фердинанда, в том числе полковник Карл фон Бардольф, начальник Военной канцелярии эрцгерцога, и местные чиновники, а последний резервный автомобиль был без пассажиров на случай поломки. Произошла и небольшая задержка: солнце так раскалило брезентовый верх машины эрцгерцога, что его пришлось откинуть, а София даже сняла свою горностаевую накидку. После этого вся процессия отправилась на встречу с местными официальными лицами в городской муниципалитет.

Кортеж вез Франца Фердинанда и Софию вниз по набережной Аппеля, вдоль северного берега Миляцки, мимо росших на обочине тополей и лип. Фасады домов украшали флаги и гирлянды; то здесь, то там над дорогой висели праздничные транспаранты со словами приветствия паре. По словам очевидца, Франц Фердинанд с интересом смотрел по сторонам, а София «мило улыбалась приветствовавшим их людям». Людей было где больше, где меньше, в основном они стояли на южной стороне улицы, там небольшая тень давала хоть какое-то спасение от солнца. Изредка были видны нечастые полицейские, обеспечивающие общественный порядок.

Пушки в старой турецкой крепости над городом выстрелили двадцать четыре раза, когда кортеж повернул на набережную Аппель, которая, следуя плавным изгибом за северным берегом Миляцки, выходила на аллею, на которой поджидали убийцы. Они встретились утром в задней комнате кондитерской Власджича (Vlasjic´), получили оружие и инструкции. Изучив карту маршрута, опубликованную в газете, Илич расставил своих товарищей-заговорщиков в стратегически выгодных местах вдоль Миляцки. Мехмедбашич и Чабринович стояли на набережной рядом с мостом Кумурджа, далее по набережной — Чубрилович и Попович. Принцип и Грабич заняли место возле Латинского моста, Илич перешел на другую его сторону и нашел удобное место для выстрела.

«Толпа, — вспоминал Попович, — начинала волноваться, все старались оказаться в первых рядах, поближе к дороге». Когда появилась машина с Францем Фердинандом и Софией, Мехмедбашич словно бы оцепенел и был не в состоянии действовать; позднее он утверждал, что был на глазах у полицейских и если бы бросил бомбу, то был бы пойман. В 10.10 Чабринович увидел приближающийся к нему автомобиль. В то же утро, но раньше, он со слезами прощался со своей семьей, говорил, что должен уехать в дальнюю поездку, и раздавал им свои деньги, но вскоре забрал их обратно. Он даже беззаботно посетил местное фотоателье, где снялся на портрет в темном костюме, с высоким белым накрахмаленным воротничком. «Я считал, что должен сфотографироваться в такой день для потомков, — рассказывал он, — чтобы остаться в их памяти».

В отличие от Мехмедбашича Чабринович не колебался. По его словам, заговорщики «решили» убить только эрцгерцога, «но если бы это было невозможно, тогда принесли бы в жертву и жизнь эрцгерцогини, и всех остальных». Чабринович вынул бомбу из кармана, привел ее в рабочее положение и метнул в автомобиль, целясь в зеленые перья на верхушке шлема Франца Фердинанда. Хлопок детонатора был таким громким, что графу Харраху, сидевшему спереди за рулем, показалось, что взорвалась шина автомобиля. Лойка увидел черный предмет, летящий по воздуху, и резко нажал на педаль тормоза. Автомобиль клюнул носом вперед, а бомба, отскочив от брезентового верха кабины, упала на землю. Звук привлек внимание и Франца Фердинанда, он тоже увидел летящую бомбу и нагнулся, прикрывая собой Софию. Но бомба миновала пассажиров и взорвалась под колесами второго автомобиля, со вспышкой и дымом.

От взрыва посыпались стекла, полетели обломки, закричали люди; две женщины упали в обморок, и двадцать человек получили ранения. Первый автомобиль, в котором ехали мэр и начальник полиции, продолжил следование по маршруту, им показалось, что внезапный шум был еще одним выстрелом пушки из крепости; генерал Аппель, следовавший в нескольких футах позади, тоже сначала думал, что это был лишь залп пушек крепости, по крайней мере до тех пор, пока не увидел бегущих по улице людей и не услышал крики. По просьбе Франца Фердинанда Лойка остановил машину. София наклонилась вперед, прижимая руку к затылку. Она подумала, что ее ужалило какое-то насекомое, но на самом деле это оказался осколок от бомбы, слегка поцарапавший ей шею. Шрапнель, которой была начинена бомба, прошла по автомобилю, багажнику, бензобаку и брезентовому верху кабины.

Харрах выскочил наружу, вернувшись, он доложил, что пострадали едущие в четвертой машине. Ранения от осколков получили граф Боос-Вальдек и фрейлина Софии. Внимание графини Вильмы Ланьюс фон Велленбург привлек Мерицци, тоже раненный осколками, вся голова его была залита кровью. Но быстрый осмотр показал, что раны были только поверхностными, и его увезли в гарнизонный госпиталь.

Чабринович, бросив бомбу, перелез через перила моста и спрыгнул в Миляцку. Река в этом месте была неглубокой, всего двадцать пять футов. Там он проглотил ампулу с цианидом. Преследующие Чабриновича люди вытащили его из воды и стали бить руками и ногами, а убийца кричал им: «Я — сербский герой!» Яд не подействовал; он был или слишком старым, или оказался слишком слабым. Полиция быстро поймала Чабриновича и увела его от толпы; видя это, Принцип размышлял о том, не выстрелить ли в него, чтобы сохранить секретность их заговора, но пока он размышлял, подходящий момент был упущен.

На набережной Аппеля царил хаос. Худшие опасения эрцгерцога нашли свое подтверждение. Он обратил на генерал-губернатора Потиорека свой ледяной взгляд и произнес: «Я думал, что нечто подобное как раз и могло произойти! — Через несколько секунд он обрел самообладание. — Ну что же, ненормальные, — воскликнул он, — давайте вернемся к нашей программе!» Автомобили продолжили путь к городскому муниципалитету, проехав по набережной еще три квартала. Хотя остальные заговорщики еще оставались на месте, они не предприняли больше никаких действий, то ли из страха, то ли из инстинкта самосохранения. В конечном счете большинство из них ушли, за исключением Грабеча и Принципа.

Лучи утреннего солнца заскользили по разноцветным, исполненным в мавританском стиле стенам здания городского муниципалитета и осветили входную арку. Лойка остановил автомобиль перед входом. На ведущих к нему ступеньках был расстелен красный ковер, вдоль которого выстроились улыбающиеся чиновники: мусульмане в фесках и жилетках стояли с одной стороны, а чиновники-христиане во фраках и цилиндрах — с другой. Мэр озабоченно схватил свой листок с текстом приветственной речи; он приехал всего несколько минут назад и все еще думал, что громкий шум, который они слышали во время дороги, был звуком залпа пушек крепости. Когда эрцгерцог и герцогиня вышли из машины и начали подниматься по ступеням, мэр начал свое выступление: «Милостивый визит, которым одарили наш город Ваши Величества, переполняет наши сердца счастьем. И я тоже чувствую себя счастливым, и Ваши высочества могут прочитать на наших лицах чувства любви и преданности…»

«О какой преданности можно говорить? — гневно перебил его эрцгерцог. — Я приехал в Сараево и поздоровался с бомбами! Это возмутительно!» София наклонилась вперед и прошептала несколько слов своему мужу на ухо, нежно касаясь его руки. Наконец Франц Фердинанд успокоился и промолвил: «Хорошо, вы можете продолжать».

Обескураженный Чурчич вернулся к своему выступлению: «Жители Сараево чувствуют, что их души наполнены счастьем, и они с энтузиазмом приветствуют визит Вашего Высочества, испытывая глубокое убеждение, что пребывание в нашем любимом городе увеличит милостивый интерес Вашего Высочества к нашему прогрессу и благополучию».

Настало время ответного слова Франца Фердинанда. Румерскирх, который во время поездки сидел рядом с Мерицци, передал ему текст речи, страницы которой были теперь забрызганы кровью лейтенанта. Глубоко вздохнув, эрцгерцог выразил благодарность «за те овации, с которыми встретили меня и мою жену жители города, и тем более за ту радость, которую я вижу на их лицах после неудавшегося покушения. Я испытываю глубокое счастье и удовлетворение, которые получил за время краткого пребывания в вашем городе, и полностью удовлетворен развитием этого великолепного края, к процветанию которого я всегда проявлял самый живой интерес». В конце своей речи он добавил несколько слов на сербско-хорватском: «Могу ли я попросить вас передать мой сердечный привет жителям вашей прекрасной столицы и заверить вас в моей неизменной поддержке». Под радостные возгласы и аплодисменты собравшихся пара поднялась по ступеням и скрылась от палящего солнца в тени здания мэрии.

Когда они вошли, дочь директора ландтага сделала Софии реверанс и, смущаясь, протянула ей букет роз; несмотря на недавний ужасный инцидент, герцогиня улыбнулась, наклонилась и погладила девочку по щеке. Они еще минуту побыли вместе, простояв в восьмиугольном холле, украшенном мавританскими аркадами, а потом разошлись. София прошла по белой мраморной лестнице на второй этаж, на приватную встречу с женами местных чиновников-мусульман, в то время как Франц Фердинанд составил телеграмму для своего дяди, в которой он сообщал о неудавшемся покушении. Один из очевидцев событий позднее вспоминал: «Мы не могли оторвать глаз от эрцгерцога, но это был не тот взгляд, с которым вы смотрите на главного человека в дворцовом спектакле королевского двора. Мы не могли думать о нем как о королевской особе, что было невероятно странно. Его походка была довольно гротескной, он высоко поднимал ноги, словно бы шел «гусиным шагом». Полагаю, он пытался показать, что ему не страшно. Я скажу вам, что это было совершенно не похоже на официальный прием. Разговаривая с военным губернатором Потиореком, он шутил над ним, поддевая недостаточностью принятых мер для обеспечения безопасности. И мы все молчали. Молчали не потому, что он так нас впечатлял, он не был для нас воплощением образа боснийского героя. Но мы все чувствовали себя очень неловко, когда он уходил, потому что знали, что он будет убит. Это было не конкретное знание, но твердое ощущение. Если одному человеку не удалось бросить в него бомбу, то потом бросит еще один, и в конце концов у кого-нибудь это получится».

Звонок из гарнизонного госпиталя принес новость, что раны Мерицци только поверхностные и легко излечимые. Франц Фердинанд спросил, был ли арестован человек, бросавший бомбу; услышав ответ, он резко заметил: «Обратите внимание! Вместо обычного наказания простого исполнителя они раструбят о нем на всю Австрию и, возможно, даже дадут ему медаль!» Разговор перешел на оставшиеся пункты программы визита. Узкие и заполненные людьми улицы, по которым им предстояло проехать, могли легко скрывать очередного потенциального убийцу, волновался Франц Фердинанд. «Вы думаете, что других попыток покушения на меня сегодня не будет?» — спросил он Потиорека. Но губернатор провинции сохранял полную уверенность. «Вы можете ехать совершенно спокойно, — ответил он. — Я беру на себя полную ответственность».

Такой ответ не удовлетворил Румерскирха и Бардольфа, и они продолжили наседать на Потиорека: «Вам не кажется, что в Сараево полным-полно убийц?» Потиорек гневно отрицал. Но в конце концов он с неохотой согласился, что первоначальный план должен был быть изменен. Посещение Государственного музея должно быть отменено; поступая таким образом, они «накажут» жителей Сараево и лишат их возможности лицезреть императорскую чету, утверждал Потиорек, но продолжал настаивать на том, что обед в Конаке, его официальной резиденции, не должен отменяться. Франца Фердинанда не заботили такие тонкости, и, несмотря на возражения Потиорека, он принял решение навестить сначала в госпитале Мерицци. «Этот человек мой офицер! — кричал эрцгерцог. — Он пролил свою кровь за меня! И уж будьте добры понять это!»

Румерскирх спросил, есть ли возможность добраться до госпиталя, минуя многолюдные городские улицы. Потиорек утверждал, что самый безопасный и короткий маршрут будет пролегать обратно по набережной Аппеля, хотя в действительности этот путь лишь продлевал путешествие и включал дополнительные улицы. Предложение было самоубийственным: маршрут Потиорека направлял эрцгерцога и Софию по той же многолюдной улице, где была уже ранее брошена бомба; если заговор действительно существовал, то потенциальные убийцы могли по-прежнему находиться на этой дороге. Румерскирх задал вопрос: не было бы более разумным остаться в мэрии до тех пор, пока солдаты городского гарнизона не расположатся вдоль улицы, чтобы усилить защиту эрцгерцога и его жены? Но Потиорек возразил: у солдат нет соответствующей формы, чтобы исполнить роль почетного караула на городских улицах. Это был нонсенс: ничто не мешало Потиореку вывести на улицы солдат и обеспечить безопасность Франца Фердинанда и Софии. Раздраженный Румерскирх тогда предложил, что, если не могут быть выведены войска, тогда полиция могла бы расчистить улицы, но Потиорек снова отказался.

Эрцгерцог мог бы настоять на своем; вместо этого он решил проявить дипломатичность. Бардольф обсудил изменение маршрута с начальником полиции Эдмундом Герде. Тот также неоднократно предупреждал Потиорека об опасности, но получал в ответ только насмешки и угрозы увольнения. Согласно новому плану кортеж должен был быстро проехать по набережной Аппеля к госпиталю. Бардольф просил Герде учесть внесенные изменения и информировать о них водителей. Начальник полиции лишь рассеянно кивнул в ответ и пробормотал: «Да, конечно». Но все произошедшее, по-видимому, настолько потрясло его, что он просто забыл это сделать.

Франц Фердинанд продолжал беспокоиться, и не без оснований. «Возможно, мы получим сегодня еще бомбы», — мрачно заметил эрцгерцог. Безопасность Софии была его главной заботой. Он попросил Морсея отвезти Софию сразу в Конак или в Илидж. Но когда Морсей предложил это Софии, она отказалась. «Пока эрцгерцог будет сегодня появляться в общественных местах, я не оставлю его», — ответила она. Когда они собрались уезжать, эрцгерцог снова попытался уговорить ее, предлагал Софии хотя бы поехать на другом автомобиле. Но его супруга была непреклонна: «Нет, Франци, я буду с тобой».

Гаврило Принцип (1894–1918)

В 10.45 Франц Фердинанд и София вышли из ратуши к поджидающему их кортежу. Граф Харрах помог Софии сесть в машину, Франц Фердинанд сел рядом с ней. Граф встал на подножку автомобиля со стороны эрцгерцога. Он считал, что, если нападение будет снова со стороны набережной, он сможет таким образом защитить его, закрыв своим телом. Автомобили тронулись в обратной путь вниз по набережной Аппеля. Когда они проезжали мимо Грабеча, он снова ничего не сделал.

Фотограф запечатлел этот момент несколько секунд спустя, когда машина с Францем Фердинандом и Софией миновала точку, где плавно изогнутый Латинский мост пересекал Миляцку. Толпа на набережной была уже заметно меньше, когда автомобиль повернул на улицу Франца Иосифа с аляповатой рекламой, изображавшей двенадцатифутовую бутылку вина на углу дома над магазином Moritz Schiller’s Delicatessen. Позади фотографа с камерой стоял Гаврило Принцип.

Последние полчаса Принцип провел, мрачно прогуливаясь по набережной рядом с магазином Moritz Schiller’s Delicatessen. Согласно заявленному плану визита, эрцгерцог должен был проехать здесь, направляясь к Национальному музею, но Принцип был уверен, что после случившегося происшествия маршрут движения будет изменен. Он был потрясен, когда увидел, как первый автомобиль свернул с набережной и прошел прямо перед ним; вторым автомобилем управлял Лойка и, не зная изменения, внесенного в план движения, просто повернул вслед за первым автомобилем. Возможно, даже эта ошибка не привела бы к трагическим последствиям, если бы не вмешался снова Потиорек. Когда автомобиль повернул, он закричал: «Стойте! Это неправильный путь! Мы должны ехать по набережной Аппеля!»

Лойка дернул за ручной тормоз, и автомобиль остановился. Прошло несколько секунд, прежде чем он смог дать задний ход; Принцип, стоявший всего в полутора метрах от машины, взирал на эту сцену с немым удивлением. «Я узнал наследника, — рассказывал он, — но, увидев рядом с ним сидящую даму, заколебался, стоит стрелять или нет».

Когда двигатель автомобиля снова завелся, Принцип вытащил свой револьвер Browning 1910, 32-го калибра, производства Бельгии. Позднее он давал противоречивые показания о дальнейшем развитии событий. Сначала он утверждал, что целился в эрцгерцога, а потом говорил, что «я не помню, куда я целился». Он не мог вспомнить, сколько раз выстрелил: прежде он убеждал, что выстрелил два раза, а потом, что «я так нервничал, что выстрелил, наверное, большее число раз». Местный репортер, как и барон Морсей, слышали три выстрела. Барон считал, что одна из пуль прошла прямо поверх шлема Франца Фердинанда, так как некоторые из венчавших его зеленых перьев отлетели и были позднее обнаружены на полу салона машины. Нет никаких доказательств той версии, что свой второй выстрел Принцип направил в Потиорека, но стоявшие рядом люди (или полицейский) ударили его по руке, и пуля досталась Софии. Как нет доказательств и еще одной версии, утверждавшей, что София, услышав первый выстрел, отклонилась и невольно оказалась между Потиореком и Принципом.

Люди немедленно набросились на Принципа. Барон Морсей кинулся вперед, выхватывая кавалерийскую саблю. Толпа избивала Принципа; Морсей, видя, что тот все еще сжимал в руке револьвер, пустил в ход свою саблю и наносил ею удары до тех пор, пока револьвер не покатился по мостовой. Принципу все же удалось вытащить ампулу с цианидом и выпить его прежде, чем ее тоже выбили из его руки. Как и в случае с Чабриновичем, яд снова не подействовал, по всей видимости, потеряв свою силу.

«Все же это опять случилось!» — почти прошептал эрцгерцог, как показалось Потиореку. Харрах увидел маленькую струйку крови, текущую изо рта эрцгерцога. Еще в течение нескольких секунд Франц Фердинанд и София продолжали сидеть прямо. Потом София повернулась к своему мужу; увидев кровь и изумление, застывшее на его лице, она воскликнула: «Ради Бога, что с вами случилось?» Потом лицо ее дрогнуло, глаза закрылись, и она упала на колени своего мужа. Потиорек и Харрах подумали, что она упала в обморок. Они оба ясно слышали последние слова эрцгерцога, обращенные к ней: «Софи! Софи! Не умирай! Останься жить ради наших детей!» Затем он упал вперед, а пернатый шлем скатился с его головы на пол. Когда Харрах наклонился к нему, толчок крови вырвался изо рта эрцгерцога, кровь попала графу на щеку. Видя, что Франц Фердинанд ранен, Потиорек приказал Лойке ехать в Конак. Еще после нескольких мучительно долгих секунд автомобиль продолжил движение.

Лойка не знал, где находился Конак, и Потиорек показывал ему направление. Когда автомобиль мчался по Латинскому мосту, София упала рядом с рукой генерал-губернатора. Потиорек увидел кровь, текущую из открытого рта эрцгерцога. Автомобиль периодически подбрасывало на неровностях дороги. Харрах с трудом удерживал эрцгерцога в вертикальном положении, прижимая платок к его шее, по поверхностности которого алым пятном растекалась кровь из невидимой раны. «Ваше Императорское Высочество, очень больно?» — спросил он эрцгерцога. «Ничего», — тихо ответил Франц Фердинанд. Пока автомобиль мчался в сторону Конака, эрцгерцог впал в полузабытье, шесть или семь раз прошептал слово «ничего» и замолчал. Каждая деталь этой поездки врезалась в память Харраха. «Я стоял с другой стороны, — говорил он впоследствии неоднократно. — Если бы я стоял на подножке автомобиля с правой стороны, а не с левой, я бы принял пули на себя и спас их жизни».

Как тогда казалось, Франц Фердинанд и София были без сознания, когда автомобиль остановился в тени небрежно окрашенного оранжево-коричневого Конака. На ступеньках их ждал молодой офицер Людвиг Хессхаймер с портфелем, в котором были его работы по ландшафтному пейзажу, их он надеялся представить эрцгерцогу. Теперь он присоединился к другим людям, достающим эрцгерцога из машины, и поднимал его вместе с ними по каменным ступеням, мимо каменных львов, охраняющих лестницу; позднее он обнаружил, что папка с его эскизами, которую он в спешке засунул под мышку, окрасилась кровью эрцгерцога. Румерскирх и Бардольф несли на руках Софию через холл и вверх по главной лестнице, в комнаты резиденции Потиорека.

Бардольф, полковой хирург Эдуард Байер, временно замещавший Айзенменгера, д-р Фердинанд Фишер и другие склонились над Францем Фердинандом, лежащим на толстых подушках в кабинете Потиорека. Дыхание эрцгерцога было еле заметным, он уже не отвечал на вопросы, а кровь булькала у него во рту. Собравшимся никак не удавалось расстегнуть застежку его воротника, и в конце концов барон Морсей разрезал камзол и вырезал воротник. Когда они расстегнули рубашку, то увидели маленькую золотую цепочку, на которой висели семь амулетов, которые должны были принести эрцгерцогу удачу. Теперь им открылась рана — пулевое отверстие на правой стороне шеи, над ключицей Франца Фердинанда. Морсей склонился над Францем Фердинандом, взял его за руку и шепотом спросил, не хочет ли он что-нибудь передать для своих детей. Но ответа не последовало. «Его Высочество отошел в мир иной», — объявил Байер. Румерскирх закрыл ему глаза, и Морсей достал из своего кармана небольшое распятие и прислонил к губам эрцгерцога, а потом вложил его вместе с четками в его руки.

Софию положили на железную кровать в соседней комнате. Все думали, что она в обмороке, но когда д-р Карл Вольфганг, старший врач гарнизонного госпиталя, попросил графиню Ланьюс фон Велленбург раздеть свою хозяйку, они увидели кровь на ее талии, выступившую от пулевого ранения в нижней правой части живота. Врач не нашел пульс: София умерла еще во время поездки в машине. Графиня со слезами на глазах вложила ей в руки букет роз, который подарили Софии в городском муниципалитете. «Это были такие неожиданные потери, — вспоминала графиня. — Было так ужасно еще и потому, что я лишилась своей любимой хозяйки, которая была радостью в моей жизни… Я никак не могла поверить в реальность произошедшего, мне казалось, что это просто плохой сон. Я горько плакала, и эта горечь шла из самой глубины моей души».

Часы в кабинете пробили одиннадцать. Через несколько минут прибыли два священника: брат Михацеви (Mihacevii) в одеянии францисканского монаха и иезуит отец Антон Пунтигам. Они совершили последний обряд над погибшими. Тело Франца Фердинанда перенесли в спальню и положили вместе с Софией на большой железной кровати. Вскоре в Кодак прибыл архиепископ Сараево Йозеф Стадлер, чтобы вознести молитвы за умерших.

