Планета не имела названия. Надобности в нем, впрочем, и не возникало. Обитатели безымянного космического тела, обращающегося вокруг неприметной звезды на окраине Галактики, считали свой мир единственным, неизменным, данным раз и навсегда. Они не умели преодолевать тяготения огромного шара, на котором им выпало жить. Не менее прочно держало их в плену тяготение обыденных воззрений, рутины и невежества. Разве что самые отъявленные фантазеры, если таковые обретались в их среде, могли подумывать, что где-то на звездах, наверно, существуют иные обитаемые миры.

Стало быть, названия у нее не было, да и не требовалось. Впрочем, со временем ее зафиксировали в справочниках, атласах и лоциях под шифром К-52, о чем ее жители даже не подозревали. Индекс «К» перед порядковым номером означал, что данная планета принадлежит к числу карантинных, то есть посещать ее без специального разрешения Галактической Лиги запрещено. Тем более возбранялось вступать с ее населением в открытый контакт.

К-52 получила и неофициальное наименование по самому большому своему городу — Золотая Канава. Мегаполис раскинулся на месте крупнейшего золотого прииска. Благородный металл, намытый из песка, превратился в улицы, бульвары, площади, парки, особняки, ограды, памятники, магазины, бары, игорные дома, бордели, конторы, банки, трущобы, притоны, ночлежки и населил каменные ячейки этого лабиринта бессчетным человеческим роем, однако ничуть не облагородил нравы и не надолго задержался в карманах тех, кто вбивал колышки и орудовал лотком. «Аурум», этот семьдесят девятый элемент по атомному весу и первый по количеству совершенных из-за него безумств, заразил созданный его властью город неисцелимой лихорадкой. Магнетизм чрезмерного людского скопища притягивал блистательные умы, соблазнительные тела, неутоленные честолюбия, рвущиеся из пут обыденности души, — отовсюду стремились они в мегаполис, чтобы окунуться в его круглосуточное бешеное кипение, чтобы подвергнуться возгонке до вершин славы и, миновав пик своих устремлений, низринуться на дно жизни, в дурманное клокотание отработанной, отжатой грязи, копошащейся на задворках и в подвалах, и весь этот город мог показаться необычайно большим и сложным перегонным кубом для человеческих потоков, стекающихся в него из городов, городишек, деревушек и таких глухоманей, куда не добрался еще ни один топограф. Также могло показаться, что колоссальная машина эта работает сама по себе, не преследуя никаких целей и никакой продукции в конечном счете не создавая, однако при внимательном рассмотрении становилось заметным, что некая незримая и вездесущая рука снимает с бурлящего нечистого варева золотую пенку. И тут стороннему наблюдателю следовало бы представить мегаполис в образе не химического агрегата, а скорее — необыкновенно сложной, разветвленной системы, наподобие кровеносной, где во всех своих мыслимых видах и ипостасях циркулирует золото. С шелестом ассигнаций, звоном монет, сухим треском чека, отрываемого от корешка, с набившим оскомину скрипом перьев по разлинованной глади гроссбуха — кочует из рук в руки всемогущий металл, вернее, его всемогущая тень, отбрасываемая сиянием полновесных слитков, упрятанных в бронированные подвалы. Из рук в руки, из рук в руки, через прилавки, сквозь окошечки касс, в конвертах, банковских бандеролях, брезентовых мешочках, портфелях и чемоданах течет призрачное золото, оборачиваясь то пачкой дурманящей травы, то грудой жетонов на игровом столе, то набором паскудных открыток, то ножом в руке наемного убийцы. Из рук в руки, из рук в руки, из рук в руки, претерпевая множество метаморфоз, порхают золотые крупицы, из чулка девки переходя в обтерханное портмоне ее кота, уплывая в бестелесные пальцы щипача сквозь надрезанный карман зеваки, низвергаясь из перевернутого кассового ящика в подставленный саквояж налетчика, перемешиваясь то с кровью, то с отравой, то с позором, похотью, алчностью, жестокостью, темными вихрями страстей. И так изо дня в день, круглые сутки, ни на миг не прекращая прихотливого движения и головокружительных превращений, извлеченное из песка золото циркулировало, кочевало, текло, порхало, меняя обличья и хозяев, до тех пор, пока множество тайных его русл не сходилось в единый, никому не ведомый поток, оборачивавшийся в своем устье набухшей до умопомрачительных размеров золотой каплей, которая необъяснимым путем ускользала от взоров налогового ведомства и потихонечку оседала жирной вереницей нулей на банковском счете.

Человек, которому принадлежал упомянутый счет, фактически властвовал над мегаполисом. Однако его могущество оставалось тайным, а его богатство — незримым. В тех слоях общества, которыми по долгу службы интересуется полиция, его знали под кличкой «Папаша». А в кругах, которые для блюстителей закона недосягаемей, чем солнце, он именовался «господин Рольт». Его настоящей фамилии не знал никто.

В последний час на закате лик города преображался. Шумный прибой человеческих толп сходил на нет. Клацали болты ставней и засовы на дверях в респектабельных кварталах, оголялись замусоренные тротуары, и в зловеще притихшие парки осмеливался забрести разве что усиленный полицейский патруль. Отхлынув от центра, жизнь города все же отнюдь не замирала — просто перемещалась в дурной славы районы, изобиловавшие злачными местами. Полуподвальные курильни, в лоск измызганные дома свиданий, низкопробные кабаки, где рекой лилось пойло кустарного происхождения, дрянные казино, где играли по маленькой, зато дрались вовсю, — весь этот мирок тоскливого разгула, платных ласк и зверских поножовщин раскрывался и расцветал ночью, орошаемый своей долей золотого потока.

Итак, на исходе заката, в преддверии недоброй для всех честных граждан поры, по смеркающимся улицам несся шикарный локомобиль. Волоча драконий шлейф дыма и пара, меча снопы искр, извергая адский лязг и грохот, пересек он один из самых оживленных по ночам районов и устремился в глубь привилегированной части мегаполиса. Она с легкостью могла сойти за необитаемую, если бы изредка в темнеющем воздухе над ней не разносились заунывные покрикивания наемных сторожей и урчание их деревянных трещоток.

На полном ходу экипаж свернул за угол и вдруг увяз по ступицы колес в песке. Двигатель заглох; энергичные восклицания засвидетельствовали, что, как минимум, один из седоков по инерции врезался лбом в стойку полотняного тента. Водитель выскочил из локомобиля, держа в каждой руке по пистолету, но тотчас убедился, что происшествие не имело причиной чьего-либо злого умысла. Просто в глубине песчаного уличного покрытия лопнула увлажняющая труба. Вместо плотной сырой мостовой образовалось просевшее болото, а дальше, насколько позволяли видеть сумерки, расстилался рыхлый пересохший песок. И то, и другое мало подходило для езды.

Водитель сунул пистолеты за пояс и почтительным жестом пригласил пассажиров выйти. Один из них, рослый пожилой мужчина с внешностью раздобревшего на покое циркового борца, первым долгом трубно высморкался, затем, узнав о причине аварии, употребил по адресу отцов города забористое словцо.

Его спутник, тощенький вертлявый брюнет с прилизанными усиками и пробором, словно отбитым по намеленному шнуру, озабоченно взглянул на клепсидру, извлеченную им из специального кармана шаровар.

— Последняя четверть вечера, — сообщил он. — Боюсь, мы опоздаем.

— Проклятье, — проворчал пожилой, выбравшись из песчаной жижи и озирая ущерб, причиненный его штанинам.

Забравшись на сиденье, водитель снова запустил двигатель и попробовал стронуть локомобиль. Об-лако дыма и пара обволокло сотрясающуюся от натуги машину, и двое седоков отступили подальше. Яростный рев паровика опять оборвался.

— Крепко засела, — резюмировал водитель и затейливо выругался.

— Что ж ты, не видел, куда едешь, требухи кусок?! — грозно вопросил брюнет.

— То-то и оно...

— Оставь его, — мягко велел пожилой. — Толку нет собачиться. Дойдем и так, немного осталось.

— Но мы же опоздаем! И все из-за этого недоноска!

— Он не виноват. А опоздаем — невелика беда. Подождут.

Человек с усиками смерил водителя испепеляющим взглядом.

— Сиди тут, дожидайся буксира, — процедил он. — Ежели с машиной что случится, я из тебя мозги вышибу.

— Да ладно вам, господин Патке. Ну засели. С кем не бывает.

— Пойдем, — подытожил старший спутник. — А ты хорошенько стереги машину, сынок.

— Будьте спокойны.

Водитель зажег ацетиленовые фары, проверил, не подмокла ли затравка на полках пистолетов.

Двое зашагали по сухой, пылящей улице. Вскоре навстречу им попался мальчуган лет десяти, с его плеча свисал на лямке грубый дощатый ящик. Застигнутый безлюдными сумерками, ребенок шел поспешно и озираясь, а завидев двоих взрослых, съежился, свернул на самую обочину в надежде прошмыгнуть мимо без последствий.

— Эге, чистила! — воскликнул пожилой. — Ну-ка иди сюда. Иди-иди, не бойсь.

Спутники остановились под тусклым уличным светильником. Чистила приблизился, настороженно озирая то одного, то другого и готовый в любой миг задать стрекача.

— Что это вам взбрело в голову? — удивился тот, которого водитель назвал господином Патке. — Нас ждут!

— Плевать. Приведи-ка меня в порядок, малыш.

Деловито оттопырив губы, мальчишка исследовал облепленные грязью ноги клиента и объявил:

— Четыре грошика, почтенный.

— Ого! — весело удивился тот. — Помнится, в мое время брали полтора.

Чистила тряхнул вихрами.

— Не. Работы много, время позднее. Дешевле никто не возьмется.

— Ишь, пострел. Ну ладно. Четыре так четыре.

Кряхтя, пожилой господин водрузил ногу на услужливо подставленный ящик.

— Только осторожнее, — предупредил он. — Я щекотки не выношу.

Посвистывая, мальчик оросил его ступню водой из бутылки, отер мягкой тряпкой и выскреб налипший между пальцев песок. Двумя мочальными кистями он лихо прошелся по заляпанной штанине. Потом так же сноровисто обработал другую ногу.

— Готово, — объявил он.

— Неплохо, малыш, — признал клиент. — Совсем даже неплохо. А ты, Вьюн, так и потопаешь в гости грязным?

— Надо спешить, — буркнул тот.

— Дело твое. На, сынок, держи. — И в ладошку чистилы упала тонкая, как лепесток, золотая монета.

Мальчик посмотрел на пожилого господина с благоговейным изумлением.

— У меня столько сдачи не наберется, — пролепетал он.

— И не надо. Это тебе за хорошую работу.

Глаза юного чистилы вытаращились до пределов, не предусмотренных, казалось бы, природой. Затем, стряхнув оцепенение, он подхватил свой ящик и кинулся бежать со всех ног. Чуть погодя лишь песчаный бурунчик виднелся в конце полутемной улицы, да и тот быстро скрылся из виду.

Старший из двоих провожал его благостным туманным взором.

— Когда-то и я был в точности таким вот мальцом, — начал он, снова двинувшись в путь. — Тоже чистил штаны всяким сукиным котам на Рэмастраат. А теперь вот, как вспомню, диву даюсь. Я ли это? Или, может, вот сейчас проснусь, между сестренкой и братцем, от маменькиного пыхтения? Сдается мне, Вьюн, что в душе человек не меняется. Что-то там снаружи происходит, а он сидит внутри себя, пялится на белый свет и только диву дается, когда ему брадобрей подносит зеркало.

