ВНИМАНИЕ!
Сара Вульф
Прекрасные и Порочные
Оригинальное Название:
Автор Перевода:
Редактор:
Оформитель:
Переведено для группы
Слово редактора:
ПРЕКРАСНЫЕ И ПОРОЧНЫЕ
Аннотация
Я дотягиваюсь до его руки, а моя собственная дрожит. Пальцы Джека выглядят такими длинными, тонкими и нежными. На ощупь они гладкие и теплые. Я хватаюсь за несколько пальцев, словно они спасательный круг. Плот в море. Веревка в глубокой яме.
– Ты хорошо пахнешь, – говорю я. – Тебя прикольно дразнить. И мне нравится твоя мама. Ты умный. Немного глупый, но все-таки умный. Мне было очень весело. Война. Поцелуй. Свидание. И ты назвал меня красивой, и это было здорово. Так что, даже если мы никогда не будем воевать снова, даже если ты навсегда меня возненавидишь за слова, что ты мне нравишься, спасибо тебе. Большое спасибо…
Я никогда не закончу.
Джек наклоняется, его губы соприкасаются с моими, я поворачиваюсь и приподнимаюсь. Он наклоняет меня обратно, и я снова опираюсь на подушки у изголовья кровати, а он целует меня…
-1-
Когда мне было шесть лет, папа сказал мне кое-что действительно верное: «У каждого человека должен быть список важных дел».
У меня ушло одиннадцать лет, чтобы составить один, но теперь он закончен, и всё благодаря одному придурку в моей жизни:
1. Не говорить о любви.
2. Не думать о любви.
3. Мысли и разговоры о любви приводят к любви, которая является врагом. Не общайся с врагом. Даже если горяченькие актеры в фильмах изображают её приятной, милой и соблазнительной, не поддавайся ей. Любовь – самое плохое в мире, корень зла, придуманный накаченными гормонами, достигшими половой зрелости идиотами. Это Джокер, Лекс Лютор, тот грузный парень, который постоянно ошивается в шайке Скуби-Ду. Это главный босс, большая шутка видеоигры, от которого зависит ваша жизнь.
Сейчас каждый на вечеринке Эйвери Брайтон имеет собственный список дел, и практически каждый похож на этот:
1. Напиться.
2. Напиться еще больше.
3. Попытаться не наблевать на кого-то симпатичного.
4. Попытаться закадрить симпатягу, на которого ты пытаешься не наблевать.
Это отличный список, которому легко следовать даже идиоту. Он гарантирует: ты будешь достаточно пьян, чтобы считать всех симпатичными, поэтому
Толстая девочка.
Я тяну вниз свою футболку с группой «Florence and the Machine», чтобы убедиться, что она всё прикрывает. Выставлять на показ свои растяжки «крутому» народу Ист Саммит Хай – не самый лучший способ завести влиятельных друзей. Или друзей на время. Я бы согласилась и на такую дружбу. Чёрт, в таких условиях я бы согласилась и на врага. Без якоря плавать в море под названием «средняя школа» – хреново.
– Айсис! – Ко мне шлепает пьяная девушка, её черные волосы прилипли к потному лицу. – Прииииивет! Как... что... ты здесь делаешь?
– Эмм, да? – Я пытаюсь вспомнить её. Она хихикает.
– Я Кайла. Мы встречались на истории... планеты?
– Всемирная история, – выдвигаю я.
– Точно! – Она хлопает в ладоши и указывает на меня. – Вау. А ты
– Я
– Ох, ты намокнешь? – Она зажмуривает глаза и улыбается. Когда я не реагирую, делает это снова.
– Что ты делаешь? – спрашиваю я.
– Подмигиваю!
– Там, откуда я родом, это называется «напилась».
– Напилась? – она начинает смеяться, обрызгивая меня пивом изо рта. – Да я трезвая!
– Слушай, ты действительно, – я делаю паузу, пока Кайла делает отрыжку, – замечательная и спасибо, что заговорила со странной новой девочкой, но я думаю, тебе стоит прилечь. Или, возможно, вернуться в прошлое. До изобретения алкоголя.
– А ты смешная! Кто тебя пригласил?
– Эйвери.
– Оооох, она снова так делает, – смеется Кайла. – Не пей пунш!
– Что делает?
– Приглашает всеееех новичков на вечеринку. Если они проводят всю ночь без слёз и остаются сухими, то они становятся крутыми для нашей компании.
Превосходно! Семь часов попойки с дерьмовым пивом, которое купил чей-то старший брат, являются испытательным полигоном для того, чтобы решить, кто крутой, а кто нет. Я должна была ожидать такое от скучного, маленького пригорода Огайо.
– Что в пунше? – спрашиваю я, смотря через плечо на огромную пластиковую чашу, наполненную рубиновой жидкостью.
– Порошковое сл...сла... порошковое слабительное! – заканчивает Кайла. Несколько парней кружат вокруг неё как акулы, выжидая момент, когда она дойдет от стадии пьяна до стадии слишком-пьяна-чтобы-сопротивляться. Я сердито смотрю на них поверх плеча Кайлы, беру её за руку и тащу по лестнице на второй этаж, где тихо и нет сексуально озабоченных стервятников. Мы прислоняемся к перилам и смотрим на хаос внизу.
– Так откуда ты? – спрашивает Кайла. Теперь, когда она не раскачивается как безумная, я могу хорошо рассмотреть её. Волосы и глаза темные. Она одна из немногих афроамериканцев в школе. Кожа янтарная – цвета медовых сот. Она действительно хорошенькая. Лучше, чем большинство присутствующих здесь девчонок, и определенно лучше меня.
– Я из Флориды, – говорю я. – Гуд Фолс. Крошечное, скучное местечко. Куча комаров и футболистов-качков.
– Прям как здесь, – хихикает она, допивая пиво. Кто-то внизу открывает банку консервированных сосисок и начинает их везде разбрасывать. Девочки визжат, уворачиваются и вытаскивают их из волос. Парни бросаются ими друг в друга и пытаются засунуть девчонкам под кофты. Одна из сосисок летит вверх, застревает в люстре, и Кайла охает.
– Маме Эйвери это не понравится, – говорит она.
– Вероятно, её родители богатенькие снобы.
– Откуда ты знаешь? Они ВИД или что-то в этом роде.
– ГИД.1
– Точно! Я предполагала, что это очень важная работа, но потом я подумала – она не должна быть сложной, ведь как она может быть важной, если состоит всего из трех букв?
– А ты нечто. Нечто очень пьяное, но определенно нечто.
Она улыбается мне и дотрагивается до пряди моих волос.
– Мне нравится этот цвет.
– Фиолетовое Безумие, – говорю я. – Так было написано на коробке.
– Ох, ты сама красилась? Круто!
Это было частью моего соглашения с собой: похудеть, покрасить волосы, подобрать подходящую одежду. Стать лучше. Стать человеком, с которым захотят встречаться. Но я не говорю ей это, потому что, то была старая я – та, кто думала, что любовь не является глупостью. Та, кто сделает все для парня, даже похудеет на восемьдесят пять фунтов2, сидя на диетах и потея, как свинья. Та, кто ходила в непристойные клубы, чтобы выпить, покурить и позависать с его друзьями. Даже не с ним. Его друзьями. Я хотела, чтобы они приняли меня, как будто это заставило бы его любить меня больше.
Но той девочки больше нет. Это не Гуд Фолс. Носплейнс, штат Огайо. Здесь никто не знает старую меня, и я не покажу её им, ведь это погубит новую меня. Я отчаянно нуждаюсь в друзьях, а не в социальном самоубийстве. Между двумя «я»: старой и новой – очень тонкая грань, жалкая тонкая линия, и я балансирую на ней, как балерина на своем первом сольном концерте.
– Вот дерьмо, – внезапно шипит Кайла. – Я не знала, что
Я смотрю туда, куда устремился её взгляд. И безошибочно узнаю, о ком она говорит. Он единственный по-прежнему невозмутим, словно остров спокойствия среди всего этого хаоса с метанием сосисок и пьяными танцами под Black Eyed Peas. Высокий, как минимум шесть футов3. Широкие плечи, узкая талия, длинные ноги и невероятно острые скулы. Волосы растрепаны, они не светлые, но и не темные – скорее нечто среднее. Кайла рядом со мной пожирает его глазами, и она не единственная кто так делает. Девочки замирают, когда он заходит, а парни кидают на него презрительный взгляд. Кто бы он ни был, я уже могу сказать: он один из тех популярных парней, который выбирает неправильный путь.
Он проходит дальше, приковывая к себе всё внимание. Обычно, когда заходишь, киваешь людям или ищешь в толпе того, кого знаешь. Но только не этот парень. Он просто идет. Ему не требуется проталкиваться через толпу – люди сами расходятся. Как будто его окружает невидимый щит. На лице неизменное скучающее выражение, словно всё происходящее вокруг ему абсолютно не интересно.
– Это Джек. Джек Хантер, – шепчет Кайла. – Он никогда не приходит на такие вечеринки. Они ниже его уровня.
–
– У него здесь есть прозвище – Ледяной Принц. Он вроде как член королевской семьи.
Я смеюсь. Когда лицо Кайлы остается серьёзным, останавливаюсь.
– Подожди, ты не шутишь? Вы и правда его так называете?
Она краснеет.
– Ну да! Так же как мы называем Карлоса, мексиканского квотербека4 – Горячая Тортилья, а жуткого парня с ножами, который ошивается у библиотеки – Крипер МакДжиперс. Джек – Ледяной Принц, потому что это то, кем он является!
У меня снова вырывается смех, и в этот раз настолько громкий, что Джек смотрит наверх. Сейчас, когда он стоит ближе, я могу разглядеть лицо. Скучающее выражение совсем его не портит. Кайла шепчет мне: «Он симпатичный», но это не так. В нем
– Он смотрит на нас! – шипит она.
– Почему ты прячешься?
Кайла что-то бормочет в мою кофту. Я закатываю глаза.
– Он тебе нравится.
– Не так громко! – она сжимает мою шею и тянет.
– Воу,
– Тогда не говори такие глупости как эта так громко!
– Но он тебе
Она надавливает на шею, и я вскрикиваю. Наш шум не остается незамеченным для Джека или кого-либо другого. Мне удается оторвать её пальцы от части моей нервной системы, убедившись, что я могу дышать, ныряю в ванную, чтобы пописать. В туалете беспорядок, унитаз грязный и прежде чем выйти, я похлопываю его в знак сочувствия. Будь сильным, приятель. Так или иначе, это всё скоро закончится. Или мы все умрем от алкогольного отравления или ты разрушишься из-за кислотности рвоты, которой ты подвергся. Они дают тебе пенсию? Нет? Они должны. Мы должны протестовать. Пикет. Союз Объединенных Туалетов.
Когда я заканчиваю говорить с туалетом совершенно разумным способом, я выхожу и вижу то, что мне не нравится – Кайла снова внизу. Но парни оставили её в покое. Все, кроме одного. Или скорее это один парень, которого
– О-обычно я не вижу тебя на таких вечеринках, – Кайла заикается никому иному, как самому Джеку. Он посмеивается.
– Нет. Мне не нравится крутиться в грязи. Сегодня исключение. – Он осматривает комнату, его губы изгибаются. – А тебе, я смотрю, нравится.
– Ч-что? Нет, я имею в виду, я просто подруга Эйвери. Она заставила меня прийти. Мне даже не нравятся эти вечеринки...
– У тебя невнятная речь и ты запинаешься. Ты едва контролируешь свое тело. Если тебе приходится так напиваться, чтобы получить удовольствие от вечеринки, на которую тебя заставили прийти друзья, то ты идиотка, которая неправильно выбирает друзей.
Выражение лица Кайлы становится напряженным, словно её ударили, а затем начинают бежать слезы. Моя кровь закипает – что он, чёрт побери, о себе возомнил?!
– Это н-не то, что я имела в виду, – начинает говорить Кайла.
– Да, точно, ты выглядишь как девушка, что остается с друзьями, которых ненавидит. Возможно, они тоже тебя ненавидят. Должно быть, легко это прятать за всей этой попойкой и брендами.
Слезы Кайлы текут по щекам. Джек вздыхает.
– Ты такая слабохарактерная, всегда плачешь, когда кто-то говорит правду?
Мое сердце быстро бьется в груди. Мои кулаки сжимаются так сильно, что я не чувствую пальцев. Я отпихиваю краснолицего парня, который опять пытается приставать ко мне, и пробираюсь через толпу. Кайла мне не подруга. Здесь у меня нет друзей. Но она в течение четырех секунд была очень мила со мной – правда мила, не то, что сладкий яд пригласи-меня-на-странную-испытательную-вечеринку Эйвери. А четыре секунды даже больше, чем я рассчитывала получить. Это большее, что у меня было за долгое время. Губы Джека изгибаются в насмешке. Скажи это. Скажи еще что-нибудь, красавчик. Я бросаю тебе вызов.
– Ты жалкая.
Так я впервые ударила по лицу Джека Хантера. Когда мой кулак соединяется с его дурацкими высокими скулами, он отшатывается назад. Как только я вижу в ледяных глазах назревающую бурю, у меня появляется чувство, что это не последний раз, когда я его бью.
– Проси прощения у Кайлы, – требую я, и весь дом затихает. Это походит на волну, сначала люди рядом со мной, Кайлой и Джеком замолкают. Затем тишина перемещается, прыгает как блоха, как болезнь, тихая и зловещая и распространяется быстрее, чем картинки кошек на Фэйсбуке. Похоже, вся вечеринка остановилась, замедлилась только, чтобы посмотреть, что сделает Джек. Они хотят шоу. Они похожи на стаю безжалостных маленьких гиен, а я только что укусила льва. Возможно, Джек тоже чувствует эту атмосферу, потому что когда отходит от шока, он внимательно осматривается, как будто просчитывает следующий шаг, а затем фокусирует на мне такой холодный взгляд, что он, возможно, смог бы заморозить лаву.
– Судя по выражению твоего лица, – я скрещиваю руки и пристально смотрю на него. – Для тебя в новинку получить из-за того, что ты задница.
Он прикасается к своему носу, капелька крови стекает к его рту. Он медленно слизывает её с большого пальца, а потом с губ. Лицо Кайлы бледное и застывшее как у манекена. Глухой рёв музыки и басовые удары – единственное, что осмеливается прервать натянутую тишину ожидания. Джек не говорит. Так что это делаю я.
– Позволь мне выразится проще, чтобы ты понял, – произношу я чрезвычайно медленно. – Извинись перед Кайлой за то, что сказал, а то я заставлю тебя истекать кровью еще больше.
Кто-то в толпе хихикает. Люди начинают перешептываться. Мне наплевать, что они думают и что я провалила этот дурацкий тест вечеринки – мне важно только, чтобы он извинился перед Кайлой. Он ранил её сильнее, чем думает.
– Почему ты так сильно желаешь защитить девочку, которую даже не знаешь? – Наконец спрашивает Джек глубоким голосом, придав ему мрачный смертельный тембр. – Поправь меня, если я ошибаюсь, но разве ты не новенькая? Это объяснило бы твое невежество. Во Флориде есть школы? Или ты училась у крокодилов и деревенщин?
По комнате проносится коллективный вздох. Мои щеки краснеют, но я не позволю этому остановить меня. Я слышала оскорбления и похуже. Это ничто. Я насмехаюсь.
– Я не могу просто стоять и наблюдать, как маленький высокомерный придурок разбивает сердце девочки. Это не в моем стиле.
Теперь толпа вздыхает намного громче. Я чувствую жар гордости, расцветающей в груди. Руки и лицо горят, и я трясусь, но я не буду это показывать. Я не позволю ему победить. Я не отступлю. В старой школе, во Флориде, я имела дело с дюжинами таких как он – маменькими сынками. Они все одинаковы – мы обмениваемся ругательствами до тех пор, пока я не опозорю его перед всеми так сильно, что он не сможет ответить. Это самый лучший способ справиться с ним. Я добьюсь справедливости для Кайлы.
Но всё происходит не так. Он не отвечает. Он наклоняется через мое плечо для нокаута, его губы так близко, что я чувствую его горячее дыхание на мочке уха.
– Потому что это произошло с тобой, не так ли?
Мое дыхание сбивается. Я пытаюсь скрыть это, но отступаю, и когда Джек видит это, он смеется. Его смех недружелюбный и холодный, как будто ломающаяся на две части замороженная вещь. Он поднимает руки вверх, будто бы прощается с комнатой, и уходит через дверь, в которую пришел, растворяясь на ночной лужайке, уставленной плохо припаркованными машинами.
В доме снова начинаются разговоры. Люди смеются, танцуют и снова пьют, целуются взасос у стен. Жар и лед одновременно переливаются по моим венам, вперед и назад. Мое сердце сжимается, словно налитое свинцом, и я не могу дышать. Кайла кладет руку на мое плечо.
– Ты в порядке, Айсис?
Как он узнал? Неужели он смог так легко прочитать меня? Да, то же самое произошло со мной. Парень разбил мое сердце – нет – больше, чем просто разбил. Он разбил мою душу, мое сердце и мою личность. Через три года, девять недель и пятьдесят один день я должна быть в состоянии скрыть это лучше. Как он мог узнать?
Все смотрят. Я не могу сбежать через дверь, он ушел через нее, если последую за ним, меня не правильно поймут. Я не могу пойти наверх, чтобы остаться одной, иначе они решат, что он выиграл. Выиграл что? Я не уверена, но сопротивление, которое произошло между нами, похоже на лихорадку – неприятный жар, который невозможно проигнорировать. Он разорвал мою незаживающую рану. Я хочу уйти, заползти в какое-нибудь тихое место и залечить её, но я не могу. Ребята, может быть, и вернулись к вечеринке, но также продолжают наблюдать за мной. Они хотят подтверждения того, что именно произошло, так что мой следующий шаг будет определяющим.
Он использовал как оружие самое личное.
Он расковырял рану, о которой я больше никогда не хотела думать, ту, из-за которой я переехала сюда, сбежала.
– Он поцеловал меня! – сообщаю я громко Кайле. – Это было отвратительно! Только язык и никакого умения!
Глаза Кайлы расширяются. Мои слова возвращаются ко мне эхом, через музыку, отрывками голосов: «Поцеловал. Новая девочка. Джек Хантер. Ледяной Принц поцеловал Новую Девочку». Пока все перешептываются, я хватаю Кайлу за руку и тяну на кухню. Она дрожит. Я кладу свои руки ей на плечи и смотрю в глаза.