Когда люди опустились на колени, то услышали грохот и звон из обеденного зала этажом ниже. Потиореком была запланирована праздничная трапеза: Consommé en tasse, Oeufs en gelée, Fruits au beurre, Boeuf bouilli aux legumes, Poulets à la Villeroy, Riz Compôte, Bombe a la Reine, Fromage, и Fruits et Dessert, под музыкальное сопровождение, среди произведений должны были исполнять вальс «Нет жизни без любви». Теперь со столов убирали фарфор, хрусталь и серебро, так и не дождавшись своих гостей из-за произошедшего убийства, которое оборвало две жизни и их необыкновенную любовь.

В Хлумеце стоял спокойный день начала лета. София, Макс и Эрнст только что сели обедать, когда их гувернера, Отто Станковски, неожиданно вызвали из-за стола. Морсей и Румерскирх временно перекрыли телефонные и телеграфные линии империи, чтобы печальные новости о гибели супружеской пары не могли услышать их родственники. И теперь Станковски с потрясением узнал о том, что произошло в Сараево.

Учитель задумался о том, что теперь делать. Узнав, что сестра Софии, Генриетта, направлялась из Праги в Хлумец, он решил дождаться ее приезда и пока не сообщать детям, что они потеряли своих родителей. Когда Станковски вернулся в столовую, София заметила, что он «очень бледный», и сначала подумала, что он получил плохие новости о здоровье своей матери, которая болела. Но Станковски отказался что-либо говорить. Трое детей придумывали маленькую сценку, которую хотели показать по приезде родителей, когда поздним вечером приехала их тетя Генриетта. «Мы радостно бросились к ней навстречу, — вспоминала София, — но в ее глазах стояли слезы». Она рассказала, что было нападение на их родителей и они оба находились в больнице. «Мы будем навещать их в больнице!» — заплакала София. Но Генриетта ответила, что это не нужно и что было бы лучше, если бы они все сходили в церковь и помолились за них. Тайна еще сохранялась, когда ближе к ночи в Хлумец прибыли другие братья и сестра герцогини.

Поспать практически не удалось, рассказывала София, но раньше утра они так и не узнали «страшную правду». Станковски осторожно рассказал об убийстве Максу и Эрнсту, а зять герцогини, граф Карл фон Вутенау, который провел в пути всю ночь, рассказал правду тринадцатилетней Софии. «Боль была невыносимой, — вспоминала София, — а также ощущение полной растерянности. Всю нашу жизнь мы провели, ничего не зная о невзгодах, в окружении любви и полной безопасности. Теперь мы просто не могли себе представить, что будет с нами дальше». Как сообщала Reichspost, десятилетний Эрнст никак не мог справиться с горем и «вел себя как сумасшедший». Когда первоначальный шок прошел, София была настроена более философски. «Это хорошо, что мама умерла вместе с папой, — говорила она задумчиво. — Если бы она осталась в живых, она бы сошла с ума».

Полетели слова сочувствия. «Я глубоко потрясен страшной бедой, которая постигла всех нас, — писал Максу опальный дядя детей Фердинанд Карл. — Я молюсь за вас, вашего брата и сестру. Храни вас Бог!» Эрцгерцог Людвиг Сальватор писал: «Мое сердце истекает кровью, и шлю вам, вашему брату и сестре мои глубочайшие соболезнования». Кайзер Вильгельм телеграфировал с борта яхты Hohenzollern: «Мы едва можем подобрать слова, чтобы рассказать о том, как разрывается наше сердце, когда мы думаем о вас и вашей неописуемой утрате! Только две недели назад мы провели такие замечательные часы вместе с вашими родителями, и вот мы услышали о вашем страшном горе. Да хранит вас Господь и пусть даст вам силу, чтобы перенести этот страшный удар! Благословение ваших родителей останется с вами даже после их смерти».

Франц Иосиф был в Ишле, когда прилетела телеграмма от Румерскирха: «Будучи ошеломленным и потрясенным произошедшим, с полностью разбитым сердцем, я сообщаю вам, что в ходе поездки в Сараево были тяжело ранены и погибли от подлых рук убийц Его Императорское Величество и Ее Высочество. Для оказания срочной медицинской помощи их сразу доставили в Конак, но уже было не в силах человека спасти их. Ее Высочество скончалась через несколько минут после ранения, не приходя в сознание».

Телеграмму принес адъютант императора граф Паар. Старый император говорил мало. Паар вспоминал, что Франц Иосиф, потрясенный пришедшими новостями, на несколько мгновений закрыл глаза, а потом в минутной слабости, которую он обычно себе не позволял, промолвил: «Ужасно! Всемогущий не позволяет оспаривать свои решения безнаказанно. Высшая сила восстановила старый порядок, который я, к сожалению, не смог отстоять».

Такие шокирующие замечания, вырвавшиеся у старого императора, были для него не характерны, но его последующее поведение подтвердило то чувство облегчения, которое он действительно испытал, когда получил эту новость. Он всегда не доверял своему племяннику и считал его морганатический брак нежелательным и унизительным, втаптывающим достоинство Габсбургов в грязь. Никто не ставил под сомнение слова дочери Франца Иосифа Марии Валерии. Узнав эту новость, она сразу прибежала к императору, хотя, как она писала в своем дневнике, знала, что произошедшее событие «не вызовет его жалости, разве что небольшое волнение». Она обнаружила своего отца «удивительно бодрым». Как она писала, он выглядел очень «энергичным и уверенным в себе», и хотя он и говорил: «Когда я думаю о бедных оставшихся детях, слезы наворачиваются мне на глаза», но «я знала, что лично его это так не трогает». В их разговоре он лишь мимоходом высказался о своих чувствах по поводу убийства своего наследника. «Для меня стало на одну большую проблему меньше», — как сказал император, по словам его дочери.

Теперь император мог действовать с развязанными руками. Он приказал немедленно закрыть Militärkanzlerei («Военную канцелярию») Франца Фердинанда. Были изъяты и запечатаны в императорских архивах вся почта и документы эрцгерцога. Позднее, в воскресенье, адъютант представил императору текст публичного заявления о смерти Франца Фердинанда. В нем содержалась строка: «Смерть моего любимого племянника причинила мне смертельную боль…» Франц Иосиф взял ручку и зачеркнул слова: «причинила мне смертельную боль». Полковник Бардольф подтвердил отсутствие каких-либо эмоций после своей встречи с императором несколько дней спустя. После предоставления отчета о событиях в Сараево Франц Иосиф задавал Бардольфу вопросы. «И как эрцгерцог встретил свою смерть?» — спросил император. «Как солдат, Ваше Величество», — ответил Бардольф. «Этого и следовало ожидать», — прокомментировал император. И так оно и было; далее Франц Иосиф не высказал ни слова сочувствия к погибшим, а перешел сразу к вопросу: «И как прошли маневры?»

Племянник Франца Фердинанда Карл проводил лето с семьей в Райхенау, на юго-западе от Вены. Он только сел пообедать на террасе вместе с Цитой, как слуга принес срочную телеграмму от Румерскирха. Карл был озадачен. «Почему от него? — спросил он. — Он же с дядей Франци». Эрцгерцог вскрыл конверт и быстро прочитал новость о трагедии в Сараево. Он «побледнел как полотно», рассказывала Цита, и они сразу же собрались и поехали в Вену. Приехав в город, Карл после обеда отправился приветствовать императора, прибывшего из Ишля в понедельник; когда они отправились вместе во дворец Шёнбрунн, император, показывая, что Карл теперь является его наследником, попросил его сесть рядом с ним. Пятьдесят лет спустя Цита утверждала, что император разрыдался, узнав о смерти Франца Фердинанда и Софии, и, всхлипывая, говорил, что он «ничего не жалел» для своего племянника. С тех пор вышли десятки книг и комментариев, по-разному представляющих реакцию Франца Иосифа на смерть своего сына, своей жены и на убийство в Сараево.

Но большинство людей считали, что император глубоко страдал, и слова соболезнования летели со всего мира. Президент Вудро Вильсон телеграфировал, что Соединенные Штаты глубоко соболезнуют по поводу «злодейского убийства» в Сараево. «Правительство Его Величества передает свои самые искренние и почтительные соболезнования Его Императорскому Величеству», — телеграфировал британский министр иностранных дел сэр Эдвард Грей британскому послу в Вене сэру Морису де Бунзену. Грей добавил к этому свои «личные чувства глубокой симпатии, которыми он преисполнился, когда удостоился чести встретиться с Его Императорским Высочеством в прошлом году, и был свидетелем той радости, которую доставил его визит королю и всей стране». При встрече с графом Менсдорфом, австрийским послом в Лондоне, Грей так прокомментировал свои слова: «Мы все считаем, что для императора все это стало настоящим шоком и глубочайшим горем». Король Георг V, отмечая «печальные новости» в своем дневнике, писал: «Это станет страшным ударом для дорогого старого императора, огромной печалью и грустью». Королева Мария записала: «Ужасная трагедия, случившаяся с эрцгерцогом и его женой, стала для всех нас словно гром среди ясного неба… Бедный император лишился всего, что он имел… Я думаю, что это великое благословение, что Фердинанд и его жена умерли вместе, делая будущее менее сложным для их детей».

Воскресное небо Вены было «нежным» и голубым, воздух «мягким и знойным»; люди наполняли парки и скверы, устраивали пикники и слушали, как военные оркестры играли сентиментальные мелодии. Музыка резко оборвалась, как только пронеслась весть об убийстве. Многие люди, верившие в худшие слухи о Франце Фердинанде, вздохнули с облегчением. Как вспоминал Стефан Цвейг: «Это было достаточно странное горе, и на лицах людей не читалось уныния — наследник престола совсем не пользовался популярностью». По случаю траура театральные спектакли были отменены, магазины закрыты, но многие австрийцы встретили эту новость с удовлетворением. «Город воспринял все очень спокойно, — отмечал сэр Морис де Бунзен. — Нигде не видно никаких эмоций. Должно быть, они очень апатичный народ». Как замечал один очевидец, в парке «Пратер» «нет траурного настроения» и веселье продолжалось. «Бог решил быть добрым к Австрии, — писал Йозеф Редлих, — сохранив ее от этого императора». По словам Айзенменгера, во многих политических и официальных дворцовых кругах слово «убийство» произносилось «с плохо скрываемой радостью. Они были рады избавиться от столь сильного и опасного противника». Один придворный даже встретил известие о гибели эрцгерцога словами: «Огр мертв».

То же чувство облегчения ощущалось и за пределами Австрии. Не было никакого выражения горя в Венгрии, где ее премьер-министр Иштван Тиса заявил: «Господь Бог пожелал, чтобы было так, и мы должны быть благодарны Господу Богу за его волеизъявление». Король Черногории Никола признавался, что «рад» этому убийству; настроения в Париже, Будапеште, Италии и в Санкт-Петербурге были близкими к радости. Николай Гартвиг, российский министр в Белграде, устроил праздничную карточную вечеринку в ночь после убийства; он заявил, что смерть эрцгерцога была благом, и отказался приспустить флаг над посольством, хотя позднее и отрицал это, когда его коллеги призвали его дать объяснения. В Сербии открыто радовались этим новостям. «Это месть за аннексию!» — кричали в Белграде. Пресса возносила хвалы Принципу как «юному мученику» и заявляла, что австрийские власти сами организовали это убийство как повод для начала войны против Сербии.

Однако не все приветствовали это убийство. Как отмечал британский посол в Бухаресте, в Румынии эта новость была встречена «с глубоким сожалением и негодованием. Среди людей этой страны, как и среди румын в Венгрии, эрцгерцог был очень популярен. Хотя в последнее время и наметилась некоторая прохлада в отношениях с соседней империей, считалось общепризнанным, что предполагаемый наследник престола выступал за установление самых близких отношений с этой страной».

Для тех, кто возлагал свои надежды на скорое начало правления эрцгерцога, с необходимыми реформами и более либеральным подходом к решению проблем империи, Сараево стало огромной трагедией. Одна венская газета, воздавая должное эрцгерцогу, писала, что он был холодной личностью, «пренебрег показной приветливостью как мощным средством завоевания популярности… Он не был фальшиво радушным. Он не старался очаровать людей с помощью наград… Он старался быть самим собой, в отличие от принятого современного лицемерия… Он хотел заставить нас осознать наши болезни, которые вовсе не уснут после его собственной смерти».

Принц Альфонс де Клари писал о том, как «сильно болит его сердце»: «В моих глазах стоят слезы, слезы горя, гнева и ярости! Меня переполняет страдание. Он был нашим будущим, нашим лидером. Мы все смотрели на него как на того, кто должен был стать нашим спасителем, кто выведет нас из всей этой глупости старого. И его больше нет среди нас!.. И, если такой человек стал жертвой преступления, все цивилизованные люди земли должны вознести свои молитвы, чтобы огонь Божий покарал эту гнусную страну-убийцу, эту Сербию! Они уже убили своего короля и королеву и вот послали своих людей убить нашего вождя. Они знали, куда направить свое оружие, — и нашли самую болезненную точку, чтобы повредить Австрии!.. Мы теперь так бесконечно несчастны!»

Еще один потрясенный произошедшим человек писал своему другу: «Сейчас наступает конец Австрии! Я по-прежнему придерживаюсь этого мнения. Пуля настигла не просто наследника престола, но Австро-Венгрию. В последние годы правления Франца Иосифа падение стало явным, и только реализация планов Франца Фердинанда могла спасти монархию от окончательного разрушения».

Для тех, кто близко знал Франца Фердинанда и Софию, их убийство стало ужасной новостью. Полковник Брош, бывший руководитель военной канцелярии эрцгерцога, писал: «Я как раненый зверь, который хочет только уползти в угол и умереть… Я полностью потерял веру в божественный промысел в этом мире». «Для меня это стало огромной потерей, — сообщал эрцгерцог Людвиг Сальватор своему другу, — и я совершенно впал в прострацию… Всего лишь три дня назад я встречался с ним и его женой на вокзале, и мы должны были встретиться в конце лета снова. Каждый год я проводил пару дней вместе с его семьей, живущей истинно религиозной жизнью и полезной работой. Дети были очаровательные… Это большая потеря для нашей страны».

Графиня Элизабета де Байллет-Латур, племянница Софии, «онемевшая от страдания и ужаса», признавалась королеве Марии: «Потеря моей дорогой и любимой тети, самой лучшей и благороднейшей женщины из когда-либо живущих, и моего самого близкого друга погрузила меня в такое горе, что никакие слова не могут описать его. Раньше я даже не могла и помыслить, что возможно такое страдание! Мое сердце всегда принадлежало им… и я знала почти каждую их мысль, и я так хотела, чтобы ее нежная доброта и любовь никогда не исчезали… Я очень надеюсь, что тетя София не понимала, что они умирают, потому что мысль оставить своих детей была бы для нее горше мук ада… Тетю Софию всегда преследовала мысль о том, что когда-нибудь кто-то постарается лишить его жизни, и она никогда, никогда не оставляла его».

Когда роковое воскресенье подошло к концу, в Сараево вспыхнула волна насилия. Толпы турок и хорватов «бродили по городу и пели народные песни, неся портреты императора с черной траурной лентой, — докладывал генерал Микаэль фон Аппель. — Останавливаясь у домов сербов, они били окна, врывались в жилища и крушили все, что попадалось под руку». Потиорек приказал вывести на улицы сотни солдат, чтобы усилить меры безопасности, которые он отказался предпринять в ходе визита. К ночи, как рассказывала венская газета Reichspost, Сараево выглядело «как после погрома».

Мрачные сцены разворачивались в Конаке. Местный патологоанатом не осмеливался проводить вскрытие члена императорской семьи; наконец после получения разрешения из Вены из Сараево прибыл патологоанатом Павао Кауниц (Kaunic). При содействии Фердинанда Фишера и Карла Вольфганга он готовился начать вскрытие. Они прошли втроем сквозь молчаливую толпу, собравшуюся около кованой железной ограды Конака: здание было освещено множеством свечей, «словно бы там должен был начаться бал, — вспоминал Кауниц, — не было ощущения смерти». Перед началом вскрытия они получили предупреждение из Вены о различии между Францем Фердинандом и его морганатической супругой даже после их смерти. Раны эрцгерцога нельзя было разрезать, в то время как с Софией патологоанатомы могли делать что угодно.

Их тела были покрыты белыми простынями и лежали на металлических столах, привезенных из гарнизонного госпиталя. Экспертиза началась в начале одиннадцатого. Пуля угодила Францу Фердинанду в правую сторону шеи, в 1 см над ключицей и в 2 см от гортани; рана была 5 мм в диаметре, отверстие неправильной формы, с рваными краями. Пуля пробила яремную вену, пройдя по краю трахеи, и разорвала хрящевую ткань между шейными позвонками. Кауниц исследовал рану с помощью пальцев, но, следуя инструкциям, полученным из Вены, не пытался извлечь пулю. Пуля, убившая Софию, прошла через заднюю пассажирскую дверь автомобиля; кусочек конского волоса из обивки двери был найден в ее ране, расположенной 4 см выше ее правой тазовой кости. Этот кусочек закупорил ее рану, предотвратив потерю крови. Пуля, кувыркавшаяся в воздухе, прошла через дверь машины и оставила входную рану продолговатой овальной формы, приблизительно 6 см в диаметре. Пройдя через нижнюю часть живота, пуля разорвала нижнюю полую вену — основной сосуд, по которому венозная кровь доставляется из нижней части тела к сердцу, и в результате — обширное внутреннее кровотечение. Пуля была удалена во время вскрытия.

Похороны Франца Фердинанда и Софии

Людмила Валик и ее муж — художник Рудольф проснулись среди ночи от телефонного звонка — их вызывали в Конак сделать посмертные маски супружеской пары. Когда это было сделано, тела погибших подверглись бальзамированию. Кровеносные сосуды были вскрыты, промыты водой и наполнены смесью формальдегида и глицерина. В семь утра следующего дня работа была закончена. Окровавленная нижняя рубашка эрцгерцога, перчатки и обувь Софии были разрезаны и пошли на мрачные сувениры в память об убитых.

Местный гробовщик доставил два лучших гроба из своих запасов — из позолоченной бронзы для Франца Фердинанда и серебряный для Софии. Они были украшены резным бисером, но гроб Софии был меньше, чем у ее мужа. Черный креп и траурные цветы превратили обеденный зал Конака во временную часовню. Окна были закрыты ставнями от лучей утреннего солнца, а цветочные венки подсвечивали мерцающие свечи. На траурном одре лежали Франц Фердинанд (справа) и София (слева). Руки эрцгерцога были в белых перчатках, в которых он держал распятие, София сжимала небольшой букет цветов, а между пальцами — четки из ляпис-лазури, которые вложила ей в руки ее фрейлина.

В шесть вечера 29 июня архиепископ Сараево Стадлер в сопровождении кафедрального капитула отслужил заупокойную мессу и благословил их тела. Солдаты вынесли гробы и уложили их на два застекленных катафалка, покрытых пальмовыми листьями. Траурный кортеж проследовал из сада Конака, вокруг Императорской мечети и на железнодорожный вокзал. По приказу Потиорека вдоль их маршрута выстроились солдаты с черными траурными лентами. Кавалерийский и пехотный батальоны и представители духовенства находились в начале кортежа, затем ехал автомобиль с траурными венками, на которые ушли все цветы, какие смогли найти в городе; после — два катафалка и наконец провожающие во главе с Морсеем, Румерскирхом, Бардольфом, графиней Ланьюс фон Велленбург и официальные лица Сараево. Железнодорожный вагон, с демонтированными сиденьями и выкрашенный в черный цвет, ждал их на станции Bistrik. Когда архиепископ возносил последние молитвы, «у всех присутствующих на глазах стояли слезы, — сообщала Sarajevski List, — и эта мертвая тишина говорила громче самых громких слов». Солдаты занесли гробы в поезд. Произошел еще один душераздирающий момент, когда Морсей передал 1000 крон ($5000 в пересчете на цифры 2014 г.) на нужды Сараевского молодежного центра; таково было желание Софии, с горечью объяснял он, передать эти деньги как небольшую благодарность за то удовольствие, которое она получила от посещения города. В несколько минут восьмого пушки в крепости над городом дали 101 залп, и поезд медленно скрылся из виду в наступающих сумерках.

Траурный поезд мчался сквозь ночь, мимо станций, на которых почетные караулы стояли по стойке «смирно» и отдавали прощальный салют, а полковые оркестры исполняли траурные мелодии. Во вторник вечером 30 июня гробы подняли на борт Viribus Unitis, готовящегося отправиться в Триест. Под звуки салюта пушек и звон городских колоколов морские офицеры разместили гробы на корме корабля под навесом и замерли в почетном карауле. Личный флаг корабля покрывал гроб эрцгерцога, а флаг военно-морских сил — гроб Софии; был приспущен личный штандарт Франца Фердинанда. Взбивая серебристую пену волн, в сопровождении военно-морского конвоя дредноут быстро удалялся от земли, а его черный вымпел развевался в багровых лучах заката. Кораблю потребовалось двадцать четыре часа, чтобы добраться до Триеста; Монтенуово настоял на том, что гробы с телами должны оказаться в Вене не раньше наступления темноты следующего дня. Исполняя указания, полученные из Вены, корабль дожидался наступления темноты, так Франц Фердинанд и София встретили четырнадцатую годовщину со дня их свадьбы. Незадолго до восьми утра 2 июля береговой корабль доставил их тела с дредноута на берег, раздался залп из пушек и зазвонили колокола.

Несмотря на сложные чувства, которые люди испытывали к Францу Фердинанду при его жизни, его убийство и особенно убийство его жены изменили общественное мнение. Если раньше эрцгерцога презирали и боялись, то смерть придала ему ореол мученика и, казалось, смыла большую часть антипатии. Широкой волной разлилось возмущение по поводу произошедшего и появилось сочувствие к погибшим; все большее количество людей собиралось, чтобы отдать свой последний долг. Так происходило, когда они покидали Сараево, и продолжалось на всем пути следования до Триеста. Теперь, когда похоронная процессия двинулась через город до Южного вокзала, огромные толпы людей собрались под палящим солнцем. В Триест был отправлен личный железнодорожный вагон эрцгерцога, тот самый, у которого сгорела ось, когда супруги только покидали Хлумец. Генрих Стаклер, персональный кондуктор Франца Фердинанда, расстроенный тем, что подвел своего хозяина, сейчас смотрел, как гробы грузили в другой вагон. И наконец они начали свое путешествие в Вену. Так началось то, что один историк назвал «стратегией административной мелочности» Монтенуово, направленной против погибших. Как рассказывал барон Альберт фон Маргутти, похороны «вызвали серьезные затруднения. Было непросто найти прецедент для погребения покойного эрцгерцога и его морганатической супруги в соответствии с правилами придворного церемониала». Хотя «они пытались сделать все как можно лучше, — вспоминала принцесса София, — лучше бы они это не делали». Общественное мнение не было столь же лояльным: один австрийский генерал охарактеризовал траурную церемонию как «фанатичную попытку устранить погибшего эрцгерцога из сферы его прежней деятельности как можно скорее, и если получится, из памяти современников».