— Боюсь, что сходке до этого дела нет, — заметил его спутник. — Они и без того злы, как черти, а мы еще опаздываем. Ублюдок Бонем что-то такое разнюхал и непременно выложит при всех, чует мое сердце. Неспроста все это. Бонем давно метит сам прибрать казну к рукам.

— Надо полагаться на провидение, — смиренно ответствовал пожилой. — Моя маменька, пусть ей песок будет перинкой, всегда говорила, что человеческий промысел — ничто перед могуществом судьбы. Она была благочестивой женщиной. Больше четверти золотого ни с кого не требовала. Потому-то мне и пришлось подрабатывать, едва научился ходить. Сперва клянчил подаяние, потом подался в чистилы. А уж после, когда маменька с братцами и сестренками сгорели, добрые люди меня подобрали и к настоящему делу определили. Тебе, Вьюн, этого не понять, ты и в детстве на золоте едал.

— Да что вы мне в нос тычете свою родословную, — огрызнулся Вьюн. — Мы давно одним миром мазаны.

— Ты хоть отца своего знаешь. Пусть он денежки свои промотал и его в конце концов прихлопнули бутылкой, все ж таки был отец. Мне и таковского не досталось. Чего надо, парень? — Последняя реплика относилась к прохожему в изрядно поношенной лакейской ливрее, который появился из переулка и ни с того ни с сего преградил путь.

— Добрый вечер, — приветливо промолвил тот. — Я имею честь беседовать с господином Рольтом, не правда ли?

— Ну, допустим.

— Он же Папаша, — продолжал незнакомец. — А вы — его личный секретарь Патке, известный под прозвищем Вьюн?

Вместо ответа Вьюн отступил на шаг и сунул руку за пазуху.

— А вы кто такой? — спросил он угрожающе, но оружие пока не выхватил.

— Не советую вам идти на сходку, — сказал человек в ливрее, игнорируя Патке с его вопросом и пистолетом.

Рольт в недоумении поднял брови.

— Оба вы не уйдете с нее живыми. Господин Торг Бонем, он же Хрящ, настроен весьма серьезно. И неплохо осведомлен о том, сколько миллиардов прилипло к вашим рукам, уважаемый господин Рольт. Кстати, не без вашего деятельного участия, Патке.

— Что-что-что-о?!

— Не ломайте комедию. Речь идет о крупных финансах, вверенных вашему попечению. И о той сумме, которую вы ухитрились прикарманить. Бонем исчисляет ее в девять с половиной миллиардов, но я со своей стороны полагаю, что их не меньше одиннадцати. Не в том суть. Важно в настоящий момент, что с вас потребуют отчета, представят неопровержимые доказательства, и расправа последует без промедления. Вы оба не доживете до утра.

Даже при плохоньком уличном освещении было видно, что рыхлое апоплексическое лицо Папаши побелело, как у зарезанного.

— Да кто же вы?! — рявкнул Вьюн, выхватывая пистолет.

— Погоди, сынок, — пробормотал Рольт. — Пальнуть всегда успеешь. Человек ведь дело говорит.

— Как понимаете, вы обречены, — заявил незнакомец. — Вряд ли вам удастся скрыться от мести.

Пистолет в руке Патке дрогнул и медленно опустился.

— Я имею к вам предложение, — продолжил загадочный прохожий. — Мои люди доставят вас в абсолютно безопасное место. Гарантирую вам неприкосновенность и, впоследствии, беспрепятственное возвращение.

— Вы что — из легавки? — спросил ошарашенный Рольт.

— О нет. И вообще не имею отношения к местным властям.

— Что вы за это хотите? — поинтересовался Патке, ощупывая взглядом старую ливрею незнакомца.

— Ничего.

— Так-таки ничего?

— Да. И не понимаю, почему вы колеблетесь. Это единственный шанс сохранить ваши жизни.

— Одного не возьму в толк, — выговорил Рольт, к которому по частям возвращался прежний, багрово-сизый цвет лица. — Ежели вы не из полиции и не от Хряща, то кто же?

— Оставим объяснения на потом. Время дорого, — ответил незнакомец, делая кому-то в переулке знак рукой. — Соглашайтесь же.

Взревел паровик, из переулка выкатился локомобиль-фургон с эмблемой скотопромышленной фирмы «Братья Хорндьюли».

— Прошу в экипаж.

Поколебавшись, Рольт шагнул к фургону.

— Ловушка!! — взвизгнул вдруг Патке и, вскинув пистолет, выстрелил в упор.

Не успела погаснуть пороховая вспышка, незнакомец, со сверхъестественной быстротой увернувшись от пули, вытряхнул из обшлага в ладонь удлиненный блестящий предмет с гнутой рукоятью. Раздалось два глухих хлопка. Патке выронил пистолет, шагнул, упал ничком. Обернувшийся на выстрел Рольт вздрогнул, как будто его толкнули, потом, нелепо загребая воздух растопыренными руками, осел на песок и повалился на бок.

Выскочившие из фургона двое дюжих парней мигом втащили бесчувственные тела в кузов. Локомобиль развернулся и умчался.

Когда над опустевшей улицей рассеялся дым и пар, ничто вокруг не напоминало о случившемся.

Чтоб мне лопнуть, вот это да.

Очухался я в чем-то навроде лазарета. В башке туман, язык пересох. Лежу под простыней, койка мягкая, шмотки рядом, на стульчике, сложены.

Палата двухместная. На второй койке дрыхнет мой босс-барбос. Сопит, ворочается, причмокивает. Не иначе, жратва ему снится.

— Эй, Папаша! — позвал я его.

Тот ка-ак подскочит!

— А?! Что?! — И себя, вижу, за грудь лапает. Что-то такое нащупал под сорочкой и успокоился.

— Где это мы? — спрашивает.

— Чтоб я знал, — говорю. — Я сам только что воскрес. Больница не больница, но что-то вроде.

Оделись мы, начали осматриваться. В палате, значит, по койке, по тумбочке и по стулу на брата. Сделаны они из какого-то вроде мутного стекла. Попробовал я один стул об стенку хряпнуть — не бьется. И на стенке — хоть бы царапина.

Подошел к окну, оно волнистое какое-то. Свет сквозь него пробивается, а что снаружи делается — не видать. Возле, на полочке, стоит непонятная штуковина. Ящик с кнопками, а в него вделана белесая стекляшка с ладонь величиной. Хотел его потрогать, однако передумал. Ну его к бесу.

Напротив окна дверь. Гладкая, ни ручки, ни скважины, ни волчка. Босс ее толкнул, потом еще плечом приналег — не поддается.

— Похоже, крепко мы влипли, Папаша, — говорю я. — Одно радует: это нам не Хрящ устроил. Он бы цацкаться не стал.

— Да уж, — бормочет тот.

— Интересно, какой выкуп они заломят. Дураки будут, если меньше пяти миллиардов.

— Что ты, что ты, — встрепыхнулся старый боров. — А мне что потом — по миру идти на старости лет? Ну миллиончик, ну два, ну десяток, еще куда ни шло...

Экий дурень. Эти ребята, что нас сцапали, отлично знают, сколько он прикарманил. И шутить не намерены, по всему видать. Я не я буду, ежели они с него семь шкур не слупят. Ничего не стал я возражать на его дурость, а только хмыкнул и занялся дверцей в стене — не то шкаф, не то кладовка, не то выход куда-то. Тоже без ручек, без замка — и не поддается. Однако вижу — на стене рядом с ней круглая бляшка с пуговицу величиной. Стоило ее тронуть — дверца отъехала. За ней — маленькая комнатка, вся заставленная белыми посудинами. Одна длинная, такая, что впору человеку поместиться, и стоит на полу. Другая — на стене, поменьше. Третья — в углу. Над ними из стен торчат блестящие трубки с рычагами. Ну я живо смикитил, что тут к чему. Умылся и все такое. Правда, чуть не ошпарился, потому как сначала из трубки в среднюю посудину потек самый натуральный кипяток. Потом оказалось, можно сделать струю и попрохладнее. На стенке здоровущее зеркало — полтыщи монет, наверно, стоит, ей-ей, не совру. Богато здесь живут. Полюбовался я на свою суточную щетину и прикинул, что времени прошло не так уж много и далеко нас увезти не могли. Самое большее — на Архипелаг. Объяснил я моему дурню, как пользоваться этой хитрой комнаткой, завалился на койку и думаю.

Дело худо. За нас крепко взялись, причем не полиция и не Хрящ, ясно, как светлый день. Похоже, все эти штучки не от мира сего. А от какого — пес его разберет, но уж точно, что не от нашего. Странно это все.

Они, ребята эти, выведали небось всю как есть подноготную. Они-то еще полбеды, авось мы как-нибудь поладим. Но вот ежели старый пень от них узнает, кто накапал Хрящу про его подкожные миллиарды, — тут мне несдобровать. Придушит ведь, силы в нем невпроворот, не гляди, что голова сивая.

Да-а. Чего им надо? Понятно, чего. Мой барбос покряхтит-покряхтит, да и раскошелится. Куда ему деться. А что потом-то, когда они свое получат?.. Вот об этом даже думать неохота.

Поглядим. Мы тоже не бечевкой подшитые.

Интересно, пожрать нам дадут когда-нибудь?

А на потолке глазок какой-то. Выпуклый и с лиловым отливом. Так и мерещится, что сквозь него тебя разглядывают, словно букашку в лупу. Чего, сволочи, пялитесь? Людей не видали?

— Слышь, Вьюн, — мямлит Папаша, выйдя из умывальни. — Может, постучать в дверь? Позвать кого? Жрать охота — аж кишки слиплись.

Тут большая дверь отодвинулась, и входят два хмыря в зеленых халатах. Гляжу — один чернопузый, другой горбоносый. Мама родная. Нормальному желтому человеку с такими уродами одним воздухом дышать противно, не то что толковать. Я ихние кварталы за версту огибаю, а как увижу кого из них на улице, с души воротит. Только ничего не попишешь. Покамест они нас взяли за пищик, а не мы их.

— Добрый день, — говорит чернопузый. — Как вы себя чувствуете?

Вроде все слова правильные и выговаривает нормально, без этого ихнего акцента. А все равно как-то ненатурально. Будто старательно по книжке прочитывает, а не говорит.

— Здорово, — отвечает старый хрыч. — Голодовка, она для здоровья пользительна.

— Только нам, думается, миска-другая баланды не повредит, — добавляю. — Черта ли в нем, в здоровье, без жратвы.

Горбоносый вышел и вкатил этакий столик на колесиках. Пайки навалено на десятерых. Все чин чином.

— Мы так и предполагали, что вы проголодались, — говорит. — Пожалуйста.

— Сначала сами отведайте, — говорю.

— Брось дурить, Вьюн, — ворчит Папаша. — Чего ради нас травить.

— Уважаемый Рольт совершенно прав, — влезает чернопузый. — Вам нечего опасаться. Желаем приятно утолить аппетит.

Ну-ну, думаю.

Стали мы уплетать за все щеки, а хмыри стоят и любуются. Такая вот едиллия.