– Ты… ты и он, – начинает она.
– Ничего не сделали, – бормочу я. – Клянусь тебе. Я это сказала, чтобы он выглядел плохо.
Её глаза моментально вспыхивают, затем тускнеют, и от этого мне очень грустно, злость утихает. Он всё еще ей нравится, даже после того, как назвал её жалкой перед всеми. Из-за нее мне становится плохо, потому что я хорошо понимаю Кайлу. Я раньше
– Не могу поверить, что ты действительно ударила его! – говорит Кайла. – Ты сумасшедшая!
– Ты сумасшедшая, если тебе нравится такой парень как он, – вздыхаю я. – Разве мама не предупреждала тебя держаться подальше от диких кобелей?
– Он не кобель! – возражает она. – Он никогда не приставал ко мне!
– Потому что он гей?
– У него есть взрослые подружки из колледжа! Каждую неделю новая!
– Потому что он заказывает их из России. Или с Сатурна. Зависит от того, как много девушек, отчаянно нуждаются в деньгах.
Кайла качается, и я помогаю ей сесть на полированный деревянный пол напротив кухонной стойки, возле огромного шкафа для посуды. Она чувствует его за спиной, пьяно открывает, и заползает внутрь, закрывая за собой дверцы. Я становлюсь чрезвычайно терпеливой и понимающей на целых десять секунд, затем стучусь. Изнутри раздается бормотание.
– Уходи.
– Да ладно. Я не жалею. Он заслужил это, понятно?
– Он мне нравится с четвертого класса! – огорчается Кайла. – Я впервые разговаривала с ним! А ты... ты подошла и всё испортила! Всё кончено! Моя жизнь кончена!
– Ты хорошо прожила эту жизнь, – добавляю я.
– Вообще-то я не собираюсь умирать! – она распахивает дверь шкафа, и кричит на меня.
– О, но ты собираешься умереть! Примерно в семьдесят лет. Сейчас ты выглядишь очень даже живой и очень пьяной, так что, думаю, я отвезу тебя домой.
– Нет! Я могу вести сама! – Она вылезает из шкафа и сразу поскальзывается. Я ловлю её, поднимаю, и вместе мы выходим через парадную дверь.
– Да, ты сейчас вполне можешь въехать в скалу.
– Еще как могу! – стонет Кайла. – Джек теперь меня ненавидит!
– Ох, тьфу, шикарно! Я уверена, он будет вспоминать тебя с нежностью как четыреста тридцать шестую девушку, которую довел до слез.
Кайла начинает рыдать, и я наполовину волочу, наполовину тяну её через лужайку к моему крошечному Фольксваген Жук. Машина светло-зеленая и ржавая, с разбитой задней фарой и кучей банок из-под содовой на полу. Но она делает свою работу, дает всем знать – я плохая, и это всё, что мне требуется от автомобиля.
– Айсис!
Кто-то зовет меня. Кайла пытается сбежать, но она настолько пьяна, что просто качается из стороны в сторону на месте и рыгает. Я усаживаю её на сиденье и закрываю дверь, поворачиваясь к тому, кто меня звал. Эйвери Брайтон идет ко мне, её рыжие кудри подпрыгивают, а зеленые глаза блестят. Она похожа на красивую ирландскую куклу с фарфоровой кожей, стройными пропорциями и большим количеством милых веснушек на носу. Как будто Бог отретушировал её, а для всех остальных у него закончилась краска, он посмотрел вниз на всех детей, которых скинул на Землю и произнес: «Ха-ха, но поверьте – этот будет шедевром».
– Ты похищаешь Кайлу? – спрашивает Эйвери с улыбкой фарфоровой куклы.
–
– Да, хорошо, это очень интересно, но я собираюсь вернуть её обратно. Она нужна мне тут.
– Она, вроде как, не в состоянии. И она действительно расстроена из-за некоторых вещей, не знаю, видела ты или нет, что произошло?
– Я видела. Было интересно. Возможно, это было самое интересное событие за прошедшие годы помимо попытки самоубийства Эрики, – размышляет Эйвери. Она смотрит на меня сверху вниз, как будто видит меня в новом свете, а затем указывает на меня. – Но это не освобождает Кайлу от некоторых поручений, которые она должна выполнить сегодня вечером.
– Это что, предупреждение? Как ты можешь такое говорить о ком-то? Не думаю, что она твоя собственность, а ей нужно полежать и охладиться, поэтому я отвезу её домой?
Я обхожу машину к водительской стороне, в то время как лицо Эйвери становится мертвенно-бледным, вампирским.
– Почему ты разговариваешь вопросами? – спрашивает она.
– Почему
– Если ты сейчас уедешь, я тебя не приглашу на следующую вечеринку.
– Хорошо? Это правда хорошо, потому что не думаю, что хочу общаться с людьми, которые называют попытку суицида интересным событием? И которые делают сок со слабительным и притворяются, что это пунш? Это так же плохо, как и играющий Black Eyed Peas по кругу?
Я быстро запрыгиваю в машину, завожу её и отъезжаю. Эйвери всё еще смотрит на меня невозмутимо, но её брови от раздражения дергаются. Я опускаю окно, когда подъезжаю к ней ближе.
– Ты, типо, популярная, поэтому я должна поблагодарить тебя за приглашение? И за угрозу? Типо: « Вау, эта вечеринка была отстойной, но угроза действительно хороша?». Даю тебе две звезды за попытку? Я много болтаю? – я делаю паузу. – Держись подальше?
– Ты ходишь в мою школу, идиотка.
Она сделала это. Она обозвала меня. Самая популярная девочка в школе только что меня обозвала. Теперь я должна или убить себя, или вернуться во Флориду, или быстро уехать, чтоб не нагрубить. Жму на газ, мчусь по её подъездной дорожке, но недостаточно быстро объезжаю статую льва, и одно из львиных яичек взмывает в воздух и падает. Я уезжаю, оставляя позади огромное количество новых врагов и льва с одним яичком, и везу домой может-быть-подружку, которая думает, что я разрушила её давнее увлечение, и даже всё это дерьмо лучше, чем то, через что я прошла, то, что длилось три года, девять недель и пятьдесят один день плохих воспоминаний.
-2-
Я высаживаю почти протрезвевшую Кайлу в тихом переулке возле её дома. Она нерешительно смотрит на меня, её макияж смазан из-за слез, и тихо бормочет:
– Спасибо.
– Черт, мне очень жаль, – вздыхаю я. – Мне действительно жаль, Кайла.
Она пожимает плечами.
– Неважно. Увидимся в понедельник.
Не неважно. Люди так говорят, когда ситуацию слишком трудно выразить словами. Если она всё еще считает меня реальным объектом, с которым достойна показаться в понедельник, я буду чертовски рада.
Когда я еду домой по темной дороге, извивающейся вокруг коровьих пастбищ и кукурузных полей, отпечаток ледяных голубых глаз Джека и его приводящие в ярость слова эхом звучат в моей голове:
Крепко сжимаю руль. Он понятия не имеет, что со мной случилось.
Раздается новый голос в голове. Безымянный – парень, который мне нравился. Любила? Нравился. Я больше не знаю. Он сделал мне очень больно – это всё, что я знаю. У себя в голове называю его «Безымянный». Потому что реальное имя до сих пор причиняет физическую боль. Дышу равномерно: вдох-выдох, пытаясь притупить боль в груди. Я оставила всё позади. Действительно оставила всё позади. После трех лет, девяти недель и пятидесяти одного дня я множество раз оставила всё позади.
Заезжаю на подъездную дорожку к дому и глушу мотор. Сижу в темноте, отгоняя все плохие воспоминания и притягивая новые. У меня появился своего рода друг. Мама здесь намного счастливее. Я не видела Безымянного около двух месяцев. Очень хорошо. Это хорошие новые вещи, которые заполняют дыры в стенах моего разума, оставленные после разрушения плохими вещами. Хорошие новые вещи хоть и надуманны, но сейчас они будут защищать меня.
Я сверкаю себе улыбкой в зеркало заднего вида. В последнее время быть грустной возле мамы очень опасно. Поэтому мне приходится притворяться, по крайней мере, необходимо играть роль, пока не доберусь до своей комнаты.
У нас двухэтажный дом с белыми дверьми и синей отделкой. Ржавый китайский колокольчик слабо звенит на террасе, а сад больше похож на несколько участков неопрятной жухлой травы. Сломанное барбекю, уныло скинутое в угол у дырявого шланга, и дюжина или около того, увядших может-красных-может-цвета-детской-неожиданности роз борющихся, чтобы вырасти как можно выше от умирающего куста, который отделяет наш палисадник от улицы. Днем всё выглядит уродливо, но ночью, благодаря свету, пробивающемуся сквозь занавески, представить, что это не помойка, намного легче. Это единственное приличное место, которое могла позволить мама, но оно сильно отличается от маленького прибрежного коттеджа, в котором я росла во Флориде.
– Я дома! – Открываю дверь и сетку от насекомых. Наш кот, Исчадие ада или Коко, или вылезай-из-холодильника-идиот, мягко крадется ко мне и трется о лодыжки, пока я кладу ключи в блюдце и снимаю пальто. За ним следует мама, её халат туго затянут, а лицо выражает нетерпение. Она красивая, в возрасте, с седыми прядями в волосах и мягкой линией улыбки. У неё темные, невероятно ясные глаза.
– Ты повеселилась? Сколько парней поцеловала? – спрашивает она.
– Семьдесят. Не меньше.
– Сколько шотов выпила?
– Четырнадцать. На полпути домой я отпустила руль, и Иисус вез меня оставшуюся часть дороги.
Она смеется и гладит меня по голове.
– Рада, что ты повеселилась.
Мы обе знаем: я не выпиваю и не целуюсь с мальчиками, так что это своего рода наша ненормальная шутка. Она бредет на кухню, где её ждут газета и чай. Исчадие ада прыгает на стул напротив нее и начинает важно вылизывать свои яйца.
– Ты принимала лекарства? – спрашиваю я. Мама вздыхает.
– Да. Конечно. Не стоит обо мне беспокоиться. Я – взрослая женщина. Сама могу о себе побеспокоиться.
Я смотрю на кухонную стойку. Она заставлена пригоревшими кастрюлями и сковородками. Пол запачкан, и точно могу сказать, что мама не открывала занавески весь день. Но это не её вина. Некоторые дни лучше, чем другие. В этом нужно винить придурка, который избил её до полусмерти. Если бы папа был здесь, он смог бы сделать для нее большее. По крайней мере, заставить её улыбаться. Но его нет. Он переехал к своей новой семье. Тем не менее, я здесь. Но все что в моих силах – это мыть посуду и попытаться не беспокоить маму. Так я и делаю. Это все, что у меня есть.
Я закатываю рукава худи5, включаю горячую воду и выжимаю мыло в кастрюлю.
– Завтра после школы я помою окна, хорошо? Они очень грязные – тот, кто жил здесь раньше, должно быть, любил дым-машины6.
Мама едва улыбается, но это не настоящая улыбка.
– Спасибо. Мне завтра надо работать, но я вернусь до темноты.
Мама работает реставратором: берет старые картины и исторические вазы и приводит их в порядок для музеев. Но после больницы для нее наступило тяжелое время найти-и-сохранить-работу. Сейчас она работает в местном железнодорожном музее, который является «ловушкой для туристов»7.
– Если хочешь, приготовлю завтра обед, – предлагаю я.
– Глупости. Закажу пиццу.
– Ладно, – я хмыкаю и соглашаюсь. Это не её вина! Она погрузится в работу или в темное прошлое и сама забудет поесть, не говоря уже обо мне. Я достаю из морозилки цыпленка, чтобы разморозить, когда мама поворачивается.
– Я немного устала, – говорит она и тянется, чтобы поцеловать меня в макушку. От нее пахнет лавандой и грустью: так пахнет разорванная папиросная бумага и высушенная солнцем соль.
– Хорошо. Приятных снов. – Я сжимаю её руку, она сжимает мою в ответ перед тем, как начинает медленно подниматься по ступенькам. Мама все еще двигается робко, как будто за каждым углом её кто-то ждет, чтобы причинить ей боль. Сегодня будет спокойная ночь, если она не соврала, что приняла лекарства.
Она вообще не должна их принимать!
Я вздрагиваю и тру кастрюли сильнее. Направляю свою ярость в нужное русло и усиленно начищаю кухню: стойки блестят, пол скользит, а раковина чище, чем уголовное прошлое звезд канала Дисней. Снимаю одежду и запрыгиваю в душ, стирая с себя остатки выпивки, сигаретного дыма и роскоши вечеринки. Мои костяшки покраснели, кожа содрана. Ах, ну да, следует ожидать небольших травм, когда ты бьешь такой айсберг как Джек Хантер.
Я выхожу, больше окутанная запахом миндального шампуня, не тестированного на животных, нежели ароматом расстроенного подростка. Перевязываю руку и смотрю в зеркало: осматриваю повреждения моей души после сегодняшнего вечера. Мамины вьющиеся коричневые волосы и папины теплые, цвета корицы, глаза смотрят на меня. В середине немного золотисто-красные. Папа говорил, что они похожи на маленькие осколки рубина и топаза, что делает их оттенок уникальным. Я гордо называю их цвета корицы, но смешно одетая женщина из Межрайонного регистрационно-экзаменационного отдела, отказалась указывать этот цвет в моих правах, и вот я здесь, всё еще борюсь за равноправие кареглазых. Я еще не сказала последнего слова – я восстану из пепла и снова станцую танго с тираном с розовыми ногтями и серьгами-кольцами из Межрайонного регистрационно-экзаменационного отдела.
До сих пор странно видеть свое похудевшее лицо в зеркале. У меня были пухлые щеки с кучей лишнего жира на подбородке и веках. На шее были складки. Даже мочки ушей были толстыми. Я ездила в лагерь для толстых каждое лето, но это никогда не помогало, потому что я избегала занятия спортом, прячась в мусоросжигателе – рискованная, но очень эффективная тактика. Предпочла бы стать беконом, чем позориться, показывая мои подпрыгивающие толстые складки и недостаток выносливости. Я одна занимала целое сиденье в автобусе. Теперь мне приходится постоянно напоминать себе, что я больше не занимаю так много места.
Если бы я была богатой как моя старая «лучшая подруга» Джина, то на шестнадцатилетие получила бы в подарок липосакцию с БМВ или чем-то еще. Можно было бы несколько месяцев заправлять БМВ маслом, сделанным из моего жира, но, увы. Я носила несколько слоев одежды и постоянно следила за калориями, бегала каждое утро и каждый вечер, поэтому постепенно появлялись мускулы, и не осталось жира для липосакции, который можно было бы преобразовать во что-то полезное. Помню, как ненавидела каждую секунду моей диеты и упражнений. Но сейчас – это неясное болезненное воспоминание, противоположно чистому, отчетливому воспоминанию, которое, в первую очередь, привело к итоговой цели.
Уродина.
Я трогаю свое лицо, отражение в зеркале повторяет за мной.
Уродина
Уродина уродина уродина
Мои растяжки –
Мои прыщики –
Моя походка, покачивая бедрами –
Я уродина. И я смирилась с этим. Я такая. Сейчас я – Новенькая Девочка в Ист Саммит Хай, но скоро очарование исчезнет, и они дадут мне другое прозвище – Уродливая Девочка. Во всяком случае, должно быть так. Будет логично и правильно назвать меня так. Безымянный был жесток, когда называл меня так, но был прав. Он открыл мне глаза, и за это я иронически благодарна, как благодарен художник за то, что кто-то указал на его левую руку, которая немного дрожала и была менее искусной. Это позволило мне узнать свои слабые места, в этом мое преимущество.
Любовь не является одной из моих сильных сторон. Также свидания не являются сильной стороной. Мне нравится думать, что быть милой – одна из моих сильных сторон, за минусом избивание парней, которые это заслужили. Поэтому буду милой. Буду держаться подальше от всех. Никто не любит уродин. А если и так, это не хорошо для них. Я шумная, злая и саркастичная. Никто не любит и этого. Безымянный научил меня и этому тоже. Он научил меня отделяться от всех. Вот истинная доброта.
Я вздыхаю и падаю на кровать. Мисс Маффин, моя полинявшая, но всё еще мягкая плюшевая панда, ждет меня. Обнимаю игрушку и зарываюсь лицом в её грудь с надписью «Сделано в Китае».
– Мисс Маффин, я облажалась.
Кажется, её черные глазки-бусинки говорят мне:
Мне удалось поспать четыре часа, прежде чем в комнате включился свет. Я быстро сажусь, протирая глаза. Снаружи всё еще темно. Мама стоит в дверях, трясясь под халатом как лист. Я скидываю одеяло и иду к ней.
– Снова? – спрашиваю я. Она кивает, взгляд стеклянный и направлен в какую-то дальнюю точку. Я обнимаю маму рукой за плечи и веду обратно в её спальню.
– Извини, – шепчет она, когда заползает в кровать. Я накрываю её и улыбаюсь.
– Все хорошо. Пойду, возьму надувной матрас и посплю здесь с тобой.
Когда возвращаюсь с чердака с матрасом, мамы нет.
– Мам? Мама!
Окно открыто. Я кидаюсь к нему и перегибаюсь через край. Пожалуйста, нет. Пожалуйста, хоть бы она не…
– Я здесь.
Её голос тонкий и отрешенный. Следую за ним и нахожу её под кроватью, она лежит на полу, прижав колени к груди.
– Мама, что ты...
– Здесь безопасней, – говорит она. – Можешь залезть сюда?
– Тебе будет удобней на кровати...
– Нет! – кричит она, прижимая руки к ушам. – Нет, нет, я не могу! Ты не можешь меня заставить!
– Хорошо, хорошо, – я успокаиваю ее. Ложусь на пол и медленно двигаюсь по грязному ковру, пружины от матраса прижимаются к моей грудной клетке. Беру маму за руку.
– Всё в порядке. Я здесь. Я останусь здесь с тобой.
Её паника отступает, и она медленно кивает, сжимая мою руку своими ледяными трясущимися пальцами. Иногда она стонет во сне, произнося слова, которые я не могу разобрать или не хочу, и всё о чем могу думать так это о том, что возможно убила бы этого парня, будь он здесь! Я должна была быть там. Я должна была быть с ней, а не у папы. Я должна была защитить её, должна была понять знаки, когда была на Рождество, должна была...
– Прости, – шепчет она. Во сне мама так похожа на маленького ребенка. Я обнимаю её, прижимаю к своей груди и с трудом засыпаю, окутанная запахом лаванды и грусти.