Все планы Монтенуово касались только Франца Фердинанда. Эрцгерцогу были предоставлены государственные похороны в Вене. В соответствии с его положением наследника престола и рангом генерал-инспектора императорской армии ему полагались все военные церемонии, до того как он присоединится к остальным Габсбургам в склепе Капуцинов. Что же касалось тела Софии, то Монтенуово считал, что оно всецело принадлежит ее семье и они могут делать с ним что хотят.

Этот план, основанный на холодном расчете, изменился после того, как Монтенуово открыл завещание эрцгерцога и узнал, что тот хотел быть похороненным в замке Артштеттен. Учитывая эти открывшиеся обстоятельства, настаивал Монтенуово, нет необходимости проводить траурную церемонию в Вене. В имперской столице могли провести некоторые траурные службы по отношению к эрцгерцогу, но тело Софии должно было быть сразу доставлено в Артштеттен. Ни при каких обстоятельствах морганатическая жена эрцгерцога не могла лежать рядом со своим мужем в императорской часовне во дворце Хофбург. Когда об этом плане узнали мачеха Франца Фердинанда Мария Тереза и новый наследник эрцгерцог Карл, они пошли к Францу Иосифу и высказали свои возражения. С неохотой, но император все же согласился с тем, что траурная церемония захоронения Франца Фердинанда и Софии будет проведена в Вене.

Похороны были не похожи на все, что когда-либо приходилось видеть Вене. Роль императора в планировании траурной церемонии давно уже стала предметом ненужных дискуссий. Как Монтенуово был одержим вопросами этикета, которые доставляли столько унижений Софии при жизни, так и Франц Иосиф был бессильным заложником традиции. На протяжении всего своего правления он всегда старался лично принимать участие в торжествах по важным поводам и рассматривал мельчайшие детали, будь это крестины, свадьбы или похороны. Так произошло и в случае траурной церемонии погребения Франца Фердинанда и Софии. Монтенуово уже не раз подвергался осуждению со стороны как современников, так и исторической критики. Но вечером 29 июня план церемонии был утвержден лично императором, а позднее он публично подтвердил, что она была проведена «в соответствии с моими намерениями». Таким образом, траурная церемония была таким же выражением желаний старого императора, как и презрения и ненависти Монтенуово к этой паре.

Королевские дворы Европы погрузились в траур: Великобритания на неделю, Россия на две, Германия и Румыния на месяц. Думая, что смерть наследника престола Австро-Венгрии будет означать государственные похороны, члены королевских семей Европы начали планировать свое участие в траурной церемонии. Король Румынии Кароль сообщил, что он приедет; король Георг V попросил своего дядю Артура, герцога Коннаутского, присутствовать на похоронах; великий князь Николай Николаевич должен был представлять царя Николая II, а король Италии Виктор Эммануил сообщил, что хотел бы лично принести последнюю дань уважения. Кайзер Вильгельм вообще заявил, что он и его брат принц Генрих будут присутствовать на церемонии в Вене.

И вдруг было объявлено, что никакие иностранные представители приглашены не будут. Официальной причиной было заявлено состояние здоровья императора. Монтенуово обратился в консульства других стран с этим объяснением, говоря, что оно продиктовано стремлением «не напрягать подорванное здоровье Его Величества необходимостью соблюдения требований протокола»; страны и королевские дома должны послать в Вену только своих послов или министров. Франц Иосиф действительно опасно болел бронхитом несколькими месяцами ранее, но его здоровье восстановилось к 23 мая, о чем заверили общественность его врачи и в чем убедил Франца Фердинанда Монтенуово, когда эрцгерцог пытался использовать предлог плохого здоровья императора, чтобы отменить свою поездку в Сараево. С момента этого объявления и похоронами прошло шесть недель: британский посол Морис де Бунзен даже сообщил в Лондон, что «к счастью, Его Величество уже так же здоров и полон сил, как и прежде».

Бунзен отмечал, что при императорском дворе было широко распространено недовольство тем, что «присутствие иностранных принцев будет доказательством всеобщей симпатии, которой пользовался эрцгерцог за пределами своей страны». Все стало складываться крайне неудачно. Король Румынии, уже отправившийся в дорогу, повернул обратно у австрийской границы, узнав о желании Вены. Несмотря на эти пожелания, кайзер заявил, что хотел бы приехать как друг покойного и ему не требуется официального приглашения. Это было совсем не то, что хотели услышать в Вене, и вскоре Вильгельм был предупрежден о готовящемся против него в Вене «заговоре». При таких обстоятельствах его визит был бы крайне неосмотрительным. Никакого заговора в действительности, конечно, не существовало, кайзер все же продолжал настаивать на своем посещении Вены. Но сопротивление австрийских властей оказалось настолько сильным, что ему пришлось отказаться от этой идеи. Чтобы скрыть свою растерянность и смущение, кайзеру даже пришлось заявить о том, что у него случился приступ люмбаго и он не сможет поехать.

После того как Вена аргументировала нежелание видеть членов королевских семей на траурной церемонии здоровьем императора и возможным заговором против высокопоставленных особ, было найдено и третье объяснение такого решения. Она настаивала на том, что в случае приглашения на похороны королевских особ придется принять и Петра, короля Сербии, страны, которая подозревалась в причастности к произошедшему убийству эрцгерцога. И, таким образом, ситуация стала бы слишком затруднительной.

Все эти «маневры оправданий», вспоминал принц Людвиг Виндишгрец, были направлены на то, чтобы удержать королевских особ от присутствия на похоронах в Вене. Основной предлог — состояние здоровья императора — восприняли без особых комментариев. В конце концов все сочувствовали старому императору и легко могли поверить в то, что церемонии, связанные с большим сбором членов королевских семей, могли действительно оказаться для него слишком утомительными. Но последующие за этим новые отговорки лишь подрывали сделанное дело. Траурная церемония могла стать для Франца Иосифа неприятным испытанием, но он мог бы, в конце концов, абстрагироваться от личных предпочтений и потерпеть временный дискомфорт. Императорский двор, желая непременно отвадить желающих приехать, выдвигал все новые и новые причины, все более слабо аргументированные, невольно показывая таким образом истинное положение дел. Он не хотел допустить приезд уважаемых особ по той причине, как писал Иоахим Ремак, что их приезд стал бы слишком большой честью для Софии, «бывшей фрейлины».

Эта неприязнь преследовала Софию всю жизнь, заставляя страдать от горьких сплетен и причиняя ее мужу горькие обиды. Теперь она продолжалась и после смерти, приготовив для изумленной Вены самые необычные императорские похороны, никогда не виденные ранее. По замыслу Монтенуово, они должны были продемонстрировать, что «муж и жена не могут быть равными в смерти», так как «они никогда не были равными при жизни». Никто не сможет забыть «поразительно простой» церемонии, «просто оскорбительной, — как писала венская Reichspost, — для чувств скорбящих людей».

Было начало одиннадцатого ночи 2 июля, когда поезд с Францем Фердинандом и Софией наконец прибыл на Südbahnhof (Южный вокзал. — Прим. пер.) Вены. Так как траурное шествие должно было состояться после захода солнца, время прибытия поезда было приурочено к этому моменту. Но не все было так, как хотелось Монтенуово. Он стремился, чтобы не было никого из представителей императорской фамилии, но эрцгерцог Карл отказал ему и теперь молча стоял на платформе, встречая траурный поезд.

Франц Фердинанд был генерал-инспектором, поэтому сразу бросалось в глаза отсутствие высших армейских офицеров. По существующей традиции в траурный кортеж должны были входить офицеры, представляющие все полки, в которых он служил; во всяком случае, надлежало присутствовать представителям всех родов войск армии и военно-морского флота. Заручившись поддержкой императора, Монтенуово отказал погибшим в этих почестях: София при жизни не имела права разделять воинские почести, полагающиеся ее мужу, и сейчас императорский двор решил, что она не могла разделить их с ее супругом и в смерти. Офицеров из 7-го лейб-гвардейского уланского полка, чтобы предотвратить их присутствие, обязали находиться в своих казармах, хотя через два дня их вызвали в Вену для участия в общей похоронной процессии. Не так давно были убиты девять низших офицеров нарождающихся имперских военно-воздушных сил, на их похоронах присутствовали самые высокопоставленные армейские чины. Но в случае с эрцгерцогом, для того чтобы встречать поезд и вынести из него гробы к траурным катафалкам, были допущены только низшие офицеры, не занимавшие важных должностей.

Стояла теплая ночь. На городском небосклоне висела тусклая луна, освещающая мрачные сцены, разыгрывающиеся на земле. На первый взгляд, когда траурная процессия прошествовала по улицам Вены, зрелище казалось очень впечатляющим. Слуги в расшитых золотом ливреях шли впереди кортежа, высоко подняв мерцающие фонари; за ними следовала небольшая группа офицеров 7-го лейб-гвардейского уланского полка; придворные верхом на лошадях, экипажи с адъютантами и официальными лицами императорского двора. Шесть черных лошадей везли два траурных катафалка. Гроб, в котором покоился Франц Фердинанд, был больше и выглядел гораздо солиднее, чем гроб Софии, покоящийся на катафалке поменьше. Пять унтер-офицеров и двенадцать лейб-гвардейцев с обнаженными саблями и алебардами по бокам кортежа печатали шаг по булыжной мостовой. Шествие замыкали снова слуги с фонарями, экипажи с придворными и лейб-гвардейцы уланского полка.

Процессия вышла из Бельведера и достигла Хофбурга, когда куранты пробили одиннадцать. Процессия миновала ренессансные Schweizertor (Швейцарские ворота. — Прим. пер.), и кортеж остановился. Унтер-офицеры достали гробы из машины и подняли их по Посольской лестнице; там они были освящены и окурены ладаном, а придворный хор исполнил Палестинскую Miserere (молитва на текст 50-го псалма. — Прим. пер.). Два лейб-гвардейца пикинера, два лейб-гвардейца из Венгерского полка и восемь мальчиков пажей шли по бокам гробов, держа в руках зажженные свечи, за ними стояли остальные лейб-гвардейцы и лейб-гвардейцы кавалерийского полка. Под пение хора гробы занесли в дворцовую часовню и разместили на траурном одре в ее передней части.

Белые стены часовни были драпированы черным крепом, черный бархат с вышитым на нем гербом эрцгерцога покрывал алтарь. Катафалк, закрытый золотой тканью, располагался перед алтарем; над ним был натянут позолоченный балдахин. Свечи в высоких серебряных подсвечниках заливали траурные катафалки мягким, мерцающим светом, освещая и почетный караул: десять лейб-гвардейцев пикинеров в красных мундирах и белых бриджах и десять венгерских лейб-гвардейцев в ярко-красных с серебром мундирах, в доломанах, накинутых на плечи; головы склонены, руки в перчатках сжимали обнаженные мечи.

И опять же все казалось очень торжественным, но первое впечатление было обманчивым. Как рассказывала дочь одного дипломата, фамильные гербы погибших выглядели так, «словно их изобразил неумелый ребенок». Тела лежали в тех же неодинаковых гробах, в которых они были доставлены из Сараево. Когда их привезли в Вену, ничто не мешало поместить их в другие гробы, но большой, из позолоченной бронзы гроб эрцгерцога и маленький, серебряный и менее украшенный гроб Софии должны были напоминать об их неравном статусе. Но это было не единственное отличие: постамент, на котором покоился гроб Франца Фердинанда, был больше и на восемнадцать дюймов выше, чем тот, на котором покоился гроб Софии, — еще одно тонкое напоминание о морганатическом статусе супруги эрцгерцога. Перед гробом Франца Фердинанда лежали массивные, красные с золотом, бархатные подушки, на которых лежали символы его императорского статуса и воинского положения: корона эрцгерцога, шляпа адмирала, шляпа генерала, его церемониальный меч, медали и награды. Перед гробом Софии также лежали подушечки, но на них располагались лишь предметы, символизирующие ее как простую благородную даму, — ее черный веер и пара белых перчаток.

Двери часовни открылись для публичного посещения в пятницу, 3 июля, в восемь часов утра. Более 50 000 человек прождали всю ночь, чтобы засвидетельствовать свое последнее почтение погибшим. Такого общественного сочувствия давно уже никто не удостаивался. С наследным принцем Рудольфом можно было прийти проститься в течение всего дня, и потом этот период был еще продлен из-за большого числа пришедших; в 1895 г. попрощаться с эрцгерцогом Альбрехтом, инспектором императорской армии, можно было в течение двух дней, утром и после обеда. На то, чтобы люди могли проводить в последний путь Франца Фердинанда и Софию, было отведено всего четыре часа. И в довершение всего Монтенуово распорядился, чтобы во время траурной мессы одновременно в часовне могли находиться не более двух человек. Один из присутствующих отмечал, что «священник, читающий молитвы, выглядел очень убого. И все это выглядело очень, очень плохо». Хотя большая очередь пришедших людей тянулась далеко вдоль Рингштрассе, в полдень двери часовни закрылись, и десяткам тысяч людей пришлось вернуться, так и не попрощавшись.

София, Макс и Эрнст прибыли в Вену вместе с братьями и сестрами их матери и остановились в Бельведере у их бабушки, Марии Терезии. Им не было разрешено присутствовать в часовне на похоронной службе; морганатические потомки морганатического брака, они были признаны недостойными находиться вместе с Францем Иосифом и другими членами Императорского дома. Им было даже запрещено проводить своих родителей в последний путь из часовни по улицам города.

Горьким напоминанием об отсутствующих на службе детях стал большой венок из белых роз около гробов их родителей. На его траурных лентах было просто написано: «София, Макс, Эрнст». Последние знаки внимания, оказанные погибшим, наполняли часовню: венок из белых роз от короля Георга и королевы Марии с подписью: «В память о дружбе и симпатии, от британской королевской семьи»; цветы от королевских семей Европы и глав иностранных государств, в том числе от американского народа и президента Вудро Вильсона; был даже венок от гильдии обувных дел мастеров Нижней Австрии. Но от Габсбургов был только венок наследной принцессы Стефании. От других членов императорской семьи не было ничего.

Похороны состоялись в четыре часа пополудни. Британский посол Морис де Бунзен отмечал, что «многих комментариев заслужило решение провести отпевание в небольшой церкви Хофбурга, вместо того чтобы выбрать место, способное вместить большее количество людей». Император, в белом кителе армейского генерала, вместе с эрцгерцогами и эрцгерцогинями императорского дома, находился на галерее часовни. Придворные, министры, представители провинций, мэры Вены и Будапешта, президент парламента Австрии, члены дипломатического корпуса, представлявшие правительства своих стран, а также другие высокопоставленные гражданские чиновники заполнили церковь. Европейцы заняли первые ряды; американский представитель оказался на второй галерее, в верхней части часовни.

Зазвонили колокола, и принц-кардинал Вены, архиепископ Пиффль окропил гробы святой водой и окурил ладаном. Церковный хор исполнил Libera, хотя и без сопровождения оркестра или хотя бы церковного органа, как это обычно было принято. Реквием длился всего пятнадцать минут, потом последовали обычные молитвы, традиционные гимны и другие религиозные и обрядовые действия, принятые при императорских службах. Никич-Буле, секретарь Франца Фердинанда, сидел сбоку от алтаря и смотрел на императора во время этой необъяснимо короткой панихиды. Он не увидел «ни следа скорби или каких-либо эмоций» на его лице; Франц Иосиф смотрел вокруг «с полным безразличием и тем же бесстрастным выражением лица, которое он демонстрировал своим подданным и во время других мероприятий. Но возникало невольное ощущение, что будто бы ему стало легче дышать, и несомненно, что большинство его придворных испытывали то же чувство». Когда все было закончено, император первым поднялся и быстро покинул церковь, «даже не бросив прощального взгляда вниз». Как только краткая служба закончилась, двери часовни закрылись и были заперты на замок. Впервые в истории наследнику австрийского престола было отказано в государственных похоронах.

До наступления ночи гробы шесть часов простояли в пустой часовне, с перерывом для посещения только Софии, Макса и Эрнста, которым наконец-то разрешили проститься с родителями после того, как панихида закончилась и все официальные лица ушли. В десять часов вечера унтер-офицеры вынесли гробы к Schweizerhof, где их ожидали траурные катафалки, а священники вознесли последние благословения. Слуги, держащие фонари, придворные, офицеры из кавалерийской дивизии и лейб-гвардейцы снова сопровождали траурную процессию по улицам города. И опять же никто из высших офицеров армии и военно-морского флота не провожал в последний путь их генерал-инспектора. И снова ломая сложившуюся традицию, Монтенуово распорядился, чтобы по маршруту траурного кортежа не звонили колокола и не было остановок в церквах, мимо которых следовала траурная процессия. Монтенуово также запретил во время этого шествия отдавать положенные военные почести, так как София была не вправе их удостоиться. Узнав об этом, эрцгерцог Карл снова пошел ходатайствовать перед императором. Франц Иосиф разрешил простым солдатам Венского гарнизона выстроиться на улицах по маршруту движения процессии, но только с разрешения командования.

Чтобы это шествие не выглядело излишне торжественным, Монтенуово попросил камергеров двора, тайных советников, высокопоставленных придворных и рыцарей ордена Золотого руна не присоединяться к траурному кортежу, пока он не прибудет на вокзал. Это низкое распоряжение вызвало открытое неповиновение, «беспрецедентное нарушение» «недалекого» протокола, предложенного лордом-камергером. Когда катафалки покинули Хофбург, к кортежу присоединились сотни аристократов — Фуггеры и Гогенлоэ, Кински и Фюрстенберги, Лобковичи и Лихтенштейны, оказывая последнюю почесть погибшим и являя собой молчаливый упрек Монтенуово. Британский посол де Бунзен с глубоким удовлетворением отнесся к происходящему, отмечая, что «сложно было сделать что-то лучшее, чтобы подчеркнуть важность происходящего, чем то, что произошло прошлой ночью». Пока они шли в траурной процессии, вспоминал Маргутти, «многие из них отпускали нелестные замечания не только о князе Монтенуово, но также, хотя и в завуалированной форме, о старом императоре».

Возмущение сокращением траурных церемоний, утверждал один автор, было лишь среди небольшого числа слуг покойного эрцгерцога и его «чрезмерно впечатлительных друзей». Но газеты и общественное мнение нельзя было отнести к числу «чрезмерно впечатлительных друзей» Франца Фердинанда. Слишком много людей самых разных политических убеждений высказывали подобные мнения. Как писал один дипломат, люди перешептывались, что «в императорской семье не оказывают уважения даже мертвым. Ее ненависть преследует своих жертв даже за пределами могилы». «Я был возмущен, — писал принц Людвиг Виндишгрец, — что каждое ничтожество может теперь пнуть мертвого льва ногой». «Было общее чувство негодования, — писал Айзенменгер, — вызванное тем отношением, которое проявлял лорд-камергер к умершему». Евгений Кеттерл, личный камердинер императора, отмечал, что траурные церемонии в Вене справедливо «вызвали гнев и возмущение». Маргутти считал, что император «допустил серьезную ошибку», урезав «пышность погребальных обрядов до минимума». Даже британский посол сообщал, что было трудно понять такое сокращение погребальных церемоний и о «повсеместно распространенном недовольстве» этой ситуацией. «Сложно поверить в то, — писал он, — что такой порядок был обусловлен недостаточно высоким статусом погибших». Возможно, уменьшение времени траурного ритуала было произведено необходимостью сохранения здоровья императора, продолжал посол, чтобы избежать его переутомления после того, как он только вернулся с отдыха в Ишле. «Что же касается церемониала, — как заверили посла, — все старые традиции были соблюдены».

Де Бунзен находился в Вене всего шесть месяцев, и его незнание ритуалов нельзя ставить ему в вину, как можно понять и оскорбленные чувства тех, кто разбирался в традициях Габсбургов. Возмущение общественности было так велико, что Франц Иосиф решился на беспрецедентный шаг, публично защитив Монтенуово со страниц Wiener Zeitung. Принц, утверждал император, «полностью оправдал» его доверие. Организация похорон эрцгерцога, осуществленная согласно указаниям императора, продемонстрировала со стороны Монтенуово «великую и бескорыстную преданность Мне и Моему Дому» и стала очередным примером его «блестящей и верной службы». Но ни слова не было сказано о том болезненном впечатлении, которое осталось у людей после венской похоронной церемонии.

Мстительность Монтенуово распространилась и за пределы столицы. «Я доставлю их тела вам на вокзал, к грузовому вагону поезда, — грубо сказал он Никичу-Булле, — а что с ними делать потом — это ваша забота». Монтенуово полностью дистанцировался от человека, которого он презирал при его жизни, и женщины, к которой он не имел ничего, кроме вражды. Он даже настаивал на том, чтобы София, Макс и Эрнст оплатили доставку тел их родителей в Артштеттен. Только после того как кто-то пожаловался Францу Иосифу на такую подлость, тот приказал своему лорду-камергеру оплатить эти расходы.

Чтобы организовать похороны, бывшие сотрудники Франца Фердинанда обратились в венское муниципальное похоронное бюро. Провожаемые взглядами племянника Франца Фердинанда Карла и других эрцгерцогов, унтер-офицеры пронесли гробы через Вестбанхоф. Железнодорожный вагон, который должен был доставить их тела в Артштеттен, оказался обычным грузовым вагоном, в спешке обтянутым черным крепом слугами Франца Фердинанда (Монтенуово отказался предоставить специальный транспорт). Вагон был прицеплен к обычному поезду. В 22.40 он отправился в путь, быстро скрывшись в молоке тумана, наползающего из бассейна Дуная.

Уже наступало утро, когда поезд прибыл на железнодорожную станцию в Пёхларне. Местная полиция и пожарные команды, духовенство, члены ветеранских ассамблей собрались на станции, но внезапно начавшийся ливень сделал невозможным проведение короткого молебна на площади, как планировалось изначально. Кто-то принес цветы с поезда, и зал станции был спешно украшен. В него занесли гробы, и в наполненном людьми зале прошел краткий молебен по погибшим. Когда все завершилось, двенадцать унтер-офицеров из 4-го драгунского и 7-го уланского лейб-гвардейского полков вынесли гробы в ненастную ночь и погрузили их на два черных катафалка, предоставленные венским похоронным бюро. Хотя было почти два часа ночи, жители города выстроились вдоль улиц, чтобы отдать последний долг усопшим; сильный ветер развевал черные траурные ленты, висевшие на фасадах домов, а тени, отбрасываемые светильниками, складывались под всполохами молний, освещавших небо, в пугающие фигуры.