Харчи непонятно какие и из чего сготовлены, однако вкусные. Только едва покошусь на те две гнусные рожи — кусок в горле застревает. Моя бы воля, всех бы таких ублюдков за ноги перевешал.

Особенно мне фруктовая водичка понравилась. Запил ею завтрак — сразу мозги прояснились и заработали на полную катушку.

— Что, потолкуем? — спрашивает Папаша, отдуваясь и отирая пот рукавом.

— Конечно, вы вправе требовать у нас объяснений, — начал чернопузый. — Мы сожалеем, что пришлось осуществить изъятие помимо вашей доброй воли. Но к тому понуждали крайние обстоятельства. Ведь мы спасли вас от верной гибели. Кроме того, изъятие совершалось в полном соответствии с законностью. Извольте ознакомиться с ордером Галактической Лиги.

Сует он боссу какой-то листок. Заглянул я ему через плечо, вижу — половина бумаженции по-на-шенски исписана, другая — закорючками всякими.

Дальше всякие там росчерки, штампы и прочее такое.

Едва тот тип помянул законность, мой барбос навострил уши, а как увидел официальную бумагу, так и вовсе расцвел.

— Чегой-то я не понимаю, — говорит. — Вы-то кто такие?

Вообще он любит поприкидываться идиотом. Потому, наверно, что не приходится особенно стараться.

— Наши имена фигурируют в ордере, — отвечает горбоносый. — Мой коллега — психотерапевт Эмли. А я — нейрофизиолог Йойл. Позвольте выразить надежду, что нам удастся найти общий язык в ходе исследований.

— Дудки, — заявляет босс-барбос. — Вы мне голову не морочьте. На вопросы буду отвечать только в присутствии моего крючкотвора. Как бишь его, Вьюн?

— Член Федеральной ассоциации крючкотворов, магистр Пфуль, адрес его конторы в Золотой Канаве — Хей-страат, 1242, — отбарабанил я без запинки.

— Во-во. Вызывайте его сюда, пускай скажет, правильная ли у вас бумага. Почем я знаю, в своем ли вы праве. Потом будем дальше разговоры говорить.

— Боюсь, у нас нет возможности доставить сюда магистра Пфуля. Это нецелесообразно, и разрешения Лига не даст.

— Значит, и говорить не об чем, — гнет свою дугу старый пузан. — Вы мне вашу бумажку не тычьте. Никаких дел я с вами иметь не хочу. А вот жаловаться на самоуправство — буду. Слава Творцу, я честный гражданин, налоги плачу и все такое. Хватать меня посреди улицы никому не позволено. Вот и весь вам сказ.

Дурак-дураком, а соображает.

— Что думаете по этому поводу вы, Патке? — спрашивает чернопузый Эмли.

— Я при своем боссе. Как он, так и я.

— Понятно. Вы зря упорствуете, поскольку речь идет всего лишь о медицинском освидетельствовании и ряде психологических опытов, совершенно для вас необременительных. Зато потом вы незамедлительно получите полную свободу и будете доставлены туда, куда пожелаете.

— Это что же, без выкупа? — выпучился босс.

— Разумеется.

— Услуга за услугу, — добавил горбоносый. — Мы спасли вас от Горга Бонема, вы позволяете нам изучить особенности ваших организмов. Только и всего.

— Покумекать надо, — бормочет мой олух. — Так сразу и не разобраться, что к чему.

— О да, конечно, — расцвел чернопузый. — Размышляйте, время терпит. Если вам что-нибудь понадобится или надумаете согласиться, можете вызвать нас — вот таким образом.

Подходит он к ящику, что стоит на полке, тычет пальцем в красную пуговку. Стекляшка засветилась, и на ней, как в окошечке, появилась малюсенькая бабья рожа.

— Слушаю, профессор, — говорит она сладким голоском.

— Я показываю нашим подопечным, как пользоваться видексом.

— Понимаю.

— Всего доброго, Айзи.

— Всего доброго, профессор.

Стекляшка погасла.

— Это наша лаборантка Айзи. В любое время она свяжет вас со мной.

— Она что, там внутри сидит? — дивится старый полудурок.

— О нет, — усмехнулся чернопузый профессор. — Это просто переговорный аппарат. Айзи находится в лаборатории, десятью этажами выше.

Чтоб мне провалиться. Десять этажей, подумать только. Неужто бывают такие высокие дома...

— До свидания, — говорит горбоносый. — Как только примете решение, сообщите нам по этому аппарату.

И они вышли.

Я погодил немного, потом нажал бляшку на косяке, чтобы отпереть входную дверь. Но не тут-то было. Видно, она только их слушается.

— Ну чего делать будем, Вьюн? — тоскливо спрашивает старый осел.

— Думаю, надо соглашаться.

— Боязно чего-то...

— Лучше согласиться сейчас. Не стоит их злить — себе дороже.

— Это верно.

На том и порешили.

— Итак, коллега, что вы можете сказать о своих первоначальных впечатлениях? — развалившись в глубоком кресле, поинтересовался Йойл.

Взбудораженный Эмли расхаживал по просторному кабинету, что-то мурлыкал себе под нос и безостановочно потирал руки, словно бы моя их перед хирургической операцией.

— Что? Ах да. — Он остановился, повернулся к хозяину кабинета. — Роскошно, знаете ли. Я в восторге. Насколько могу судить, великолепные экземпляры, что старший, что младший. Конечно, я имел представление о такой патологии, в основном по Трайсу, конечно, и Нухангьи, это классика, н-да... Но действительность превзошла все мои ожидания. А вы что скажете?

Йойл задумчиво ущипнул кончик носа.

— Ну мне-то, положим, придется начинать с нуля, как вы понимаете, — сказал он. — И даже не с лептоносканирования, а со старых добрых энцефалографических съемок. Завтра закончим подбор контрольной группы и начнем, пожалуй.

— Да-да, непременно, — чуть ли не вприпрыжку Эмли снова забегал по кабинету, — завтра же, не откладывая. Не знаю, как для вас, коллега, а для меня это — звездный час... Даже не верится, клянусь вам, такая вот парадоксальная тривиация достигательной фазы.

— Преддостигательной, если угодно, — поправил Йойл.

— Позвольте не согласиться, именно достигательной и никакой другой, это мой хлеб, коллега...

— Вы не поняли, я пошутил. Впрочем, готов признать, что неудачно...

Но Эмли, казалось, не расслышал. Он уже буквально метался по кабинету.

— С чего начать, с чего начать... — тяжело дыша, бормотал он. — Ролевой анализ или сценарный... Сценарный или ролевой...

— Думаю, и тот, и другой, — вставил Йойл.

— Ну конечно, оба! — всплеснул руками психотерапевт. — Это же азбучно, принцип дополнительности, стереозондаж... Но с чего все-таки начать, если с ролевого, то... То как же тогда сценарный?

— Не могу спокойно смотреть, как вы мучаетесь, коллега, — посочувствовал нейрофизиолог. — Давайте разрешим проблему без эмоций и непредвзято, на стохастическом уровне.

— То есть?

— Очень просто. Вот я пишу на одном листке — «сценарный», — Йойл достал блокнот и ручку, — а на другом — «ролевой».

Он зажал бумажки в кулаках и, подавшись вперед, завел руки за спину.

— Извольте выбрать, в какой руке.

— Остроумно, весьма, — заявил Эмли. — В самом деле, это выход... В левой!

— Пожалуйста.

Психотерапевт развернул бумажку.

— Сценарный, — прочитал он. — Отлично, я рад. Откровенно говоря, интуиция мне подсказывала, что начинать надо именно со сценарного анализа...

— Ну вот видите.

— Спасибо, коллега. Метод экстравагантный, но эффективный, что и говорить...

Раздался зуммер. Йойл встал с кресла, подошел к столу и нажал клавишу:

— Слушаю.

— Профессор, к вам посетитель, — сообщила Айзи с экрана селектора.

— Это пациент — или?..

— Извините, вы по какому вопросу? — поинтересовалась девушка у посетителя, стоявшего, по-видимому, сбоку от нее. — Профессор, он говорит, что по важному.

— Нельзя ли уточнить? Видите ли, я нешуточно занят...

Оказалось, что уточнить никак нельзя.

— Боюсь, что это пациент, и весьма тяжелый, — хмыкнув, предположил Эмли.

— Ну что ж, проводите его ко мне, — сказал Йойл и выключил селектор.

Посетитель был худощав, мал ростом и так неказист, словно многовековые старания евгенистов ничуть не сказались на его генокоде. Впрочем, сразу же выяснилось, что так оно и есть.

— Я естествяк, — мрачно заявил он с порога. — И мои родители тоже. И предки, все до одного.

Судя по тону, это обстоятельство являлось предметом его угрюмой и одновременно вызывающей гордости.

— Очень приятно. Садитесь, пожалуйста. Чем могу быть полезен?

— Вы и есть Йойл? А это, наверно, Эмли?

— Профессор Эмли, с вашего позволения.

— Ага. А я — Бундурмах, гооосист и моочист, — представился визитер, игнорируя предложения сесть и буравя то Йойла, то Эмли недобрым взглядом исподлобья.

— Рад знакомству, — кивнул Йойл. — Правда, мне хотелось бы уточнить, это имя, профессия или звание?

— Только не надо притворяться, — предостерег посетитель, — будто вы не знаете, что такое ГОООС и МООЧИ.

— Как вы сказали? — Хозяин кабинета придвинул блокнот. — Позвольте, я запишу.

— Давайте, записывайте. Я представляю Галактическое Общество Охраны Окружающей Среды и Межпланетное Общество Охраны Человеческой Индивидуальности. И я заявляю вам решительный официальный протест.

— Помилуйте, да в чем дело?

— А в том, что два человеческих индивида похищены со своей родной планеты и вы собираетесь ставить на них опыты.

От неожиданности Эмли прыснул, а Йойл всплеснул руками и издал нечленораздельное восклицание.

— Не вижу ничего смешного. — Гость сурово покосился на психотерапевта. — Ваша затея с похищением и сомнительными экспериментами просто возмутительна. Не думайте, что это вам сойдет с рук. Нынче, хвала природе, у нас не Темные Века.

— Потрясающе, — пробормотал Эмли.

— Минуточку, хотелось бы выяснить: вы протестуете в качестве, гм... — Йойл заглянул в блокнот. — В качестве гооосиста или моочиста?

— В обоих качествах, — отрезал Бундурмах.

— Но при чем же здесь, прошу прощения, охрана окружающей среды? Ведь речь идет не о флоре или фауне, а о людях.

— Вот-вот, именно. И это говорите вы, человек гуманной профессии, медик, — сокрушенно покачал головой гость. — А разве люди — не часть окружающей среды? Разве карантинные планеты — не окружающая среда? По-вашему, выходит, мы можем защищать редких птиц или реликтовые хвощи, а людей — нет? Интересно вы рассуждаете, очень интересно. Хотелось бы знать, сможете ли вы это повторить в присутствии репортеров?

— Колоссально, — прошептал Эмли и зацокал языком от удовольствия.

— Разумеется, я готов повторить свои слова, — раздраженно ответил Йойл. — Заметьте, свои, а не то сомнительное истолкование, которое вы им придаете.

— Разрешите узнать, — вкрадчиво вмешался Эмли, — какова все-таки цель вашего визита?

— Если до сих пор еще не ясно, я повторю, так и быть. — Бундурмах приосанился. — Я заявляю вам решительный протест.