***
В понедельник в школе после вечеринки действительно неловко. Многие знают, что произошло нечто позорное, но никто не может вспомнить, что именно. Кто-то использовал слишком много зубов во время поцелуя с чьей-то девушкой? Или кто-то забыл сказать кому-то, что они расстались? Может кто-то положил «ментос» своему бывшему в колу с ромом? Или может какой-то парень с девушкой переспали, и его член оказался очень маленьким. Всегда найдется слишком маленький член!
– Вот что я сделаю! – воскликнула я, поедая ужасно полезный сэндвич с тунцом. – Я распространю слух, что у него маленький член. Единственное, о чем заботятся парни – их члены. Ударю его по самому больному месту метафорически, ну и в прямом смысле.
Кайла поднимает бровь, грызя молодую морковку.
– Ты действительно его так сильно ненавидишь?
Сегодня утром на парковке она ждала меня с улыбкой. А сейчас ест со мной ланч! Это чудо, достойное написания новой книги. В любом случае, это первая запись в мою Книгу Неудач-С-Полусчастливым-Концом. Кайла такая мягкая как кролик и преданная как собака, и очень, очень, в определенном смысле ледяная свинья, но это можно исправить. Будем надеяться, без огнестрельного оружия.
– Айсис! – какая-то девочка, которую я до этого никогда не видела, бежит ко мне. – Это правда? Вы с Джеком целовались на вечеринке у Эйвери, а потом ты его ударила?
– Э-э, не Я и Джек, это
Девушка нетерпеливо кивает и кидается к своим друзьям. Кайла скрещивает руки и фыркает на меня.
– Что? – я пытаюсь выглядеть невинно.
– Почему ты распространяешь этот слух?
– Если сказать всем, что он хреново целуется, то красивые и добрые девчонки как ты не поведутся на его уловки и не будут с ним встречаться. Сила сплетни уничтожит зло в своем логове, куда не могут попасть мечи!
Она трясет головой.
– Ты такая странная.
– Я также очень воодушевлена, чтобы заморозить выражение его лица в янтарь и сделать ожерелье из него, когда он узнает, что все о нем говорят. Месть сладка.
– Что он тебе вчера сказал, что ты его так возненавидела?
Я прочищаю горло.
– Просто знаешь. Он оскорбил тебя. Затем оскорбил меня, и это, определенно, не круто, потому что меня не за что оскорблять. Если бы я была менее совершенна, переживала бы из-за оскорблений. Но я не такая. Джек определенно сделал отрицательную вещь, а согласно закону, поступать так иногда плохо. Поэтому надо ему отплатить. Око за око и всё такое.
Она растеряно наклоняет голову, из её рта свисает морковка. Я вношу ясность:
– Шекспир так сказал. Видимо, чувак обменял много глазных яблок.
Входит Эйвери со свитой из двух девочек, не могу вспомнить их имена, они пытаются выглядеть также божественно стильно и беспощадно как Эйвери, но не преуспевают в этом. Кайла быстро подскакивает, хватая свой ланч и запинаясь, произносит:
– И-извини. Мне надо идти.
– Ммм, да? Уверена?
Она убегает к Эйвери, теряя по дороге много маленьких морковочек. На лице у уборщика, стоящего в углу, появляется такое выражение лица, впрочем которое лишь чуть-чуть отличается от его обычного я-стану-серийным-убийцей-так-быстро-как-только-представится-шанс. Видимо Кайла не хочет, чтобы Эйвери узнала, что она тусуется со мной. Это хорошо, ведь я не нравлюсь Эйвери, а Кайла была её подругой задолго до меня. Логично, что она выберет Эйвери, а не меня, и говорю я это с наименьшей горечью, которую чувствовала к кому-либо в своей жизни. Честное слово, это замечательное чувство. Я кратко рассматриваю мысль, что сказанное Джеком в ту ночь, может оказаться правдой: Кайла действительно ненавидит то, что делают её друзья, но заставляет себя с этим мириться.
Я качаю головой и смеюсь в сэндвич, выплевывая тунца по всему столу. Нет. Тот, кто надменен и эгоцентричен, понятия не имеет, как уживаться с другими людьми. Джек понятия не имеет, через что Кайла, или кто-то еще, проходит. Включая меня.
Я встаю, выбрасываю ланч в мусорку и иду на следующее занятие. Нет смысла есть в одиночестве и выглядеть идиоткой без друзей.
Сентябрьский день свежий и холодный, но солнце еще греет. Ист Саммит Хай выглядит как любая другая школа: белые здания, вестибюль со стеклянными стенами. Здесь есть гигантский четырехугольный двор, засеянный травой, много сосен, фонтанов и скамеек, а все здания расположены вокруг всего этого. Напротив главного здания – флаг, позади – стадион, на котором мы больше проигрываем, нежели выигрываем. Это центр Америки во всей своей красе и умеренности. В моей старой школе, по крайней мере, были классные фикусы и редкие нападения енотов, что добавляло остроты. Но здесь это было ничем – ничем, кроме старых воспоминаний, продирания через уроки и домашние задания в одиночку. Конечно, до прошлого вечера. Сейчас я на коне фальшивой популярности без настоящей прочной власти. Это немного удивительно.
На полпути к классу миссис Грегори вижу его.
Джек Хантер разговаривает с директором Эвансом: лысеющим мужичком в костюме, который пахнет, как смесь нафталина и тухлой рыбы. Рядом с высоким, непринужденным Джеком Эванс смотрится как маленький неуклюжий гном. Нос Джека издалека выглядит хорошо, что сильно меня злит. Я хотела увидеть рану или, по крайней мере, небольшой шрам. Они не видят меня, но мне их прекрасно слышно.
– Не позволяй этому держать себя здесь, Джек. Я знаю, что для тебя это сложно, но это не очень хорошее оправдание, чтобы разрушить свое будущее, – говорит мистер Эванс. – Знаешь, сколько звонков из Принстона и Йеля я принимаю за день? Они хотят тебя, Джек. Ты можешь бесплатно поступить в любой университет Лиги Плюща! Не разрушай это для себя.
Глаза Джека остаются холодными, но на секунду я вижу вспышку злости в них. Он быстро её гасит, его голос становится ровным и целенаправленно приятным – таким приятным голосом ты просишь взрослых оставить тебя в покое.
– Я это знаю. Спасибо за ваш вклад.
– Нет, ты не знаешь, Джек! В этом и проблема – ты не знаешь. Ей станет лучше с тобой или без тебя здесь…
Джек замечает меня поверх плеч Эванса. Улыбается ему совсем не искренней улыбкой, и похлопывает его по руке.
– Мне нужно идти. Меня ждет друг.
К моему удивлению Джек идет ко мне. Эванс наблюдает за ним позади. На лице Джека остается выражение, бросающее в дрожь.
– Привет. Извини, что не встретился с тобой за ланчем, – говорит он.
– Э-э, что?
Джек наклоняется, его пальцы скользят по моим волосам. Я могу чувствовать его одеколон и не сильный, а мягкий сладковатый запах пота поверх аромата его свитера. Голубые глаза впились в меня. Его голос становится таким низким и сиплым, что становится похожим на животного, а не на сладкого мальчика, которым был секунду назад.
– Притворись, что ты мой друг.
– Дай мне хоть одну вескую причину, почему я должна об этом хотя бы подумать, – сердито шиплю ему в ответ.
– Уилл Кавано. Это его имя, не так ли?
Его имя отбивается рикошетом боли в груди. Безымянный. Как, черт побери, Джек узнал о нем?
– Посмотри на эту ужасную дрожь. Ты физически реагируешь на его имя. Должно быть тебе ужасно больно. Притворись моим другом или я назову его снова. Громче.
– Ты не сделаешь…
– Уил…
– Я не нашла тебя в кафе! – говорю я достаточно громко, чтобы услышал Эванс, но ему не видно моего лица. Я свирепо смотрю в глаза Джека, когда он снова начинает говорить мягким голосом.
– Моя вина. Пойдем. Я куплю тебе пиццу. – Он обнимает меня рукой за плечи и уводит. Каждый нерв в моем теле на пределе. Меня трогает парень без разрешения! Я готова избить его как на реслинге, но ради того, чтобы снова не слышать имя Безымянного, я сделаю всё. Его ребра прижимаются к моим, а наши шаги до жути синхронны. Джек ни разу не оглянулся, как и я. Когда мы полностью обходим здание G, он отпускает меня, и я отталкиваюсь от него, как будто меня ударили раскаленной кочергой.
– Что, черт побери, это было? – рычу я.
– Это я должен быть оскорблен, – холодно произносит Джек. – Ты распространяешь обо мне слухи. Ударить меня было не достаточно, кровожадная корова?
– Я наслаждаюсь придумыванием всевозможных социальных падений, – отвечаю ему. – И «корова»?! Это самое лучшее, что ты смог придумать? Мило.
– Надеюсь, ты понимаешь, насколько это точно.
– О, да. Но тебе нужно придумать что-то пооригинальней. Это совсем не причиняет мне боль. Я слышала это уже тысячу раз, поверь.
– Не верю. Но придется расстроить тебя – моя репутация в полном порядке. Я годами создавал её и несколько секунд клеветы от пресытившейся маленькой новой девчонки не затронут её.
– Это
– Давай не будем играть словами…
– Давай.
– Нет. В отличие от тебя, у меня есть личная жизнь. Я не могу позволить себе впустую потратить время на спор о деталях, которые делают тебя идиоткой.
Он пытается медленно обойти меня, но я блокирую его своим телом.
– Ты все еще не извинился перед Кайлой.
Он посмеивается.
– Она этого не достойна. И прекрати использовать свои инстинкты защиты как предлог, чтобы преследовать меня. Делай это просто так, как все остальные одержимые мной девчонки в этой школе.
– Интересно, как ты оторвал голову от подушки с таким то размером эго? Не все, у кого есть вагина, любят тебя, говнюк.
– Тогда зачем распространять слух о том, как я целуюсь? Осознаешь ты это или нет, но это очень специфический слух. Ты, должно быть, использовала его как прикрытие на вечеринке? Придумала его в спешке, верно? Это была твоя первая мысль, не так ли? Ты должна почитать труды очень умного человека – Фрейда.
– А это – внушающая страх конструкция, которую ты должен попробовать, кулак называется, ах да, помню, ты уже это сделал.
– То есть, ответ «нет», на мою просьбу прекратить какие-либо слухи?
Его глаза смертельно холодны, но по какой-то причине, это заставляет меня улыбаться ярче.
– Ооо, теперь я собираюсь распространять слух еще больше. Спасибо, что дал понять, что тебя это раздражает.
Подмигиваю ему и ухожу. Хоть он и не показывает эмоций, все же я заметила на его лице крошечный проблеск раздражения, прежде чем развернулась. Этот раунд я выиграла. Звонит звонок об окончании ланча, и из кафе начинают выходить люди. Я продолжаю разрабатывать план: буду надоедать ему, пока он не извинится перед Кайлой. Джек действительно виноват. Всего два слова и я бы отстала от него. Но нет! Ему необходимо быть упрямым и очень самоуверенным, поэтому…
Кто-то сильно хватает меня за запястье. Я оборачиваюсь, чтобы накричать или, возможно, подраться, когда неясные очертания кого-то резко тянут к себе, прижимаясь тазом к моему животу и затмевая меня своим ростом. Я едва замечаю вспышку голубых глаз, перед тем, как мое лицо наклоняют и целуют, пробуя языком на вкус мои губы и язык, затем исследуют губами изгиб рта. Поцелуй распространяет жар от моего языка к горлу, к легким, к моему сердцу, вниз к животу, а затем еще ниже. Всё горит. Я не могу дышать – поцелуй меня заморозил, заблокировал на месте, полностью обездвижил. Это мой первый. Мой первый поцелуй! Колени слабеют, и я издаю глупый тихий стон. Я как идиотка следую клише?! Как глупо позволить этому человеку...
Затем я понимаю, что голубые глаза принадлежат Джеку.
И понимаю, что Джек Хантер украл мой первый поцелуй прямо перед всей школой. Все вокруг свистят, улюлюкают. Я чувствую запах одеколона Джека, вкус перца и мяты его рта на своем языке, он наклоняется и шепчет:
– Если хочешь войны, Айсис Блейк, ты её получишь.
Целых сорок секунд, после того, как Джек Хантер поцеловал меня и ушел, я слишком потрясена, чтобы двигаться. Так просто. Так просто мой первый поцелуй ушел к Выпендрежному Принцу Ист Саммита. Не к тому, кого я действительно люблю. Черт, даже не к тому, кто мне нравится. Он был принесен в жертву, как маленькая беспомощная ритуальная жрица на алтаре черствого кретина.
И весь Ист Саммит Хай это видел. Он не мог выбрать более идеального времени, вся толпа, идущая после ланча, увидела это, а я, идиотка, случайно нашла идеальное место – единственный коридор, который связывает кафе с главным входом. Я бросила вызов, и он атаковал как ягуар.
Когда мой шок проходит, я обнаруживаю две вещи:
1. Он хорош. Очень, очень хорош. Не в поцелуе. Нет, определенно нет. Я просто была шокирована и всё. Именно поэтому не могла дышать. Нет, я имела в виду, что он очень хороший игрок. Я начала игру на вечеринке, положив начало слухам, а Джек только что сделал первый выстрел, который попал в яблочко. Сама не сделала бы лучше. Я имею дело с выдающимся умом. Возможно с правонарушителем. Это зависит от того, сколько чашек детской крови в день он выпивает.
2. Он украл мой первый поцелуй! И сейчас, когда все увидели, что у меня от поцелуя подкосились коленки (слабые колени характерны для моей семьи, нам всем нужны трости, ничего необычного), они никогда не поверят слуху о том, что он плохо целуется. В то, что Джек плохо поцеловал меня. Теперь я лгунья. Хантер выставил меня вруньей перед всеми всего за каких-то десять секунд. Мой титул изменился от Новой Девочки до Новой-Девочки-Которая-Солгала-Сказав-Что-Джек-Хантер-Плохо-Целуется. Украл мой первый поцелуй и разрушил мою репутацию, но важнее всего то, что он украл мой первый поцелуй тогда, когда я думала, что никто и никогда его не получит. Никто не получал до настоящего момента! Я прожила семнадцать лет жизни без единого поцелуя от парня. Уродин не целуют – это факт. Безымянный никогда даже не пытался поцеловать меня. Я похоронила надежды на любой поцелуй под могилой в девять миллиардов футов, в которой спрятано мое уважение к мужчинам.
Ноги снова несут меня к аудитории миссис Грегори. Я слышу свое имя, срывающееся с губ окружающих, и чувствую, как они пялятся на меня. Мне нужно спланировать следующий шаг против Джека. Нужно заставить его извиниться перед Кайлой любым способом. Мне нужно повернуть всё назад и спасти свою репутацию. Но всё это просто смешивается с какофонией слабого гудения в моей голове, три слова отдаются эхом.
Меня сейчас поцеловали.
Меня сейчас
Я яростно трясу головой, чтобы очистить её, одна из моих сережек в форме божьей коровки слетает. Беру в ладошки маленькое создание и ласково тру эмаль. Успокойся, мистер Божья коровка. Никуда не уходи. Я по-прежнему люблю тебя. Ты для меня единственный. Этот поцелуй ничего для меня не значил – это просто метод Джека, чтобы выставить меня лгуньей.
Как только мистер Божья коровка успокаивается, сажусь на свое комфортное место. Пока миссис Грегори болтает без умолку насчет такого дерьма как матричное уравнение, я умело собираю по кусочкам произошедшее только что, конечно, отредактированного со своей точки зрения. Прежде всего. Вычеркиваю поцелуй. Не нужно, чтобы я о нем когда-либо вспоминала снова. Мужчины – подонки, а Джек Хантер самый худший подонок. Если кто-нибудь спросит, то отвечу, что подарила свой первый поцелуй Джонни Деппу или/и Тому Хиддлстону. Может быть одновременно?! Сделаю себе заметку: прежде чем передавать эту информацию, проверить реальную вероятность данного факта с помощью калькулятора.
Насчет остального: я видела, как разговаривали мистер Эванс и Джек. Скорее всего, несколько высокомерных колледжей хотят, чтобы Джек у них учился. Возможно у него хорошие оценки? Я не считала его умным, но поняла это, когда он выбрал идеальное время для того, чтобы всё случилось в холле. И он пользуется странными словами, поэтому, возможно, он огромный зануда. Честно говоря, я тоже пользуюсь этими словами, но это из-за того, что я потрясающая. У Джека нет такого оправдания. Эванс и Джек вели речь о каком-то человеке женского пола –
Это загадка, на которую у меня нет времени. Я прячу информацию поглубже в свой мозг на случай, если мне понадобится действительно сверхмощное средство нападения на Джека в ближайшие дни, но пока оставляю всё так. Я должна разработать план, как унизить этого парня, а не беспокоиться о его будущем. Ну, до тех пор, пока будущее меня не втянет. Тогда хорошо, мне, возможно, придется поинтересоваться этим, для абсолютной уверенности, что он будет заперт внизу постоянной мерной шкалы.
И как, черт побери, он узнал имя Безымянного? Не похоже, чтобы обо мне писали в газетах во Флориде – это очень личная, щепетильная и конкретная информация. И если Джек каким-то образом выяснил имя Безымянного, способен ли он узнать о том, что произошло между нами?
Я быстро расписываю план войны шариковой ручкой на тыльной стороне руки:
– Айсис? – резко говорит миссис Грегори. – Ты уделишь внимание проблеме, написанной на доске?
– Семьдесят два, – говорю я, сползая вниз со своего стула, чтобы спрятаться под партой.
– Извини?
– Ответ, – кричу я из-под дерева. – Семьдесят два.
Она выглядит удивленной, но быстро осматривает уравнение и начинает считать на чистом участке доски: думает, я не вижу. Весь класс смотрит на меня, затаив дыхание, удивляясь тому, что происходит. Наконец, миссис Грегори поднимает глаза.
– Правильно. Но почему ты сидишь…
Звенит звонок, пронзительно и коротко – сигнал тревоги. Миссис Грегори говорит всем встать из-за столов и вести себя спокойно. Ее лицо с глазами навыкате не выражает ничего кроме спокойствия. Наша изоляция длится около четырех напряженных минут, во время которых я ковыряю черный лак на ногтях, пока все остальные разговаривают о том, что случилось: стрельба или контроль за наркотиками. Миссис Грегори подкрадывается ко мне и неодобрительно смотрит.