Домашние и слуги Франца Фердинанда и Софии заняли пять арендованных экипажей, и траурная процессия тронулась к берегу Дуная. В этом месте моста через реку не было, и кортеж спустился на скользкую от дождя палубу небольшого парома. Буря была в самом разгаре, волны раскачивали паром, раскаты грома сотрясали небо, и все освещали вспышки молний. Напуганные шумом, кони шарахнулись, и одна из машин осталась на палубе только двумя колесами. Только с большим трудом и полным напряжением сил находящихся на пароме людей, удалось вернуть катафалк в безопасное положение. Наконец в пять утра, когда начало светать, промокшая под дождем похоронная процессия начала подниматься по склону Артштеттена.

София, Макс и Эрнст провели ночь траурной церемонии в Бельведере в беспокойстве и печали, слушая, как тикали часы. Рано утром они уехали на поезде в Артштеттен, чтобы никогда больше не вернуться в их дом в Вене: Бельведер был королевским дворцом, и как потомки морганатического брака они больше не имели права жить в его роскошных апартаментах. Родственники Софии сопровождали детей в этой поездке. В отдельном вагоне ехали другие знатные сопровождающие: эрцгерцогиня Мария Тереза и ее две дочери, Цита и ее тётя Мария Жозе, эрцгерцог Максимилиан, принцесса Елизавета Лихтенштейн, герцог Мигель и герцогиня Тереза Браганса, герцог Альбрехт Вюртембергский, принц Альфонсо де Бурбон, инфанта Мария Жозефа, герцогиня Баварии, и другие. Монтенуово постановил, что морганатические дети Гогенберг не могли разделять купе со знатными родственниками их отца. Около 700 венков, в том числе венок от Карла и Циты, занимали еще два вагона. В начале девятого поезд достиг Пёхларна; эрцгерцог Карл, который прибыл на отдельном поезде на два часа раньше, присоединился к их колонне из машин и наемных экипажей, отправляющейся в Артштеттен. Прошедший шторм превратил дорогу в сплошное месиво из грязи; несколько раз машины застревали, заставляя проезжающих выбираться из машин и вытаскивать их из этого болота, прежде чем они наконец-то добрались до замка.

Несмотря на то что Монтенуово отказался оказать помощь в организации транспортировки тел и в организации похорон в Артштеттене, это не остановило его в попытке совершения последнего акта мести Францу Фердинанду и Софии. Накануне на время краткой траурной службы в Вене от участия в ней были отстранены представители великих аристократических семей империи; теперь лорд-камергер приказал им явиться для посещения реквиема по погибшим, который должен был пройти в столице. Это действие было спланировано заранее таким образом, как не без оснований подозревал один из современников, чтобы точно совпасть по времени с похоронами в Артштеттене и таким образом не допустить их присутствия на этом событии. Но его попытка не принесла успеха, и многие знатные аристократы в ярости проигнорировали его указание и прибыли в Артштеттен, открыто демонстрируя неповиновение воли императорского двора.

Еще один провожающий прибыл из Мюнхена. Это был ссыльный брат Франца Фердинанда, Фердинанд Карл, который был лишен званий, титулов и доходов и выслан из страны после того, как вступил в морганатический брак с Бертой Чубер. Сначала император не дал ему разрешения присутствовать на похоронах. Только после личного обращения Марии Терезы Франц Иосиф разрешил ему отдать последний долг уважения своему брату, да и то лишь на том условии, что он будет использовать имя, взятое им в изгнании — герр Бург, и что никто не будет использовать к нему обращение «Ваше Императорское Высочество». Хотя собравшиеся проводить эрцгерцога в последний путь, как отмечал Никич-Булле, быстро начали пренебрегать этим условием.

Похороны Франца Фердинанда и Софии состоялись в одиннадцать утра в часовне Артштеттена. Провожающие собрались под сводчатым потолком часовни с серебряными люстрами и слушали, как прелат Добнер фон Добнау (Dobner von Dobneau) из соседнего монастыря Марии Тафель «просто, но достойно» провел службу. К полудню все закончилось: зазвонили колокола, и унтер-офицеры 4-го драгунского и 7-го уланского лейб-гвардейского полков подняли гробы с траурных катафалков и вынесли из часовни. Шторм начался снова, и небеса опять разверзлись, когда печальная процессия направилась в новый склеп Франца Фердинанда, расположенный ниже церкви. Когда они вошли в него, им пришлось следовать по крутому повороту, по поводу которого Франц Фердинанд раньше шутил, что когда его будут проносить там, то неизбежно стукнут его гроб о стену. Теперь его предсказание сбылось: когда несли черный гроб из позолоченной бронзы из крутого поворота и вносили в двери усыпальницы, они покачнулись и еле удержали его в руках. В усыпальнице в сводчатой нише располагались две одинаковые белые мраморные гробницы, на которых по-латински было написано: «Iuncti coniugio Fatis iunguntur eisdem» («Объединившись в браке, они разделили одну судьбу»). Франц Фердинанд и София вместе упокоились в вечности.

По мнению большинства людей, события в Сараево были трагедией, но не многие думали, что вскоре проявятся серьезные последствия произошедшего этим безмятежным летом 1914 г. Беспорядки и локальные конфликты происходили регулярно, но никаких крупных военных действий не случалось, начиная с Франко-прусской войны 1870-х гг., никто не ждал их и сейчас. Учитывая то, что заговорщики были сербскими националистами, люди ожидали, что все ограничится лишь австрийским бряцанием оружием и дипломатическими угрозами Белграду, но в конечном счете мир снова возобладает. И в аристократических кругах эти тревоги быстро сменились мыслями о получении удовольствий: окончанием лондонского сезона, праздниками в Мариенбаде и в Довиле, азартными играми в Монте-Карло, роскошными обедами в парижском Maxim, и яхтингом в Киле или Коузе. Никто и не подозревал, что дни самодовольной Эдвардианской эпохи уже сочтены и им на смену приходил ХХ век, крещенный кровью Франца Фердинанда и Софии.

С тех событий прошло всего тридцать дней, как старый мир уже сломя голову бросился к забвению, а некоторые детали произошедшего убийства начали всплывать. Только Мехмедбашичу удалось спастись, бежав в Черногорию, которая, несмотря на договор о выдаче, отказалась передать его в Австрию и устроила ему побег. Принцип и Чабринович были арестованы в Сараево, и судья Лео Пфеффер в течение нескольких дней проводил допрос. Их последующая госпитализация скрыла тщательно утаиваемую роль «Черной руки» и сербских спецслужб в произошедшем. Подробности всплыли после того, как были схвачены и допрошены Илич, Чубрилович и Попович. В течение недели после убийства австрийские чиновники уже знали о причастности высокопоставленных сербских офицеров, в том числе о том, что майор Танкосич и Милан Циганович тренировали Принципа и его товарищей в Белграде; о том, что заговорщики были вооружены бомбами и револьверами из сербских военных арсеналов; о том, что сербские государственные служащие помогли им переправиться в Боснию. Хотя противоречивая информация и намеренная ложь привели к тому, что Австрия ошибочно обвинила Narodna Odbrana в подстрекательстве и пособничестве заговору, основные выводы были сделаны правильно.

Сербия разрывалась между попыткой примирения и открытым неповиновением. Через два дня после убийства Белград заверил Вену, что «будет сделано все, чтобы доказать, что не потерпит в пределах своих границ любую деятельность и агитацию… направленные на то, чтобы разрушить союз с Австро-Венгрией». Еще через несколько часов после этого сообщения министерство иностранных дел в Белграде отреагировало на просьбу Австрии о сотрудничестве резко и пренебрежительно: «Пока что еще ничего не было сделано, и не по вине правительства Сербии».

Теперь в Вене полагали, что все это являлось достаточным основанием, чтобы начать активные действия против Белграда. Как и следовало ожидать, Конрад фон Хётцендорф предложил немедленно начать военные действия против Сербии. Но дипломаты были несколько осторожнее: война могла быть необходимой и даже желательной, но прежде чем ее начать, нужно заручиться общественной поддержкой и согласием со стороны главного союзника Австро-Венгрии — Германии. Первый вопрос вскоре разрешился сам собой: как уже говорилось, не все обожали Франца Фердинанда, но многие видели в нем будущего спасителя империи. Убийство его и Софии вызвало широкое негодование. Их смерть в Сараево от рук террористов, признавшихся в своих связях с должностными лицами Сербии, настроила общественное мнение против Белграда. Более того, открытое ликование произошедшим убийством на страницах ряда изданий сербской прессы еще больше распалило австрийскую общественность. Когда после их появления Вена выразила протест, сербский премьер-министр Пашич ответил, что он не может вмешиваться в дела свободной прессы, только если она не занимается открытой «революционной пропагандой» или «lèse-majesté» (фр. оскорбление монархов. — Прим. пер.) сербского трона. Но эта отговорка не удовлетворила Вену: получалось, что Пашич будет действовать, если белградские газеты напечатают что-то против сербского короля, но радостные статьи об убийстве наследника Австро-Венгрии считались приемлемыми. Все это способствовало тому, как отмечал британский посол в Вене сэр Морис де Бунзен, что только росло взрывоопасное настроение в обществе. Он сообщал, что в стране зрело чувство, что Австрия «теряет свое положение великой державы, если она проглатывает любую чепуху, которую предлагает ей Сербия».

Теперь Австрии нужно было узнать реакцию Германии на случай возможного конфликта с Сербией. С этой целью Франц Иосиф писал кайзеру страстные, осуждающие письма: «Эта орда криминальных агитаторов в Белграде… Кровавое дело было работой не одного человека, но хорошо спланированным заговором, нити которого тянутся в Белград. Хотя не представляется возможным полностью доказать соучастие правительства Сербии, никто не может усомниться в том, что его идея объединения южных славян под сербским флагом несомненно поощряет такие преступления, как и в том, что сложившаяся ситуация представляет угрозу для моего Дома и нашей страны. — И добавлял: — Задачей, стоящей перед моим правительством, я вижу изоляцию и ослабление Сербии».

Возмущение убийством своего друга и отношение к Сербии как к нации бандитов подтолкнули Вильгельма II на согласие с планируемыми действиями Австрии. Необходимо было быстро разделаться с беспокойной балканской страной. Все должно было быть сделано до того, как какая-нибудь другая страна сумела бы выдвинуть свои возражения или вмешаться. Он сказал, что это «чисто австрийские дела» и в них не должны фигурировать немецкие военные. Кайзер не планировал войну, но, скорее, был готов поддержать ограниченное военное вторжение, призванное, среди прочего, разоблачить членов сербского правительства, помогавших заговорщикам. Он был уверен, что Россия не заступится за Сербию, так как «царь не поддержит» королевских убийц. Сербия тогда будет вынуждена принять требования Австрии, и вопрос решился бы в течение нескольких дней.

Но Австрия затягивала развитие событий. Чиновники в Вене потратили около двух недель за спорами и составлением списка формальных требований, которые предстояло выдвинуть Сербии. Составленный документ не был, как это часто представляют, ультиматумом, предполагающим начало военных действий в случае отказа. Скорее, австрийская нота была демаршем — формальным перечнем требований к Сербии, с указанием отводимого на их выполнение времени и угрозой разрыва дипломатических отношений в случае отказа.

Все, включая должностных лиц в Белграде, знали, что это должно было произойти. Через свои дипломатические каналы Сербия дала понять, что ее сотрудничество будет ограниченным. За неделю до того, как пришла эта нота, Белград распространил заявление, в котором сообщалось, что любые требования создания единой австро-сербской комиссии по расследованию будут отклонены; что подозреваемые в причастности к убийству не будут переданы Австрии; что будут игнорироваться любые требования прекратить работу националистических обществ и что будут отклонены любые требования введения цензуры относительно печатных изданий, приветствовавших убийство, так как это будет означать «иностранное вмешательство во внутренние дела». Несколькими днями спустя Пашич предупредил членов сербских дипломатических миссий, что их страна «никогда не согласится на выполнение требований, направленных против достоинства Сербии, и что это неприемлемо для любой страны, которая дорожит и сохраняет свою независимость».

В шесть часов вечера в четверг австрийский министр в Белграде передал демарш министру финансов Сербии. После краткого изложения доказательств того, что убийство было спланировано в Белграде при участии сербских официальных лиц, он представил десять выдвинутых требований. К этим требованиям относились: запрещение всех публикаций с антиавстрийской пропагандой; ликвидация сербских националистических обществ, пропагандирующих применение насильственных мер против Австрии; запрещение антиавстрийской пропаганды в сербских образовательных учреждениях; увольнение всех военных и гражданских чиновников, поддерживающих антиавстрийскую пропаганду; запрещение всех призывов за объединение Сербии и Боснии; совместное расследование убийства и арест всех подозреваемых в причастности к нему; немедленный арест Танкосича и Цигановича; Сербия гарантирует, что будет прекращена незаконная переправка в Боснию через ее границу оружия и взрывчатых веществ и предпринимает меры по наказанию официальных лиц ее пограничной службы, оказавших содействие в переправке через границу заговорщиков; официальные сербские лица предоставляют объяснение своих антиавстрийских высказываний; правительство Сербии предоставляет доказательства того, что выполнило все указанные выше требования. В примечании к документу приводились полученные от заговорщиков показания и содержалось требование предоставить ответ на вручаемую ноту не позднее 18.00, субботы, 26 июля.

Конечно, список выглядел внушительным и устрашающим. Сэр Эдуард Грей, министр иностранных дел Великобритании, охарактеризовал его как «самый грозный документ из всех, что мне приходилось видеть, направленный от лица одного государства другому независимому государству». Но в ретроспективе, если не брать в расчет нереально короткий срок, данный на ответ, требования Австрии нельзя было считать необоснованными. На территории Сербии готовились террористические группы, а антиавстрийская пропаганда велась в школах и на страницах газет. Члены военной элиты и представители разведки вооружали и обучали террористов; сербские чиновники помогли террористам пересечь границу с Боснией, а членам сербского правительства, включая премьер-министра, было заранее известно о готовящемся заговоре. Пашич поставил вопросы личной безопасности и своего переизбрания на второй срок над проблемой дальнейшей судьбы своей страны. Сербия могла предотвратить совершение этого убийства, но позволила ему произойти и намеренно предоставила Вене лишь двусмысленные предупреждения о возможной опасности визита в Сараево. «Если правительство не в силах обеспечить исполнение закона в пределах своей собственной территории, если не может предотвратить использование своей территории для нанесения вреда другим странам — тогда оно теряет право на собственный суверенитет», — отмечал историк Дэвид Фромкин.

Сербский кронпринц Александр, выступающий в роли регента при своем отце, сразу же довел до России текст ультиматума. «Требования, содержащиеся в Австро-Венгерской ноте, — телеграфировал он царю Николаю II, — являются крайне унизительными для Сербии и несовместимы с ее достоинством независимого государства». Добавив, что его страна рассмотрит только основные пункты этих требований, он обратился к «благородному славянскому сердцу» царя и попросил его приехать для защиты Сербии «как можно скорее». В течение дня пришел ответ. Наследный принц «мог быть уверенным», писал царь, что «Россия ни в коем случае не останется безучастной к судьбе Сербии». Заручившись этими заверениями, Белград решил рискнуть. Сыграли свою роль и политические соображения: через месяц в Сербии должны были состояться выборы, и Пашич не мог позволить, чтобы его рассматривали как слабого политика, уступившего Австрии.

Ответ, который был передан в австрийское правительство около 18.00 25 июля, представлял собой настоящий шедевр неопределенности. В истории его обычно изображали как капитуляцию Сербии — были приняты все пункты ультиматума, кроме двух. Но в действительности, как указывает Фромкин, «и сами историки уже не очень-то верят в это». В сербском документе умышленно двусмысленным языком притворно сообщалось, что Сербия не знала о готовящемся заговоре; заговорщики, еще будучи в Сербии, лгали о своих будущих планах; Сербия только частично соглашалась с некоторыми из выдвинутых требований и отвергала все остальные. Только два пункта из выдвинутых Австрией обещалось исполнить. Что же касалось остальных восьми требований — они были переписаны намеренно туманным языком или отвергнуты. Видя все это, австрийский министр в Белграде признал сербский ответ неудовлетворительным и объявил о разрыве дипломатических отношений. Этим же вечером в половине седьмого сотрудники посольства сели на поезд, отходящий в Вену, и покинули страну.

Ответ Сербии был тщательно подготовлен и направлен на оттягивание времени, и, вооружившись заверениями о поддержке со стороны России, Белград ожидал возможного начала боевых действий. За день до этого ответа Йованович сообщил французскому послу в Вене, что Сербия «полностью готова к оказанию сопротивления». Сербская армия, сказал он, достаточно сильная, и его страна рассчитывает на восстание славян против империи Габсбургов, если Австрия нападет на Сербию. За три часа до того, как был доставлен ответ на ультиматум, Сербия стала первой страной, начавшей мобилизацию против Австрии. В то же время, и, вероятно, не случайно, Россия тайно также объявила частичную мобилизацию. Позднее, чтобы скрыть этот факт, документы были сфальсифицированы, и все было представлено так, что такой приказ поступил на день позже.

Все эти воинственные движения активизировали давление, оказываемое на Франца Иосифа. Остается неясным, как именно он представлял себе дальнейшее развитие событий. Может быть, он считал, что Австрия сможет провести ограниченные боевые действия против Сербии, которые смогут остановить антиавстрийскую пропаганду и террористическую деятельность? Или он не понимал, что система альянсов, сложившая в Европе, рано или поздно приведет к началу континентальной войны? Император скорее всего колебался, но вечером 25 июля все же подписал приказ о мобилизации. Поступая таким образом, он боялся, что это станет началом конца для Австрии. «Если монархия должна погибнуть, — прокомментировал он с горечью, — пусть она хотя бы погибнет достойно». В течение десяти дней вся Европа была втянута в роковую войну.

Когда началась война, молодые люди, чьи действия ускорили наступление катастрофы, сидели за решеткой, ожидая суда. Боснийский закон даровал им жизнь за жизни, которые они взяли у Франца Фердинанда и Софии: они были несовершеннолетними и согласно законам страны не могли быть подвергнуты смертной казни даже за убийство. Понимание этого позволило Принципу и его товарищам вести себя с некоторой долей презрения во время судебного слушания, которое наконец состоялось в 1914 г. в импровизированном зале суда, устроенном в казармах Филипповича в Сараево.

Трибунал из трех судей выносил решение об их виновности или невиновности. Заговорщики признались в совершенном, но отрицали, что чиновники Белграда знали о готовящемся заговоре и способствовали его организации. «Я не чувствую себя преступником, — заявлял Принцип, — но человеком, который уничтожил зло». Он утверждал, что гибель Софии была несчастным случаем. Все это звучало не очень убедительно. Принцип совершил свои роковые выстрелы в течение нескольких секунд; он стоял менее чем в пяти футах от автомобиля, со стороны, где сидела София, и не мог ее не видеть. И действительно, он даже признался, что немного помедлил после того, как встретил взгляд Софии.

Грабеч также признал свою вину, но настаивал на том, что убийство «было одним из величайших событий в истории». Чабринович сначала высказывался в духе своих друзей: «Мы знали, что Франц Фердинанд был величайшим врагом всех славян». Но потом он дрогнул: «Для всех нас это было очень печально, потому что мы не знали, что Франц Фердинанд был и отцом. Мы все были очень тронуты, когда услышали о последних словах, что он сказал своей жене. — Затем, понизив голос, он добавил: — Я в смирении приношу свои извинения детям наследника и прошу их простить нас». Но для Принципа это было уже слишком, он вскочил со своего места и выкрикнул, что Чабринович не говорил с ним об этом. «Мне нечего сказать в свою защиту», — добавил Принцип вызывающе.

Трибунал вынес свое решение. Принцип, Чабринович и Грабеч были приговорены к двадцати годам заключения. Данило Илич и Чубрилович как совершеннолетние были приговорены к смертной казни через повешение; Попович получил 13 лет.

Трое молодых людей, которые так неосторожно изменили мир, провели свои последние годы в тюрьме Терезиенштадта, в Богемии, в очень суровых условиях, что, несомненно, усилило туберкулез, от которого они страдали. Грабеч умер от болезни в октябре 1916 г. Принцип прожил дольше, несмотря на свою попытку повеситься с помощью полотенца. Он до последнего настаивал на том, что его поступок был великой войной и не имел ничего общего с убийством: врач, который бывал у Принципа, отмечал, что он «не чувствует себя ответственным за произошедшую катастрофу». Туберкулез нанес сокрушительный удар по здоровью в последние годы его жизни: к моменту его смерти 28 апреля 1918 г. его левая рука была ампутирована, а его вес составлял меньше девяноста фунтов.

Неделько Чабринович умер первым из троих, но прежде в тюремной камере разыгралась примечательная сцена. София, Макс и Эрнст не были в сараевском суде, но слышали об извинениях, которые принес Чабринович. В порыве великодушия, которое было расценено ледяным Императорским двором как позор, София и Макс написали молодому убийце письмо; только Эрнст отказался подписывать его. Иезуит отец Антон Пунтигам, который принимал участие в совершении последнего обряда над Францем Фердинандом и Софией, отнес письмо в тюрьму Терезиенштадта и передал его Чабриновичу. София и Макс писали о том, что узнали, что молодой заговорщик выразил сожаление о своем поступке и принес свои извинения. Его совесть могла быть спокойна: они полностью простили ему его участие в заговоре и его часть вины в смерти их родителей.

В здании суда. Гаврило Принцип сидит в центре в первом ряду

23 января 1916 г. София, Макс и Эрнст получили известие о том, что Чабринович умер. В их поступке просматривалась глубокая вера в Бога и тот оптимистический настрой, в котором старались воспитывать их родители. Они всегда знали, что их жизнь будет нелегкой. Как морганатическим потомкам предполагаемого будущего императора Австрии, Софии, Максу и Эрнсту было уготовано существование в тени. Пропасть общественного признания отделяла их вместе с матерью от сверкающей вселенной их отца. Франц Фердинанд и София вооружили их прагматическим оптимизмом, который должен был помочь им выжить в мире, в котором они никогда не были признаны как Габсбурги.

В том, что они заслужили сочувствие, не сомневался никто. Племянница Софии Элизабет де Байллет-Латур изливала свое горе по «этим бедным, нежным детям» в письме королеве Марии. София, Макс и Эрнст, писала она, были «воспитаны в постоянном контакте со своими родителями и даже со слишком большим вниманием! Они никогда не знали боли, всегда были окружены прекрасным, любовью, заботой и нежностью. Их дом был именно таким, как часто описывается в книгах. И вот сейчас они оказались в полном одиночестве, а их реальность разбита. Маленькие жизни до случившегося были наполнены только одним: любовью и нежной заботой отца и матери. Они даже не знают, кто они есть теперь, и никто не понимает их, таких чувствительных, ранимых и сострадательных маленьких детей».