— Очень хорошо. Это мы уже слышали и приняли к сведению. Что-нибудь еще?

— А разве этого недостаточно?

Ученые переглянулись.

— Лично мне кажется, что вполне достаточно, и даже слишком, — проворчал Йойл.

— Конечно, — подхватил Эмли. — Само собой разумеется, вы протестуете, и мы...

— Решительно протестую, — уточнил Бундурмах.

— О да, безусловно, вы решительно протестуете, ну а мы, в свою очередь, принимаем к сведению ваш протест, целиком и полностью. Не так ли, коллега?

— Мгм, — буркнул нейрофизиолог.

— Вот видите. Разве стоило так волноваться? Вы протестуете, причем решительно, а мы принимаем к сведению, вот и все, не правда ли?

— И от ГОООС, и от МООЧИ? — с оттенком недоверия, но уже гораздо миролюбивее спросил гость.

— Простите, не понял... Ах да, вне всякого сомнения. И от... ну словом, от обоих. Мы вам чрезвычайно признательны, очень рады были познакомиться, непременно заходите еще. — И, дружески приобняв гостя за плечи, Эмли попытался проводить его до дверей кабинета.

— Погодите-ка, это еще не все. — Бундурмах машинально сделал несколько шагов к выходу, но затем решительно высвободился из объятий психотерапевта.

— А разве вы представляете интересы еще какого-нибудь общества? — удивился Эмли.

— Вы меня с толку не сбивайте. Надо же, совсем заморочили голову. Что вы теперь будете делать?

— Продолжать свою работу, — буркнул Йойл. — А что касается вашего протеста, то можете его...

— Изложить в письменной форме, — перебил Эмли, — и желательно в двух экземплярах, один коллеге Йойлу, а второй мне, мы с удовольствием еще раз с ним ознакомимся и, повторяю, безусловно примем к сведению. Так что всего вам доброго, весьма рад знакомству...

Однако визитер снова воспротивился мягким попыткам выдворить его из кабинета.

— Э, нет, вы сначала ответьте прямо, — потребовал он. — Дальше-то что? Отпустите вы тех двоих или нет? Или мне придется принять меры?

— Конечно отпустим, непременно, даю вам слово... — затараторил Эмли.

— Позвольте! — вскочил возмущенный Йойл. — Как прикажете вас понимать, коллега? Что это значит — отпустим?

— Разумеется, отпустим, — подтвердил психотерапевт, яростно гримасничая и подмигивая коллеге.

— Только попробуйте не отпустить, — пригрозил Бундурмах. — Я тогда та-акое общественное мнение организую, та-акой шум подниму...

— Ну что вы, что вы, зачем, — успокаивал его Эмли, в то время как Йойл почел за благо умолкнуть. — Ведь мы уже обо всем договорились, не так ли?

После продолжительных уговоров и увещеваний посетитель наконец покинул кабинет.

— В чем дело?! — вскричал Йойл, едва Эмли затворил дверь за гостем. — Если я вас правильно понял, вы решили отказаться от проведения опытов в угоду этому маньяку?!

— Позвольте с вами не согласиться, это отнюдь не маньяк, а ярко акцентуированный тип устремленного интроверта, прошу не путать. Между прочим, именно среди естествяков они встречаются чаще всего...

— Меня интересует одно, — не унимался Йойл. — Вы пообещали ему, дали честное слово, даже не потрудившись узнать мое мнение. И что вы теперь намерены делать?

— Позвольте, коллега, боюсь, вы не совсем внимательно меня слушали. Для устремленного интроверта это вполне естественно и извинительно, но для вас... — И Эмли с иронической усмешкой развел руками.

— Но я своими ушами слышал, что вы пообещали ему отпустить обоих колонистов. Разве нет?

— Да, совершенно верно. И даже дал честное слово, вы не ослышались. Но разве мы собираемся держать их у себя вечно? Ведь мы их рано или поздно отпустим, когда эксперимент будет окончен. Вы улавливаете? Я дал слово их отпустить. Однако, заметьте, я не уточнял — когда именно...

— А что вы ему скажете, когда он заявится сюда опять?

— Это исключено, — вовсю разулыбался психотерапевт. — Он полностью удовлетворен, скомпенсирован и больше к нам не придет. Это я утверждаю как специалист.

Хотите верьте, хотите нет, а мы с боссом попали на небо. Так нам объяснил чернопузый профессор. Поначалу мы никак не могли поверить, нам квантофильм. Это вроде иллюзиона, только картинки мелькают не на плоской стене, а как бы висят перед тобой в воздухе, и вдобавок они цветные. Конечно, никаких голых баб и ушлых сыщиков в ихнем иллюзионе и в помине не было. А было про звезды, и как вокруг них крутятся планеты, и как можно летать от одной звезды к другой на железной махине величиной с гору. Оказалось, наша Золотая Канава находится на захудалой планетишке возле малюхонькой звезды, причем довольно-таки на отшибе этой самой Галактики, и, когда я это увидел, мне даже обидно стало. Хотя обижаться тут не на кого.

Смотрели квантофильм мы в ихней лаборатории. Нас усадили в кресла с высокими спинками, а на головы напялили эдакие каски, к которым прицеплены витые разноцветные шнурки, ну в точности как косички.

Я скоро смекнул, что за каски такие. С их помощью можно узнать, какие дела творятся у человека в мозгах. Неприятно, конечно, когда всякие там чернопузые профессора залезают к тебе в черепушку. Хотел я сперва запротестовать, потом подумал-подумал — и махнул рукой. Пускай. Ничего лестного для себя они там не найдут.

В лаборатории, где мы сидели, тьма-тьмущая всяких железных шкафов и комодов, горят какие-то све-тильнички, точечки, окошечки, по ним снуют яркие зигзаги, ну прямо глаза разбегаются. Из одной тумбочки выползает широкая лента, исчирканная цветными линиями так, словно кто-то над ней очень долго корпел, бывши крепко с похмелья. Горбоносый разглядывает ленту и что-то пошептывает смазливой Айзи, а та знай себе щелкает рычажками.

— Эмли! — вдруг позвал он. — Компьютер выделил специфическую волну. Причем вероятность равна восьмидесяти шести.

— Гм, — бормочет чернопузый. — Это уже кое-что... Уважаемый Рольт, не угодно ли вам поиграть со мной в вопросы и ответы?

— Как это?

— Я буду произносить какое-нибудь слово. А вы, пожалуйста, отвечайте не задумываясь. Говорите первое, что придет в голову. Хорошо?

— Валяйте.

— Ну-с, начали. Пища.

— Дерьмо, — выпалил босс.

У чернопузого глаза полезли на лоб.

— Это... как понимать? Странные ассоциации. Разве вы недовольны нашим рационом питания?

— Не. Доволен.

— Так почему же?..

— А так. Одно без другого не бывает.

— Н-да, резонно, — соглашается тот. — Позвольте узнать, вы запорами не страдаете?

— А вам что, самому клистир не во что ставить?

Дальше все в том же духе. Диву даюсь, как это чернопузого не стошнило от боссовых острот.

Потом он принялся экзаменовать меня. Ну тут прошло без осечек. «Рука» — «в морду». «Ночь» — «кабак». «Веселье» — «бабы». «Голова» — «похмель». И тому подобное. Отвечал я четко, будто гренадер на плацу, и чернопузый Эмли остался страсть как доволен.

— Ну как там результирующие, Йойл? — спрашивает.

Горбоносый залопотал про какие-то «проекции», «синусы», «амплитуды», «скважности», «спектры» и в конце концов заявляет, что вероятность равняется уже девяносто одному, соответственно, погрешность всего девять.

— Отлично! Отлично! — сияет чернопузый. — Но еще бы хоть чуточку поточнее...

Эк его, думаю, разбирает. Но дело свое они знают туго. Уж если даже у моего старого борова в башке что-то нащупали, кроме гнилых опилок, значит, они и впрямь великие мастаки.

— Уважаемый Патке, — пристает опять профессор вонючий. — Теперь попрошу вас рассказать вашу биографию. Вспомните, по возможности, самое существенное, начиная с детства и до сей поры.

— А чего там особенно распространяться, — отвечаю. — Жил-был пай-мальчик в благородном семействе. Не успел он подрасти как следует, его папаша проигрался дотла и стал шулером. Вот, значит, когда папеньку в казино трахнули по темечку бутылкой, маменька взяла да отравилась с горя. Мальчика филантропы пристроили в приют. Там он потихоньку научился воровать. И усвоил первую великую истину: «Не украдешь — не проживешь». Долго ли, коротко ли, попал он в тюрьму. Вышел и вскоре опять в нее угодил. Сидел-сидел и надумал вторую великую истину: «Воровать — так по-крупному». Потому что, ежели ты хапнешь сразу целое состояние, тебя ни один черт в тюрягу не запихнет. Всегда откупишься. И в конце концов мальчик, уже изрядно подросший и полжизни отвалявшийся на нарах, познакомился с господином Рольтом. А тот его заприметил, взял в услужение, потом стал доверять всяко-разные мелкие поручения и в итоге возвысил до своего секретаря. Вот вся история.

— Так-так. Очень интересно. А вы, уважаемый Рольт, не поделитесь ли вашими воспоминаниями?

Ну а старый пень только того и дожидался. Его хлебом не корми — дай развести тягомотину про свою благочестивую маменьку, да про то, как он с малых ногтей побирался, пока не заработал на ящик со щетками, и как потом вкалывал чистилой, покуда не скопил деньжат на самый дешевый пистолет, и как он потом всласть отыгрывался за свое тяжелое детство...

— Погодите, — перебил его чернопузый Эмли. — Я не совсем понял, кого же вы искали.

— Я ж вам только что рассказал, — втолковывает босс, — про того долговязого щеголя с золотой цепочкой на гульфике. Он дал мне за работу всего полгрошика и еще посулил прибить тростью, ежели не отстану. Вот его-то я и искал. Стрельну, потом подойду поближе, глядь, — не он, другой. Ну там, деньги выгребу, колечко сниму, сережку... Порох — он ведь не задаром продается, правда? Так и ходил каждую ночь, постреливал. Ох, и навел же я страху тогда на всю Золотую Канаву... Легавка с ног сбилась. Только разве на пацана кто подумает? Думали — новая шайка объявилась...

— Значит, ваша карьера началась именно с поисков долговязого щеголя, который вас обидел?

— Точно.

— Как там кривая, Йойл?

— Ярко выраженный пик, — отвечает горбоносый. — Нет никакого сомнения в том, что мы нашли это.

— Погодите, я сам хочу посмотреть.

Чернопузый схватил ленту, вертит ее и так и сяк, наконец просиял и говорит:

— Поздравляю, коллега! Это несомненный успех. И уж конечно, главная заслуга — ваша...

— О, что вы, что вы, Эмли. Ваш вклад в эксперимент ничуть не меньше...

И пошли они ворковать, как две влюбленные пташки. А та шмакодявка с кудряшками, которая лаборантка, таращится на них и прямо тает вся от любви к науке.

Наконец они отликовали, и горбоносый говорит:

— Не закрепить ли успех?

— Имеется в виду поиск противофазы?

— Само собой.

— Что ж, в сублимированном виде она непременно проявится, — заявляет чернопузый и обращается ко мне:

— Дорогой Патке, я прошу вас вспомнить, было ли у вас в жизни что-то несбывшееся? Что-то, к чему вы стремились, чего желали всей душой, но, увы, не достигли. Было такое?