– Айсис, как ты узнала, что будет изоляция? Ты... – она понижает голос и наклоняется, – связалась с подозрительными личностями? Ты знаешь, что можешь мне рассказать. Я могу убедить полицию, что ты не хотела ничего плохого. Для таких студентов как ты есть программы…
– Я видела как парень, который очень любит ножи, пробегал по двору в нижнем белье с полиэтиленовым мешком.
Она явно шокирована. Директор Эванс сообщает по громкой связи, что всё в порядке. По пути на парковку я прохожу мимо открытой двери в кабинет директора и вижу сидящего там парня, любящего ножи, в окружении трех копов, спорящих, что с ним делать. Я показываю ему большой палец, а он в ответ показывает двумя пальцами ножницы и проводит ими по горлу, весело приветствуя, но это меня не беспокоит. Я всё еще в состоянии шока.
Меня поцеловали.
Единственная вещь, которая, как я думала, никогда не случится со мной, произошла.
-3-
Я быстро выяснила две вещи насчет Ист Саммит Хай:
1. Может Эйвери и самая популярная, но Кайла, безусловно, самая привлекательная.
2. Каждому мальчику в школе снилось, по крайней мере, пять эротических снов с её участием.
Это означает, что Кайле не нужно завоевывать популярность, пресмыкаясь перед Эйвери как все остальные. Стоит ей появиться, как она сразу же обрастает парочкой поразительных красавчиков, а за её лицо можно умереть. Эйвери приняла её в свою свиту, основываясь исключительно на том, что Кайла привлекательная и слабохарактерная. И я говорю это с величайшим уважением. Кайла относительно слабохарактерная. Но она не глупа. Это значит, что Кайла может быть популярной или даже быть как Эйвери. Готова поспорить, первое подходит больше, чем второе, потому что кому больше понравится договорное рабство, чем двести лет расизма или распутная толпа любителей БДСМ? Никому.
Кайла приглашает меня поесть печенья и объяснить огромную кипу домашних заданий по Всемирной Истории, за которую она, казалось, даже не бралась. И это предельно понятно: постичь истинную славу Чингисхана немного сложно, когда сам он здесь не находится, стреляя своими оперенными стрелами тебе в задницу.
– Привет, отродье! – воркую я младшему брату Кайлы, когда он заходит в ее комнату. В ответ он на меня рыгает.
– Похоже, ребята, вы говорите на одном языке, – насмехается Кайла.
– Где была твоя дерзость, когда Джек заставил тебя плакать на вечеринке у Эйвери?
– Э-э, привет?! Он моя страсть! Я не собираюсь дерзить ему.
– Блесни своей дерзостью, прежде чем блеснешь своей задницей.
– И чье это высказывание? – смеется она.
– Так говорит моя бабушка. Она глава шайки мотоциклистов в доме престарелых.
Пару минут я развлекаюсь, показывая её брату, как надувать пузыри из слюней. Кайла всё еще немного взволнована тем фактом, что Джек поцеловал меня. Я провела несколько часов, уверяя её, что это ничего не значит, но она всё ещё мне не верит.
– Все говорят, что ты выглядела потрясенной. По-хорошему шокированной. И что, черт побери, это такое? – она показывает на мою руку. Я поднимаю кошелек с узором из змеиной кожи.
– Ох, это? Я просто, э-э-э, подняла его?
– Он как будто из слащавого ковбойского фильма.
Её брат визжит и дергает мои волосы. Всё, заношу его в черный список.
– Хэй, не называй мой кошелек слащавым. У тебя есть кошелек из змеиной кожи? Нет. Даже если бы и был, твой явно не будет так крут как этот, потому что мой одновременно бесплатный и доставляющий удовольствие, я выкрала его из кармана моего заклятого врага, пока он «флиртовал» со мной.
– Ты украла кошелек у Джека Хантера? – Кайла выпучила глаза. Я покачиваю перед ней кошельком, ухмыляясь.
– Что? Думаешь, я сдамся без борьбы? Хочешь посмотреть, что внутри?
Её любопытство сражается со смятением. Но любопытство, как известно, сгубило много кошек. Она бежит стремглав ко мне. Я открываю кошелек и ожидаю что-то вроде дьявольского свечения, как обычно показывают в мультиках, но наружу выходит только ниточка и запах сосны. Внутри лежит удостоверение Джека: на фотографии он внимательно смотрит в камеру.
– Он такой горячий, – вздыхает Кайла. – У него хорошая фотография даже на удостоверении.
– Это определенно знак того, что он пришелец. Или пластический хирург. Возможно и то и другое.
– Посмотри на возраст!
Я вглядываюсь в дату, напечатанную на удостоверении, и хмурюсь. 20 марта 1989 года. Он не может быть настолько старше.
– Это не его дата рождения, – настаивает Кайла. – Его день рождения 9 января 1994 года.
Я долго многозначительно смотрю на нее, и она краснеет. Фальшивое удостоверение – отлично. Нам всем надо как-то покупать выпивку и пробираться в клубы. Это обычное дело. Я обыскиваю оставшуюся часть кошелька – пять баксов наличкой, какая-то мелочь, библиотечная карточка, естественно, он же зануда! Какие-то квитанции на цыпленка, молоко и рулетку. Обычный набор ученика школы, но неожиданно банально для парня, который говорит как клон Эйнштейна, и выглядит как реклама нижнего белья. Я ожидала увидеть запасы презервативов или, может, номер проститутки.
Брат Кайлы кричит мне в ухо, требуя конфету. Говорю ему, что нужно полить растения на улице, и он быстро убегает на кухню, извергая пузыри из слюней.
– Смотри! – Кайла выхватывает что-то из кошелька. Это стопка визитных карточек. Или, по крайней мере, я думаю, что это визитные карты. Но на них нет никаких адресов, соответственно они не могут быть визитками. Карточки насыщенно черного цвета с единственной красной полосой сверху и одним и тем же именем и номером телефона, написанными обтекаемыми красными буквами:
– Должно быть, Джейдену очень нравится Джек, раз он дал ему столько карточек, – размышляет Кайла. Временами она такая недалекая.
– Они его, Кайла. Джек их раздает. Поэтому у него их так много.
Её рот принимает форму буквы «о».
– Но... но его зовут не Джейден.
– Это псевдоним.
– Зачем он ему нужен?
– Возможно для работы.
Она кивает. Я покусываю губу и напрягаю мозги для более ясного обдумывания. Беру одну карточку, а остальные засовываю обратно, вручая кошелек Кайле.
– Возьми. Окажи ему честь, вернув кошелек обратно. Возможно, он волнуется из-за потери – это шанс для тебя склонить чашу весов в свою сторону. Даже если весы сделаны из ненависти к женщинам и костей маленьких детей.
Она берет его, сияя.
– Спасибо!
– Эйвери всё еще злится на тебя, за то, что ты уехала с вечеринки? – спрашиваю я.
– Ох, нет. Я имею в виду, Эйвери никогда
– Ах, да. Очень благоразумно.
– Мне полагалось, гм, поговорить с Реном. Он президент студенческого совета.
– Президент вашего студенческого совета ходит на пьянки? Я впечатлена.
– Он крутой, но в то же время пугающий. Очень пугающий. Он хочет поступить в Массачусетский технологический институт и не смотрит никуда, кроме твоих глаз. Ни на губы, ни на сиськи, ни даже на ресницы. Только. В твои. Глаза.
Она смотрит на меня, как будто демонстрирует, безжалостно, широко открыв глаза, и я вздрагиваю.
– Ладно-ладно. Я представила себе эту картину. Жуткие мурашки.
– Да, социально признанные мурашки. Это странно. Он дружит со всеми. И я имею в виду всех. Он смотрел весь сезон Наруто лишь для того, чтобы было о чем поговорить с клубом любителей аниме.
Я присвистываю.
– Он определенно производит впечатление. Он одержим. И, возможно, из действующего ада.
– В любом случае, Эйвери хотела, чтобы я, гм, поговорила с ним.
– Только поговорила?
Кайла чересчур сильно кивает.
– Для её французского клуба нужно больше вложений. Она президент и пытается устроить для них путешествие во Францию.
– Поэтому
– Ну, ты же знаешь. Я милая и могу получить некоторые вещи от людей.
– Ты привлекательная.
– Но также милая! И умная! Ну, может не во Всемирной Истории, но кто заботится о глупых эпидемиях? У нас сейчас есть вакцина! Я очень хороша в домоводстве, и миссис Грегори сказала, что у меня врожденный талант к геометрии. Во мне есть множество других вещей, кроме привлекательности, поэтому не говори так, как говорят все остальные!
Её грудь поднимается, и лицо немного краснеет. Я поднимаю руки вверх, сдаваясь.
– Окей. Прости. Ты права. В тебе есть множество вещей помимо привлекательности. Я просто имела в виду... я имела в виду…
– Что ты имела в виду? Знаю, что я привлекательная, хорошо? Я знаю это! Все об этом говорят! Но, догадываюсь, я недостаточно привлекательна, потому что Джек Хантер поцеловал тебя, а не меня!
Она выкрикивает последнее предложение. Оно повисло в воздухе как сосулька, холодное и зазубренное.
– Я не… сожалею …
– Больше не хочу об этом разговаривать, – бормочет она. – Мне нужно смотреть за Джеральдом, поэтому будет замечательно, если ты просто уйдешь.
Я почувствовала, как меня покинул весь воздух.
– Ох. К-конечно. Безусловно.
Хватаю свой рюкзак и запихиваю книги. Кайла встает и идет на кухню, вытирая грязь с лица брата и ругая его за то, что пытался съесть маргаритки. Я хочу попрощаться или снова извиниться, но толстый занавес неловкости закрывает сейчас сцену нашей слабой дружбы. Хочу сказать ей много вещей. Хочу поблагодарить её за то, что стала первым человеком, который пригласил меня в свой дом, поговорил со мной, ел со мной ланч. Но эти слова застряли у меня в горле, моя благодарность к ней подавлена стыдом.
Когда выхожу и завожу машину, я мысленно даю себе пинок. Конечно, ей говорили, что она привлекательная. Ей говорят это всё время. Таким красивым девочкам надоедает слышать это. Я была невнимательна и сказала ей это, но как кто-то вроде меня может понять, что чувствуют хорошенькие девочки?
Джек поцеловал меня – для нее это великое дело? Может я недооценила её чувства к нему? Должно быть, он ей очень нравится, если она так расстроилась. Черт, если бы я всё еще верила в любовь и кто-то, кто мне нравится, поцеловал мою типа-подругу, я бы разозлилась на эту подругу.
Она имеет полное право меня ненавидеть.
Мама написала мне сообщение, попросив купить по дороге домой губки и немного черники. Чувствую себя ужасно за то, что сказала: настолько ужасно, что хватаю плитку шоколада. Или три. Когда приезжаю домой, проскальзываю в мамину ванную и считаю её таблетки – не хватает двух. Хорошо. Значит, она приняла их. Мне становится легче дышать, и, может, я непрерывно просплю всю ночь.
– От отца пришел пакет для тебя, – говорит мама. Она проснулась и печет кексы с начинкой из черники. Это хороший знак. Нет, зачеркните это; это самый лучший знак, который я когда-либо видела в жизни.
– Спасибо, – улыбаюсь я. Неестественная улыбка. Всегда немного наигранная. Улыбка не станет настоящей, пока маме не станет лучше.
Но я больше не помню, как она выглядит лучше.
Пакет завернут в коричневую бумагу, и лежит на моей кровати. На коробке написано «Шанель». Отец женился на богатой программистке из Нью-Йорка: у них двухлетние близняшки и на подходе мальчик. Никогда с ними не встречалась, но мысль, что у меня есть сводные сестры и брат, выводит меня из себя. Я вижу их на фотографиях на Фэйсбуке, которые выкладывает отец, но они как будто ненастоящие. Это как отфотошопленная картинка с Лохнесским чудовищем, и какой-то там университет пытается доказать обман, показывая мне волнообразный луч света на заднем плане.
Они настоящие.
Иногда мне хочется, чтобы их не было.
И это отвратительно, поэтому я отгоняю такие мысли. Или, по крайней мере, пытаюсь.
В коробке лежит красивая шифоновая блузка. Она легкая и воздушная с дюжинами оборок, пошитая по моим меркам. Новая жена отца сняла их с меня два года назад, когда я приехала к ним на лето. Она достаточно хорошая, но такие вещи напоминают мне, что она просто хочет мне понравиться. Она думает, что вещи известных брендов – это все что нужно каждой школьнице.
Она наполовину права. Такую блузку хотела бы любая девочка. Любая девочка, которая не уродлива. И перед тем как я аккуратно складываю её и убираю в шкаф, чтобы никогда к ней не прикасаться, останавливаюсь и рассматриваю кофту. Если я это надену, буду ли привлекательней? Она сделает меня симпатичней? Может, если я её надену, то смогу стать привлекательней и чуточку пойму, какие проблемы у Кайлы, что она чувствует. Может, я начну её лучше понимать.
Я снимаю футболку и натягиваю через голову блузку. Она холодная и воздушная, а оборки подпрыгивают с каждым шагом. Я могу видеть свои красные растяжки на животе через просвечивающую ткань, но по какой-то причине они меня не раздражают. Улыбаюсь себе в зеркало – я выгляжу иначе. Красивее.
Может Безымянный ошибался. Может я привлекательная.
Открывается дверь в мою комнату, и я замираю под маминым взглядом. Она осматривает меня сверху вниз и тут же качает головой.
– Ох, дорогая, она совсем тебе не подходит.
Из меня снова выходит весь воздух, но в этот раз даже из глубин моего тела. Окончательно. Мама открывает дверь шире, не подозревая, как сильно обидела меня.
– Кексы готовы. Спускайся и поешь.
– Потрясающе. Секунду. Дай мне, ммм, переодеть эту дурацкую вещь.
Когда она уходит, я не могу смотреть на себя в зеркало без дрожи. Кажется, что оборки висят по-идиотски. Цвет как бельмо на глазу, особенно для меня. Это не моя вещь. Быть привлекательной не для меня, и я была дурой, что тестировала логические факты и практические границы. Есть правила. И правило номер один: не пытайся быть тем, кем ты не являешься. Я такая, какая есть, неважно насколько уродлива, а пытаться быть привлекательней – глупо, пустая трата энергии. Никогда больше так не сделаю, неважно, насколько сильно буду этого хотеть. Это того не стоит. Я всегда буду уродиной. И я с этим смирилась. Я заключила с собой перемирие.
Засовываю блузку в коробку и закидываю её в шкаф.
-4-
Приблизительно две недели я обдумывала обоснованность разрушения жизни Джека Хантера и всех его будущих перспектив с женщинами. Или мужчинами. В общем, любви в целом. Такие парни как он не должны быть счастливы. Он разрушает счастье девочек, по крайней мере, раз в час. В среду кто-то оставил под дворниками его черного седана любовное письмо. Он достал листок и, даже ни на секунду не взглянув, порвал на две части. Можно было услышать отдаленный вопль от хорошо одетой красивой блондинки из драматического кружка, когда её сердце разбилось вдребезги и рассыпалось по тротуару. Она наблюдала за его реакцией, а сейчас ей приходится смотреть на кусочки её аккуратно составленного любовного письма, раскиданные по парковке.
Я бегала, собирая те кусочки, которые могла, затем успокаивала её в течение трех часов на лестничном пролете, пока она плакала на мне. Я сложила письмо по кусочкам. В нем было много сносок на Шекспира и особенно хорошо продуманный пассаж, в котором она сравнивала Джека и Ромео. Я сказала ей, что она была права: маниакальная психическая болезнь Ромео и упрямое отрицание признания чувств другого человека точно отражаются в Джеке. Девушка отблагодарила меня за это проницательное высказывание, назвав меня стервой, и унеслась.
Плакальщица из Драматического кружка была первой. За две недели тайного преследования Джека по кампусу, я насчитала четыре любовных признания, каждое последующее креативнее предыдущего. Девочка, которая по утрам делает объявления, говорит, что Джек выиграл приз от школьного комитета и должен подойти после занятий в студию громкой связи для его получения. Она делает это постоянно. Каждый день. Но Хантер никогда не приходит. Он даже не ходит по тому же коридору. Всегда прокладывая свой путь окольными путями, из-за чего практически опаздывает на четвертый урок. Я осматриваю студию после школы в течение нескольких дней. Естественно, девочка-объявление ждет его в этой комнате каждый день около тридцати минут, прежде чем закрыть кабинет и пойти домой с поражением на лице.
Девушка из художественного кружка работает над его
Несмотря на всё это, Хантер непроницаем. Как говорят, он бросил художественный кружок, чтобы не пришлось смотреть на статую в студии. С абсолютным безразличием очищает свой шкафчик каждый день от дюжин новых записок со стихами. Джек как будто не видит поступки девочек, направленные на завоевание его внимания. Никто не осмеливается громко произнести его имя в коридоре. У него нет друзей среди парней. Джек сидит один за столом во время ланча, а все перемены проводит в библиотеке.
Сначала я держалась подальше от Хантера, чтобы ослабить слухи и, надеясь заставить Кайлу забыть тот факт, что он меня поцеловал. Но сейчас появилось очень много сплетен, и всё это одна раздражающая грязь. Один из них: «Они встречаются» – обычный случай, самый нетрадиционный – «он мой сутенер», и мой самый любимый – «я его давно потерянная сводная сестра, мы совершаем инцест и делаем это жестко».
Ни одна из этих сплетен не помогает моим отношениям с Кайлой, но сегодня она сидела со мной во время ланча, и мы ели вместе. В полной тишине. Что не означает шаг в правильном направлении, но, тем не менее, это шаг. Девушка сразу подсела ко мне после передачи Джеку его кошелька, за которой я наблюдала. Все прошло гораздо ровнее, чем их первое столкновение. Она протянула ему кошелек, а он кивнул ей в ответ! Хороший знак! Также я заметила, что слова: «Извини меня» так и не сорвались с его губ, значит,
Улыбка не сходила с лица Кайлы в течение четырех часов после обмена. Просто невероятно, сколько контроля он имеет над её эмоциями и как мало его это заботит! Любой парень в школе готов убить, лишь бы вызвать у Кайлы такую улыбку. Равнодушие Джека к ней заставляет меня еще больше его ненавидеть. Никто не должен изливать свою душу другому человеку без благодарности.