Две пули того рокового воскресенья лишили почти тринадцатилетнюю Софию, двенадцатилетнего Макса и десятилетнего Эрнста юношеской наивности. Теперь они оказались лицом к лицу с неизвестностью. Они прибыли на похороны своих родителей в Артштеттен, но потом вернулись в Хлумец. 4 июля 1914 г. поездом они прибыли в Вену. В Шёрнбрунне они второй и последний раз в своей жизни встретились с императором для краткой и формальной беседы. «Франц Иосиф, — комментировала правнучка Франца Фердинанда принцесса София, — был не очень отзывчивым человеком, поэтому встреча получилась достаточно прохладной». Приняв от него соболезнования, трое сирот никогда больше его не видели.

Новая вселенная скоро дала о себе знать. Распространялись слухи о жадности Франца Фердинанда и ходили преувеличенные рассказы о том, что он умер в долгах. Но он не был разорившимся: его поместье было достаточно богатым, но и реальных денег, после оплаты задолженостей по предыдущим кредитам банка, почти не осталось. По соглашениям 1907 г. наследство Эсте, а также различное наследство Модены в Вене и Италии переходили к эрцгерцогу Карлу. Надеясь обеспечить детей, юрист Франца Фердинанда выставил на продажу в Вене его имперскую коллекцию, состоявшую из экспонатов народных промыслов и художественных ценностей. Это принесло около 500 000 крон (около $2,5 млн. в цифрах 2014 г.), которые Ярослав Тун, назначенный душеприказчиком своего покойного зятя, оперативно оформил на троих детей-сирот. Большая часть недвижимости, в том числе Конопишт, Артштеттен, Лёллинг и некоторое имущество в Вене, наследовал Макс. Эрнст получил Хлумец и, так же как и София, некоторые финансовые активы. Как и раньше, отсутствие денежных средств означало постоянные проблемы: расходы на содержание поместий, выплата заработной платы и пенсий быстро истощала имеющиеся средства. В конце концов Франц Иосиф назначил им ежегодную стипендию в размере 400 000 крон ($ 2 млн. на 2014 г.).

Принц Тун и его жена Мария делали все возможное, чтобы окружить Софию, Макса и Эрнста любовью и вниманием; то же делала и их тетя Генриетта, которая стала им как вторая мать. София приводила в пример цыплят, которые лишились родителей и были взяты под опеку другой курицей, с явной аллегорией на их любимую тетю. Генриетта, как вспоминала внучка Макса, принцесса Анита, «пыталась успокоить детей после этой страшной драмы». Особенно нуждался во внимании и заботе Эрнст. Депрессия, потеря аппетита и частые болезни характеризовали годы, которые он провел после убийства родителей. Но в конце концов приспособляемость молодости и религиозная вера снова укрыли их души в защитный кокон, созданный не без помощи их родственников. Определенно, несмотря на постигшую их трагедию, «они должны были иметь счастливое детство», и Генриетта делала все, чтобы окружить их вниманием и поддержкой.

Дни проходили спокойно и в Вене, и в Артштеттене, но трое детей предпочитали проводить основную часть своего времени в Конопиште, который они считали своим настоящим домом. Частные репетиторы продолжали их учить: Макс и Эрнст готовились к экзаменам в венском Schöttengymnasium. Опровергая ходившие слухи о том, что Франц Фердинанд и София были тяжелыми работодателями, большинство их бывших работников и членов их семей остались и посвятили свою службу их детям, несмотря на некоторые финансовые затруднения. Безжалостный Монтенуово сообщил верному Яначеку, что его хозяин мертв и теперь он не мог считаться сотрудником императорской семьи. Он не только не мог больше рассчитывать на зарплату из Вены, но ему не стоило надеяться и на пенсию. Но Яначек не был сломлен этим бездушным решением и последовал за Максом, Эрнстом и Софией в Конопишт.

Конопишт оставался оплотом спокойствия во все более беспокойном мире. Европа сотрясалась в конвульсиях, множество молодых людей умирали в окопах и под градом артиллерийских снарядов. Но на расстоянии миллионов миль от этого, в удаленном лесистом уголке Богемии все так же благоухал розарий. Первые сироты войны, санитарные поезда, переполненные транспорты, увозящие солдат на верную смерть, появление продуктовых карточек… Европа менялась в результате хаоса, развязанного в Сараево.

Эрцгерцогиня Мария Тереза предвидела, к чему все это могло привести. Беспокоясь о судьбе своих пасынков, она решила, что пришло время обратиться к кайзеру. В июне 1914 г. кайзер и Франц Фердинанд провели два дня в Конопиште, любуясь розами и обсуждая стратегические альянсы, а также размышляли о будущем Макса. Война всегда приносила передел границ, и теперь идея Вильгельма II о том, что Макс может однажды стать правящим великим князем независимой Лотарингии, уже не казалась пустой болтовней за чашечкой чая. В 1916 г. Мария Тереза написала кайзеру письмо, мягко напомнив ему о той его идее, надеясь таким образом обеспечить детям безопасное будущее. Те историки, которые утверждают, что Вильгельм даже не потрудился дать на него ответа, не правы. Ему по-прежнему нравилась эта идея, но обстоятельства текущего момента сделали невозможным осуществить ее единоличным решением. Такой документ должен был подписать ряд официальных лиц, и вряд ли было возможно что-то решить до окончания войны. Мечта о новом великом княжестве пала жертвой политической целесообразности.

21 ноября 1916 г., после почти шестидесяти восьми лет пребывания на троне, в возрасте восьмидесяти шести лет умер Франц Иосиф. Одним из первых решений нового императора Карла стало увольнение Монтенуово. Затем он попытался исправить причиненный им вред. В 1915 г. Ярослав Тун представил императору предложение ввести новый герб для княжеского дома Гогенбергов, но Франц Иосиф отказал в предоставлении такого отличия детям его погибшего племянника. Карл оказался более сговорчивым, утвердил новый герб и повысил Макса до звания герцога, закрепив за Домом Гогенбергов право быть наследственными пэрами империи. Карл также стремился обеспечить будущее детей. После некоторых обсуждений он принял решение ликвидировать ежегодную стипендию, которую они получили из имперской казны, и взамен нее пожаловал им два доходных имения: старые охотничьи усадьбы Радмер и Айзенэрц с окружающими их лесами, богатыми дичью и древесиной. Что бы ни произошло в будущем, поступок Карла обеспечивал детей Франца Фердинанда и Софии вне зависимости от судеб имперской Австрии.

Карл проявил почти сверхъестественное предчувствие — через шесть месяцев империя Габсбургов оказалась на пороге катастрофы. Будучи глубоко религиозным человеком, Карл оказался несчастным императором — война, которую он унаследовал, глубоко противоречила его внутренним стремлениям. Его пацифистские наклонности, собственно говоря, его и погубили. К весне 1918 г. нехватка продовольствия, забастовки и волнения принесли свои плоды: русская революция смела правящую династию Романовых и Америка вступила в войну. Все это стало очень зловещим сигналом для центральных европейских держав. Надеясь спасти свою страну от ненужного кровопролития и свой престол от судьбы Романовых, Карл безуспешно попытался заключить сепаратный мир. Когда сведения об этом стали известны общественности, он все отрицал, но публикация его писем лишь изобличила его ложь и подогрела недовольство монархией.

В ноябре все подошло к своему концу: миллионы смертей, последовавшие за Сараево, нужно было остановить. В Берлине наступил хаос: 10 ноября накануне заключения соглашения о перемирии, прекратившем войну, кайзер Вильгельм II отрекся от престола и бежал в Голландию. Вена гудела, как растревоженный улей. 11 ноября члены правительства и военные чины прибывали во дворец Шёрнбрунн. Все настаивали на том, что Карл должен последовать примеру кайзера и отречься от престола. Услышав это, его жена Цита пришла в ужас. «Король не может отречься от престола! — настаивала она, — он может быть только низложен». Карл, спровоцированный своей женой, подписал документ, в котором он устранялся от дел управления государством, но не отказывался от престола и заявлял, что хотел бы снова вернуться в один прекрасный день.

Этот день никогда не настал. Австрия провозгласила себя республикой и, подобно гордым Габсбургам, русским Романовым и германским Гогенцоллернам, пала жертвой истории. София, Макс и Эрнст пережили многое: непростую жизнь в тени трона и смерть своих родителей, тяготы войны. Теперь, когда ушел их императорский покровитель и страна, в которой они родились, канула в забвение, они могли только гадать, какое будущее им уготовано.

Падение династии Габсбургов разрушило старые и привычные связи, удерживающие архаичную империю. Разрозненные народы и провинции, ранее привязанные к Вене только в силу сложившихся традиций и давних завоеваний, начали отделяться. Мало кто мог представить себе империю без Франца Иосифа, как и переход от монархии к республике. Однако революция оказалась более милосердной к Габсбургам, в отличие от их российских коллег, приговорив их к изгнанию, а не к смерти.

Официальный запрет для любого Габсбурга находиться на территории страны, если он не отказался от претензий на уже несуществующий трон, никоим образом не коснулся Софии, Макса и Эрнста. Они никогда не были Габсбургами, и новое правительство признало отречение 1900 г., сделанное Францем Фердинандом относительно их троих. И когда статус Габсбургов был упразднен, а их имущество национализировано, это никак не коснулось Софии, Макса и Эрнста.

По-другому все обстояло в Богемии. 28 октября 1918 г. новое государство — Чехословакия провозгласило свою независимость от Австрии — тревожный сигнал для Гогенбергов в Конопиште. Новое правительство страны сначала отдало недвижимость под «защиту» нового администратора, который проводил большую часть своего времени за инвентаризацией имущества замка. По мере того как рос чешский национализм, росло и негативное восприятие Габсбургов как бывших оккупантов страны. Пражские газеты потчевали своих читателей историями о якобы скупости Франца Фердинанда и Софии и жестоком отношении к своим слугам. Никакое преувеличение не считалось абсурдным. Одной из самых популярных небылиц была печально известная история, названная британским журналистом Генри Уикхэмом Стидом «Пакт Конопишта». Утверждалось, что в июне 1914 г. эрцгерцог и кайзер Вильгельм II встречались в замке, чтобы спланировать большую войну. Идея впервые была опубликована в 1916 г., но стала активно продвигаться в 1919 г., когда многие пропагандисты союзников применяли ее для того, чтобы возложить всю вину за развязывание войны на Австрию и Германию. Новое чешское правительство тоже использовало эту историю. В Конопишт приехали официальные лица из Праги и проводили целые дни в поисках звукоизолированных комнат в замке, где, как они настаивали, эрцгерцог и кайзер договорились о начале войны.

Никаких следов этих фантазий обнаружено не было, но растущая истерика, обвиняющая Франца Фердинанда и его династию во всех бедах страны, заставляла обитателей Конопишта чувствовать себя все более неуютно. Сначала это были только мелкие неприятности, доставляемые администратором, присланным из Праги. Но вскоре местные жители захватили парк, бродили под окнами замка, размахивая чешским флагом, и доставляли массу неприятностей. Учитывая то, что происходило на газетных страницах, на которых все больше разжигалась вражда к эрцгерцогу и его семье, сестра Софии Генриетта, которая приехала в Конопишт, чтобы заботиться о детях, больше беспокоилась об их безопасности. Смутные времена наступили для всех членов королевских семей по всему континенту: мстительность толпы иногда принимала устрашающие формы. Насилие унесло жизни родителей. Не станут ли дети следующими жертвами?

Князь Ярослав Тун решил не искушать судьбу. После обсуждения сложившейся ситуации с Генриеттой он сказал, что лучшим для всех решением будет покинуть Конопишт и переехать жить к нему и его жене Марии в Дечин. Он поделился своим планом с графом Эрвайном Ностиц-Ринеком, чей брат Леопольд был женат на сестре Марии и Генриетты Каролине; они решили, что младший сын графа Фридрих приедет в Конопишт и заберет Генриетту, Софию, Макса и Эрнста в Дечин. Все должно было быть сделано незаметно, чтобы не насторожить чешских властей. Граф Фридрих прибыл в замок в первую неделю апреля 1919 г., якобы для того, чтобы повидаться со своими дальними родственниками. Он даже записал свое имя в книге посетителей в холле, не подозревая, что стал последним частным гостем в Конопиште.

Но 16 апреля 1919 г., еще до того как граф Фридрих увез Генриетту и детей в безопасное место, чешское правительство начало действовать. Оставалось еще пять месяцев до окончательного утверждения и ратификации Сен-Жерменского мирного договора, который разделил старую империю Австро-Венгрию и провозгласил новую чешскую нацию, а в Праге уже решили отказаться от соблюдения юридических тонкостей и объявили о конфискации всего бывшего имущества Габсбургов. Решение не было таким уж уникальным: так поступили и в Австрии. Чешское правительство, игнорировав и факты, и существующие правила, заявило о том, что София, Макс и Эрнст — Габсбурги, а следовательно, Конопишт и Хлумец подлежали изъятию.

Оправдывая свои действия, Прага ссылалась на статью 209 Сен-Жерменского мирного договора. Но в апреле 1919 г. этот договор еще не вступил в силу; соглашение было подписано и ратифицировано только 10 сентября. Чешское правительство, по всей видимости, решило, что проще действовать незаконно, чем придерживаться буквы закона. Оно не стало дожидаться сентября. Сама статья 209 была достаточно однозначной. Согласно этой статье, легально подлежала изъятию «совместная собственность Австро-Венгерской монархии, а также собственность Короны и частная собственность бывшего правящего Дома Австро-Венгрии».

Написано было достаточно однозначно. Конопишт и Хлумец никогда не принадлежали Габсбургской короне. Конопишт был оплачен из частных фондов; Хлумец не являлся собственностью Габсбургов, а достался Францу Фердинанду как часть наследства Эсте. К 1916 г. оба владения юридически принадлежали наследникам эрцгерцога, Конопишт — Максу, а Хлумец — Эрнсту. Они оба были частными лицами. Не было никакого правового прецедента, чтобы можно было оправдать маневр, расценивающий их как Габсбургов. Прага всегда признавала отречение Франца Фердинанда 1900 г., но теперь стало утверждаться, что отречение было лишь семейным соглашением, никак не соответствующим австро-венгерскому законодательству. Но даже парламент империи признал отречение, и признал его юридически действительным. Никто из детей Франца Фердинанда не мог принадлежать к императорской фамилии. Если бы все же это было так, то после смерти Франца Иосифа в 1916 г. Макс, а не Карл, стал бы новым императором.

Князь Тун сразу же опротестовал экспроприацию, но чехословацкое правительство отказалось отступать. Обращение в Гаагу также не принесло результатов, а просьбы к союзникам, подписавшим Сен-Жерменский договор, были встречены холодным равнодушием. Подписавшие договор по идее становились ответственными за выполнение его положений, но никого, похоже, не волновало то, что чехословацкое правительство действовало незаконно. Победоносные союзные правительства лишь бесконечно повторяли ложь о «Пакте Конопишта» и испытывали очень мало сочувствия к побежденным державам, и еще меньше — к семье Франца Фердинанда. Друг эрцгерцога граф Портленд обратился к британскому министру иностранных дел с просьбой лично поговорить с президентом Чехии Томашем Масариком. Масарик заверил министра, что Макс и Эрнст вскоре будут признаны владельцами этих двух поместий, только их территории будут уменьшены в пользу государства.

Это обещание позволило Праге выиграть время, но чешские чиновники так и не сдержали своего обещания. Аргументы, выдвигаемые Туном, по всей видимости, все же беспокоили их, и спустя более чем год продолжающихся оспариваний чехословацкое правительство решило действовать в одностороннем порядке. В 1921 г. премьер-министр Эдвард Бенеш провел через парламент законопроект, который должен был залатать дыры в правовом вопросе по этому делу. Игнорируя точную формулировку статьи 209 Сен-Жерменского мирного договора, этот новый закон причислял к подлежащей конфискации собственности и собственность «Франца Фердинанда и его потомков», независимо от их морганатического статуса. Эти лингвистические манипуляции не только игнорировали положения договора, но и тот факт, что с 1916 г. Конопишт и Хлумец принадлежали Максу и Эрнсту как частным лицам.

Продолжающиеся протесты уже не могли ничего изменить. 16 апреля 1919 г., в день, когда чешское правительство экспроприировало всю собственность Габсбургов, без предварительного предупреждения Прага выгнала из Конопишта Софию, Макса и Эрнста. Администратор замка дал им лишь несколько минут на то, чтобы собрать вещи. С собой им было разрешено взять лишь небольшой чемодан, с одеждой и учебниками. Когда Макс попытался взять с собой две семейные фотографии, висевшие в его спальне, ему грубо сказали, что эти предметы ему уже больше не принадлежат. Детские игрушки, одежда, фотоальбомы, письма, дневники, мундиры Франца Фердинанда и ювелирные украшения Софии — все это было потеряно, в одночасье став государственной собственностью, хотя это и не помешало жене и дочери Масарика приходить в замок и забирать то, что казалось им ценным. Меха Софии исчезли в руках Гертруды Масарик, в то время как ее дочь, по всей видимости, взяла из конюшни изящное седло, последний подарок эрцгерцога и эрцгерцогини Софии. Прежде чем дети уехали, их багаж был снова осмотрен, чтобы убедиться в том, что они не взяли с собой ничего представляющего ценность для чехословацкого правительства. То немногое, что они взяли с собой, осталось единственным напоминанием об их доме. Им даже было запрещено путешествовать по стране, навещать родственников или приходить на похороны без специального разрешения от правительства.

Конопишт и Хлумец обеспечивали основную часть дохода Софии, Макса и Эрнста; теперь они были потеряны. По общепринятым стандартам нельзя было сказать, что они остались нищими: рента от дворца на Рейснерштрассе и многоквартирный жилой дом в Вене плюс доходы от небольшого бизнеса по продаже леса из Радмера. Эти активы, правда, не давали сразу реальных наличных денег, учитывая еще и инфляцию, царящую после войны, что также доставляло определенные сложности. Но этот старый богемский замок боготворили в их семье. Конопишт был их домом, и София, Макс и Эрнст никогда не переставали оплакивать его потерю. «Воспоминания об этом разрушенном рае детства, — вспоминал сын Макса Альбрехт, — всегда сильно волновали его».

София, Макс и Эрнст после изгнания из Конопишта проводили свое время в Дечине, Вене и Артштеттене. Старый замок над Дунаем в действительности никогда не был для их семьи домом. В нем можно было достаточно приятно проводить несколько недель каждое лето. Но Максу, как рассказывал его сын герцог Георг, «никогда не нравился Артштеттен». Замок в значительной мере оставался незнакомым местом, в церковной крипте которого были погребены их родители, и с ним не были связаны счастливые воспоминания, как с Конопиштом.

Тети и дяди постарались, чтобы в жизни детей появились новые счастливые воспоминания. Эрцгерцогиня Мария Тереза привносила в жизнь Софии, Макса и Эрнста утешающее и стабильное влияние. «Я очень хорошо помню теплые отношения моего отца с его двоюродной бабушкой и ее дочерью», — рассказывал сын Макса Альбрехт. Эрцгерцогиня была той, кто объединял Гогенбергов и сосланных Габсбургов. Карл бежал из Австрии в 1918 г. и коротал свои последние годы в вынужденной эмиграции, пока преждевременно не скончался в Мадейре в 1922 г. Так как он никогда официально не отрекался от престола, то формально так и оставался императором; после смерти Карла его юный сын эрцгерцог Отто унаследовал мантию Габсбургов. Благодаря эрцгерцогине Марии Терезе связь между ее внуками Гогенбергами и бывшей императорской семьей всегда оставалась достаточно тесной. София, Макс и Эрнст без вопросов приняли старые имперские мечты: в них Отто всегда занимал место законного императора, и они неизменно обращались к нему «Ваше Величество».

Дети, осиротевшие в результате сараевских событий, стали уже молодыми людьми и начали выбирать свои пути в этом мире. София первой из них вышла замуж. Хотя они и встречались очень редко, на нечастых семейных праздниках, она разглядела что-то очень привлекательное в своем дальнем родственнике, графе Фридрихе Ностиц-Ринеке, еще когда он приезжал в Конопишт весной 1919 г. Отважный молодой чешский аристократ защищал их и безуспешно пытался спасти до наступления катастрофы. В тот день, когда они покидали свой дом, он был рядом с ними, охраняя Софию, Макса, Эрнста и Генриетту от националистически настроенных толп людей в парке, пока они не добрались до князя Туна. Их романтические отношения быстро расцвели, и 8 сентября 1920 г. Фридрих женился на Софии. Небольшая свадебная церемония состоялась в замке князя Туна в Дечине. Теперь как жене чешского гражданина Софии было разрешено повторно въехать в страну и зажить тихой частной жизнью в поместьях ее мужа, Фалькенау и Генрихсгрюн. У них родились четверо детей: Эрвейн, названный в честь отца мужа, появился на свет в 1921 г.; второй сын — в 1923 г. и был назван Францем, в честь погибшего эрцгерцога. Позднее появились Алоис в 1925 г. и София в 1929 году. Теперь она виделась с Максом и Эрнстом все реже и реже: чешское правительство по-прежнему настаивало на том, что братья не могут въехать в страну без специального разрешения правительства.

Вскоре после свадьбы Прага разрешила Софии посетить Конопишт. Это были очень странные ощущения. Замок был открыт для посещений, и она находилась в своем бывшем доме вместе с другими туристами. Сжалившись над ней, власти разрешили Софии забрать некоторые личные вещи из ее бывшей комнаты, но не было разрешено забрать фотоальбомы, письма и дневники ее родителей. Правительство продолжало настаивать на том, что даже за эти символические предметы потомки Франца Фердинанда должны заплатить, так как и они сыграли свою роль в создании плана большой войны.

Закрутились и неприятные слухи о якобы незаконнорожденных детях Франца Фердинанда, поставив Макса и Эрнста в пикантную ситуацию. Курт Хан, чья мать отозвала свой иск к Францу Фердинанду в обмен на финансовую компенсацию, неоднократно грозил подачей нового судебного иска. В 1915 г. он купил себе автомобиль Mercedes и послал счет за него попечителям детей эрцгерцога; получив еще больше денег в 1917 г., Курт так и не отказался от своих претензий. Так как было известно, что Гогенберги обладали теперь достаточно ограниченными материальными ресурсами, он обратил свое внимание на сосланную императрицу Циту, угрожая ей опубликовать свои скандальные воспоминания, если она не заплатит за его молчание. Хотя этот неуклюжий шантаж только дискредитировал Хана, Макс переживал из-за постоянных угроз этих публикаций и возможности нового судебного иска. Не видя способа разрешить эту ситуацию и к тому же предполагая, что все это действительно могло оказаться правдой, Макс разрешил сделать денежный перевод Хану. Но мнимый сын эрцгерцога был не таким человеком, чтобы хранить молчание. В 1939 г. Хан снова безуспешно попытался выиграть иск в суде по имуществу эрцгерцога; он даже сменил свое имя на Франц Фердинанд Хан перед тем, как умер в Бадене 17 октября 1942 г.