— Дайте подумать, — говорю. — Так сразу не ответишь. Бабы не в счет. Деньги? А что деньги — вода. Сколько ни есть, растекутся мигом. Хотя, конечно, миллиард-другой хотелось бы заиметь. Да вот где его украдешь — миллиард...

Говорю, а сам не спускаю глаз с их физиономий. Неужто, думаю, они не знают, что Бонем посулил мне в награду миллиард... Нет, похоже, не знают.

— Как там, Йойл?

— Волна смикширована. Осложненная реакция. Не думаю, что это — то.

— И к тому же невозможна компенсация в лабораторных условиях, — бурчит чернопузый. — Тот же вопрос к вам, уважаемый Рольт.

— Какой вопрос?

— Чего вы не получили от жизни? Я имею в виду самое сильное, но несбывшееся ваше желание, связанное с чем-то крайне притягательным, прекрасным, заветным...

— Ага, понял. Было дело.

— И что же это, если не секрет?

— Локомобиль, — говорит этот придурок.

Ну, думаю, совсем спятил старикан. У него во флигеле четыре колымаги стоят, на все случаи жизни. Одна так даже бронированная.

— Пожалуйста, поясните.

— Большой такой пожарный локомобиль с лестницей и колоколом. Заводится ключиком. Он стоял на витрине игрушечной лавки, что возле Сэйунского моста. Я его видел каждый день, утром и вечером, когда проходил мимо со своим ящиком. И все мечтал, вот бы мне его заполучить. Но цена была такая, что чистиле за десять лет не скопить.

— Позвольте, — встревает горбоносый. — А как же потом, когда вы обзавелись пистолетом? Неужто вашей ночной добычи тоже не хватало?

— Ее-то, может, и хватило бы, — согласился мой дурень. — Только мне тогда уже стало не до того. Я все думал про хлыща с цепочкой и тростью, и как бы его найти. У меня прямо мозги кипели, столько я думал про него.

— Благодарю вас. Ну что ж, Эмли, картина — яснее некуда. С точностью девяносто девять и две десятых, включая экстремум. Ярко выражена и вытесненная противофаза. Да вы посмотрите сами.

— Что мне смотреть. Как будто я это не предвидел.

— Ну когда вся методика поднесена на блюдечке, предвидение не замедлит, а, коллега?

— Что вы этим хотите сказать, Йойл? Я с удовольствием уступаю вам приоритет!

— В самом деле? Отрадно слышать. Обычно нашего брата-экспериментатора слегка третируют...

— Где и когда я вас третировал?!

— А я, между прочим, этого не говорил! И не надо орать, дорогой профессор!

— Я ору?! Это вы орете!!

— Что это за тон!!

— Поз-вольте, коллега!!

— Нет, это вы па-азвольте!!!

Я думал, они вцепятся друг другу в грудки. Но тут пигалица-лаборантка разревелась в голос. Профессора очухались и кинулись ее утешать, наперебой тараторя, что они пошутили, что они забылись, что на них что-то нашло, и вдруг все трое примолкли и переглянулись.

— Дорогие Рольт и Патке, — говорит после паузы чернопузый. — Благодарю вас от всего сердца. Сегодня вы оказали неоценимую услугу науке и человечеству.

Тут же они вызвали двух служителей, чтобы те препроводили нас обратно в палату. И не успели мы выйти за дверь, как оба профессора уселись в кресла, напялили каски, а пигалица принялась колдовать над своими рычажками.

Думал я, теперь от нас отвяжутся, но не тут-то было. На другой день пришлось опять терпеть всю эту катавасию с разговорами, лентами и касками. Причем одну нахлобучивали то на меня, то на босса, а другую по очереди напяливали то чернопузый, то горбоносый Йойл. А когда они вволю натешились своими кривулями на лентах, нас отвели в другую лабораторию, и там, пока двое здоровенных парней меня держали за руки, за ноги... Тьфу, даже вспоминать противно. Они это называют «взять пробу на генетический код». Между прочим, даже из старого борова они ухитрились добыть пробу. А как это у них вышло — ума не приложу.

Потом, действительно, на несколько дней от нас отстали.

Дорогие друзья! Уважаемые коллеги!

Прежде чем поведать о проводимом эксперименте и его результатах, мне надлежит коснуться предыстории вопроса, ибо она теснейшим образом связана с целью наших научных изысканий. Не все из присутствующих в этом зале являются специалистами по хронографии и медицине, поэтому я буду, с вашего позволения, подробно освещать некоторые проблемы, зато избегну риска остаться непонятным.

Итак, обратимся к тем далеким временам, называемым Темным Веком, когда человечество изнемогало от раздоров и жестоко страдало от так называемой преступности. Медицина той поры еще пребывала в младенчестве, она только-только начинала расшифровывать язык полинуклеотидов — белковую азбуку, при помощи которой предки передают потомкам свой облик. Тогда, как и сейчас, не возникало ни малейших сомнений, что в число наследственных признаков входят черты характера, свойства ума, словом, весь сложнейший психический аппарат, на обиходном языке именуемый душой. Хотя не вполне ясным оставалось, что именно в душевной жизни индивида обусловлено его геномом, а что — средой, другими словами — какие именно качества формируются в ходе индивидуального развития.

И вот однажды группа ученых, чьи имена справедливо преданы забвению, объявила о сенсационном открытии. Они якобы выявили рецессивные гены жестокости, агрессивности, эгоизма и множества других дурных качеств, которые в ту эпоху могли быть названы сущим бичом цивилизации. Пожалуй, ни одна другая псевдонаучная теория не возымела таких далеко идущих последствий и не причинила столь тяжкого морального ущерба в общечеловеческом масштабе. Можете себе представить, с каким энтузиазмом правители Империи ухватились за эту безответственную выдумку.

Результат известен даже неспециалистам. Это Колония.

Сосланные носители якобы порочного генокода, вернее их далекие потомки, живут ныне на почти двухстах планетах. Эти несчастные деградировали и не имеют понятия ни о своем происхождении, ни о существовании Галактической Лиги и вообще иных обитаемых миров. Они погрязают в невежестве, их нравы чудовищно грубы и жестоки. Такие вопиющие анахронизмы, как преступность, расовая дискриминация и войны, в Колонии — обычное явление. Тем самым исключается какая-либо возможность вступить с колонистами в контакт и интегрировать их в качестве полноправных граждан нашей Галактики. Отсталость Колонии, дикость и убожество, господствующий в ней аморализм не могут, конечно же, оставить равнодушными ни одно существо, наделенное разумом и сердцем. Но, как ни прискорбно, приходится признать, что пока не найдено реальных путей к нравственному исправлению колонистов и, следовательно, к воссоединению человечества. Эта нерешенная проблема тяжким бременем лежит на всех нас. И прежде всего в ответе мы, ученые. Колонию породило научное заблуждение, теперь долг науки — указать выход из тупика!

Вот вкратце соображения, которыми профессор Йойл и я руководствовались при подготовке эксперимента.

Наша цель непосредственно вытекает из сути проблемы. Во-первых, теория о наследственной предрасположенности к безнравственности и насилию отвергнута всеми мыслящими учеными, но не опровергнута практикой. Во-вторых, остается неизвестным, каковы механизм и сущность аморального поведения с точки зрения современной медицины. Словом, предстояло выяснить, чем же отличается колонист от человека нормального как биологический подвид. Другая грань вопроса — возможно ли медицинское вмешательство и исцеление этих несчастных от тяжкой душевной патологии.

Само собой, для опыта требовались основной и контрольный экземпляр колониста. Ценой немалых усилий мы добились санкции Галактической Лиги, и сотрудники Разведслужбы доставили в нашу лабораторию двух скрытно изъятых колонистов с планеты К-52.

Несколько слов о самой планете, известной также под названием «Золотая Канава». Ее цивилизация пошла по типичному для Колонии руслу развития — технологическому. Достижения Золотой Канавы, по сравнению с другими карантинными планетами, весьма высоки. Развито машиностроение, широко используется энергия водяного пара. Тем прискорбнее и парадоксальнее жестокость нравов и процветание насилия среди ее обитателей. Сие лишний раз доказывает, что определенный уровень науки и техники сам по себе отнюдь не гарантирует морального совершенства. Если бы колонисты, предположим, ознакомились с нашими, несравненно большими успехами в области материального производства, их психика вряд ли изменилась бы в лучшую сторону. Более того, последствия могут быть самыми пагубными. Даже с помощью примитивных огнестрельных устройств, имеется в виду так называемое кремневое оружие, колонисты на К-52 умудряются истреблять друг друга в устрашающих количествах. Что же произойдет, когда их техника станет выше хотя бы на порядок? Об этом не хочется даже думать.

Но мы отвлеклись. Вернемся к эксперименту.

В нашем распоряжении оказались двое подопытных мужского пола. Первый из них являет собой характерный тип так называемого «злодея». Второй оказался законченным образцом так называемого «подонка». Оба фенотипа широко распространены в Колонии и нигде более не встречаются. Не буду углубляться в сущность различий между тем и другим. Достаточно сказать, что агрессивность первого изливается непосредственно, тогда как у второго это происходит окольными путями. Но, безусловно, оба они — носители буквально всех реликтовых психических сдвигов, от которых давно избавлен человек разумный.

Скажу сразу: генокод обоих колонистов уже тщательнейше исследован выдающимся евгенистом, профессором Храмбом. Никаких — подчеркиваю! — никаких особых генов не обнаружилось. Отныне можно смело и научно утверждать: наследуемая порочность — не что иное, как миф. Вредный миф, от начала до конца. Следовательно, известные патологические отклонения, которые для краткости назовем «комплекс колониста», обусловливаются филогенезом.

Со своей стороны могу решительно заявить: пагубный «комплекс колониста» проистекает от определенного нарушения функций коры головного мозга. Это можно считать неопровержимо доказанным.

Блестяще разработанная уважаемым профессором Йойлом методика позволила исследовать по ряду основных параметров энцефалограммы наших подопытных, сравнить их с введенными в компьютер энцефалограммами трехсот нормальных индивидуумов и выявить с огромной точностью и достоверностью, в чем состоит различие.

Как известно, в электроэнцефалографическом спектре легко выделить ряд типических волн или же, другими словами, ритмов. Им присвоена традиционная алфавитная номенклатура. Скажем, альфа-ритм имеет частоту от 8 до 13 герц, бета-ритм — от 18 до 30. Это — основные, так сказать краеугольные, ритмы нашего мозга. Науке известно также множество второстепенных. Наличие некоторых ритмов свидетельствует о патологии — таковы, например, медленные волны с частотой от 1 до 5. Совокупность всех фиксируемых энцефалографом волн — суть внешняя форма наших мыслительных процессов. Я сравнил бы ее с рябью, которую ветерок оставляет на водной глади. Но по этой ряби есть возможность судить и о самом ветре.

Уважаемые ученые собратья и представители общественности!

Прошу напрячь ваше внимание, ибо я подошел к самому главному и существенному, к тому, ради чего вышел сегодня на трибуну и взял слово. Ибо найден источник зла и корень множества бед, найдена причина, породнившая ссыльных поселенцев, Колонию и нашу больную совесть. Все очень просто: в мозгу аморального, злого человека существует особый ритм — слабая побочная волна пилообразного профиля, частотой 90 — 92, проявляющаяся лишь при крайних амплитудных значениях бета-ритмов. Ни больше ни меньше. Мы назвали эту волну кси-ритмом.