Я открываю дверь в библиотеку. Меня встречает холодный воздух вперемешку с мягким запахом старых книг. Библиотекарь рассматривает мои фиолетовые пряди, но ничего не говорит. Она видела и похуже. Слоняюсь по проходам, осматриваясь в поисках Хантера. Наконец, нахожу его в секции романтической литературы, перелистывающего книгу с мускулистым парнем на обложке. Чувствую, как мои брови взлетают.
– Можешь сделать порядочным девицам школы одолжение и сказать им, что ты гей? – говорю я.
– Ты не прочитала табличку? – спрашивает он холодно, даже не взглянув на меня. – Никаких гарпий в библиотеке.
– Если бы я была каким-нибудь фантазийным животным, то выбрала бы величавого единорога. Спасибо, но я прощаю тебе этот грех. Чтобы отличить гарпию от единорога нужно острое зрение. А также здравый смысл.
Он поднимает голубые раздраженные глаза.
– Прямо сейчас у меня нет на тебя терпения.
– Послушай себя!
– Насчет нас распространяют слухи. Для тебя же лучше держать дистанцию.
– Ага! Уже думала об этом! Но давай будем реалистами – это старшая школа. Наличие пространства между нами не остановит сплетни о том, что мы трахаемся как кролики.
– Твой выбор метафор по Фрейду становится нелепым. Если хочешь меня, просто подойти и скажи это. Покончи с этим, чтобы я смог победить.
– О, тебе бы этого хотелось, не так ли? Неа. Не получится. Ты не в моем вкусе, во-перв…
– Я во вкусе всех, – говорит он устало.
– А во-вторых, видел мраморную статую? Она невероятна! Ты должен, по крайней мере, дать девочке шанс, окей? Тот, у кого такой талант, должно быть крут.
Джек захлопывает книгу и берет другую.
– Нет.
– Ты должен согласиться, что это невероятное произведение искусства, несмотря на то, присуще ему или нет жуткие сталкерские качества.
– Ты здесь единственный сталкер, которого я вижу, – вздыхает он.
– А что насчет девушки, которая делает объявления? Может, она не такая привлекательная как девочка из драматического кружка…
– Кто?
– Девочка, которая оставила любовное письмо на лобовом стекле.
– Ах.
– Но она такая милая! И маленького роста! И у нее огромные сиськи! И она настойчива! Но, главное –
Он фыркает.
– Ты ничего обо мне не знаешь, так что прекрати заниматься сводничеством, предлагая каких-то жалких девчонок.
– Не говори, что они жалкие! Они хорошие, окей? Ты просто не дал им шанса…
Джек двигается так быстро, что я едва успела моргнуть, а он уже возле меня. Руки расставлены по обе стороны от моей головы, а смотрит тем же самым смертельно холодным взглядом, с которым он разговаривал с Эвансом. Странное давление угрожает разрушить мои легкие, но я остаюсь сильной. Для Кайлы. Во имя войны. Я очень сильная и не позволю ему ничего увидеть.
– Они только унижаются, – рычит он. – Для них я вещь, а не человек. Они боготворят меня, потому что совсем не знают.
– Да, но ты это так и оставил! Все думают, что ты высокомерный и к тебе сложно приблизиться. Всё как тебе нравится! Ты не пытаешься быть хорошим или завести друзей. Намного легче, чтобы люди тебе поклонялись, нежели дружить с ними.
– Что, черт возьми, ты знаешь?!
– Я ничего не знаю, кроме того, что ты здесь в библиотеке читаешь глупые слезливые романтические книги, – я обвела рукой вокруг. Джек удерживает мой пристальный взгляд, как будто ищет что-то внутри меня, а затем отступает. Он кладет книгу обратно и достает несколько других, складывая их на своей руке.
– Они не для меня.
– Я слышала это прежде.
– У меня есть подруга, которой нравится читать их, – говорит он, и его голос становится мягче. – Но она не может часто выходить. Поэтому я приношу их ей.
– Ох. Это хорошо. Мило с твоей стороны. Но также немного странно, поскольку ты, кажется, очень не любишь всех женщин.
– Я не не люблю их. Я устал от них. Есть разница.
–
Джек бросает на меня испепеляющий взгляд, но на долю секунды, клянусь, я слышу, как он наполовину смеется, наполовину бесшумно откашливается.
– Ты странная. И слабоумная. Но предполагаю, могло быть и хуже. Ты могла бы быть нормальной.
– Я могла бы быть нормальной, – соглашаюсь я. – Могло быть даже
– Верно. Ты мне тоже не нравишься. Фактически, я презираю тебя.
– Мы можем хотя бы не говорить о твоих грубых незначительных чувствах ко мне?
– Поверь мне, они всякие, но точно не незначительные. А грубые еще мягко сказано, они вызывают мгновенную рвоту.
– Ох, хорошо! Теперь нас двое. Меня вырвало четыре раза по дороге в библиотеку, чтобы спросить тебя об этом!
Я перекидываю между пальцами черно-красную карточку. Выражение лица Джека не меняется, оставаясь абсолютно безразличным. Машу карточкой перед его лицом вперед-назад несколько раз для лучшего восприятия.
– Тебе хоть немного интересно, откуда она у меня?
– Я знаю, что она у тебя. Пересчитал карточки, когда твоя подруга вернула мой кошелек.
– Почему ты решил, что его взяла я?
– Как еще Кайла могла его получить? – Усмехается он. – Она не тот человек, который будет воровать. А ты – да.
– Я бы оскорбилась, если бы не пять кубических тонн уверенности в себе.
– У меня было двадцать две карточки, а осталась двадцать одна, когда она вернула кошелек, – говорит он, игнорируя меня.
– У тебя что ОКР8 или вроде того? И ты считаешь, сколько визиток у тебя осталось в кошельке?
– Ты можешь просто прекратить угрожать мне? – вздыхает он. Я бросаю на него сердитый взгляд.
– Я не звонила по номеру на карточке.
– Но ты запомнила этот номер.
– Конечно, – я втягиваю воздух. – И если в твоей глупой голове есть хоть капля мозгов, ты извинишься перед Кайлой до того, как я позвоню по нему и сообщу копам из кампуса, что ты в качестве подработки распространяешь наркотики.
Он смеется.
– Наркотики. Вот что ты думаешь? Думаешь, я настолько предсказуем? Я оскорблен.
– Люди в колонии для несовершеннолетних точно будут оскорблены твоим Я-Лучше-Всех отношением. Достаточно оскорблены, чтобы избивать тебя каждый день.
– Бедная девочка, – смеется он, пощипывая перегородку носа, как будто у него болит голова. – Ты бедная, наивная маленькая девочка. Хвастаешься, какая ты умная и как отличаешься от них. Но в конце дня ты такая же незаметная, как и остальные девушки.
– Не относись ко мне снисходительно! – огрызаюсь в ответ. – Я знаю, что ты занимаешься чем-то незаконным. Если не извинишься перед Кайлой...
– Что ты сделаешь? Разоблачишь меня? Вперед. Позвони по номеру. – Джек наклоняется ближе. – Я бросаю тебе вызов.
– Отвали, – шиплю я ему в лицо. Он сужает свои ледяные каменные глаза, но не отстраняется.
– Сделай это, – Хантер достает свой телефон.
Это ловушка. Я попаду в самую большую в мире ловушку. Джек смотрит на меня с сильным, практически голодным, интересом. Он хочет, чтобы я выяснила значение этой визитки. К тому времени, как я это сделаю, ловушка захлопнется. Но я очень хочу узнать. Часть меня, которая хочет знать больше и громче той части, которая является рассудительным военным специалистом. Если позвоню по этому номеру, у меня появится огромное количество материала для шантажа. Теоретически. Что плохого может произойти? Он же не прикрепил активацию бомбы к номеру или типа того. Может, там ничего и нет, подделка, но я не узнаю, пока не попробую.
Медленно набираю номер и подношу телефон к уху. Гудок. Еще гудок. Джек не двигается. Он едва моргает. Я почти не дышу. У меня очень плохое предчувствие.
– Алло, говорит Мэдисон, – щебечет приятный женский голос. – Чем могу помочь?
– Э-э, привет, я...
– Ищу Розу, – медленно говорит Джек.
– Ищу Розу.
Короткая пауза.
– Минутку, мне нужно проверить реестр. Могу я узнать ваше имя?
Снова смотрю на Джека, но он только качает головой.
– Айси... Изабель.
– Хорошо, Изабель, от кого вы звоните?
– Эммм....
– Имя на карточке, которую вам дали?
– Ох. Джейден.
Если это линия заказа наркотиков или типа того, то это самая странная вещь в моей жизни. Слышу шум, когда женщина печатает на клавиатуре. Глаза Джека сканируют помещение поверх моего плеча, наблюдая за проходящими людьми, но могу сказать точно, он по-прежнему слушает разговор, который я веду.
– Вы первый раз в Клубе «Роза», Изабель?
– Д-да? Да.
Клуб? Какой еще Клуб...
– Хорошо, большое спасибо, что выбрали нас, Изабель. Джейден является нашим самым востребованным эскортом, поэтому, боюсь, придется немного подождать. Ближайшее вакантное место: 4 декабря, 12.30, в городе Колумбус. Кроме того, я обязана предупреждать всех клиентов, что его расценки намного выше, чем у остального эскорта...
Нажимаю кнопку отмены вызова и роняю телефон на пол. Он закатывается под полку и пропадает из виду. До того, как я наклоняюсь, чтобы поднять его, Джек поднимает полку и хватает сотовый одним махом.
– Я установил запись на телефоне. Теперь у меня записан разговор между тобой и оператором. Если расскажешь кому-либо об этой визитке, я противопоставлю эту запись и скажу, что ты была клиентом. Это понятно?
Я сглатываю так тяжело, что, клянусь, слышу, как трещит мое горло.
– Я сказал,
***
Надо выбить из себя это
Я говорю с восхищением о Джеке Хантере, даже при том, что ненавижу его характер! Он полностью проявил себя, нанеся сильный и жесткий удар, и Джек никогда не сдастся. Я была бы оскорблена, моя гордость разрушена и полностью уничтожена, если бы была кем-то другим, а не собой. К счастью, я – Айсис Блейк, хорошенькая крутая девушка, которую никогда и никому не победить. Даже Безымянный не смог это сделать. И я, безусловно, не позволю какому-то симпатичному парню выиграть. Единственный, кто достоин одержать надо мной победу, это я сама!
Чувствуя себя намного спокойнее, на светофоре врубаю радио погромче. Мой мозг работает сверхурочно. Мысленно составляю список.
1. У Джека есть девушка. Он носит ей романы. Она не может часто выходить. Возможно, у нее гиперопекающие родители? Необходимо выяснить больше. Девушка может стать ключом к победе в войне. Кажется, Хантер заботится о ней, мягко говоря, больше, чем о себе. Мне нужно выяснить, кто она.
2. Джек занимается эскортом. Это похоже на какую-то глупую драму по телевизору, но я слышала женщину на другом конце провода. Если собеседница меня обманула, то она хорошо это сделала. Но что-то внутри подсказывает мне, что это не обман. Хантер хорош в играх разума, но не
Хантер
Рен по субботам работает волонтером в местном благотворительном продовольственном фонде. Я знаю это наверняка, потому что каждый раз, когда миссис Грегори видит его лицо во время утренних объявлений, она чувствует необходимость перечислить каждое его достижение, начиная с того, как часто он работает волонтером и где. Припарковываю машину и выхожу, пробираясь через толпу одиноких мамочек с кричащими детьми и полубездомных. Парень осматривает меня сверху вниз и присвистывает: «Эй, крошка», от него пахнет выпивкой и мочой. Ну естественно! Только люди с сильно недоразвитым мышлением могут думать, что я достаточно привлекательная и свистеть мне. Рен находится перед линией раздач, но позади столов, он раздает банки с кукурузой и тунцом. Парень разговаривает с другими волонтерами и координирует их деятельность с проворной, четкой эффективностью. Его светлые волосы идеально зачесаны назад. Из-за очков он выглядит старше. Он не такой красивый как Джек, но чертовски симпатичный. Я подбираюсь к нему.
– Твоей маме следовало назвать тебя Цыпленок.
Рен в замешательстве смотрит на меня.
– Прости?
– Знаешь, это более распространенное имя, чем Рен9. Плюс, люди не будут постоянно переспрашивать тебя, как оно пишется. Если соберешься назвать своего ребенка в честь птицы, по крайней мере, будь любезен выбрать птицу, которую люди смогут без проблем записать.
– В нем всего три буквы, – говорит он.
– У тех маленьких бумажных штучек с предсказаниями тоже есть три вещи, но ты знаешь, какое сложное дерьмо из этого может получиться?
– Извини, – Рен прищуривается. – Я тебя знаю? Ох, подожди. Я знаю тебя. Новая девочка. Айсис Блейк.
– Единственная и неповторимая! – улыбаюсь я.
– 1 июля 1994 года рождения. Группа крови 4 положительная. Ранее проживала с тетей в Гуд Фолс, штат Флорида. Аллергия на клубнику.
Я потрясена, но продолжаю улыбаться.
– Откуда ты знаешь так...
– Читал твое школьное дело. Я волонтер в администрации, – он ставит еще одну банку на верхушку маленькой пирамиды из упаковок с тунцом.
– Ах! Точно! От этого становится менее жутко!
– Я могу тебе чем-нибудь помочь? – ухмыляется он, смотря мне в глаза своим легендарным взглядом. Он ни на секунду не отводит взгляд, буря в моей голове глубокую дыру. Я отворачиваюсь, но когда оглядываюсь назад, он всё еще пялится на меня с той же приятной улыбкой на лице. Прочищаю горло.
– Как ты знаешь, между мной и Джеком Хантером временная война...
– Да, сложно пойти куда-нибудь, не услышав новой сплетни, касаемо вашего противостояния.
– А одна птичка, не Цыпленок, напела мне, что ты всех знаешь. Абсолютно всех.
– Я считаю, что мне необходимо общаться со всеми в кампусе. Нравится находиться с людьми в дружеских отношениях.
– Так это значит да?
– Да. Я знаю всех. А если не знаю, как в твоем случае, надеюсь скоро узнать.
Его улыбка становится шире, что еще больше наводит на меня ужас.
– Точно, – говорю я медленно. – В любом случае, держу пари, ты единственный парень, который знает Джека.
Рен смеется.
– Знаю Джека?! Конечно. Я знаю его. Настолько это вообще возможно. Он как волк: приходит и уходит, никому ничего не объясняя. Но иногда, очень редко, он придет к тебе поздно ночью. Если тебе нужна информация о нем, боюсь, не могу помочь. Я немного занят.
Рен достает банку с томатным соусом и исследует её, как будто это драгоценный камень. Затем протягивает леди, с которой работает.
– Она помята. Отправить её обратно в кучу.
– Но она в порядке! – протестует женщина.
– Нет, вот здесь, – Рен направляет ее пальцы к стороне банки. – Видишь? Вмятина. Жестянка не выдержит, она треснет. Ты можешь отравить кого-нибудь.
Леди, должно быть, выпускница колледжа, но краснеет ярче любой школьницы. Рен поворачивается обратно ко мне, и я тихо присвистываю.
– Это чертовски фиговая метафора, През10. Лично я бы сравнила Джека с лишенной конечностей неплотной амебой, но волк тоже неплохо.
– Меня зовут Рен, – говорит он строго.
– Тебе нравится буррито, През? Здесь за углом есть отличное местечко. Видела по пути сюда. Они выглядят огромными! Я не смогу съесть всё сама. Ну, я чертовски голодна, а сейчас почти обед, поэтому... – указываю большим пальцем назад, – пойду, возьму себе один. Надеюсь, еще увидимся.
Трейлер с буррито расположен в середине круга из столов для пикника, разноцветные зонты скрывают парковку от солнца. Уставшие работники со стройки через улицу выстраиваются, чтобы получить кусочек сырного великолепия. Я заказываю цыпленка и зеленый соус сальса. Аккуратно разделяю все пополам и отставляю одну порцию на противоположной стороне стола, и ковыряюсь в своей. Жду. Идеальная приманка. Рен, может, и хорошо скрывает свое истощение, но я-то знаю, что он ест недостаточно. Он из тех студентов, которые настолько заняты, суетясь и выполняя внеклассную работу, что постоянно забывают поесть.
На мой столик падает тень, и Рен опускается на сиденье напротив. Он откусывает половину буррито, и его приятная улыбка тускнеет.
– Ты ведь не возражаешь, не так ли?
– Неа, – я выразительно провожу салатом-латук вниз по своей кофте. Парень с впечатляющей скоростью заглатывает буррито. Когда он доедает и вытирает рот салфеткой, я хлопаю в ладоши.
– Отлично, През. Еще не всё потерянно.
– Я не завтракал, – признается он робко.
– Знаю.
– Ты... знала?
Я киваю на его руки.
– Твои ногти. Видишь, какие они прозрачные, ребристые и с маленькими выпуклыми пятнышками? Мои выглядели также, когда я сидела на диете. Недостаток железа. Черт, да недостаток всего! Могу купить еще буррито, если хочешь.
– Нет, нет, я в порядке, – говорит он слишком быстро и снова смотрит на меня ужасающим взглядом. – Ты очень наблюдательна, не так ли?
Пожимаю плечами.
– Как еще я всегда смогу сохранять такую поразительную осведомленность людского существования?!
– Ты
– Похожа на кого?
– На Джека. У вас двоих одинаковый взгляд на вещи. Один взгляд на тщательное изучение того, что представляют собой люди.
Я усмехаюсь, но Рен только качает головой.
– Он уже приходил ко мне. Насчет тебя. Это еще одно доказательство, что вы с ним похожи, только ты медленнее.
Посылаю ему испепеляющий взгляд, но он только улыбается.
– Я ему многое не рассказал. Если хочешь узнать о нем, могу осведомить лишь о нескольких вещах. Есть много того, чего я не знаю.
– Кто эта девушка? – сразу спрашиваю я.
– Какая девушка?
– Девушка, которой он приносит книги?
– Ох. Ты имеешь в виду Софию.
– София, – тихо повторяю я. – Она его девушка?
– Не уверен. Честно говоря, он много о ней не рассказывал. Она единственная, кого Джек тщательно охраняет. Знаю, что она больна и почти всегда находится в больнице.
– София больна. Понятно. – Я ловлю падающую банку и передаю ее раскрасневшейся леди. – Что-нибудь еще?
– Он живет с мамой в Корал Хайтс.