Больше повезло Максу с Генрихом Жонке, который также утверждал, что Франц Фердинанд был его отцом. Доказательства не были убедительными, но Франц Фердинанд осуществлял достаточно солидные платежи матери Жонке. Согласно авторитетным мнениям, Жонке был психически неуравновешенным человеком, что позволило ему даже уклониться от военной службы, но он сам постоянно утверждал, что Франц Фердинанд был его отцом. В 1919 г. он попытался издать книгу о эрцгерцоге, но не нашел заинтересованных издателей. После того как он женился и у него родился ребенок, Берта, его начали забывать. На этот раз Макс отказался платить какие-либо деньги. Когда наконец Жонке передал дело в суд, трибунал в Зальцбурге постановил, что его иск необоснован.

Герцог Макс Гогенберг сам тоже мог приложить усилия к вынесению этого решения: после завершения своего образования в Вене он переехал в Грац и получил докторскую степень в области права. Но вся эта история была достаточно неприятной, а Макс старался всячески избегать общественного внимания. Будучи спокойным и сдержанным, как и его мать, он устремился навстречу жизни и, сделав карьеру, обзавелся семьей. 16 ноября 1926 г. он женился на Елизавете, графине Вальдбург-Вольфег-Вальдзе, из древней и уважаемой семьи, которая признавалась Габсбургами равной для заключения брака. Супруги разделяли свое времяпровождение между Артштеттеном и апартаментами в Вене. У них родилось шестеро сыновей: Франц — в 1927 г., Георг — в 1929 г., Альбрехт — в 1931 г., Иоганнес — в 1933 г., Петр — в 1936 г. и Герхард в 1941 году.

Эрнст также незаметно ушел в частную жизнь. После окончания средней школы он пошел учиться лесному хозяйству, как и хотел его отец. Так как Хлумец был потерян, он сконцентрировал свои усилия, стараясь улучшить Радмер и Айзенэрц. Он женился последним из троих: 25 марта 1936 г. в Вене он взял замуж Марию-Терезу Вуд. Жена Эрнста, которую многие звали Мейзи (Maisie), была его дальней родственницей. Ее отец, британский дипломат, капитан Джордж Вуд, работал курьером в посольстве в Вене, где он познакомился и женился на венгерской графине Розе Лоньяи де Надьлонья Вашарош-Намени; ее мать была из Тосканской ветви Габсбургов, а в семейную линию ее отца входил второй муж наследной принцессы Стефании граф Элмер Лоньяи (Elmer Lónyay). В марте 1937 г. супруги отпраздновали рождение первенца. Сына назвали в честь его деда — Францем Фердинандом.

Но появление сына стало последней настоящей радостью Эрнста, прежде чем его мир перевернулся вверх дном. Как Макс, так и Эрнст не скрывали своих монархических симпатий и мечтали о восстановлении Габсбургского трона. Макс был почетным председателем организации Eisenen Ring («Железное кольцо»), которая ставила своей целью помощь в возвращении монархии под властью опального эрцгерцога Отто. Несколько раз в 1936 и 1937 гг. Макс открыто выступал с поддержкой этой идеи, и Отто удостоил его престижным орденом Золотого руна. Как истинный австрийский аристократ, он верил в эту идею и чувствовал себя обязанным помогать своему кузену в возвращении трона. Но Макс боялся и за будущее страны. Непрекращающееся военное бряцание оружием Адольфа Гитлера в Берлине приводило его в ужас; уже ходили разговоры о грядущем аншлюсе — объединении Австрии с Германией. Лучшим способом защититься от этого, как считали Макс и Эрнст, было усиление позиций Австрии под властью сильного и признанного лидера, такого как Отто.

Промонархические и антигитлеровские симпатии братьев не остались незамеченными в Берлине. Они оба открыто выступали против Германии и ее политики; когда плакаты Гитлера появились на стенах Вены, Эрнст в ярости сбрасывал их вниз. Гогенберги стали считаться врагами нацистского режима; Эрнст получал многочисленные угрозы расправы. Опасаясь того, что это действительно может случиться, весной 1938 г. они тайно отправили свои семьи из Вены, а сами инкогнито остановились в гостинице «Империал». Они обратились через капитана Вуда в британское посольство с просьбой о предоставлении им политического убежища. Британский посол Майкл Паларет менее чем с пониманием отнеся к этой просьбе, утверждая, что нацисты цивилизованные люди и не причинят вреда Гогенбергам. Он с неохотой все же предоставил Эрнсту, его жене и их сыну временное убежище в посольстве, но они пробыли там всего два дня, прежде чем снова оказались предоставленными самим себе, без всякой защиты.

12 марта 1938 г., когда они еще находились в своем временном убежище, немецкие войска с триумфом вступили в Австрию и Берлин объявил аннексию, Австрия стала частью немецкого рейха. Макс с Эрнстом пытались укрыться на территории отеля «Империал», но с приходом нацистов в город управляющий отелем попросил их немедленно уйти. Затем они пытались найти убежище на квартире капитана Вуда, стараясь скрыться под вымышленными именами. Но спустя всего четыре дня настойчивый стук в дверь прервал семейный ужин. Это было гестапо с ордером на арест Эрнста. Его антинацистская деятельность сделала его врагом государства, но его также ложно обвиняли и в смерти четырех шахтеров, работавших в окрестностях Айзенэрца, которые погибли по собственной неосторожности. На самом деле шахтеры не были его рабочими, но нацисты считали, что и самого обвинения будет достаточно для представления Эрнста преступником. Его арест в ту ночь поверг в состояние шока всю семью. Несколько дней спустя один друг Макса предупредил его, что гестапо придет и за ним, так как он выступал за возвращение Габсбургов на трон. Если бы Макс сбежал, его брата могли убить, и 18 марта он сам сдался немецким оккупационным властям. Два брата снова встретились уже в тюремной камере и подверглись жестоким допросам. Им не приходилось рассчитывать на суд, так как они считались врагами Третьего рейха. В ночь с 25 на 26 марта их вывели из тюремной камеры и затолкали в грузовик, который помчал их в неизвестном направлении по ночным улицам Вены.

Их привезли в концентрационный лагерь Дахау, расположенный в окрестностях Мюнхена. Максу было уже тридцать шесть лет, а Эрнсту почти тридцать четыре. Когда они попали в ад Дахау, они оба были высокого роста, с усами, и сложенные, как и их отец. Они всегда отказывались вспоминать о пережитом в концлагере кошмаре, даже со своими ближайшими родственниками. Но их молчание не могло скрыть тех травмирующих переживаний, что довелось им вынести.

После того как они прошли через Jourhaus Tor с их печально известным девизом «Arbeit Macht Frei» (нем. «Труд делает свободным». — Прим. пер.), Макса и Эрнста сфотографировали, забрали их немногочисленные пожитки и заставили молча стоять, пока их волосы грубо состригались. Затем их загнали голыми в общую душевую, а на выходе одели в полосатые робы. На тюремной одежде Макса был пришит зеленый треугольник, что означало, что он политический заключенный, Эрнст не носил никаких знаков отличия, что означало, что он обычный преступник. Гитлер лично распорядился о том, чтобы «Гогенбергские мальчики» не получали никаких поблажек. Он отправил рейхмаршала Германа Геринга к начальнику лагеря оберфюреру СС Гансу Лорицу с поручением передать его распоряжение, чтобы обоим братьям оказывалось «специальное внимание» в особо «жестких условиях».

Каждое утро в половине шестого Макс и Эрнст вместе с другими заключенными выходили из бараков и шли на Appellplatz, где СС под прицелом пулеметов проводили перекличку и разбивали их на группы. Лагерь ограждали высокие стены с колючей проволокой под электрическим током. Солдаты конвоировали заключенных на различные работы. Макс и Эрнст работали в главном здании лагеря, всегда находясь под пристальным наблюдением. В соответствии с инструкциями Гитлера они должны были заниматься самыми унизительными и тяжелыми работами. Им доставалась уборка отхожих мест. Макса и Эрнста, запряженных, как волов, в деревянные телеги, с оскорблениями и ударами гоняли от барака к бараку. Они были вынуждены черпаками вычищать огромные зловонные выгребные ямы; пока они работали, эсэсовцы всячески издевались над ними, называя братьев «императорскими Высочествами», бросали в ямы камни, так что брызги летели на братьев. Им постоянно перепадали удары руками и ногами, на которые они не смели ответить. К ночи, когда их пустые желудки сводило от скудных пайков, вместе с другими заключенными они возвращались в свои бараки и дрожали до утра от холода на нарах, которые заменяли им кровати.

Истощение, недоедание и болезни косили ряды заключенных. Те, кто не пал жертвой суровых условий содержания, постоянно пребывали в страхе перед пытками и казнью. Избиения, марш-броски, жуткие расстрелы и повешения постоянно отмечали дни узников. Но Макс и Эрнст сохраняли спокойствие и выдержку на протяжении всех своих злоключений. Перенесенные до прибытия в Дахау трагедии и неопределенность лишь укрепили их непоколебимую религиозную веру. Один заключенный рассказывал, что их «непоколебимость и неустрашимость являлись вдохновляющим примером для всех остальных. Даже в своей грязной и оборванной тюремной одежде они оставались настоящими джентльменами и благородными людьми. Во время кратких минут отдыха они лежали вместе с нами в пыли и делились кусочками сахара, которые им удалось где-то раздобыть. Среди всех узников лагеря не было ни одного человека, который не относился бы к Гогенбергам с большим уважением; они являли собой пример для новоприбывших, как не сломаться и выжить».

Макс и Эрнст спасли жизни многих заключенных. Однажды Макс увидел, как эсэсовец гнался за заключенным цыганом; Макс спрятал бежавшего в песочнице, пока его не перестали искать. Среди тех, кого они поддержали и спасли, был и Леопольд Фигль, который впоследствии стал канцлером Австрии. Фигль, вспоминая свою первую встречу с братьями, рассказывал, что, когда он прибыл в Дахау, он увидел их стоящими на лютом морозе и издевающихся над ними эсэсовцев. Братья делились со своими товарищами по несчастью всем тем немногим, что у них было, сигаретами и скудной едой, зарабатывая их неизменное уважение. Дрожащие от холода в своих жалких лохмотьях, истощенные, эти двое сыновей бывшего наследника австрийского престола поражали всех своими «невидимым благородством» и «спокойным достоинством», даже когда они «переживали самые страшные унижения». Как рассказывал Фигль, заключенные «пошли бы ради них в огонь и воду».

Зная о судьбе братьев, европейские аристократы и члены королевских семей неоднократно пытались добиться их освобождения. Среди них были папа Пий XII, король Швеции, принц Феликс Люксембургский и королева Мария; их просьбы и обращения из британского дипломатического ведомства привлекли внимание Берлина и, возможно, способствовали смягчению условий их содержания. Но основная заслуга в их освобождении, несомненно, принадлежала жене Макса Елизавете. Она использовала все свое влияние как члена старой аристократии Германии и пошла к Герингу, умоляя за своего мужа. Геринг уступил не сразу, настаивая на том, что братья находились в заключении вполне заслуженно, за совершенные ими преступления против германского рейха. Но рейхмаршал был и большим снобом, имевшим слабость к титулам и королевскому расположению; игнорируя приказ Гитлера, он тайно согласился предоставить Максу условно-досрочное освобождение.

24 сентября 1938 г. охранники Дахау, ничего не объясняя, вывели Макса из лагеря и посадили на поезд, следовавший в Вену. Макс, уверенный в том, что его везли к неизбежным пыткам и расстрелу, с недоверием слушал чиновников, сообщавших ему о его освобождении. Ему было запрещено каким-либо образом участвовать в движении за восстановление монархии и вести антинацистскую деятельность, он также был обязан каждый день приходить в гестапо — только на таких условиях ему было разрешено вернуться домой. Потрясенный Макс пришел на свою старую квартиру в Вене, но обнаружил ее пустой. Он пребывал в полном отчаянии, у него не было денег, чтобы вернуться в Артштеттен. В конце концов привратник одолжил ему денег на билет, и Макс сел на поезд, который понес его за шестьдесят миль, в его замок в долине Дуная.

Было полное счастья и слез воссоединение с семьей, пока кто-то не задал вопроса: «А что с Эрнстом?» Макс мог сообщить только то, что, когда он покидал лагерь, Эрнст был еще жив. Только позднее семья узнала о том, что в сентябре 1939 г., всего через несколько дней после начала Второй мировой войны, Эрнста посадили на поезд и отправили в Флоссенбюрг, другой концентрационной лагерь, располагавшийся недалеко от чехословацкой границы с Баварией. Эрнст оказался в трудном положении. В отличие от Макса он считался не политическим узником, а преступником, для которых у нацистов полагалось особенно суровое наказание. Его женитьба на дочери английского офицера заставляла подозревать в нем потенциального предателя и шпиона. Времена Дахау были отмечены унижениями и ужасной неопределенностью; Флоссенбюрг был совершенно другим миром, мрачным местом, с голодом и принудительным трудом в огромных гранитных каменоломнях. Суровые погодные условия и болезни также собирали свою ужасную дань с заключенных: температура в деревянных бараках была ниже нуля, пневмония, дизентерия и брюшной тиф свирепствовали в лагере. Эрнст, уже сильно ослабленный семнадцатью месяцами в Дахау, еле пережил эту зиму.

Дахау и Флоссенбюрг не смогли сломать Эрнста: 23 марта 1940 г. нацисты отправили его в Заксенхаузен, концентрационный лагерь в тридцати милях к северу от Берлина. По сравнению с предыдущими местами здесь были более щадящие условия пребывания; несомненно, что это решение стало следствием непрекращающегося международного давления. Но нацисты отказывались его освободить. У них он проходил как узник № 17 739 и был направлен в пятый блок. Эрнст занимался принудительными работами на постройке бассейна и получал минимальный ежедневный рацион, достаточный только для того, чтобы можно было работать. Раз в месяц власти лагеря разрешали ему послать открытку семье: открытка не содержала никакого сообщения, на ней был только личный номер, что было знаком, что он еще жив.

Эти открытки были единственным, что семья Эрнста знала о нем. Нацисты захватили Радмер, и Мария-Тереза забрала сына Эрнста Франца с собой в Чехословакию, где они стали жить вместе с Софией после начала войны. 15 августа 1941 г. нацисты изъяли все имущество и собственность Гогенбергов как имущество «людей, враждебных государству». Были реквизированы Лёллинг, апартаменты в Вене, дворец на венской Reisnerstrasse, банковские счета, ювелирные изделия и произведения искусства. Гитлер также взял кое-что из коллекции Эсте в Конопиште. Гестапо лишило Макса и Артштеттена, хотя они не стали выгонять слуг и их семьи, даже тех, кто уже был на пенсии, в том числе верного Яначека. Им оставили несколько комнат, в которых они могли жить, находясь всегда под пристальным надзором фашистских соглядатаев. Они также не могли покидать замок без разрешения гестапо.

Гестапо «услужливо» предложило герцогине Елизавете приобрести бюсты Гитлера и Геринга, сказав, что это будет хорошим выражением патриотизма. Она не посмела им отказать — ее семья жила в Берлине, а Эрнст находился в лагере. Далее власти решили, что шесть сыновей Макса должны учиться в местной школе, где будут под «правильным» влиянием и станут учиться тому, что считали нужным в Берлине. Всем им было приказано вступить в гитлерюгенд. Зная, каким хрупким было их положение, они вынуждены были согласиться, хотя Йоханнес чуть не привел все к катастрофе. Ненавидя нацистов и не думая о последствиях, он постоянно пропускал обязательные сборы. Только после того, как его отца вызвали на серьезную беседу, он понял, как легко могла исчезнуть та свобода, что была им предоставлена, если он не будет слушаться офицеров.

Судьба Эрнста по-прежнему оставалась неясной. Официальные лица постоянно отклоняли просьбы Марии-Терезы с одними и теми же отговорками: ее муж был преступником и ее собственный отец был в свое время адъютантом бывшего короля Эдуарда VIII, а теперь герцога Виндзорского, генерал-губернатора Багамских островов. Они настаивали на том, что настоящая верность ее и мужа принадлежала англичанам. София попыталась добиться успеха тем путем, где было отказано ее невестке: ее муж Фридрих вступил в нацистскую партию, стремясь уберечь их семью. Конечно, она спросила, мог ли Эрнст быть выпущен на свободу, если доверенный член партии будет наблюдать за ним?

Но нацистов, знавших, что настоящие симпатии Фридриха Ностиц-Ринека принадлежат его семье и Чехии, обмануть не удалось. Теперь Мария-Тереза была бедной беженкой, живущей в семье графа Фридриха Шаффготша в замке Коппитц, в Верхней Силезии, где она работала на местном предприятии по выращиванию овощей. Шаффготш взял ее и ее маленького сына из жалости; Мария-Тереза, используя связи графа, обратилась к Генриху Кальтенбруннеру, главе нацистской Службы безопасности и полиции, с просьбой о помиловании ее мужа. Кальтенбруннер, в свою очередь, посоветовал ей обратиться напрямую к одиозному Генриху Гиммлеру. Считая это безнадежным делом, она тем не менее написала ему страстное письмо, в котором умоляла спасти ее больного мужа. Она не ожидала в ответ ничего, кроме отказа, и была потрясена, когда в начале апреля 1943 г. Кальтенбруннер сообщил, что ее усилия увенчались успехом. Демонстрируя редчайший случай своего сострадания, Гиммлер лично распорядился выпустить ее мужа: он сделал это, рискуя и скрыв свое решение от Гитлера.

Мария-Тереза бросилась в Вену и 11 апреля, после пяти лет разлуки, со слезами на глазах встретила своего мужа, сходящего с поезда. «Я едва узнала его, — признавалась она, — таким он был истощавшим от голода». Освобождение, как и в случае с Максом, было условно-досрочным. Каждую неделю он должен был являться в штаб-квартиру гестапо в Вене и каждый раз не мог быть уверенным в том, не арестуют ли его снова по какому-нибудь вымышленному обвинению. Шестьдесят месяцев тюремного заключения сильно подорвали здоровье Эрнста, но нацисты приказали, чтобы он устроился на работу. После стольких лет, проведенных за колючей проволокой, его тянуло к природе, и он решил, что мог бы устроиться на должность управляющего каким-нибудь лесным хозяйством. Он даже связался с несколькими аристократами, крупными землевладельцами; все они были готовы предоставить ему место, но нацисты наложили вето на эту идею. Они спрашивали, как мог он, бывший заключенный, рассчитывать, что сможет комфортно жить, работая у какого-нибудь аристократа? Эрнст всегда был самым чувствительным из всех детей Франца Фердинанда и Софии, и этот отказ поверг его в депрессию. Увеличение числа воздушных налетов на Вену только усиливало его беспокойство. 1 марта 1944 г. у Марии-Терезы родился второй ребенок, которого они назвали Эрнстом. Старший Эрнст осмелился на непростое решение: желая уберечь свою семью, он отправил их к родственникам. Шли последние месяцы войны, и в армии каждый человек был на вес золота. Несмотря на свое хрупкое здоровье и все более слабеющее сердце, Эрнст был вынужден надеть нацистскую форму и начать военную подготовку, чтобы принять участие в решающих сражениях против армий союзников.

К счастью, удача повернулась к нему лицом и он был демобилизован, так и не приняв участия в военных действиях, но ему пришлось застать последние и самые отчаянные налеты авиации. Однажды ночью, когда супруги спасались от бомбежки, забившись в темном углу дома, бомба взорвалась прямо над ними. Комнату наполнило дымом, но Максу удалось вытащить жену и они укрылись в соседнем здании. Затем в Вену пришли советские войска и освободили город. Как вспоминала Мария-Тереза, русские солдаты ограбили их квартиру и унесли те немногие вещи, что у них еще оставались. Эрнст и его жена провели две недели в случайных убежищах, оставаясь в той одежде, что на них была, пока они не смогли наконец вернуться в свои апартаменты. И даже тогда нельзя было рассчитывать на безопасность: однажды в их дом пришли советские солдаты, которые требовали еды и жилья и держали пистолеты, нацеленные им в голову, до тех пор пока они не отдали им свой старый сломанный патефон.

В Артштеттене Макс также столкнулся с приходом русских. 8 мая 1945 г., в день окончания войны, в Артштеттен ворвались солдаты Красной Армии. Они заняли замок, расположившись в его комнатах, и забрали немногие остававшиеся там ценности. Коммунисты заменили нацистов. Никто не знал, чего ждать дальше: Советы, безжалостные и жаждущие мести, прокатились по Европе, заслужив дурную репутацию своей жестокостью, насилием и убийствами. Герцог Макс Гогенберг, сын возможного императора Австрии, был отличным призом для Красной армии. Когда несколько дней спустя в замок прибыли несколько высокопоставленных советских офицеров, Макс был уверен, что его расстреляют. Вместо этого эти люди были полны восхищения. «Они хорошо знали, кто мой отец, а также были прекрасно осведомлены о его прошлом и концентрационном лагере», — рассказывал его сын, герцог Георг. После выражения своего восхищения они сказали пораженному Максу, что ему присвоено звание майора советской оккупационной армии, и дали ему повязку, на которой этот титул был написан кириллицей. Эту повязку следовало носить для избегания любых конфликтов с советскими солдатами. «Мой отец, — комментировал это событие герцог Георг, — был единственным герцогом в мире, которому Красная армия присвоила звание майора». Новое звание шло рука об руку с новым назначением: Советы поставили Макса мэром области Артштеттен.

Война закончилась, но Австрия все еще оставалась местом хаотической неопределенности. После того как перенесенные тяготы остались позади, Максу и Эрнсту удалось наконец связаться с их сестрой Софией и узнать о постигшей ее трагедии. В гитлеровскую армию были призваны и приняли участие в боях против союзников двое ее старших сыновей, Франц и Эрвейн. В феврале 1945 г. из Берлина пришло сообщение, что двадцатидвухлетний Франц погиб в боях в Восточной Пруссии. Незадолго до окончания войны ей удалось узнать, что ее сын Эрвейн также был отправлен на Восточный фронт, но от него не поступало никаких известий. В течение 1945 и 1946 гг. она посылала отчаянные запросы, которые так и остались без ответа. Эрвейн, сказала София своим братьям, пропал без вести.