В ходе эксперимента неопровержимо доказано, что агрессивные умонастроения и кси-ритм обладают стопроцентной причинной связью. Далее. Как ни парадоксально, агрессивность является следствием, а не причиной возникновения патологического кси-ритма. Мы с профессором Йойлом убедились в этом на собственном горьком опыте. Потому что, как оказалось, кси-ритм — заразителен. Он не что иное, как своеобразная биоволновая инфекция, передающаяся от одного мыслящего субъекта к другому. Выяснилось это так. Пребывая в контакте с подопытными, коллега Йойл и я в какой-то момент вдруг поймали себя на абсолютно нехарактерных для нас реакциях и аффектах по типу «комплекс колониста». Мы вынужденно прервали эксперимент, удалили наших подопечных из лаборатории и сами подверглись электроэнцефалографическому исследованию. Можете себе представить наше изумление, когда компьютер безошибочно указал на наличие специфического, только что открытого нами ритма — кси-ритма! Дальнейшие опыты подтвердили нашу догадку и поставили все на свои места. Агрессивность, аморальность и прочие дурные качества заразительны, они передаются от человека к человеку путем индуцируемого на близком расстоянии кси-ритма. Да-да, биотоки определенной, ненормальной частоты — и есть страшная болезнь, терзавшая человечество много веков тому назад и принимавшая размеры подлинной эпидемии, а ныне сохранившаяся лишь в Колонии наряду с прочими реликтовыми инфекциями.

Наше открытие проливает новый свет на существование и сущность Колонии. Теперь вполне объясним тот факт, что, когда многих закоренелых преступников отправили в бессрочную ссылку, нравы человечества в целом существенно изменились к лучшему. Ни генетика, ни евгеника тут, разумеется, ни при чем. На самом деле имело место ослабление широкого, всеохватывающего поля кси-ритмов, поскольку оно лишилось основных своих носителей. Со временем это поле и окончательно сошло на нет, ведь кси-ритмы, при всей их заразительности, весьма непрочны, если только не стимулируются своим повсеместным распространением. Они в известных условиях легко гасятся при помощи позитивного аффекта либо сознательного волевого усилия. Это мы также вывели на экспериментальной основе.

Восприимчивость к кси-ритмам, как и всякая предрасположенность к заболеванию, сугубо индивидуальна. Можно говорить о специфических душевных свойствах, которые облегчают оккупирование кси-ритмами данного субъекта, либо, наоборот, о высокой его резистентности. Должен заметить, что для современного человека, никогда с ними не соприкасавшегося, они представляют довольно сильную угрозу, так как он не умеет оказывать им должного сопротивления. Но важнейший вывод из нашего эксперимента — не существует изначально порочных людей, с колыбели наделенных дурными душевными качествами. И значение этого научно подтвержденного факта трудно переоценить.

Итак, болезнь выявлена, остается найти способ исцеления и методы эффективной профилактики. Некоторые из них знакомы человечеству издревле — это не что иное, как привитие хорошего воспитания и развитого, объективного ума. Эти качества позволяют человеку, даже при наличии мощного давления кси-поля, расценить возникающие в душе побуждения как ненормальные и подавить их усилием воли. Не менее эффективным регулятором может служить стыд либо страх. Но, увы, в условиях Колонии эти испытанные средства неприменимы. Перевоспитать колонистов нам, откровенно говоря, не представляется возможным. И вряд ли они способны испытывать перед нами стыд или тем более страх, которые окажут на них стойкое исцеляющее воздействие. Не остается ничего иного, как прибегнуть к лечению в массовых масштабах при помощи физиотерапевтических средств. Я имею в виду биоэлектрический излучатель, который давно апробирован и служит для гашения патологических ню-ритмов. Незначительные изменения в конструкции, мы надеемся, позволят снизить амплитуду бета-ритмов, и тогда возникающие на их пиках пресловутые кси-ритмы окажутся надежно купированными. Субъективно действие излучателя будет ощущаться как расслабляющее, умиротворяющее и доставляющее даже некоторое удовольствие.

В ближайшее время мы с профессором Йойлом приступим к серии лабораторных испытаний кси-гасителя. Если мы достигнем положительного результата, будет сделан первый шаг по пути к искоренению среди страждущей части человечества агрессивных аффектов. Если запустить на орбиту карантинной планеты несколько спутников, оборудованных кси-гасителями соответствующей мощности, мы сможем осуществлять излечение в масштабах целой планеты. Я не сомневаюсь, что тогда в скором времени гуманность восторжествует во всех уголках Галактики. Возможно, сей проект покажется кое-кому чрезмерно дерзким, мы к этому готовы. Мы уверены, что гасители кси-ритмов позволят в конце концов покончить с карантином, упразднить Колонию, это позорное и больное пятно на нашей совести. Да-да, с помощью гасителя кси-ритмов человечество наконец воссоединится в братском объятии и станет счастливым безраздельным хозяином всего космоса!

Я закончил. Благодарю за внимание.

Забросили нас профессора, совсем о нас позабыли, запихнули обратно в двухместную конуру и только жратву через служителей посылают. Сдохнуть можно было от тоски, по целым дням на паршивую толстую харю моего босса глядючи и выслушивая, как он в нежном детстве чистилой работал, себя не щадил, бедняжку.

Пришла мне тут идейка — вызвать пигалицу Айзи и пожаловаться на отсутствие приятных впечатлений. Пускай развлекает как умеет, пока мы не позеленели от скуки.

Пигалица выслушала наши претензии, ответила, мол, посоветуется, с кем положено. На следующий день пришла и сказала, что нам разрешаются воздушные экскурсии над планетой, но о контактах, дескать, с населением — нечего и думать. Признаться, мне это обидным показалось, насчет контактов-то. Неужто мы с боссом зачумленные какие? А впрочем, плевать.

Повезли нас, значит, на прогулку. Сначала двое верзил-охранников отвели в лифт, отвезли на крышу и уселись вместе с нами в такую штуку навроде катера. Там уже сидела на шоферском месте эта со-плюшка Айзи. Нажала она на что-то, крутнула-повернула, глядь — мы уже летим высоко в поднебесье. Ну, думаю, ежели грохнемся — костей не соберешь. Босс перетрусил, скукожился весь и в уголок кабины забился. Он высоты боится аж до судорог. Однако потихонечку выглядывает, осваивается.

Ну, скажу я вам, ихняя летающая штуковина — не чета нашим дирижаблям. И по скорости, и вообще. Ежели эта космическая шатия-братия захочет с нами воевать, наше дело пропащее. В такую посудину не меньше сотни нитроглицериновых бомб влезет.

Вот, значит, летим мы над ихним поселком на страшенной высоте. И насколько хватает глаз — повсюду только домишки, особнячки такие, каждый со своим садиком-палисадиком. Конца и краю им не видать.

— Это что у вас, дачи? — спрашиваю. — А где сам город?

— Это наш город и есть, — отвечает пигалица. — Собственно, вся суша на планете отведена под жилье. Грузовые коммуникации проложены под землей, там же сосредоточены административные и научные центры, а также промышленность. Сырье для изготовления пищевых продуктов дают океанские подводные фермы, по трубопроводам. Вы заметили, что наш институт возвышается над землей всего лишь на пятнадцать этажей? Все остальное уходит глубоко в толщу планеты.

— Ну-ну, ясно, — говорю. — А где у вас, к примеру, магазины, рестораны там всякие, прочие заведения? Не видно их что-то. Они как, тоже упрятаны под землю?

— У нас нет таких учреждений, о которых вы говорите, — отвечает.

— Что-то я не пойму. А где же вы торгуете-по-купаете? То есть деньги как тратите?

— У нас нет денег.

— Чего-о? Как это нет?

— Очень просто. Нам ни к чему денежные расчеты. И еды, и одежды, и жилья имеется вдоволь. Поэтому любой житель планеты может получить все, что ему необходимо или заблагорассудится.

— Все-все? — говорю.

— Абсолютно.

— Ну а ежели я, к примеру, захочу иметь сто домов? Тогда как?

— Что за нелепая фантазия? — отвечает она и выпучилась на меня, как на полоумного. — Зачем вам столько?

— Как зачем? Чем больше у человека есть, тем он богаче. Больше почету, значит.

Она ка-ак расхохочется:

— При чем тут почет? Какая разница, сколько у человека домов? И что ему с ними прикажете делать? Ходить из одного в другой и включать уборочные агрегаты — да у вас просто времени ни на что другое не останется.

— Прислугу найму, — отвечаю, и вдруг прикусил язык. Дошло до меня наконец. Нет денег. Нет у них денег. Совсем. Никого не наймешь. Никакой прислуги. Хочешь — бери, жри, подавись. Хоть сто домов, хоть тысячу штанов и мильон обедов. А какой тебе от них прок?

Рехнуться можно.

— Стоп, — говорю. — А кто же у вас работает, если денег зарабатывать не надо и все достается само?

— Все работают. Каждый делает то, что ему по душе.

— А ежели мне неохота ничего делать?

— Совсем-совсем?

— Совсем.

— Пожалуйста. Можете абсолютно ничего не делать. Только вам самому будет очень скучно жить без всякой цели и не принося никакой пользы. Уверяю, вы сами не выдержите долгого безделья.

Эх, думаю, плохо же вы меня знаете. А потом пораскинул мозгами... Да ведь она права, черт ее подери. Допустим, я бы ничегошеньки не делал, только развлекался в свое удовольствие. А какие могут быть бесплатные развлечения? Ну и ну. Ну и житуха. Чтоб я лопнул. Это ж надо, чтоб денег не было и не требовалось...

Тут же заодно я смекнул, почему они с нами не шибко церемонятся. Тут тебе не Золотая Канава. Это там, у нас, мой олух — миллиардер, магнат, фу-ты ну-ты, не подступись. А для этих гавриков он — пшик, ноль, обыкновенный старый придурок, каков он и есть на самом деле. Начхать им на все его деньжищи, раз от них им никакого толку. Он для них — ушастик подопытный, только что без хвоста. И я, кстати, тоже. Потому что все мои таланты им, видать, без надобности. И как я это уразумел, так чуть не взвыл, до того кисло стало. Что ж тут за жизнь? Какая в ней соль? К чему себя приложить? Хапать? На, хапай. Всего не захапаешь, не наденешь, не проглотишь, только себя ка посмешище выставишь, вроде как циркового урода. Как же в люди выбиться, чтобы другие перед тобой спину гнули, пятки лизали, чтобы бабы льнули, чтобы... Аж дух захватило у меня от мысли, что они могут ведь и у нас, на родной нашей Золотой Канаве завести свои порядочки. А что им стоит? Ой-ей-ей, да провались вы, живите как хотите, только не лезьте к нам со своим дармовым изобилием. Не трожьте вы нас. Дайте жить по-человечески.

С такими мыслями я и не заметил, как прогулка кончилась.

— А че с нами дальше будет? — спрашиваю пигалицу на прощание. — Когда же нас домой вернете, как обещали?

— Полагаю, вам недолго ждать, — отвечает. — Скоро будет готова аппаратура для завершающей фазы эксперимента. И тогда вы получите свободу.