– Это причудливый охраняемый пригород с огромными домами, не так ли?
– Ага, ближе к Колумбусу.
– Где его отец?
– Погиб в авиакатастрофе, полагаю.
Мое сердце беспричинно опускается. Я желудочком11 поднимаю его обратно. Сейчас не время жалеть своего врага, сердце! Соберись! Немедленно! Соберись, иначе перегоришь!
– Итак, что ты сказал Джеку обо
– Рассказал ему про Уилла Кавано.
Я вздрагиваю так сильно, что ударяюсь о стол позади меня. Пирамида из банок с супом качается и начинает падать. Я воздерживаюсь от ругательств и быстро помогаю убрать беспорядок, который учинила. Когда пирамида из банок с веселыми этикетками, гласящими: «НАТРИЙ БЕСПЛАТНО», снова возвышается на столе, Рен вздыхает.
– Мой кузен – жестокий маленький засранец. Понимаю, почему его имя так на тебя влияет.
– Он... – Я сглатываю, ощущение такое, будто проглотила целую коробку скоб. – Он твой...
– Кузен, – подтверждает Рен. – Не знаю, говорили ли тебе, но наш мир маленький.
– Микроскопический, – нервно смеюсь я, но ни одна часть меня не веселится. Безымянный ближе, чем я думала. Нет, это не он. Успокойся. Это только его родственник. Его здесь нет, и никогда не будет. Надеюсь. В голове делаю заметку найти ближайший утес, чтобы в случае чего спрыгнуть с него.
– Не знаю всю историю, произошедшую между вами, но он сказал, что вы были увлечены в какой-то момент.
– Да. Увлечены. Смешно.
– Ты в порядке? Выглядишь зеленой.
– Я... я в порядке, – кладу руку на живот, чтобы успокоить его, и посылаю ему уведомление:
Мой живот отвечает мне мятежным бульканьем. Рен проверяет что-то на планшете, изучая меня глазами все время.
– Могу еще чем-то помочь?
– Да, насколько законна несовершеннолетняя проституция?
Он моргает.
– Прости?
– Ну, это не так нелегально как смертная казнь, но и не так легально, как спиртное. Наверное, что-то между, так?
– Предположительно, да.
– Окей. Круто. Еще раз спасибо, През!
Он вздрагивает от прозвища, я машу ему рукой и ухожу, в моей голове созревает фантастический, супер-крутой, безошибочный план.
У Джека Хантера есть больная девушка и нет отца, но он всё еще придурок. Мы всё еще воюем. И он всё равно заплатит.
-5-
Проведя с помощью Гугла небольшое исследование о Клубе «Роза», я выяснила две вещи:
1. Клуба «Роза» не существует. По крайней мере, в открытую. Люди с сомнительных сексуальных форумов Огайо ссылаются на что-то под названием «Клуб», но даже они не уточняют название. Думаю, это имеет смысл, ведь такие вещи незаконны. А если Клуб нанимает несовершеннолетних, то это еще более вульгарно и нелегально! Или, может, Джек наврал насчет своего возраста?! Его фальшивое удостоверение выглядит довольно убедительно.
2. Клубы, в которых можно нанять красивого мужчину для эскорта, обычно являются клубами жиголо, и управляются постаревшими симпатичными альфонсами, живущими в Европе, где такая практика широко распространена. Ничего удивительного, что богатенькие, состоятельные дочурки нанимают симпатичных парней для выпускных, свадеб, семейных приемов и просто выходных с дикими неистовыми ночами. Герцогиня Орлэн-Райс (восемнадцатилетняя и эффектная особа) в прошлом месяце была арестована в Лос-Анджелесе за вождение в нетрезвом виде. В её машине обнаружили пятнадцать фунтов дизайнерской одежды от «Версаче» и двух португальских жиголо. По слухам, дочь Билла Гейтса полтора года появлялась в обществе наемного парня.
Богатеньким девочкам нравятся хорошенькие мальчики. Конечно, у Джека есть огромное количество отрицательных черт, но он, ох, не хочу это признавать, невероятно красив! Трудно поверить, что здесь, в Огайо, может быть клуб жиголо. Я имею в виду, естественно, в Колумбусе есть несколько довольно богатеньких дам, но это всего лишь один маленький кусочек от целого пирога. И почему Джек решил стать одним из них? В последний раз, когда я проверяла, секс за деньги не являлся той работой, которая может нравиться. Или не так?
Качаю головой и открываю банку с тунцом. Не будем думать о сексе. Конечно, уродливые люди занимаются сексом, но не я. Этого не будет в моем будущем. Я обошлась без него в средней школе и, вероятно, переживу еще пару лет. Даже если у меня будет секс, то точно не с тем, кто на самом деле полюбит меня такой, какая я есть, ведь ему придется также полюбить мои растяжки, дряблые мускулы и прыщики. А насколько я знаю, значительная часть населения считает эти три вещи чертовски непривлекательными. Я выключу свет или еще что-то в этом роде и просто покончу с этим. Это будет как неограниченное удовлетворение своих порывов. Любовное приключение после бара.
Что делают взрослые, чтобы снова потрахаться? Думаю, обращаются к сайтам знакомств. Это довольно мрачное будущее, но я не ожидаю ничего иного. Я отгораживаюсь от людей, а соответственно, и от отношений. Если у меня когда-нибудь будет секс, то точно с парнем, которого я больше никогда не увижу снова. Плюс в этом случае не придется беспокоиться о том, что будет после него. Это самый практичный, логически обоснованный план, который я когда-либо придумывала, если можно так сказать.
– Дорогая, – входит мама. – Твой отец хочет знать, в какие учебные заведения ты собираешься подавать документы.
Ударяю себя ладонью по лбу, а в руке находится консервный нож. Черт, больно! Потерев ушиб, я вздыхаю.
– Я говорила ему это миллион раз. Университет штата Огайо, университет Орегона, университет Айдахо и тот самый Мормонский колледж в Сиэтле с жуткими буклетами.
– Почему же ты подаешь в него заявление, если он жуткий?
– Потому что жуткий университет – это потрясающе? Это как культ, мам. А мне нравится подобное дерьмо.
Она смотрит на меня своим неодобрительно-проницательным взглядом и сжимает губы.
– Мне нравится подобные какашки, – деликатно исправляюсь я. Она смеется, а это хороший знак. Два хороших знака за месяц. Но я сменяю свой оптимизм на суровую реальность – это не продлится долго. Конечно, я надеюсь, что с ней все будет в порядке, но это не так легко. Поэтому, я должна наслаждаться такими моментами, пока есть возможность. Собираю сэндвичи с тунцом и сыром, затем засовываю их в духовку. Звонит дверной звонок, и я иду открывать дверь. На пороге стоит Эйвери, её волосы ярко сияют на фоне заката, а лицо очень сердитое.
– Потрясающе! Большое спасибо, что пришла!
– Я здесь ненадолго, – медленно произносит Эйвери. – Просто отдай мне деньги, и я уйду.
– Ах, точно! Сколько я тебе должна?
– Двадцать баксов.
– Хорошо, одну секундочку, только возьму кошелек.
Я перепрыгиваю через ступеньку по дороге в спальню и лихорадочно роюсь в кошельке. Достаю из него две десятки и несусь вниз. Эйвери протягивает мне коричневый бумажный пакетик, а я отдаю ей деньги.
– Спасибо за это, – улыбаюсь я. – Огрооомное.
– Держись подальше, – передразнивает она, повторяя мои слова, сказанные ей в тот вечер на вечеринке.
– Ха-ха, – смеюсь я грубовато. – Это не для меня. А для беспокойного... тетиного... парня... дочери... моей кузины.
– Конечно, – фыркает Эйвери. – Как скажешь.
Мы замолкаем, и я думаю, что она развернется и уйдет, ведь наше дело выполнено, но она остается.
– Могу я дать тебе совет? – Она смотрит на меня, прищурившись.
– Конечно.
– Держись подальше от прошлого Джека.
Я приподнимаю бровь.
– Это еще почему? И откуда ты знаешь...
– Я разговаривала с Реном. Ты спрашивала его о Хантере. Просто предупреждаю: держись подальше от прошлого Джека. Люди плохо заканчивают, когда лезут не в свое дело.
– Они что, подхватывают ужасную болезнь? Он украл хрустальный череп из могилы? Я говорила ему, что это не самая блестящая идея...
– Он опасен, – перебивает она меня. – Понятно? Джек становится чертовски опасным, когда пытаешься с ним сблизиться. А если продолжишь в том же духе, он станет угрозой для тебя, и в этот раз я не смогу его остановить.
– Ох, это твоя подруга, Айсис?
Я быстро засовываю бумажный пакетик под кофту. Он немного выпирает, и я молюсь, чтобы мама его не заметила.
– Эммм, да, мам, это Эйвери. Эйвери, это Патриция Блейк, моя мама.
Эйвери рассматривает маму, одетую в халат, и со слезящимися глазами, которая выглядит слегка болезненно, и усмехается.
– Мне нужно идти.
Она уезжает на своем зеленом Саабе, прежде чем у мамы появляется шанс пригласить её в гостиную. Умная девочка. Все приспешники ада не только грубые, но и умные.
– Эта девушка кажется такой знакомой, – начинает мама.
– Да? Ты видела её раньше?
– Видела. Только не могу вспомнить где.
***
Мне удалось протащить бумажный пакетик мимо школьной охраны, для этого я почти врезаюсь в машину уборщика сзади, когда он заезжает на парковку утром в понедельник. Он выходит из машины, его лицо красное как свекла, а прыщи готовы лопнуть, и пока он читает мне лекцию о безопасном вождении и проверяет крыло моего автомобиля, убеждаясь, что на нем нет ни малейшего кусочка его красной краски, я засовываю пакет ему в кузов под брезент. Во время утренней перемены пробираюсь в хозяйственный сарай рядом с художественным классом туда, где уборщик паркуется и вываливает содержимое своего кузова. Целая куча граблей, щеток, отбеливающих средств, губок и молотков валяются на земле, и бумажный пакетик не выделяется на их фоне. Я быстро вытаскиваю его из-под ручки средства для мытья окон и убегаю.
Многие люди в фильмах взламывают шкафчики, используя продуманную технику «ухо-к-замку», а если ничего не выходит, то всегда есть хорошие старые болторезы. Но в кино не говорят, что намного легче тщательно изучить дверцу. Федеральное финансирование школьного округа предоставляет школам металл самого низкого качества – гибрид никеля и олова. Также все шкафчики в старшей школе сделаны на системе из двух болтов. А это означает, что если взять шпильку для волос и пару пинцетов, затем сдвинуть ими центральный болт влево, можно приоткрыть дверцу достаточно, чтобы туда что-нибудь засунуть. Хмм, даже не знаю, например, два пакетика с марихуаной, которые определенно принадлежат Джеку Хантеру, ведь сейчас они в его шкафчике. Я иду в туалет и звоню в школьный офис, анонимно сообщая им, что из шкафчика 522 доносится запах марихуаны.
Охрана кампуса важничает после поимки «преступника». Парень-нож теперь отстранен на неделю. Все открыто посмеиваются над тем, что для поимки голого парня понадобилось трое охранников, но офицеров это не волнует. Для них это был триумф, победа Хороших Взрослых над Главным Злом Подростков. Этого было достаточно для раздутия их эго настолько, чтобы они важно разгуливали, словно воздушные шарики с усами и лысинами. Спустя десять минут они оказываются у шкафчика 522, уборщик перерезает замок, и офицеры обыскивают вещи Джека. Я наблюдаю из-за угла коридора, как они вытаскивают его книги, карандаши, швыряя их на пол. Когда находят пакетики, то обнюхивают их, убеждаясь, что это марихуана. Я тихо хихикаю по дороге обратно в класс.
Большая разница, но я быстро сровняю счет.
Слухи распространяются моментально, словно огонь по маслу. Джек Хантер отстранен местной полицией на два дня за хранение наркотиков. Жизнь прекрасна. Я вгрызаюсь в свой сэндвич и замечаю, что третий день подряд ем тунца. Мда, похоже, мои вкусовые рецепторы могут воспринимать только сладкий-пресладкий вкус победы.
– Что ты делаешь? – спрашивает Кайла, смотря на меня сверху и держа поднос с чили в руках.
– Наслаждаюсь победой, – отвечаю я.
– Так это ты
– Эммм, нет? Он укурок12, не я. Я даже не знаю, где купить марихуану.
– Эйвери сказала, что продала тебе два пакетика!
– Ох. Ну, в таком случае, да. Я знаю, где купить марихуану.
Она возмущается, но по её лицу это невозможно прочесть. Оно прекрасно. Такая красота, словно ты наблюдаешь, как породистый выставочный кот пытается срыгнуть комок шерсти.
– В свою защиту... – я поднимаю руки. – Все знают, что у популярных ребят есть травка, хорошо? Это как всемирный закон, из той же оперы, что и «яблоко падает на ботаников вроде Ньютона», а «небо имеет отчетливо голубой цвет».
– Я тебе не верю, – вздыхает Кайла. – Я думала ты крутая, но теперь… посмотри на себя! Подкинуть наркотики парню, который тебе просто не понравился?!
– Ммм, тут нечто большее, чем «просто не понравился».
– Экстренное сообщение: всем остальным он нравится, ясно?! Поэтому можешь просто отвалить?!
– Хантер до сих пор не извинился за то, что довел тебя до слёз, Кайла!
– Джек заставлял меня плакать всё это проклятое время, понятно?! Я ежедневно плачу из-за него в подушку уже шесть лет!
– Тогда тем более есть причина надрать ему зад!
– Мы не во втором классе, Айсис! – говорит резко Кайла. – Кусаться и пинаться не по-девчачьи, и с парнями так ты тоже не добьешься успеха.
– А может я ни хрена не хочу никакого парня! – мой голос повышается, привлекая внимание. – Может все парни подонки! И вероятно, я единственная, кто может ясно мыслить и видеть этого придурка в истинном обличье!
– Он не придурок...
– Я не собираюсь слушать твои оправдания, Кайла! Я знаю их все. Я когда-то также придумывала оправдания для одного парня, ясно?
– Верится с трудом! – говорит она злобно.
– Да? Так поверь!
Я закатываю рукав, и Кайла одновременно делает три вещи: видит это, понимает, что я сделала и отшатывается от этого. От меня.
Опускаю рукав обратно и хватаю рюкзак. Я оставляю здесь свой сэндвич. Оставляю здесь короткий триумф над победой. Я оставляю здесь свой секрет, с ней.
Остаток дня похож на расплывчатый туман злости и едва сдерживаемых слёз. Когда возвращаюсь домой, вижу, что в нем не горит свет. Все окна закрыты, занавески опущены, как всегда. Дом спит, ну, или, по крайней мере, так кажется. Зову маму. Сегодня она не работает, у нее нет встречи с психологом, и машина находится в гараже. Она должна быть дома. Я поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через ступеньку и замираю, когда вижу её открытую комнату.
Везде беспорядок. Лампа разбита, желтое стекло разбросанно по ковру. Документы и рабочие холсты раскиданы, словно чешуя бумажного змея. Она разорвала несколько холстов на кусочки, которые теперь валялись на кровати. Косметика стекает с туалетного столика уродливыми бежевыми речками. Зеркало в ванной разбито, её банка с таблетками открыта, а они высыпаны в раковину. Вода переливается из ванной на пол, превращая всё в бассейн. Мое сердце леденеет, а пальцы немеют.
– Мама? – кричу я. – Мам!
Я проверяю под кроватью, в шкафу, в поисках мамы откидываю в сторону одежду и стулья. Её нет в гостиной, моей комнате и на кухне. Я набираю сотовый мамы, но он звонит наверху, под её подушкой. В голове всплывает картинка, как её избивают, похищают, и тот мужчина тащит её за руку обратно в Неваду, туда, где она была очень несчастна...
В отчаянии набираю номер отца. Но спустя два гудка слышу слабые всхлипывания. Мама. Я подскакиваю и следую за звуком в гараж. Она свернулась клубочком на заднем сиденье машины. Я открываю дверь и прикасаюсь к её лицу, плечам, проверяя на наличие ран или порезов.
– Мам, что, черт побери, произошло? Ты в порядке?
– Он приходил, – шепчет она мне в волосы, цепляясь за меня, как маленькие обезьянки хватаются за старших. – Он нашел меня.
Полиции потребовалось пятнадцать минут, чтобы добраться. Они прочесывают дом, допрашивают маму, снова доводя до слёз. А все, что я могу сделать, так это обнимать её и огрызаться на них, когда они становятся слишком любопытными или агрессивными. Закончив обыск дома, один из них вытаскивает меня на улицу.
– Послушайте, мисс Блейк, вы сказали, что у вашей мамы психическое заболевание...
– У нее ПТСР13, – злостно исправляю я. – И все благодаря жестокости последнего бойфренда! А не чертово психическое заболевание!
– Я понимаю...
– Да? – истерически смеюсь я.
– Послушайте, я сожалею. ПТСР может быть адом. Дерьмо, у нескольких наших парней то же самое. Некоторым пришлось уволиться из-за этого. Дело в том, что в доме нет никаких следов постороннего, и замки не вскрыты. Ничего не украдено. Также нет признаков борьбы между двумя людьми.
– Она сказала, что слышала, как он спускался.
– Это могло быть галлюцинацией. Вы сказали, что она принимает лекарства, так?
– И встречается с психологом каждую неделю.
– Ну, мне действительно очень жаль, детка, но если она уже делала подобные вещи, то мы мало чем можем ей помочь.
– Она не сумасшедшая! Прекратите так к ней относиться!
– Я так не делаю, хорошо? Просто констатирую факты. Мы можем оставить дежурить копа возле вашего дома на семьдесят два часа, если вам так будет спокойнее, но это всё.
– Да. Было бы неплохо.
Он похлопывает меня по плечу.
– Не вешай нос. Она поправится.
Я смотрю, как он отходит, и бормочу:
– Все они так говорят.
***
После маминого приступа паники, я каждую ночь сплю в её комнате на надувном матрасе. Выполняю рядом с ней домашнюю работу, когда она читает или дремлет. Мы едим наверху, так как она не может заставить себя находиться внизу дольше пары минут. Моя комната начинает казаться мне странной и незнакомой, когда я захожу в нее, как будто я в ней гостья. Коп снаружи помогает. Когда мама подскакивает посреди ночи, я подвожу её к окну и показываю полицейскую машину, стоящую под фонарем, после чего она успокаивается и ей удается немного поспать. А я не могу заснуть. Я бодрствую, прислушиваясь к звукам тяжелых шагов. Ожидая. Молясь. Молясь, что этот ублюдок войдет и даст мне повод перерезать ему горло.