В послевоенный период чешское правительство Эдварда Бенеша изгнало из страны всех представителей немецкой аристократии. В официальных документах София снова ошибочно именовалась Габсбургом, а ее с мужем имущество и недвижимость были экспроприированы. Это был кошмар, повторяющий события Конопишта. Софию беспокоило, что могло случиться с ее семьей, особенно после того, как они стали ложно представляться членами австрийской императорской семьи. София хорошо помнила Конопишт и то, как они лишились всего; в этот раз они собрали несколько сумок, которые могли унести с собой, но не с одеждой, а с бесценными фамильными фотоальбомами и письмами. 2 апреля 1946 г. она, ее муж и двое их младших детей, Алоис и София, погрузились в кузов грузовика и отправились через границу вместе с сотнями других вынужденных беженцев.

Им было некуда идти, кроме как в Артштеттен, где их снова ожидали неопределенное будущее и хаос, оставленный войной. Наконец дети и внуки Франца Фердинанда и Софии воссоединились и были в безопасности, за исключением пропавшего без вести Эрвейна. София не раз писала, телеграфировала и звонила официальным лицам в Берлине и Москве, но никто не знал, что с ним случилось. Только в 1949 г. пришло страшное известие, что ее сын умер 1 сентября этого года. Эрвейн был жив все эти годы и находился в лагере военнопленных под Харьковом. Волны от тех выстрелов в Сараево унесли жизнь еще одного потомка Франца Фердинанда и Софии.

София, Макс и Эрнст теперь в третий раз сражались за то, чтобы построить свою жизнь заново. Максу все еще принадлежал Артштеттен, но Лёллинг и Радмер были конфискованы нацистами; после поражения Гитлера новое правительство Австрии объявило, что конфискует бывшее немецкое имущество в качестве компенсации за войну. После судебного разбирательства Лёллинг наконец перешел обратно к Максу, но борьба за Радмер оказалась более сложной. Желая увидеть, что же сталось с поместьем, Эрнст предпринял трудное путешествие на поезде, на машине и пешком, только чтобы увидеть, что дом пуст и заброшен. Теперь поместье находилось в ведении Австрийского федерального департамента лесного хозяйства, и он был вовсе не склонен расставаться с тем, что считал бывшей нацистской собственностью. Состоялся еще один судебный процесс, и Эрнста наконец признали в качестве законного владельца. Макс и Эрнст передали бездомной Софии и ее семье замок Гейрегг под Айзенэрцем.

Десятилетия перенесенных трагедий связали троих детей еще теснее. Пройдя через убийства, войну, лишение свободы и революции, София, Макс и Эрнст были полны решимости провести оставшиеся годы, не живя в прошлом, но с оптимизмом смотря в настоящее. Макс, всегда дорожащий своими воспоминаниями, как рассказывал его сын Альбрехт, «рассказывал нам очень немного о том времени, которое он провел вместе со своими родителями. Мне кажется, что он не очень любил вспоминать о прошлом». Все трое, как и их дети, говорила внучка Макса, принцесса София, всегда поддерживали «очень, очень сильные семейные связи». А в их взаимоотношениях всегда присутствовало «очень сильное чувство юмора», что, несомненно, помогло Софии, Максу и Эрнсту постепенно преодолеть ужасы утрат и гонений. Семейные праздники троих детей Франца Фердинанда и Софии всегда проходили очень шумно и весело и перемежались счастливыми воспоминаниями и громким исполнением народных венских песен.

Но годы жестокого заключения у нацистов, несомненно, продолжали звучать в их душах набатом. 2 апреля 1948 г. Макс и Эрнст вернулись в Дахау для участия в траурной панихиде по жертвам лагеря; у каждого из них были в душе невидимые шрамы и физические последствия тех лет. Эрнст дольше пробыл в лагерях и так и не оправился от жестокого принудительного труда, голода и болезней. У него, как и у его матери, в сорок лет начались серьезные проблемы с сердцем, и тогда было очень немного докторов, кто мог помочь ему. И все же, когда он умер, это было очень неожиданно для всех. 4 марта 1954 г. он отправился в Грац, чтобы поговорить о Радмере с местными властями. Горничная отеля Steierhof нашла его на следующее утро мертвым в своей постели: Эрнст скончался от сердечного приступа в середине ночи, в возрасте сорока девяти лет. Макс и его сын Георг доставили его тело в Артштеттен и после небольшой траурной церемонии похоронили в семейном склепе родителей.

Макс за время своего более короткого заключения в Дахау пострадал меньше брата. В 1950 г. горожане Артштеттена избрали его мэром, и он занимал этот пост в течение следующих десяти лет. Он жил спокойной жизнью, и замок его отца продолжал сиять белизной над Дунаем. Но в декабре 1961 г., когда вся семья собралась в Артштеттене отпраздновать Рождество, он был уже серьезно болен — накопившаяся усталость и болезнь сердца, как у его матери и брата. Две недели спустя он схватился за грудь и упал; хотя его сын Петр сразу же помчался с ним на машине в больницу Вены — оказалось слишком поздно. 8 января 1962 г. Макс умер от сердечного приступа в возрасте пятидесяти девяти лет.

Похороны Эрнста прошли скромно, в соответствии с той тихой и достойной жизнью, которую он прожил. Смерть герцога Макса Гогенберга вызвала широкий отклик, его превозносили как последний символ ушедшей эпохи, человека, чьи страдания олицетворяли собой зло войны. Как писала одна из газет: София, Макс и Эрнст «имели все основания, чтобы обратиться против Императорского дома. Но они отказались это делать. Они всегда оставались верноподданными гражданами республики. Но они же напоминали нам и о Габсбургах. Этому человеку (имеется ввиду Макс Гогенберг. — Прим. ред.) не разрешили считать себя Габсбургом, но он доказал, что стоит больше, чем любой из чистокровных Габсбургов».

Похороны Макса в Артштеттене были запоминающимися и полностью соответствующими ритуалу. Эрцгерцогу Отто было запрещено появляться в Австрии, и он не мог присутствовать на похоронах: вместо себя он прислал внука Франца Иосифа эрцгерцога Хуберта Сальватора. Прибыли королевские родственники из Лихтенштейна и Люксембурга, а также представители старых аристократических фамилий империи. Чиновники и политики из Вены присоединились к тысячам простых людей, пришедших в Артштеттен, чтобы выразить свое почтение. Среди них была и группа бывших заключенных фашистских концлагерей, которые молча шли за его гробом. В церкви Артштеттена было так тесно, что тысячи скорбящих просто стояли снаружи за стенами, слыша только негромкие звуки органной музыки; шел дождь, но никто не уходил. Когда исполнили старый австрийский императорский гимн, зазвонили колокола; егеря из Радмера и рыцари ордена Золотого руна вынесли гроб из церкви, пронесли вдоль террасы и спустились в склеп, где Макс присоединился к своим родителям и брату.

Теперь осталась только София. Она родилась в эпоху империи, видела золотую осень великих династий Европы, прежде чем случилась трагедия. Она провела детство в великолепном дворце в стиле барокко, среди красивых мундиров офицеров почетного караула. Она видела убийства, войны, революции, падение императорских фамилий перед новой эпохой Гитлера и коммунизма, появление океанских лайнеров и самолетов, граммофонов и телевизоров. Она похоронила родителей, двоих братьев и двоих своих детей, а в 1973 г. и мужа. Она тихо провела свои последние дни в Австрии, встречая внуков в комнатах, наполненных дыханием и образами начала века.

София дожила до того момента, когда актеры воплощали образы ее родителей в кино, и видела непрекращающиеся потоки книг, в которых ее отец изображался брутальным реакционером, а мать — коварной авантюристкой. Но с неизменным изяществом и достоинством она всегда находила время, чтобы переговорить с любым из писателей. «Я должна защищать его память, — скажет она о своем отце, когда родственники начинали протестовать против этого. — Уже не осталось никого, кто мог бы сделать это». В 1981 г. София предприняла ностальгическое путешествие в прошлое, посетив Конопишт впервые за последние шестьдесят лет. Путешествуя со своими внуками по залам, где она когда-то росла и играла, пожилая женщина молчала, но иногда начинала улыбаться, показывала им те или иные памятные места и предметы и рассказывала о своей жизни, проходившей в стенах замка. 27 октября 1990 г. она умерла в возрасте восьмидесяти девяти лет и была похоронена рядом с мужем в фамильной крипте ее зятя, барона Эрнста Гуденуса в Вайцберге, в окрестностях Таннхаузена. После семидесяти шести лет она воссоединилась со своей семьей.

Сто лет прошло с того рокового воскресного утра в Сараево. Кадры кинохроники не запечатлели те несколько секунд, что изменили ход человеческой истории, когда машина остановилась у магазина Moritz Schiller’s Delicatessen и молодой террорист открыл огонь, но невидимая рябь от того события продолжает расходиться и сегодня. Пули, выпущенные Принципом, не только убили Франца Фердинанда и Софию и сделали их детей сиротами: они открыли дорогу наступлению нового века с такими огромными потрясениями и массовыми убийствами, которых никогда не видели раньше. Никакие другие смерти не послужили толчком к поворотному моменту, который привел бы к такому количеству страданий и потерь.

Память об этом дне продолжает невидимой тенью жить в Сараево, скользить по его узким улочкам и широким набережным. Планам по строительству большой церкви в романском стиле в честь Франца Фердинанда и Софии, которую собирались построить на другой стороне реки, напротив Moritz Schiller’s Delicatessen, так и не суждено было осуществиться. Огромная массивная церковь с двумя шпилями затмевала бы собой все здания в ее окрестностях. На месте, где состоялось убийство, установили крест, а в 1917 г. на пересечении набережной Аппеля и Латинского моста воздвигли мемориальный памятник погибшей паре. Через два года его демонтировали. Для города памятник был слишком неприятным напоминанием о прошедших событиях.

После Первой мировой войны Босния и Герцеговина стали частью нового государства южных славян, Югославии, в которой Принцип и его товарищи-заговорщики считались национальными героями. В 1920 г. их тела были перенесены из Богемии и захоронены в склепе на Первом сербском православном кладбище. На небольшом каменном сооружении, построенном в 1939 г. православной церковью, была закреплена мемориальная табличка, гласящая: «Здесь покоятся останки героев Видовдана». Внутри покоились Принцип, Чабринович, Грабеч, Чубрилович, Йованович, а также и Жераич, который ранее совершил неудачное покушение на генерал-губернатора Боснии.

В 1953 г. Латинский мост был переименован в мост Принципа, а в бывшем здании гастронома Moritz Schiller’s Delicatessen разместился музей «Молодая Босния», посвященный памяти заговорщиков. Так как для его наполнения не хватало серьезных экспонатов, в нем разместили самые разные вещи, имеющие хоть какое-то отношение к заговорщикам, в том числе сомнительного содержания. Так, например, там была выставлена рубашка, которую как-то носил дядя Принципа. Три года спустя в том месте, где Принцип произвел свои роковые выстрелы, была повешена мемориальная доска из черного мрамора, на которой было написано: «28 июня 1914 г. в День св. Вита на этом историческом месте Гаврило Принцип открыл дорогу для независимости». Этот памятник, с отвращением писал Уинстон Черчилль, «возведенный недавно его соотечественниками, является просто признанием позора как его, так и их».

После распада Югославии Босния и Герцеговина объявили о своей независимости, и в начале 1990-х гг. началась кровопролитная гражданская война, окончательно закончившаяся только к 1995 г. Сербские войска окружили Сараево и начали полномасштабные военные действия против города. Осада продолжалась почти четыре года и унесла жизни около 12 000 жителей, погибших под снарядами и от геноцида; до ввода сил НАТО тысячи людей пострадали от пыток и насилия. В старом отеле Bosna в Илидже, где Франц Фердинанд и София провели свою последнюю ночь, была устроена штаб-квартира, огороженная колючей проволокой. К концу войны почти 100 000 боснийцев были убиты. От сербских обстрелов Сараево превратилось практически в сплошные руины. Волны от пуль в Сараево вернулись в свой родной город с удвоенной силой.

С провозглашением независимости Боснии и Герцеговины наконец установился мир, а Сараево начало возрождаться. В процессе этого строительства пытались примирить самые разные взгляды и предпочтения. В то время как югославские монархисты и коммунисты воспевали Принципа, сейчас многие боснийцы относятся к нему лишь как к обычному террористу. Памятник со знаменитыми следами Принципа в цементе был уничтожен во время осады города; Латинский мост восстановил свое старое название; мемориальная мраморная доска рядом с магазином Moritz Schiller’s Delicatessen была заменена на простую табличку, не претендующую на славу. Находящийся в здании музей «Молодой Боснии» был также ликвидирован, и сейчас здесь располагается музей 1878–1918 гг. Он содержит в себе различные экспозиции по истории города. По иронии судьбы в музее уделяется много внимания именно периоду, когда город находился под управлением австрийской администрации. Восковые фигуры Франца Фердинанда и Софии находятся рядом с другими экспонатами, связанными с убийством, включая слепок со следов Принципа. Куратор музея Авдио Мирсад с некоторой виной в голосе объясняет, что предыдущее правительство равнодушно относилось к истории города и многие важные исторические предметы были утеряны, проданы или отправлены обратно в Вену.

Старая городская ратуша, превращенная в Национальную библиотеку Сараево, была частично разрушена и сильно пострадала от обстрелов во время войны, а ее содержимое было разграблено. В наши дни в магазинах Сараево можно приобрести открытки с изображением Франца Фердинанда и Софии; на некоторых из них безвкусно изображен и красный силуэт убийцы, направившего на них оружие. Недавно снова стала обсуждаться идея о восстановлении памятника Францу Фердинанду и Софии. На центральной стеле изображены их профили, увенчанные короной; она хранится сейчас в подвале Галереи искусств Боснии и Герцеговины.

Отель Konak до сих пор стоит, хотя и значительно пострадал во время осады города. В марте 2006 г. внучатый племянник Франца Фердинанда эрцгерцог Отто посетил Сараево и был даже избран его почетным гражданином. Он останавливался в отеле Konak, ходил по той же лестнице, охраняемой каменными львами, по которой проносили Франца Фердинанда и Софию, и жил в тех же комнатах, что и они, в которых сохранились только старые декоративные потолки, помнящие славу старых времен. Ночь он провел в имперской спальне, в которой лежали когда-то тела Франца Фердинанда и Софии.

Макс и Эрнст всегда сохраняли преданность эрцгерцогу, работая во имя его над идеей восстановления австрийского престола, которой не дано было осуществиться, и претерпевали ради нее страдания от рук нацистов. На протяжении всей своей жизни они никогда не забывали старой империи, и хотя их потомки и оказались разбросанными по свету и ушли в частную жизнь, большинство из них по-прежнему исповедовали семейные идеалы. Сын Софии Алоис умер в 2003 г.; ее дочь София еще остается в живых. Жена Эрнста Мария-Тереза скончалась в 1985 году, а их старший сын Франц Фердинанд — в 1978 г.; младший сын, принц Эрнст, еще жив.

Жена Макса Елизавета умерла в 1993 г.; его старший сын Франц, ставший после смерти своего отца в 1962 г. титулованным герцогом Гогенбергом, женился в 1956 г. на принцессе Елизавете Люксембургской, старшей дочери великой герцогини Шарлотты Люксембургской. У них родились две дочери: принцесса Анна, известная как Анита, родилась в 1958 г. и принцесса София — в 1960 году. Герцог Франц умер в 1977 г., а его вдова — в 2011 году. После смерти Макса в 1977 г. его второй сын Георг был титулован 3-м герцогом Гогенбергом и стал главой семьи. Он сделал карьеру дипломата, служил секретарем при австрийском посольстве в Париже, а затем послом Австрии в Ватикане. Его старший сын принц Николаус унаследовал семейный титул. Остальные сыновья Макса, Альбрехт, Петр и Герхард, еще живы; Йоханнес умер в 2003 г.

Незадолго перед смертью герцог Франц продал Лёллинг; Артштеттен перешел к его старшей дочери принцессе Аните, которая живет там сейчас со своей семьей. В 1982 г. она открыла для посещений часть замка, сделав там Музей эрцгерцога Франца Фердинанда, посвященный эрцгерцогу, его жене и его семье. Другие помещения замка используются как частная резиденция и иногда сдаются в аренду для проведения корпоративных мероприятий. Среди представленных экспонатов есть платье Софии, в котором она была убита, осколок бомбы Чабриновича, четки, которые вложил в руки Франца Фердинанда барон Морсей, и посмертные слепки супружеской пары. Большая белая крипта внизу, как правило, открыта для публики: гробницы Франца Фердинанда и Софии располагаются в низкой, сводчатой нише; там же где и гробницы их мертворожденного сына, Макса, Эрнста и их жен.

Артштеттен никогда не пустует. Около 25000–30000 посетителей ежегодно посещают Музей Франца Фердинанда, но принцесса не получает государственного финансирования. Она всегда старалась сделать так, чтобы все затраты на его содержание окупались. «Мы не можем позволить себе делать большие выставки, — объясняет она, — но мы ежегодно обновляем его экспозицию». И по-прежнему она старается думать о будущем: «В ближайшие десять лет мы посмотрим, как сможем сохранить этот дом и открыть его для посещения публики». Альтернативой открытия замка для публичных посещений является открытие крипты, как и хотел сделать Макс, рассказывает она.

Чехословацкое правительство открыло Конопишт для посещения общественности сразу после того, как конфисковало его имущество. В 1941 г. замок взяли себе нацисты, используя его как жилье для офицеров, а парк — как тренировочный полигон СС. Большую часть коллекции Эсте Гитлер отправил в Вену, намереваясь после войны выставлять ее в новой экспозиции музея в Линце. После поражения нацистской Германии как Макс, так и правительство Австрии претендовали на ее оружие, доспехи и другие предметы, но, несмотря на их протесты, Британия способствовала возвращению коллекции в Конопишт.

Сегодня Конопишт является одной из главных достопримечательностей страны, по его залам проходят три экскурсионных маршрута. Здесь демонстрируются вещи, потерянные для Софии, Макса и Эрнста: форма Франца Фердинанда; свадебное платье Софии; корсаж, который был на ней в тот роковой день убийства в Сараево, а также семейные портреты, фотографии и множество личных вещей, в том числе детские игрушки. «Когда я первый раз оказалась в Конопиште, — вспоминала принцесса София, их правнучка, — он по-прежнему был наполнен старыми историями. И это было довольно странно, отвратительно и несправедливо, потому что все эти вещи принадлежали моей семье. Когда я уходила, я вся кипела от гнева. Это был очень неприятный опыт». Ее сестра, принцесса Анита, рассказывала, что когда она сотрудничала с директором замка, то потребовала, чтобы представление Франца Фердинанда и Софии как жестоких работодателей и несимпатичных людей было изменено. Благодаря ее вмешательству этот образ постепенно смягчился.

Несмотря на свои первоначальные впечатления, принцесса София нанесла еще несколько визитов в Конопишт. Во время своей второй поездки под стенами замка она училась стрелять вместе со своим мужем Жаном-Луи де Потеста и его коллегами-бизнесменами. «Я чувствовала себя так близко к своим корням, — говорила она, — и все же так далеко». Она провела всю свою жизнь в Люксембурге, но здесь почувствовала так, «словно снова вернулась домой». День оказался «очень эмоционально утомительным и тяжелым, и я часто плакала». В конце концов она стала искать юридической возможности вернуть замок ее семье. В третий раз она вернулась в Конопишт вместе с детьми; они ходили по его комнатам, и она рассказывала им о наполнявших замок предметах и их связи с семьей. Она объясняла детям идею обращения с официальной жалобой в правительство, они поддержали ее усилия, и началось судебное дело.

Конопишт является известной туристической достопримечательностью. Принцесса рассказывала, что для чиновников в Праге ее судебный иск к чешскому правительству был примерно тем же самым, как «если бы я попросила у Франции вернуть Версаль. Для них Конопишт — это нечто особенное. Он им ценен, и они не хотят его отдавать».

Доказательства принцессы были очень понятными: в апреле 1919 г. чешское правительство незаконно изъяло недвижимость, принадлежащую ее семье. Сначала конфискация оправдывалась ссылкой на мирный договор, который до сентября 1919 г. даже не был еще подписан и ратифицирован. Затем Прага безосновательно утверждала, что София, Макс и Эрнст были членами императорской семьи, а значит, их имущество подлежало экспроприации. Так как они никогда не были Габсбургами — оба вывода были ошибочными. Закон, принятый в 1921 г., задним числом приравнивающий к членам королевской семьи морганатических потомков Франца Фердинанда, был просто неуклюжей попыткой закрепить плохое решение.

В 2000 г. принцесса София подала иск в районный суд Бенешова. В исковом заявлении указывалось, что имущество было изъято незаконно и что действующие тогда постановления правительства не должны были распространяться на детей Франца Фердинанда и Софии. Д-р Ярослав Брож, адвокат принцессы, одержал «маленькую победу». Районный суд отклонил иск, но вынес решение, по которому мебель в замке на основании закона 1921 г. следовало считать принадлежащей не Францу Фердинанду, но Максу.

Брож обжаловал основное решение чешского суда по отклонению иска и продолжил предъявлять претензии к чешским судам, утверждая, что совершенная экспроприация является нарушением международных соглашений. Его иски проделали путь от районного суда до высшего областного, а потом и до Конституционного суда Чешской Республики. В 2011 г. иск был снова отклонен Конституционном судом, который продолжил настаивать на том, что дети Франца Фердинанда и Софии являются Габсбургами. В любом случае, продолжали утверждать в суде, поправка, принятая после 1921 г., не могла изменить положение, занимаемое ими в династии. Потерпев это поражение, принцесса решила обратиться в Европейский суд по правам человека в Страсбурге.

Отмена решения о захвате имущества, оправдываемого зыбкими отговорками и утверждениями, что София, Макс и Эрнст являются Гогенбергами, все еще может случиться. Но до краха чехословацкого правительства не представлялось возможным одержать победу в оспаривании этого решения. Принцесса твердо убеждена, что если ей когда-нибудь удастся выиграть это дело — Конопишт останется открытым для посещений.

Но последние годы чешской истории не были благосклонны к Гогенбергам и их родственникам. Семьи Хотек больше не существует. Сестра Софии Мария скончалась в 1935 г., пережив своего мужа, князя Ярослава Туна, на девять лет. Вольфганг умер в 1925 г., Зденка — в 1946 г., Октавия — в 1948 г. и Антония — в 1930 году. После того как Каролина ушла из жизни в 1919 г., Генриетта, младшая из сестер, вышла замуж за овдовевшего графа Леопольда Ностиц-Ринека. Генриетта умерла в 1964 г. Члены семьи, остававшиеся в Чехии, были изгнаны из страны после Второй мировой войны. Последний из их семьи, Карл, умер в Баварии в 1970 г.