С этими словами она ушла, а двое мослатых хмырей отвели нас в нашу конуру. Я сразу завалился на койку, а мой балбес эдак робко рядом присел. Вообще у него спеси поубавилось, и со мной он стал обращаться вроде как на равной ноге. Тут он мне, ясное дело, не босс, а я ему не прислуга. Понимает.

— Ну что ты насчет всего этого полагаешь, а, Вьюн? — спрашивает.

— Ничего я не полагаю. Я до сих пор очухаться не могу. Это ж додуматься только — денег нет и не надо!..

— Вот-вот. И я о том же. Ведь не в деньгах дело.

— А в чем тогда, по-вашему?

— В исполнении желаний, — говорит он эдак торжественно, как проповедник. — Я это понял. Не в деньгах ведь счастье, Вьюн. Нет, не в деньгах. Много ли я хорошего видел, при всех своих миллиардах? Да нет же. Это все дрянь, смрад, угар. Это ж разве счастье? В другом оно. Точно тебе говорю.

Я промолчал. Ему легко рассуждать. Было б у меня с десяток миллиардов припрятано в кубышке, тогда я б тоже, может, деньги бы презирал и позволил бы себе эдак полюбомудрствовать...

Долго ли, коротко ли, снова призвали нас в лабораторию.

Ввели нас туда, гляжу — под потолком висит здоровущая медная хреновина вроде бороны, зубьями книзу. Что-то не по себе мне стало. Не к добру это. Однако чернопузый с горбоносым расхаживают под ней преспокойненько. Ну я маленько успокоился, но все равно держусь начеку.

— Добрый день, — говорит чернопузый. — Как вам отдыхалось?

— Благодарствуйте, — отвечает мой барбос. — Отдохнули всласть.

— Отрадно слышать. Айзи, как там уровень поля?

Пигалица покосилась на какое-то окошечко в тумбе и говорит:

— Четыреста милликси в радиусе пяти локтей.

— О-о. Вы чем-то расстроены, удручены? Может быть, вы в претензии на нас за что-то? — пристал профессор и пристально эдак глядит именно на меня.

А я весь киплю от злости. Падлы неполноценные, уроды лабораторные, мне бы хоть парочку самопалов, я бы вам показал, где пивные козявки от мороза прячутся! Я бы вам показал подопытного ушастика!

— Включаю гаситель, — говорит горбоносый и тычет в какую-то штучку пальцем.

И вдруг мне стало хорошо-хорошо, прям-таки душа вся растаяла, и такая она легкая вся, и ничего не кантует, злость как рукой сняло, ей-ей, так бы и расцеловал ублюдков этих с ихними железными шкафчиками заодно. Гляжу — босс-барбос лыбится во всю пасть, словно его щекочут.

— Как ваше самочувствие? — спрашивает чернопузый.

Я молчу. Я понимаю, что это, значит, опыт у них таковский, очередное над нами издевательство. А разозлиться не могу. Хорошо мне. Светло так, празднично. Словно сел в уголочке, первый стаканчик опрокинул и не спеша наливаешь второй. Вот в точности такое ощущение.

— Милые вы мои, — бормочет мой дурень. — Дорогие... Имею сделать признание, под протокол. Нехорошо я жил. Неправильно. Так и запишите, очень вас прошу. Чистила по кликухе «Мухрик» всю жизнь прожил не так...

Гляжу — а у него все рыло в слезах.

— Как вы находите мой фамильный рецепт?

— О, восхитительно. Нельзя ли еще чашечку?

— Конечно.

— Благодарю. Только не до краев, хочу попробовать с молоком. Передайте, пожалуйста. Спасибо. Итак, вы полагаете, результат отрицателен?

— Смотря что считать результатом. Эффект гашения достигнут безусловно и стопроцентно. Но как понимать рецидив без всякого воздействия извне? Индукции нет, кси-ритмы погашены, но стоит выключить гаситель, они появляются снова. Какое объяснение это находит с ваших позиций?

— Видимо, длительное индуцирование кси-ритмов вызывает структурные изменения связей коры. Заражение становится хроническим, то есть индукция перерастает в генерирование.

— Тогда терапия с помощью гасителя невозможна. Тем более в массовых масштабах.

— Вы полагаете?

— Уверен. Мы не имеем права держать население целой планеты в состоянии постоянной эйфории. Предположим, мы все-таки решимся гасить кси-ритмы в течение года, двух, десяти или даже пока не пройдет полная смена поколений. А как изменится психика этих людей? Как они перенесут отключение кси-гасителя, которое рано или поздно придется произвести? Скорее всего, у них возникнет нечто вроде мощного абстинентного синдрома или даже делирия. Нет-нет, нельзя наращивать продолжительность воздействия кси-гасителем. Даже в лабораторных условиях это может привести к трагедии, коллега.

— При исследовании допустим определенный... гм-гм... момент риска.

— Да, но не в такой степени.

— Скорей всего, вы правы. Ну а если применить комбинированную терапию? Кстати, почему вы сами не попробуете с молоком?

— Я никогда не кладу фруктозу и не подливаю молока. Это портит аромат. Еще?

— Нет, достаточно. Благодарю.

— Что за комбинирование вы имеете в виду?

— У меня появилось дополнение к рабочей гипотезе. А именно: стойкое заражение кси-ритмами возникает на почве длительной индукции плюс декомпенсирующая ситуация.

— Так-так. Скажем, франт — полгрошика — трость?

— Близко, но не то. Здесь мы имеем пусковой эпизод. А ситуация, о которой я говорю, — скорее, дорогой игрушечный локомобиль. Помните: противофаза, момент модерации в связи с мнемонической углубленностью...

— Понимаю. Но как это использовать в плане излечения?

— Начну издалека. Допустим, невозможна массовая терапия, вы это доказали весьма убедительно. Но если мы вылечим хотя бы одного пациента — это будет несомненным успехом.

— Вы думаете — старшего?

— Он гораздо перспективнее. Младший, по чести говоря, кажется мне безнадежным хроником.

— Мне тоже так думается.

— Так вот. Лечение, как я уже сказал, будет комбинированным. Во-первых, глушитель снимет кси-ритмы. Затем надо создать ситуацию, в которой появится противофаза. Уверен: несколько сеансов — и кси-ритмы пропадут окончательно.

— Если я вас правильно понял, вы хотите подарить ему игрушечный локомобиль? Или что-то в этом духе?

— Именно, коллега. Я сделал заказ Разведслужбе, и сегодня та игрушка или похожая на нее будет доставлена к нам, сюда.

— Странный ход.

— У меня есть в запасе и другие. Но первым должен стать именно этот. Кстати, я все-таки не отказался бы еще от одной чашечки. Позвольте, я сам... Вам тоже?

— Да, спасибо.

— Не поделитесь ли рецептом?

— Охотно. Никакого секрета тут нет. Чем больше кладете заварки, тем выше концентрация. Соответственно улучшаются вкус и аромат. Проще говоря — не жалейте заварки, коллега...

Еще два дня прошло гавкалке под хвост. А нас все держат под замком, и похоже, что амнистии не предвидится. Ну, думаю, облапошили нас, как маленьких. Натешились своими опытами дурацкими — и с прокурорским приветом... Что ж теперь-то будет?

Только вышло, что я зря на них грешил.

Опять приводят нас в ихнюю осточертевшую лабораторию, будь она трижды неладна. Посреди, на полу, что-то такое лежит, накрытое большим белым платком.

— А у нас тут приготовлен сюрприз для вас, уважаемый Рольт, — говорит, ухмыляясь, чернопузая образина. — Прошу вас, подойдите поближе.

Срывает он белый платок, а под ним — здоровущий игрушечный пожарный локомобиль. Где они только его выкопали.

Старый дурак ахнул.

— Тот самый, — говорит он блеющим тонким голосом. — С витрины...

И весь просиял, затрясся, и видно, что вот-вот возьмет он локомобиль за веревочку и покатит...

Не стерпел я, прыснул в ладошку. Босс передернулся, оглянулся на меня и сразу сник. Съежился, морда побурела от стыдухи. А профессора оба уставились на меня так, что я аж попятился.

С минуту мы стояли, не шелохнувшись.

— Пожалуйста, выйдите за дверь, — вдруг цедит чернопузый.

Я пожал плечами, сделал налево кругом и вышел вразвалочку.

На душе гадко. Эх, думаю, провалитесь вы все пропадом с вашими играми идиотскими. Никуда больше не пойду, ни на какие опыты. Хоть волоком тащите. Хватит. Остобрыдло. Плевал я на вас. Обратно хочу. Обратно. К Хрящу, к черту, к дьяволу, лишь бы морды ваши пакостные не видеть вовек.

За дверью на стульчиках двое надзирателей.

— Отведите меня в мою комнату, — говорю. — И передайте вашим профессорам, что я требую вернуть меня, откуда взяли. Хватит. Натешились.

Один из типов кивнул, и они меня проводили обратно.

Жду.

Никто не приходит. Только жратву, как обычно, подают. Попробовал заговорить — молчат. Стал вызывать эту задрыгу Айзи по хитрому ящику — не отвечает.

Влип.

Неужто, думаю, в расход отправят? Нет, не может быть. Не за что вроде. Непохоже на то. Скорее всего, оставят меня тут гнить пожизненно. Вот что они сделают.

А босса все нет и нет. Окошко темнеть стало — вечер. Улегся дрыхать, не спится. Все кумекаю, как бы ловчее выкрутиться и задать отсюда тягу.

Наконец прикочумал, и приснилось мне, что я всяких чернопузых с горбоносыми, шваль эту недо-человеческую, вешаю на деревьях в Гойра-парке. А босс в песочнице барахтается с игрушечным локомобилем. И проснулся я в самом наилучшем настроении.

Едва умылся — уже приволокли завтрак. Это у них четко. Ясное дело, следят через волчок на потолке.

Нажрался от пуза. Входит горбоносый.

— Доброе утро, Патке.

— Привет, — говорю. — Куда это вы моего босса подевали? Или он что — загулял на радостях?

— Он теперь будет жить отдельно от вас, — отвечает горбоносый. — А впрочем, вы изъявили желание вернуться на Золотую Канаву, если не ошибаюсь.

— В точности так. И чем скорее, тем лучше.

— Отлично. Мы можем отправить вас туда хоть сию минуту. Идемте.

— А босс?

— Он не хочет возвращаться.

— Э, нет, — говорю. — Стоп. Я хочу напоследок повидаться с боссом. За ним остался должок.

Горбоносый поразмыслил.

— Что ж. Это ваше право, — говорит.

И повел меня в лабораторию. Открывает дверь, пропускает вперед...

Батюшки светы! Вот это была картинка!

Видать, профессора в башке у босса все шарики-ролики перелопатили. Уж на что он придурочный, но такое...

На полу расстелен ковер, по ковру босс-барбос прыгает на карачках и рычит, в руках у него игрушечная зверюга, на башке расписной колпак. А вокруг старого дундука — целая орава сопливых ребятишек хохочет. За уши его дергают, за штаны, а один — так верхом сидит и погоняет. Рядом стоят чернопузый с пигалицей и любуются.

— Эге, да это ж Вьюн! — говорит босс, ни капельки не смутившись. — Детки, это мой лучший друг. Познакомьтесь.

Детишки пялятся на меня, притихли.

— Можно вас на пару слов? — говорю.

— Погодь. Мы в золотоискателей играем. Я вот довезу вождя до бивака...