Я жду, молюсь и благодарю любого Бога, который меня слушает. Безымянный может и поступил со мной ужасно, но он не доставил мне столько неприятностей, как этот парень маме. Моя ситуация просто ничто по сравнению с её. Да моя ситуация даже не заслуживает называться происшествием в свете того, что случилось с мамой. Это случается с женщинами повсюду, каждый день.
Я звоню в школьную администрацию, и мама говорит им, что я заболела, хотя это не так. Она звонит на работу и берет больничный, но к пятнице ей становится лучше, чтобы выйти. По крайней мере, она так говорит. Я ей не верю, хоть и очень стараюсь. Может, если я поверю, то это станет реальностью.
Обычно по пятницам в школе хорошо, но сегодняшний день – дерьмо из дерьма. Каждая часть меня чувствует, как я распадаюсь изнутри. Я едва поспала и не могу сосредоточиться на работе, которую должна наверстать. Я могу думать только о маме: всё ли в порядке у нее на работе, хорошо ли она справляется, не забыла ли съесть приготовленный мной обед. Все мысли о войне с Джеком Хантером вылетели в окно. У меня нет тактики, нет сильного желания разоблачить его. Ничего! Я опустошена и устала. И истощена.
Кайла, нервничая, приближается ко мне на перемене. Она прочищает горло, и я привстаю со своего места на траве.
– Привет, – начинает она.
– Привет.
– Что ты делаешь?
– Пытаюсь немного поспать.
– Ох. Плохо спала?
– Да, пару ночей, – соглашаюсь я. – Это просто бессонница. Типичные дурацкие подростковые суточные ритмы14.
– Ты отсутствовала.
– Да, я болела.
– Ох, – она прикусывает губу и смотрит на свою обувь, а потом выдает, – мне очень жаль. За то, что я сказала на той неделе. Про тебя, ну, и другие вещи. Прости. Я не знала.
– Все круто. Я тоже была к тебе несправедлива.
– Ну, эм!
– Я была бесчувственной. На счет Джека и к тому, как сильно он тебе нравится. Извини.
Зависла пауза. Затем она протягивает свою руку.
– Давай начнем все сначала? Я Кайла Термополис.
Я трясу её руку.
– Айсис. Айсис Блейк.
– Ты действительно хорошо справляешься с историей планеты.
– Всемирная история, – улыбаюсь я, когда она повторяет наш первый разговор на вечеринке у Эйвери. Кстати, говоря, о рогатом красном существе с трезубцем. Именно в этот момент заходит Эйвери. Кайла ясно видит её, но в отличие от того, что было раньше, не несется к ней. Она остается стоять передо мной и продолжает болтать:
– У меня... У меня сегодня вечеринка. Мои родители уехали из города, так что... это просто небольшая тусовка. Будет здорово, если ты придешь. Будут крендельки с солью. И пиньята. Ты даже можешь кого-нибудь побить! Но только если тебе это необходимо. Действительно очень
– Я постараюсь, – смеюсь я.
– Отлично! Начало в восемь, приезжай.
Я смотрю на Эйвери, которая взглядом бросает в меня мечи. Клейморы15.
– Эйвери придет? – спрашиваю я. Кайла пожимает плечами.
– Нет. Она сказала, что ей нужно разобраться с какими-то делами.
– Ты уверена, что всё в порядке? Она смотрит, как мы разговариваем.
– Я... я не знаю. Ей это не нравится, но я задолжала тебе извинение. Она действительно потрясающая и прочее, но я не позволю ей лишить меня вежливости.
– Точно. Круто! Тогда увидимся вечером.
Кайла торопится к Эйвери, та набрасывается на нее, что-то резко говоря и кидая на меня убийственный взгляд.
После школы я роюсь в шкафу, ища что-нибудь классное, и останавливаю свой выбор на черной рубашке с красной фланелью поверх нее и черной юбке с колготками. Раньше я особо не интересовалась одеждой. Сложно интересоваться модой, когда единственное, что люди замечают в тебе, так это что ты толстая, а не стильная. После потери веса я не смогла удержаться и культивировала новое удовольствие – одевать свое тело, над которым я так усердно трудилась.
– Ты куда-то идешь сегодня? – мама заглядывает в мою комнату и замечает, что я подвожу глаза. Я робко улыбаюсь.
– Эмм, да. Кайла пригласила меня в последнюю минуту.
– Кто такая Кайла?
– Первый человек в школе, который назвал меня иначе, чем «Новая девочка».
Мама слегка хлопает в ладоши.
– Она мне уже нравится!
– С тобой... – я замолкаю. – Ты будешь в порядке, находясь здесь одна?
– Со мной все будет хорошо, не беспокойся. Когда придешь домой?
– Я...я не знаю. Определенно до полуночи.
– Хорошо.
– Коп всё еще будет здесь сегодня вечером, поэтому тебе не стоит переживать.
Она наклоняется и целует меня в макушку.
– Знаю. Прости, что так тебя напугала. Я вела себя глупо.
Я почти начинаю спорить, что это не глупо, но она гладит мою руку.
– Торопись. Ты ведь не хочешь опоздать.
– Но я хочу! Это заставит всех думать, что я невероятно важная и занятая!
Она смеется. Я заплетаю волосы в косичку на бок и хватаю сумочку. Жвачка – есть. Наличка – есть. Тампоны – есть. Никогда не знаешь, когда у кого-то могут начаться месячные, ну, или когда я кого-нибудь ударю, и у него из носа пойдет кровь. По крайней мере, с тампонами я могу быть внимательной к врагам.
К слову о врагах, не знаю, будет ли там Джек или нет, и, откровенно говоря, мне плевать. У меня до сих пор нет ощущения войны, и я в настроении покутить. Перед тем как уйти, делаю сытную запеканку из говядины и засовываю её в духовку для мамы. Она машет мне рукой, когда выезжаю с подъездной дорожки. На полпути к дому Кайлы, она пишет мне сообщение с просьбой захватить красные пластиковые стаканчики. Я разворачиваю машину и газую к ближайшему супермаркету, чтобы приобрести самый важный элемент для всех вечеринок. Всё еще чувствуя себя паршиво, хватаю банку глазури, чтобы перекусить. После потери восьмидесяти пяти фунтов, набрать два или три фунта благодаря оставшимся дерьмовым вкусовым привычкам – небольшое преступление.
– Кстати о преступлении, – шепчу я, когда смотрю в зеркало заднего вида. Я замечаю парочку, которая, выйдя из модного итальянского ресторана, прогуливается по тротуару напротив супермаркета. Парень высокий и с растрепанными, но очень-идеально-растрепанными-если-вы-меня-понимаете волосами – Джек Хантер. Но он улыбается. Теплая, нежная улыбка украшает его угловатые скулы, заставляя выглядеть более человечным, чем обычно. Молодая женщина в меховом пальто, за которое можно умереть, держит его за руку. Знаю, что люди в Носплейнс по большому счету богатые, но эта женщина определенно относится к категории богатых из Колумбуса. Она принадлежит столице, Сиэтлу, Лос-Анджелесу, но ни этому месту. Её волосы идеального рыжего цвета, а губы мягкие и пухлые. Она не более чем на четыре года старше меня. Наверно, дочка какого-то богача.
И тут до меня доходит, что Джек работает! Это объясняет его улыбку. Ему за нее платят. Я борюсь с желанием выскользнуть из машины и пойти за ними. За рекордное время в четыре секунды, накидываю на себя капюшон и выхожу из машины, следуя за ними. Должна признаться, что это похоже на романтическую прогулку. Кованые из железа уличные фонари, выполненные в Викторианском стиле, проливают теплое свечение, сдерживающее прохладную октябрьскую ночь. Маленькие туристические магазины, заполненные разноцветными стеклянными фигурками животных, и скучная акварель озера окружают улицу.
Я прячусь за растениями в горшках и вывесками кафе, всякий раз, когда Джек или леди поворачивается. Я так нервничаю и переживаю, что снимаю крышку с банки глазури и погружаю в нее палец, облизывая его, пока следую за ними. Это похоже на просмотр кино с попкорном, но в сотню раз смешнее, потому что ледяная-задница-Джек пытается быть хорошим. Кроме того, это крайне настораживает. Видеть его улыбку так же неестественно и странно как вспоминать, что твоим родителям пришлось заниматься сексом, чтобы сделать тебя.
– Я не знал, что твой отец – идиот, – говорит Джек. Его голос... дразнящий. Мягкий. Не такой скучающе ровный как обычно. Леди игриво бьет его по руке.
– Не смейся над ним. Технически, он тебе платит.
– Ах, но я мог бы делать это и бесплатно. Ведь ты прекрасное отвлечение, Мэдисон.
Я засовываю еще больше глазури в рот, прежде чем разрываю дыру в пространственно-временном континууме своим взрывным смехом. Девушка искренне воспринимает всё сказанное Джеком и хихикает, положив свою красивую головку ему на плечо во время прогулки.
– Хочешь вернуться обратно в отель? – спрашивает она тише. – Я купила новую веревку, которая нуждается в испытании.
Я взвизгиваю, когда прикусываю свой покрытый глазурью палец. Сначала оборачивается Мэдисон. Выражение её лица становится взволнованным и смущенным. Затем поворачивается Джек, и маска на его лице с легкой улыбкой моментально сменяется смертельно-злостным выражением. Я сглатываю и поднимаю липкую руку, приветствуя их.
– Эм, привет! Не обращайте на меня внимания! Я просто прогуливаюсь позади вас. Не преследую.
– Но ты слишком близко, – осторожно говорит Мэдисон.
– Я просто... наблюдаю, таким образом, я могу управлять всем этим!
– Управлять? – Мэдисон приподнимает бровь. Ледяные глаза Джека становятся холоднее неожиданно замерзшей горной реки в декабре.
– Ага! Я управляю всем этим! Я... менеджер! Его менеджер! – я указываю на Джека, подмигивая ему, и произношу банальным старомодным голосом. – Ты попадешь в Голливуд, малыш!
– Я все оплатила, если вы здесь из-за этого, – начинает Мэдисон. Джек смотрит на нее, и за мгновение его лицо озаряется улыбкой.
– Позволь я с ней поговорю. Дай мне секунду.
– Хорошо, – хихикает Мэдисон. Он страстно целует её, так страстно, что я практически смущаюсь, наблюдая за ними. Когда они отрываются друг от друга, она задыхается, а Джек, усмехаясь, шагает ко мне. Он хватает меня за локоть и тащит в другую сторону.
– Меня ты также целовал? – спрашиваю я, почти спотыкаясь, пока он силой тащит меня. – Ни хрена себе! Это чертовски смущает. Неудивительно, что все в школе говорят об этом неделями. Ни хрена себе!
– Хватит говорить «ни хрена себе».
– Ату16, парни!
– Хватит молоть чушь! – огрызается он, отпуская меня только тогда, когда мы заходим за угол, а от взгляда Мэдисон нас скрывает чайный магазин.
– Молоть чушь! – кричу я.
– Как ты меня нашла? Если ты взломала компьютер Клуба, чтобы просмотреть мои встречи...
– Воу, думаю, ты меня переоцениваешь, зануда. Моя вина лишь в том, что я оказывалась не в том месте и не в то время. Я увидела тебя и решила...
– Преследовать меня.
– ...тактично приблизиться к тебе. Пользуясь собственным методом. Следуя сзади. Я думала, что меня не увидят. Всего десять минут!
– Почему ты вообще здесь? Я думал, ты болеешь.
– Болела. Видишь ли, есть такая вещь, как иммунная система...
Он поднимает руку и трет глаза.
– Хорошо, прекрати. Закрой все свои системы. И просто. Прекрати. Разговаривать.
– Почему?
– Это раздражает.
– Раньше меня это никогда не останавливало!
– Почему ты вообще за мной следила?
– Мне было... любопытно?
– Попробуй еще раз.
– Хочешь, чтобы я была честной?
– Предпочтительно да, поэтому прекрати тратить моё время.
– Мы воюем. А войны не требуют честности. Кстати, как тебе временное отстранение?
– Замечательно, спасибо, – его голос наполняется едким сарказмом. – Меня наняли семь новых клиентов, так что за эту неделю я заработал дополнительную тысячу.
– Впечатляет! Они столько платят за твой член или за офигенно убогие комплименты? Оу, или это оплачивается отдельно? Если так, то выпиши мне счет! Я хочу наслаждаться твоими серенадами вместе с ними, пока буду давиться собственной желчью.
Он смотрит вниз на банку с глазурью у меня в руках.
– Ты ешь это прямо из банки?
– Ты король глупых вопросов? – выпаливаю я. – Конечно ем! Глазурь – это же пища богов! Господи, если ты, конечно, вообще что-то понимаешь в религии. Ты религиозен? У меня такое ощущение, что единственная церковь, к которой ты можешь присоединиться – это церковь самопоклонения. Мое тело – мой храм. Так это работает, парень?
– Что ты несешь? – рычит он. – Ты пустомеля!
– По крайней мере, я не распутница!
Джек закатывает глаза.
– Все не так просто.
– Ммм, действительно? Потому что звучало именно так. Новая веревка и гостиничный номер? По-моему это означает, что или вы займетесь извращенным сексом или собираетесь совместно повеситься.
Хантер вздыхает.
– Ей нравится, когда её связывают, понятно? Не мне. Мне такое не нравится, ясно? Это моя работа. Поэтому отвали и отправляйся на свою вечеринку для малолеток, на которую ты изначально собиралась.
– Как ты узнал, что я собираюсь на вечеринку?
– Квитанция на красные пластиковые стаканчики торчит из твоей куртки. Подводка для глаз. Девушка рисует такие стрелки только тогда, когда планирует напиться.
– Туше! Ты умнее, чем я думала.
– А ты раздражаешь сильнее, чем я изначально предполагал. Если бы знал, что ты будешь меня преследовать как и все остальные, то никогда бы тебя не поцеловал даже в отместку.
– Серьезно, ты всех так целуешь! Ничего особенного?
– Точно. Ничего особенного. Поэтому отвали, оставь меня в покое.
Он разворачивается и уходит, а я как сумасшедшая машу ему в спину, подпрыгивая на месте.
– Пока, лузер! Постарайся не обложаться17! Хотя догадываюсь, тебе за это уже заплатили, да?
Он показывает мне через плечо средний палец, но от этого я смеюсь еще громче и поздравляю саму себя. Я в первый раз увидела его действительно возмущенным. До этого было только много холодного сарказма и каменных взглядов. Но в этот раз я забралась ему под кожу. Я, Айсис Блейк, забралась под его заледеневшую кожу. Всю дорогу к машине и на вечеринку я ору триумфальную песню Кэти Перри. Мне даже не нравится Кэти Перри. Но моя победа так сладка, что даже бессмысленная поп-музыка звучит, как военные трубы римских гладиаторов, в любом случае, я всё равно кричу вместе с ними!
-6-
Лужайка перед домом Кайлы вся заставлена машинами. Я втискиваю свой Жук между деревом и БМВ, затем спешу в тепло освященного дома.
– Я принесла подарки! – кричу я сквозь уже грохочущую музыку. Здесь, должно быть, около сотни людей, если не больше. Как там сказала Кайла? Небольшая тусовка?! Пфффф. Я могла бы зарядить небольшой реактивный самолет энергией от человеческого тепла, распространившегося по комнате.
Сваливаю стаканы в кухне, где на стойках уже громоздятся бутылки «Джек Дэниэлс» и «Бакарди». Я ревностно слежу за своей глазурью, медленно поедая её, пока слоняюсь в поисках Кайлы. Как обычно, группа извивающихся танцоров собралась вокруг динамиков, а на каждом стуле и диване встречаются зажимающиеся и целующиеся парочки. Кто-то разбрасывает повсюду рулоны фиолетовых лент, кто-то одел искусственную голову лошади, которая меня пугает, а кто-то пультом от телевизора вытирает с книжной полки рвоту. Я не узнаю и половины людей здесь. Некоторые, должно быть, из Мидвейл Хай. Кайла находится в саду, который представляет собой великолепное собрание решеток, обвитых плющом, и мягко бурлящего фонтана. Кайла выглядит просто бесподобно! Благодаря своему обтягивающему синему топу и белой юбке девушка похожа на загорелую богиню тенниса. Она разговаривает с кем-то из компании Эйвери, но когда замечает меня, то сразу отходит от них и с улыбкой торопится ко мне.
– Привет! Ты это сделала!
– Да, стаканы на кухне.
– Потрясающе! Большое спасибо. Отлично выглядишь.
– Ты тоже. Буду сегодня в состоянии боевой готовности, побью всех ползучих гадов бейсбольной битой, если потребуется.
– Ох, расслабься, – смеется она. – Иди, возьми что-нибудь выпить!
Когда возвращаюсь с колой и ромом, её уже нет. Я оглядываюсь в поисках Кайлы и вижу, что она танцует с каким-то парнем. Он не трется об нее и не пялится на её грудь девяносто девять процентов времени, поэтому он мне нравится. Сейчас. Когда парень встречается со мной взглядом, я показываю двумя пальцами на свои глаза, затем на него, предупреждая, что наблюдаю за ним. И, вау, должно быть, он понял, потому что нервно улыбается мне и кивает. Хороший мальчик.
– Как обычно угрожаешь мужскому населению? – произносит знакомый голос. Я поворачиваюсь и вижу Рена, в повседневной рубашке поло и джинсах. Он крепко держит напиток, солнечно ухмыляясь мне и смотря своим ужасающим настойчивым взглядом.
– Аха. Что с тобой, друган? Почему ты здесь? Ох, знаю! Ты супер крутой През! Ты не сплетничаешь о пьяницах.
– Ну, если бы я сплетничал, то не дружил бы с таким количеством людей, не так ли?
– Ах, понимаю. Ты сильно жаждешь этой игры в популярность.
Он смеется, качая головой.
– Это не жажда популярности, а скорее... как его? Дружелюбие? Я просто люблю нравиться людям.
– Аха. Эта глубоко укоренившаяся потребность в одобрении взращена твоей мамой алкоголичкой или постоянно работающим отцом? Это бы объяснило, почему ты столько работаешь волонтером и пытаешься сделать как можно больше хорошего, потому что никто для тебя ничего не делает.
Он выглядит так, будто я ударила его. Я машу рукой и смеюсь.