Другие важные персонажи из жизни Франца Фердинанда и Софии также ушли из жизни. Мачеха Франца Фердинанда, эрцгерцогиня Мария Тереза умерла в 1944 г. в Вене. Она удостоилась государственных похорон и была погребена в склепе Капуцинов в Вене. Две ее дочери, Мария Аннунциата и Елизавета, скончались в 1961 г. и 1960 г. соответственно. Они обе служили аббатисами в монастыре Св. Терезы в Градчанах в Праге. Это почетное место всегда принадлежало эрцгерцогиням династии Габсбургов. В 1903 г. Елизавета вышла замуж за Алоиза, князя Лихтенштейна. Союз был достаточно спорным, и многие считали его неравным; в этот раз Франц Иосиф отказался посетить ее свадьбу и не выразил поддержки. Брат эрцгерцога Фердинанд Карл умер в 1915 г. от туберкулеза, всего через год после событий в Сараево.

Полковник Александр Брош фон Аренау погиб в бою в сентябре 1914 г. Генерал Конрад фон Хётцендорф показал себя неспособным военачальником, потеряв 1,5 миллиона человек в проигрышной кампании; он умер в 1925 г. Леопольд Лойка, несчастный шофер, бывший за рулем в день убийства, получил денежный грант от императора Карла и использовал его для покупки постоялого двора. Он скончался в 1926 г. Франц Яначек оставался с детьми Франца Фердинанда и Софии до выхода на пенсию. Он всегда отказывался рассказывать о Франце Фердинанде и тех годах, которые он провел вместе с ним, несмотря на множество вышедших книг, посвященных этой теме. Он умер в 1955 г. в возрасте девяноста лет. Альфред Монтенуово, человек, доставивший столько унижений эрцгерцогу и его возлюбленной супруге, скончался в 1927 г.

Чтобы спасти Милана Цигановича, который учил пользоваться оружием в Белграде Принципа, Чабриновича и Грабеча, сербское правительство переправило его в Америку. Он вернулся в конце войны, был награжден правительством и умер в безвестности в 1927 г. Танкосич погиб в бою, сражаясь в рядах сербской армии, зимой 1915 г. Год спустя, по всей видимости, опасаясь того, что Драгутин Димитриевич раскроет связь «Черной руки» с сербским правительством, премьер-министр Никола Пашич и наследный принц Александр приказали его арестовать. Ему было предъявлено заведомо ложное обвинение, будто бы он хотел убить цесаревича. Чтобы быть уверенным в вынесении обвинительного приговора, наследный принц Александр назначил Петра Живковича председателем военного трибунала. Живкович был не только заклятым врагом Димитриевича, но и близким другом принца. Судебное разбирательство состоялось весной 1917 г. в Салониках, и исход его был предопределен.

На судебном процессе в Салониках на скамье подсудимых вместе с Димитриевичем оказались несколько его бывших коллег, в том числе некоторые члены «Черной руки» и сараевский конспиратор Мухаммед Мехмедбашич. Мехмедбашича приговорили к 15 годам тюрьмы, но позднее помиловали. Он вернулся в Сараево, где и провел остаток своей жизни, умерев в 1943 г. Димитриевичу повезло меньше. 23 мая 1917 г. он был признан виновным в государственной измене; спустя месяц утром 26 июня он был расстрелян. Когда его привели на место казни, Димитриевич снова подтвердил свою роль в событиях в Сараево. «Теперь мне ясно, — сказал он, — что я должен умереть сегодня под сербскими винтовками только потому, что я организовал сараевские события». В 1953 г. югославский Верховный суд посмертно оправдал его.

Убийство в Сараево было описано в сотнях книг; вышло около двадцати художественных фильмов и телесериалов, в которых представляются история Франца Фердинанда и Софии и их конец. В 1999 г. австрийский монетный двор выпустил в их честь памятную монету в 100 шиллингов; в 2004 г. в Австрии вышла памятная монета в 10 евро, на которой изображены их профили. В Вене в Императорском склепе церкви Капуцинов, традиционном месте упокоения Габсбургов, в их честь была установлена мемориальная стела. Теперь после смерти они могли найти здесь покой.

В нескольких милях от склепа Капуцинов располагается известный Heeresgeschichtliches Museum, или Военно-исторический музей, отдельный зал которого посвящен убийству в Сараево. В его витринах можно увидеть медали и униформу эрцгерцога; малиновые стены зала украшают картины с изображениями Франца Фердинанда и Софии. В центре зала стоит кушетка, на которой умер эрцгерцог. Здесь представлена и военная форма, в которую он был одет в тот роковой день в Сараево (ее подарили музею его дети): синий мундир, с перевязью поперек груди, с разрезанным золотым воротничком и отрезанным левым рукавом. На мундире, несмотря на прошедшие годы, еще можно разглядеть пятна крови эрцгерцога — в районе горла и на груди.

В зале представлены и револьверы. В 2004 г. Иезуитский архив Южной Австрии передал музею револьвер системы «Браунинг», который якобы использовал Принцип. Оружие было передано отцом Антоном Пунтигамом вместе с бомбами и некоторыми предметами, принадлежавшими погибшей паре, включая лепестки из букета роз Софии и окровавленную наволочку с шезлонга, на котором лежал эрцгерцог. Пунтигам хотел передать эти предметы детям погибших эрцгерцога и герцогини, но они отказались их взять. Известно, что у пистолета Принципа был серийный номер 19075, но номер револьвера из коллекции Пунтигама — 19074.

В июле 1914 г. граф Харрах передал императору свой автомобиль, в котором погибла супружеская пара, а тот, в свою очередь, предоставил машину музею. Автомобиль доминирует над всеми экспонатами в зале и, как и окровавленный мундир эрцгерцога, является живым свидетелем того рокового события. В его задней двери виден кружок пулевого отверстия — здесь прошла пуля, доставшаяся Софии. Когда в конце Второй мировой войны советские войска вошли в Вену, они захватили все транспортные средства, в том числе печально известный автомобиль; обнаружив, что в автомобиле нет бензина, захватчики пришли в ярость, прокололи его шины и несколько раз выстрелили в его серые борта. Многие посетители музея обращают внимание на его номерной знак: A111-118, — автомобиль, который, можно сказать, возвестил начало Первой мировой войны, обладает цифрами номера, указывающими на день, месяц и год, когда она окончилась.

Ходит множество слухов о заговоре, предшествовавшем убийству в Сараево. Говорили, что за ним стояли венгры и евреи. Надеясь увести следствие подальше от «Черной руки» и Белграда, на судебном разбирательстве Принцип утверждал, что финансировали и помогали в подготовке заговора масоны. Эту же версию выдвигал впоследствии и немецкий генерал Эрих фон Людендорф. Макс после изучения личных документов его отца возлагал вину на неизвестных чинов из немецкой тайной полиции, которые надеялись предотвратить планы эрцгерцога по реструктуризации империи Габсбургов в содружество федеральных штатов. Следует, правда, отметить, что он озвучил свои обвинения в 1937 г., когда угроза аншлюса стала близкой как никогда; и возможно, что таким образом он пытался настроить австрийское общественное мнение против идеи объединения с Германией.

Ни к одному из этих утверждений нельзя относиться достаточно серьезно. Убийство стало следствием серьезных промахов и недальновидных решений упрямых чиновников: Schlamperei — немецкий термин, обозначающий вид систематической бюрократической некомпетентности; он часто используется для объяснения того, как все дошло до столь трагической ошибки. Но не все хотят слышать разумных объяснений, и версия о причастности к убийству официальных австрийских лиц приобрела устойчивое существование. Остается открытым вопрос: только ли ошибки и вопиющая небрежность официальных лиц привели к этим трагическим воскресным событиям?

Существует версия, согласно которой не обошлось и без ненависти к Францу Фердинанду и нежелания допустить его к престолу Австро-Венгрии, с одной стороны, а с другой — нужен был повод, чтобы развязать агрессию против Сербии. Газеты в Вене открыто усомнились в компетентности государственных чиновников, которые не посчитали нужным «взять под наблюдение» будущих убийц эрцгерцога. Все это было очень «странно и поразительно», говорит один историк, что «военные власти Боснии и тайная полиция не предприняли достаточных мер для защиты эрцгерцога и его жены».

Как говорил премьер-министр Венгрии Иштван Тиса: «Совершенно необъяснимое положение дел должно было существовать в полиции Сараево, если в день убийства шесть или семь заговорщиков, вооруженных пистолетами и бомбами, смогли спокойно расположиться вдоль маршрута следования наследника престола, и никто из них не оказался под наблюдением и не был арестован». Граф Юлий Андраши заставил покраснеть членов венгерского парламента, когда задал вопрос, как те, кто отвечал за организацию боснийского визита эрцгерцога, зная о боснийских волнениях и антиавстрийской пропаганде, могли допустить его посещение города в День св. Вита? Почему не были обеспечены необходимые меры безопасности? Почему после первой неудачной попытки покушения, когда была брошена бомба, программа визита была продолжена? Все произошедшее, продолжал обвинять Андраши, говорит о том, что была допущена «грубейшая небрежность» со стороны должностных лиц в Вене и властей Сараево. А утверждение, что они ничего не знали о готовящемся заговоре, выглядит «невероятным».

Венгры всегда были готовы критиковать Австрию, и возможно, это является просто очередным примером. Но и многие австрийцы также были склонны думать про худшее. Когда Первая мировая война закончилась и Австрия стала республикой, Лео Пфеффер, судья, который собирал доказательства произошедшего в Сараево, утверждал, что некоторые неназванные высокопоставленные австрийские чиновники сознательно содействовали убийству, игнорируя предупреждения и практически не занимаясь обеспечением безопасности. Графиня Ланьюс фон Велленбург, фрейлина Софии, задавала вопрос: «Почему эрцгерцога так стремились отправить на маневры в Боснию? Возможно, именно потому, что он там должен был быть убит». Архиепископ Сараево Стадлер гневно говорил, что, по его мнению, Франца Фердинанда и Софию «специально направили на улицу с убийцами». Артур, граф Польцер-Ходиц, служивший адъютантом у императора Карла, намекал, что ответственность за трагический визит Франца Фердинанда лежит на его врагах.

Подобные подозрения высказывались не только в империи Габсбургов. В начале 1916 г. падкий на сенсации и не всегда заслуживающий доверия английский журналист Уикхем Стид указывал на Вену, когда писал: «Конечно же, нельзя сказать, что для агентов секретной службы Австро-Венгрии было выше их сил работать в Белграде или Сараево или что они были не в силах устранить нежелательных лиц или создать предлог для войны». Позднее в своих мемуарах он был более откровенным. «Возможность «устранения» наследника престола и его супруги, — писал он, — с точки зрения Габсбургов, вряд ли рассматривалась как очень плачевное событие». Другие надеялись таким образом отвлечь внимание от причастности Белграда к произошедшему. В 1924 г. сербский генеральный консул в Монреале поддержал версию причастности австрийских официальных лиц, обвиняя в произошедшем Габсбургов.

Но самое известное мнение о возможном существовании заговора принадлежит бывшей наследной принцессе Стефании. «Тайна Сараево, — заявляла она, — охраняется не хуже, чем секрет Майерлинга. Я думаю, что настало время рассказать правду о несчастных Франце Фердинанде и Софии. Они также стали жертвами… Франц Фердинанд и София осмелились бросить вызов императору. Им приходилось постоянно платить за свое счастье, и в конце концов они отдали за него свою жизнь». Затем она добавила: «Они убили их! Увы! Я предупреждала и предостерегала; я знаю их методы. Сараево не могло бы случиться вне ведения министров. Император знал об опасности, знал об угрозе, нависшей над наследником престола, но он просто сидел и смотрел».

Очень горячие слова, наводящие на размышления. Возможно, она говорила о соучастии в убийстве? О допущенной грубой небрежности? Или она имела в виду то, что все предупреждения были намеренно проигнорированы, сознательно допустив, чтобы супружеская пара оказалась в опасной ситуации, с расчетом, что покушение может быть успешным и доставляющий проблемы эрцгерцог будет устранен?

Некоторые указывают на то, что генерал Конрад и генерал-губернатор Оскар Потиорек были, вероятно, причастны к австрийскому заговору. Надо признать, что они оба были врагами Франца Фердинанда. Франц Фердинанд дважды запрещал важные для Потиорека решения, сначала как начальник военного штаба, а потом как военный министр. Они оба были заинтересованы в том, чтобы найти предлог для начала войны с Сербией. С этой точки зрения было не так важно, будет ли это убийство или какой-нибудь случайный инцидент, который можно будет потом использовать для оправдания начала военных действий. Высказывались предположения, что оба мужчины лгали, когда рассказывали о том, с какой целью они хотели увидеть эрцгерцога на маневрах. «Их нельзя было отнести к числу больших доброжелателей эрцгерцога, — писал один историк, — которые якобы горели желанием увидеть эрцгерцога в Боснии именно в эти числа, в соответствии с планом, который утвердил император на 1914 г.». Ребекка Вест выразилась более откровенно: «Для них обоих было достаточно очевидным решением: убийство Франца Фердинанда боснийскими сербами было бы отличным поводом для объявления войны Сербии».

Потиорек не просто допустил небрежность в организации этой поездки; он проявил откровенную и вопиющую некомпетентность. Его «бездействие», писала Вест, «становится объяснимым только в том случае, если бы он получил заверения о том, что если что-то случится с Францем Фердинандом, не будет проводиться никакого расследования и ему нечего бояться». По сути, это именно то, что потом и происходило. Не было предпринято никаких попыток выяснить, результатом чьей ошибки было произошедшее в Сараево, и никто из лиц, участвовавших в планировании и проведении визита, не был привлечен к ответственности. «Если бы на какой-нибудь железнодорожной станции эрцгерцога укусила муха, — писал германский посол в Вене, граф фон Чирский, — станционный смотритель лишился бы своего места. Но никого, похоже, так сильно не обеспокоила бойня, произошедшая на улицах Сараево».

«Действительно поразительным фактом является то, что суд не решился коснуться очень многого, связанного с событиями в Сараево, — говорил барон Альфред фон Маргутти. — Слишком учитывались личные мотивы, что показалось мне очень прискорбным, особенно в этом случае». Барон был уверен, что Потиореку следовало бы подать в отставку уже только по причине сохранения «престижа династии». Именно такого шага ждали люди от Потиорека, но этого не случилось. Франц Иосиф же сохранял полную невозмутимость. Он не только не отдал приказа начать расследование произошедшего, но и не наказал должностных лиц Сараево, чьи действия, сознательно или нет, привели к тому, что заговор увенчался успехом. На следующий день после убийства, общаясь с Билиньски, он «высоко оценил» усилия Потиорека. За то время, что Потиорек был военным командующим провинции, он, безусловно, показал себя как неумелый командир. После еще нескольких серьезных провалов он был отстранен от командования и умер в 1933 г.

Холодный расчет и realpolitik (нем. «реальная политика». — Прим. пер.) часто встречаются как в военной, так и в королевской истории. В этом свете небрежность Потиорека может рассматриваться как выходящая за пределы простых неудачных совпадений. Но теория заговора всегда выстраивается вокруг судьбоносных событий, и подозрения, возникшие вокруг событий в Сараево, еще не являются доказательствами. «Императорский Дом, — признавалась принцесса Анита, — вряд ли просто недооценил опасность», хотя она и не усматривала никакого его преднамеренного влияния на действия Принципа и его товарищей-заговорщиков. С ней соглашалась ее сестра, принцесса София, называя то, что произошло в Сараево, «Schlamperei (нем. «небрежность». — Прим. пер.), вопиющая Schlamperei, австрийская Schlamperei… Это был бардак. Люди просто не делали хорошо свою работу».

Наверное, это справедливо; возможно, что все обвинения в заговоре являются лишь злыми сплетнями и основываются на личной неприязни. Несомненно, что некоторые люди в Австрии хотели отстранить Франца Фердинанда, как является истиной и то, что многие активно искали повода для начала войны с Сербией. Очевидно, что действия Потиорека способствовали успеху покушения. И Франц Фердинанд, и София могли бы остаться в живых, если бы генерал-губернатор просто хорошо выполнил свою работу. Были ли действия Потиорека вопиющей некомпетентностью или осознанными действиями — уже нельзя установить. Спустя прошедшее столетие невозможно полностью разгадать многие тайны тех дней, касающиеся этого убийства. История оставила нам только факты того рокового дня.

«Давным-давно…» — так начиналась сказка Франца Фердинанда и Софии… но в конце их сказки нельзя написать, что они прожили «долго и счастливо». Время превратило Франца Фердинанда в подобие мультипликационного героя, чьи усы словно бы традиционно указывают на образ человека сложного и опасного, а Софию — в коварную интриганку, мечтающую увидеть себя коронованной императрицей. Герцог Георг Гогенберг говорил, что его деда обычно изображают одновременно как фанатика и как мечтателя, как «самодержца» и «поджигателя войны» и как человека мира. Борьба эрцгерцога за Софию, рассказывал он, «превратила его в подозрительного наблюдателя человеческой неблагонадежности и тщеславия». Он сражался, пока не одержал победы, и вместе с Софией переносил обиды, злобу и интриги. Но одно всегда оставалось неизменным: преданность Франца Фердинанда и Софии друг другу и своим детям.

Под внешней неприступностью супруги были друг для друга «Франци» и «Соф», двумя людьми, которых сблизил запретный роман. Франц Фердинанд постоянно приходил в ярость и бушевал под непрекращающейся критикой его жены, но София принимала ее как плату за их личное счастье. Их брак стал прибежищем от жестоких нравов двора. Эта пара считалась изгоями императорской фамилии, и они жили тихо, находя радость в кругу своей семьи. Они окружали своих детей любовью и вниманием и ограждали их от трудностей, которые выпадали на долю детей морганатического союза. Для императорского дома Габсбургов они словно не существовали: дети стали центром все более изолированного мира Франца Фердинанда и Софии.

Эрцгерцог охотился, покровительствовал искусствам и наполнял свои замки коллекциями картин, китайским фарфором и произведениями искусства. Его мир и интересы стали миром и интересами Софии. Она всецело посвятила себя мужу и семье, созданию семейного гнезда. Даже перед лицом неослабевающей враждебности Франц Фердинанд и София всегда проявляли достойную сдержанность. Со временем общественное мнение повернулось в сторону эрцгерцога, люди стали видеть в своем будущем правителе мужа и семьянина; его возможно реакционные взгляды уже не рассматривались негативно, а скорее, просто как часть его многогранной и сложной личности. Вероятно, люди стали смотреть на эрцгерцога, как смотрели на него те, кто хорошо знал его, — не со страхом, но с ожиданием от его будущего правления необходимых для архаичной империи перемен.

Брак с Софией принес Францу Фердинанду некоторую симпатию в глазах людей; в конце концов разве может человек, проявивший такую решительность, сражаясь за свою любовь и поставивший себя в оппозицию к Императорскому двору, быть холодным и бессердечным? Немногие доходившие сведения о личной жизни эрцгерцога говорили о нем как о по-настоящему сильно любящем человеке; под маской внешней холодности и переменчивого настроения могла скрываться настолько сентиментальная душа, которую можно встретить только в Венской оперетте. Но его переменчивый характер и неспособность играть на публике роль беззаботного принца укрепили и его образ твердого и безжалостного человека. Принцесса Анита вспоминает то недалекое прошлое, когда ее прадеда «совершенно не понимали. И его изображение в наши дни все еще далеко от истины. Некоторые люди озабочены лишь порицанием того, скольких оленей он убил. Но даже на охоте с ним была его сумка с документами, он работал как сумасшедший. У него постоянно была находящаяся в работе корреспонденция, телеграммы, которые он постоянно составлял и отправлял. Он также взял на себя личную ответственность о лесах и заботу о сборе луковиц, которые потом будут высажены в Конопиште».

Чтобы случилось, если бы эрцгерцог взошел на престол? Мы знаем, что, несмотря на подозрения Циты и некоторых других людей, Франц Фердинанд не собирался менять общественное положение своих детей и пересматривать статус Софии. Старая Габсбургская монархия столкнулась бы с человеком, который как уважал традиции, так и понимал необходимость реформ. Смог ли бы он воплотить в жизнь свои планы по реформированию империи в федерацию штатов и спасти ее от катастрофы? Возможно, такой вызов был слишком велик для одного человека. Но падение старого порядка не было неизбежным: оно стало таким после событий в Сараево.

Сын Циты, эрцгерцог Отто, говорил: «Все это было серьезной политической трагедией. Сараево стало действительно великим преступлением, призванным предотвратить то изменение мира, о котором мечтал Франц Фердинанд. Он был убит, потому что он был другом южных славян и ни русские, ни сербы не потерпели бы этого. Они боялись его, так как стремились сохранить власть над людьми, изменить судьбу которых он мечтал».

«Если бы не Потиорек, Франц Фердинанд мог бы не стать одной из жертв, — писал историк Самуэль Уильямсон, — и исход июля 1914 г. мог бы быть совсем другим». Эрцгерцог исповедовал «миролюбивую политику по отношению к Сербии. Он был человеком, который беспокоился о российской угрозе. Его смерть также разрушила связи с Германией на династическом уровне, которые могли бы оказаться полезными для успокоения накалявшейся в Вене атмосферы». Уже ничто не могло остановить силы, пришедшие в движение после событий в Сараево. «Пока Франц Фердинанд был жив, — отмечал Уильямсон, — он выступал в качестве тормоза для набирающей силу идеи военных действий; когда он погиб — он стал предлогом для войны».

По трагической иронии судьбы София, Макс и Эрнс осудили хаос, наступивший после убийства их родителей в Сараево. Они потеряли родителей, дом, страну и имущество. Вторая мировая война принесла их семье лишение свободы в нацистских концлагерях и потери на полях боя. Они смогли сохранить стойкость, спокойствие, любовь и веру — то, чему они научились от своих родителей. «Мы как один клан, — рассказывает принцесса София. — У нас есть взлеты и падения, но в каждом нашем поколении родители испытывают сильнейшую привязанность к своей семье и детям».

В тот день в Сараево, когда кровь сочилась из уголков его губ, Франц Фердинанд шептал: «Софи! Софи! Не умирай! Живи ради наших детей!» Эти слова словно бы подытожили истинную страсть жизни Франца Фердинанда. Конечно, он надеялся воплотить в жизнь свои планы реформирования Австро-Венгрии, но в глубине своей души он больше всего желал счастливой семейной жизни и любви, которую он нашел с Софией.

Сегодня муж и жена отдыхают в белоснежном склепе Артштеттена, над мирной долиной Дуная. В 1923 г. рядом с замком был воздвигнут монумент в память тех, кто погиб в Первой мировой войне; с течением лет на стеле добавлялись новые фамилии, среди них два внука эрцгерцога и герцогини, погибшие во Второй мировой войне. Примечательно, что имена Франца Фердинанда и Софии высечены в начале списка как первые жертвы Первой мировой войны.