— Индикатор, — вдруг тихо говорит пигалица.

— Что-о? — встрепенулся чернопузый.

— На индикаторе — шестьсот милликси...

Тут чернопузый профессор посерел, а горбоносый позеленел.

— Спокойствие, — цедит сквозь зубы горбоносый. — Не паниковать. Патке, живо — назад!

Берет он меня за плечо, разворачивает и моментально выпер в коридор. Я не стал ерепениться.

— А как же босс? — только и спросил я. — Мне надо с ним потолковать. С глазу на глаз.

— Сейчас. Сейчас. Пройдите вот в эту комнату.

Вталкивает он меня в комнату вроде гостиной, с креслами, диваном и столиком. Тут к нему подлетает ошалевший чернопузый.

— Коллега, — мямлит он. — Оказывается, гаситель не работал.

— Что-о?

— Наверное, он отказал еще после первого сеанса. Что-то там с усилительным каскадом, насколько могу понять.

— Вот почему не было эйфории. А не из-за тонкой перефокусировки...

— Не в том дело. Не в том, поймите!

— Что с детьми?!

— Ничего. Ровным счетом. Никаких следов индукции. Поймите, Рольт выздоровел — при неработающем гасителе...

Он вдруг заткнулся, покосился на меня и, подцепив горбоносого под локоток, потащил вон из комнаты.

— Ждите, — бросил тот через плечо. — Рольт сейчас придет.

Сел, жду. Входит босс молодецким шагом. Уже без колпака.

— Говорят, ты надумал возвращаться? — спрашивает. — Зря. Чего ты там, на этой клятой Золотой Канаве, забыл? Слышь, Вьюн, оставайся.

— Нет уж, спасибочки, — отвечаю. — Эта жизнь мне не по нутру.

— Да чем же та лучше? Погодь. Послушай-ка. Я ведь вдвое больше твоего прожил. И вот что я тебе скажу. Нехорошо я жил, понимаешь? Неправильно. Только деньги, деньги, деньги, кровь, грех, порок, ложь... А что деньги? Они же — труха, навоз. Думаешь, много от них счастья? Нет. Одна сплошная скверна, и суета, и страх. Не было в той жизни у меня ни радости, ни покоя, слышишь? Да я же и не знал другой. Только теперь я все это понял, когда привезли меня сюда и дали хорошенько подумать на досуге. Я людей-то раньше не видел, настоящих. Та шпана, что вокруг вертелась, разве они люди? Каждый норовил околпачить, отжилить, урвать, продать меня с потрохами. Каждый меня на дух не переносил, однако виду не показывал. Не спорь, я не про тебя говорю, ты был и есть единственный преданный человек с чистым сердцем, за что я тебя и заприметил. А всей остальной погани — только деньги мои нужны были, и больше ничего. Вот сейчас, на старости лет, я узнал, каково это бывает, когда люди тебя привечают ради тебя самого...

— Какие люди? Профессора, что ль?

— И они тоже, хотя не об них речь. Детишки, Вьюн. Меня вот попросили за ними присмотреть, покуда лекарство для них готовят. Знаешь, Вьюн, у меня сердце растаяло, как я их увидел. Рады они мне, понимаешь? Вот такому — старому, брюхатому, в грехах закоснелому... Играют со мной, веселятся... Ох, Вьюн. Я уж порешил: останусь здесь. Найдутся ведь в ихней больнице дети, за которыми присмотр нужен? Ежли попрошусь, возьмут в услужение, а? Думаю, возьмут. Не убудет от них, от профессоров.

Свихнулся старикан. Как есть, свихнулся. Он ведь с его деньжищами может хоть сотню больниц накупить со всей сопливой ребятней, какая в них имеется...

— Дело ваше, — говорю. — А я пришел попрощаться. Домой поеду. Только давайте мое жалованье за последний сезон. Чековая книжка при вас ведь?

— Эх, Вьюн. Неладно ты решил. Чем тебе тут не жизнь?

— Не хочу. Муторно. Мне ихние порядки поперек горла. Давайте расчет, и простимся по-хорошему.

— Ну как знаешь. Не держу. Тут каждый сам себе решает, — говорит старый болван. — А расчет у нас будет простой. Помнишь, мы недавно ездили в Луазеро?

— Как не помнить.

Босс расстегнул рубаху и снял с шеи кожаный кисетик на цепочке.

— Вот, сынок. В этом, как его... Интырьбанке. Я сдал на хранение чемоданчик. Тут пропуск к личным сейфам, на нем номер. Шифр замка: А-11-12-0. Запомнил? Все, что в чемоданчике, — твое. Ежели перевести в наличные, миллиардов девять потянет. Бери. Мне оно ни к чему.

Тут у меня в голове помрачение сделалось. И очухался я на коленях, держу банковский пропуск на предъявителя, целую боссу лапу его гнусную, волосатую, и смеюсь, и плачу, и ни слова промолвить не могу, а тот ласково эдак меня по голове поглаживает...

Гравилет приземлился на задворках космопорта, между решетчатыми колоссами ремонтных доков. Трое людей в комбинезонах Разведслужбы вывели из салона босого желтолицего человечка в мятых шароварах и цветастой рубашке. Их ожидал плечистый человек в длиннополом синем одеянии с блестящими пуговицами.

— Здравствуйте, Патке, — сказал он. — Надеюсь, на сей раз вы не попытаетесь меня застрелить?

Человек промолчал.

— Мне поручено доставить вас на Золотую Канаву, — продолжил человек в синем. — Какие будут пожелания на сей счет? Куда именно вас отвезти?

— На Архипелаг, — проговорил желтолицый. — В Луазеро.

— Хорошо. Луазеро так Луазеро. Хочу дать один добрый совет. Избегайте встреч с Бонемом и его людьми. Предателей никто не любит, Патке. Они — ненадежный народ. А когда они перестают быть полезными, их участь предрешена. Вы меня поняли?

Человек поежился.

— Вижу, что поняли. Возвращаться не раздумали?

— Нет.

— Предупреждаю. Не вздумайте проболтаться. Никто не поверит, что вы гостили на небесах. Зато мы быстро узнаем о вашей болтливости. Тогда придется вас опять изъять и поселить в заведение для таких, как вы, болтунов. Держите язык за зубами. Ясно?

— Да.

— Пойдемте. — Он сделал приглашающий жест. — Не оглядывайтесь.

Чуточку помявшись, человечек зашагал по дорожке. Сопровождавший его мужчина в синем одеянии, отстав шага на три, вынул из кармана ампульный пистолет, прицелился человечку в бедро, нажал на спуск. Раздался глухой хлопок, словно ладонью по подушке. Человечек пошатнулся, припал на колено и медленно повалился на бок.

Человек, стоявший у распахнутого окна двухместного номера на третьем этаже отеля «Луазеранес», меланхолично разжевывал сушеный каббат. Извлекши последнюю каплю смака из терпкой лужицы во рту, он длинно сплюнул, не разжимая зубов. Похоже, мишенью ему служила стальная дверь Интербанка на той стороне улицы, однако дистанция значительно превышала возможности снайпера. Плевок, вылетевший под идеальным углом, описал неизбежную баллистическую кривую и шлепнулся посреди песчаной мостовой, прямо в центре эллипса рассеивания, обозначенного сотней предыдущих плевков, если не двумястами. Бросалась в глаза отменная, прямо-таки мастерская кучность, с которой человек упражнялся в своем нехитром занятии.

— Эх, кабы ветер попутный, — пробормотал он.

— Чего? — откликнулся из глубины номера человек без рубахи, в шароварах с помочами.

— Ничего. Жара, говорю.

— Распроперетарарах мою-твою и так и не так и не этак, — замысловато молвил человек без рубахи. — Тарах ее трах-тах, жару эту...

Он поднес к губам флягу из тыквы-горлянки и шумно отхлебнул.

Стоявший у окна запустил пальцы в кисет, достал очередную порцию каббата и сунул за щеку. Его нижняя челюсть вяло задвигалась, готовя баллистическое сырье, и вдруг остановилась, чуточку отвиснув. Владелец челюсти помедлил, потом скакнул вбок, чтобы укрыться за сетчатой гардиной от взглядов с улицы.

— Пушку! Живо! — полушепнул-полувскрикнул он.

Полуголый человек схватил стоявшее в углу длинноствольное ружье, подскочил к напарнику. Не отрывая взгляда от окна, тот протянул руку и взялся за цевье оружия.

Причиной переполоха послужил оранжевый спортивный локомобиль, который вывернул из-за угла и приткнулся на парковку возле банка, где за штурвалами лимузинов дремали водители в ливреях. Взлохмаченный человек в локомобиле огляделся кругом, скользнул взглядом по фасаду отеля, но не приметил двух мужчин, таившихся за полупрозрачной гардинной завесой. Его нервозность совершенно не вязалась с послеполуденной дремотой, в которую, казалось, погружены даже стены и мостовые курортного приморского городка.

— Вьюн! — выдохнул сквозь жвачку снайпер, отступив на шаг и вскидывая к плечу тяжелое ружье. Однако напарник медлил подставить сошку, и лишенный опоры ствол ходил ходуном.

— Скорей! — недоуменно и зло зашипел стрелок. — Так твою таррах!! Сошку!!

Тем временем вылезший из локомобиля щуплый человек еще раз опасливо огляделся и юркнул в банк, глухо хлопнув стальной дверью.

Со стуком стрелок упер ружье прикладом в пол и напустился на своего компаньона:

— Ты... ты... сдурел?! Я тебе — тах-тарата-рах! — что сказал?! Сошку, живо! А ты? Я ж тебя растрах-тарах растаку-этакую перетах-тах-тах распропере...

— Погоди, — прервал его сошенник. — Тебе лишь бы пальнуть. Надо бы обоих.

— А где второй?

— Небось неподалеку. Проследить бы. И тогда уж — обоих.

— Не, раз он один, значит, он Папашу пришмотил.

— Да нет же. Тот его послал и ждет.

— Это уж дурнем надо быть. Коли так, Папаша его дождется, когда небо позеленеет.

Спорщики примолкли и задумались.

— Не жадобься, — добавил стрелок. — Хрящ сказал четко: по десять косых за любого. Что тот, что этот, ему без разницы. Не прогадать бы. Тут ведь верняк. А ежели он от нас утечет, и с концами? Тогда ведь мы эти двадцать косых даже не понюхаем.

— А, твоя взяла, — хлопнул его по плечу сошенник. — Десять — не двадцать, ну да че уж. Валяй.

Он упер сошку в пол и взялся за нее обеими руками. Стрелок положил цевье на развилину, осмотрел ружейный замок, поправил кремень. Затем, для пробы, прицелился в пустой локомобиль Вьюна, чуть выше спинки сиденья. Глубоко вздохнул, расслабился, поставил ноги пошире и вперился в дверь банка сощуренными холодными глазами.

Сошенник ни с того ни с сего хохотнул.

— Ты че? — проворчал стрелок.

— Думаю, ну и вытянется у него рожа, когда он увидит, что чемоданчик — тю-тю...

— Помалкивай. Меньше болтаешь — дольше живешь.

— Ага. Но смехота ведь какая...

— Это точно, — согласился стрелок.

ББК 84 (2Рос-Рус) 6

Г93

УДК 882

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ «ДАЛЕКАЯ РАДУГА»

Литературно-художественное издание