– Я пошутила. Я делаю бредовые умозаключения, когда напьюсь.
– Как ты... – он останавливается. – Думаю, я должен прекратить задавать вопросы на данном этапе. Ты и он никогда не перестаете меня удивлять.
Он? Рен имеет в виду Джека? Я показываю на его стакан, чтобы сменить тему.
– Что ты пьешь?
– Виноградный сок.
Я смеюсь.
– Серьезно?
– Серьезно. Сегодня меня назначили «трезвым водителем».
– Аааах, През, – я хлопаю его по спине, и он проливает сок на пол. – Всегда такой правильный. Тебе необходимо научиться жить!
– А я что делаю?! Я постоянно живу!
– Да, но ты живешь для других людей и их дерьма. У тебя нет времени на себя. Вскоре ты начнешь обижаться на всех, если так и продолжишь делать всё для них, а не для себя!
Песня сменяется на Lorde «Royals», я немного вскрикиваю и сую ему свой стакан.
– Подержи! Я танцевать!
– Ты танцуешь?
– Эм, да, хорошо разбираюсь в движениях танго, и отлично умею крутить задницей, спасибо.
Глаза Рена мечутся между мной и танцполом.
– Потанцуешь со мной? – кричу я.
– Что? – его лицо моментально бледнеет.
– Давай! Будет весело!
– Я не танцую.
– Да, а я не какаю.
– Что? Звучит немного нездорово.
– Ну, давай же, През! – я хватаю его за руку и тащу на «танцпол», который представляет собой освобожденный от кресел ковер десять на десять в углу. Я начинаю глупо танцевать. Строю из себя идиотку, чтобы Рен не беспокоился насчет правильного выполнения движений. Люди, которые не танцуют, боятся выглядеть глупо, но когда ты выставляешь себя дураком, как это сейчас делаю я, то им танцевать становится намного легче. Рен смеется, когда я встаю на колени и пытаюсь покружиться на голове, как в нижнем брейк-дансе. В итоге я сбиваю двух ребят, и Кайла по-дружески толкает меня, заставляя остановиться. Рен слегка покачивается в такт музыке, выглядя при этом чертовски нервно. Я двигаюсь вокруг него, а когда начинается медленная музыка, кладу его руку на свою талию и показываю, как надо танцевать медляк. Хотя, он и так уже знает.
– Видишь? Ты знаешь, как танцевать.
– Уроки бальных танцев, – говорит он. – Мама заставляла меня заниматься ими, когда я был маленький.
У него не такой одеколон, как у Джека, но его натуральный запах намного приятней, чем у других потных парней, которые источают «Aкс» из каждой поры. Затем я замечаю, что кто-то сидит в кресле на другой стороне дома и смотрит на меня. Ледяные голубые глаза очень мне знакомы. Что он здесь делает? Кайла его пригласила? И почему его взгляд задержался на руках Рена, обнимающих меня за талию?
Наконец, я устаю находиться под пристальным наблюдением и мчусь к нашим напиткам. Рен следует за мной, выпивая залпом свой виноградный сок. Я повторяю за ним, выдохшаяся кола с теплым ромом обжигает горло, стекая вниз.
– Мне оооочень жарко, – говорю я. – Физически, моя задница невероятно горячая, впрочем, как и я сама, поэтому мне просто необходимо выйти на улицу.
Рен смеется.
– Хорошо. Спасибо за танец.
– Нет,
– Рен! Вот ты где!
Я наблюдаю, как сияющая Кайла подбегает к нему. Рен почти роняет стакан, а его очки сползают с лица. Кайла наклоняется, чтобы поднять их, а он бормочет извинения. Я направляюсь к выходу, позволяя им самостоятельно преодолеть возникшую неловкость.
Я глотаю прохладный воздух, пытаясь восстановить дыхание. Я никогда раньше так не танцевала. Во Флориде меня перестали приглашать на вечеринки после того, что произошло с Безымянным. Его влияние распространилось далеко и глубоко, поэтому меня не звали ни на какие вечеринки. Не то, чтобы они приглашали меня, толстую девочку, до этого. Но всё же. Конечно, я танцевала прежде, но это была первая ночь за очень долгое время, когда мне было действительно хорошо. На эти несколько минут я отогнала от себя беспокойство за маму. И подумать только, я танцевала с кузеном Безымянного! Громко смеясь, хлопаю по скамейке, на которой сижу.
– Теперь нападаешь на неодушевленные предметы? Твоя жестокость не знает границ, – произносит скучающий голос. Мне даже не нужно поворачиваться, чтобы узнать, кому он принадлежит.
– Джееек! – я сильнее хлопаю по скамейке. – А тебе разве не заплатили за ночь? Где девушка? Ты привел ее сюда?
– Она всё отменила. У её отца инсульт.
– Бедняга. Наверно, у него будет еще удар, когда он выяснит, что деньги, посылаемые дорогой дочери на колледж, спускаются на ветер и проституток.
– Я не проститутка.
– Иди сюда! Присядь рядом со мной. Это отличная скамейка. Очень хорошая и приятная для задницы.
– Ты пьяна.
– Да, а ты урод, я жалуюсь на это?! Нет! Потому что я не жалуюсь на вещи, которые не могу изменить. Это называется интеллект. Как ты узнал о вечеринке?
– Я вспомнил, что сегодня утром Кайла пропищала мне про вечеринку. Затем встретил тебя с красными стаканчиками, так что оставалось всего лишь сложить два плюс два.
– Ничего себе! Такой ум. Такой интеллект. Почему ты не пьешь?
– Я предпочитаю не терять голову. Выпивка делает людей неразумными.
– Не хочешь, чтобы кто-то увидел, как могущественный Джек Хантер ведет себя глупо?
– От тебя разит ромом, – он садится рядом со мной, вдыхая воздух через нос.
– Хорошо, что я не чертовски сексуальный пират, иначе я бы повторяла тебе снова и снова, что ром закончился, и сняла бы из этого фильм.
– Значит, тебе нравится Джонни Депп.
– Нравится? Этот парень – красавчик на машине моей мечты, в доме моей мечты, пфф, да он фактически моя мечта!
Губы Джека изгибаются в полуулыбке-полускептической насмешке.
– Тоооочно.
– Ой, что ты знаешь о сексуальности? – бормочу я, отмахиваясь от него. – Ты ничего не знаешь.
– Я знаю некоторые вещи, мне нравится размышлять.
– Да? Не говори мне, что дурацкие комплименты и есть твое представление о сексуальности. Ты только грубо льстишь им, надеясь, что какая-то девочка, прости,
– Большинство моих клиентов достаточно глупы. И поверхностны. Это неизбежно, когда работаешь для Клуба, который нанял тебя за внешность.
Он выглядит очень усталым. В его голосе чувствуется опустошенность и утомленность от жизни. Я прислоняюсь к спине Джека. Его позвоночник тверд, а лопатки соответствуют моим, создавая тем самым невероятный комфорт.
– Ты… ты, по крайней мере, попробовал веревку? – икаю я.
– Вовсе нет.
– Черт возьми! Это, должно быть, была очень хорошая веревка, раз эта девушка богата. Типа, из золота, ну, или с золотыми нитями, а, может, даже с сапфирами в узлах!
Возможно, я настолько пьяна, что у меня появляются галлюцинации, но клянусь, что почувствовала его смех. Грохочущая вибрация проходит по его спине и отдается чистым звуком. Но его быстро поглотила музыка, до того, как я смогла сконцентрироваться сквозь пьяный ступор и оценить: был ли это настоящий смех или просто еще одна злая насмешка. В саду становится тише, а за кустами целуются люди. Я показываю на светло-желтую воду в фонтане.
– Кто-то туда пописал.
– Готов поспорить на деньги, что это ты.
– Если бы! Было бы офигенно помочиться в эту штуку! Вот только у нас, девочек, нет такого богатства как переносной шланг, из которого можно пописать, понятно? Мы можем писать только на вещи, которые можем достать сидя на корточках. Фонтан определенно не входит в их число.
– Уверен, что с таким тупым упорством, ты нашла бы способ.
– Естественно. Прямо сейчас и попробую...
Я встаю немного быстрее, чем нужно, покачиваясь на ногах. Джек хватает меня за запястье и притягивает обратно на скамейку, но я падаю прямо к нему на колени. Я пронзительно взвизгиваю и быстро пересаживаюсь.
– Ну и ну! Это была почти катастрофа. Катассстттрофа! Понял? Я такая молодец!
– Ты
– Ты еще ничего не видел!
Фонтан бурлит, где-то, просыпаясь, стрекочут сверчки.
– Я хотела тебя поблагодарить, – я украдкой смотрю на лицо Джека.
– За то, что поставил тебя на место, маленькая проказница?
– Я даже не знаю, что означает «проказница». Где ты берешь все эти слова? Ты как дотошный чувак, который постоянно участвуют в Jeopardy18. Минус борода. И ученая степень по английскому языку.
– Это значит – сумасшедшая девочка. Вроде как... человек-торнадо. Тот, кто в своем безумии прорывается сквозь людей, словно через бумагу.
– Ох. Точно! Круто, что придумали целое слово только для того, чтобы описать меня.
– Это Шекспир.
–У него было видение?! Насчет меня?! На миллион лет вперед?! И это заставило его составить слово. Малоизвестный факт.
Где-то кто-то разбивает что-то стеклянное и кричит: «Вот дерьмо». Через окна я вижу, как Кайла бежит наверх с веником и совком.
– Как я уже говорила, до того, как меня грубо перебили! – начинаю я снова. – Я хотела поблагодарить тебя.
– А собственно, за что? Думал, ты ненавидишь меня.
– Ох, так и есть! Но я всё еще должна тебе благодарность. Ты... трудно объяснить, но я никогда не думала, эммм... никогда не думала. Это, когда ты кто-то вроде меня, тогда даже не задумываешься, что с тобой это когда-нибудь произойдет. Я просто бросила эту затею, понимаешь? На самом деле, я была счастлива и без него, правда, потому что люди, подобные мне, не получают их или не заслуживают. Мы не из тех людей, с которыми происходят подобные вещи.
– О чем, черт побери, ты говоришь? – Джек сужает глаза.
– Я только! – кричу я, затем шепчу. – Я только хотела сказать... эм... спасибо. За... эм... поцелуй.
Он выгибает бровь.
– Это был поцелуй в шутку. Ты раздражала меня, распространяя слухи, и мне было необходимо как-то положить этому конец. Это было несерьезно.
– Ох, знаю! Думаю, мы, эм, уже обсудили это раньше. Нет, просто я имею в виду, я в курсе. Это была, ахаха, определенно шутка! Только. В любом случае, спасибо.
Джек молчит, а затем смотрит на меня, как будто внезапно видит в новом свете.
– Ты имеешь в виду… ты никогда… это был твой первый поцелуй?
– Ха-ха. Я имею в виду, что он также будет и моим последним. Ты ведь знаешь таких людей, как я, могут поцеловать только в шутку. Ха-ха. Но это был, эм, опыт. И… и счастлива, что это случилось со мной, так как я никогда не думала, что кто-то когда-нибудь захочет сделать это со мной. Поэтому… эм… да... спасибо. Вот что я имела в виду.
– Ты никогда...
– Нет! Но это совсем не странно для такого человека, как я, я имею в виду, посмотри на меня! – я указываю на свою одежду и лицо. – Я не, эм, ну ты знаешь, не Кайла. Даже близко не она. И плюс задаю огромное количество тупых вопросов. Я никогда не смогу довериться кому-то, чтобы делать с ним подобные вещи. Но тем не менее. Это было мило. И круто. И шутка, аха, да знаю, но, думаю, даже шутки могут быть милыми. Ха-ха.
В голубых глазах Джека отражается шок или, может, это я настолько пьяна.
– Но ты такая... – начинает он.
– Громкая? Раздражающая? Озлобленная? Отчаянная? Да, знаю. Парни уже называли меня так раньше.
– Я собирался сказать, – резко произносит Джек. – Самоуверенная. Харизматичная. И веселая. Ты как... просто кажется... многие парни испытывают к тебе… влечение... я не знаю.
– Вот! Опять ты начинаешь явно подхалимничать. Я не клиент, ясно? Тебе не нужно мне льстить, ведь ты даже не имеешь это в виду!
– Но именно это я и имел в виду! Я всегда говорю только то, что думаю.
– Кроме того времени, когда ты работаешь.
– Но сейчас я не работаю. Здесь нет девушки, которая заплатила бы мне за обхаживания, поэтому я говорю честно и искренне.
– Хорошо, тогда, очевидно, ты еще не полностью отошел от работы и вернулся обратно в нормальную жизнь. Всё в порядке. Комплименты милые, даже если ты на самом деле не имел это в виду.
– Я это имел в виду, понятно?! Прекращай сомневаться в моей искренности!
– Тогда прекрати лгать, – вздыхаю я. – Ко мне все те вещи, которые ты назвал, не относятся. Но всё в порядке. Я могу притвориться.
Он потирает свой лоб.
– Господи, как же ты бесишь.
– Ооооо, это тоже можно добавить в мой список!
– Если бы я знал... – он проводит рукой по волосам, но они снова падают, закрывая его глаза. – Если бы я знал, то не поступил бы так с тобой. Первый поцелуй... это то, что девочки должны беречь в памяти. То, чем делишься с человеком, которого действительно любишь. А не терять его в мелкой школьной битве желаний с тем, кого ты ненавидишь.
– Да, ладно. В любом случае, я никогда снова не влюблюсь. Всё окей. Я рада, что, наконец, потеряла этот поцелуй! Вроде как, даже приятно покончить с этим.
– Ты так уверена в этом, не так ли?
– Уверена в чем? – моргаю я.
– Что никогда никого снова не полюбишь. Ты произнесла это с таким... убеждением. Как будто это высечено на камне.
– Ох! Но это так! – улыбаюсь я.
– Значит ты никогда, даже не смотря на бесконечные миллионы и триллионы возможностей, которые появятся у тебя в будущем, не влюбишься снова?
– Ага! Правильно! Прошло три года, двадцать недель и четыре дня с тех пор, как я влюблялась. И больше никогда не влюблюсь снова. Я выучила этот урок.
Я встаю и потягиваюсь, чтобы разорвать неловкую тишину между нами.
– Я собираюсь взять еще выпивку. Хочешь?
– Я не пью.
– Аха! Это так?! Ты и Рен, просто два сапога пара! Кто бы мог подумать!
– Мы были друзьями в средней школе, – говорит мягко Джек. – Он и я.
– И что произошло потом?
Джек смотрит на меня, ледяные глаза пылают дьявольским пламенем в слабом свете, исходящем от дома. Тени скрывают его лицо, делая одновременно дико красивым и дико ужасным.
– Я сделал кое-что очень плохое.
Его тон посылает мурашки по моему позвоночнику, но лицо остается легким и непринужденным.
– Ох. Типа, эмм, засунул ему в штаны снег? Поцеловал его девушку? Или это как-то связано с Софией?
Джек смеется. Действительно смеется, и в этот раз его смех чистый и искренний, нежели, когда он был с Мэдисон. Но в нем нет ничего приятного или забавного. Он горький, старый, полный вины. Джек встает и уходит, но любопытство так и вопит во мне, поэтому я протягиваю свою руку вперед, пытаясь схватить Джека за рубашку, чтобы вернуть его назад и заставить объясниться. Вместо этого, спотыкаюсь о край фонтана, и в то же мгновение по моему позвоночнику проходит дрожь. Рядом со мной падает тяжелый груз. Вода попадает в глаза, нос, рот. Холодной шок прогоняет прочь всю мою затуманенность от алкоголя, и я, ругаясь, пытаюсь выбраться из фонтана. Джек тоже мокрый по пояс, и он очень очень сердито смотрит на меня. Все тусовщики высунулись из окон, они смотрят на нас и ржут, а толпа в саду практически катается со смеху.
– Как вы туда упали? Он ведь в ширину всего два фута.
– Гребаные идиоты!
– Карл туда пописал!
С нас двоих практически синхронно стекает вода.
– Ты сделала это специально, – бормочет Джек, и я клянусь, что заметила, как его бровь нервно дергается. Он пытается сдержать свой гнев!
– Н-нет! Я споткнулась и... Господи! На твоей промежности что-то зеленое. Не то, чтобы я туда смотрела. Просто там что-то очень зеленое! Прямо там!
Он снимает с себя водоросли и швыряет их в лицо стоящего рядом парня, который задыхается от смеха. Водоросли приземляются с мокрым шлепком. И Джек уходит, до того как у меня появляется шанс извиниться должным образом. Не то, чтобы я собиралась это сделать, мы всё еще воюем! Почему я вообще думаю об
– Получай, Джек-задница-Хантер!
Все смеются, некоторые качают головой. Я возвращаюсь обратно в дом к потрясенной Кайле, издавая при ходьбе хлюпающие звуки.
– Извини за пол. Я люблю тебя. Я уже об этом говорила? Я действительно люблю тебя и, пожалуйста, не сердись на то, что столкнула твоего возлюбленного в фонтан. Пожалуйста, не злись. Это была случайность, хоть я и сделала так, чтобы все выглядело наоборот, именно поэтому сейчас я такая спокойная.
Наступает тревожная тишина, во время которой я пересматриваю всю свою жизнь, вплоть до этого момента. Она морщит нос и улыбается.
– От тебя пахнет мочой.
Я облегченно выдыхаю, затем глубоко вдыхаю, и сразу же жалею об этом.
– От меня
-7-
Уровень опасности от Джека Хантера постоянно увеличивается.
Ненадолго, после вечеринки, я подумала, что прелестный-чертовски-уединенный момент деления-сокровенными-чувствами рассеет напряжение между нами, но, увы. Судя по фотографиям, расклеенным на всех стенах и шкафчиках Ист Хаммит Хай, видимо я была неправа.
Фотографии меня. Толстой. Где я выхожу из моей старой школы в Гуд Фолс, Флорида. На них отчетливо заметна моя трещина в заднице, а сама я практически тону в старой мешковатой одежде, которую носила раньше.
Люди смотрят на эти фотографии, затем показывают на меня и смеются.
Я сразу же взвешиваю все «за» и «против» приступа истерики.
Ко мне подходит Кайла с нервным выражением лица. И мы молча идем в класс. Люди действительно очень мелочны. Просто огромные толстые тупые мелочные люди. Должно быть, это сделал Джек, ведь мы воюем, но это самая жестокая вещь, которую он когда-либо мог совершить. Я, конечно, тоже очень жестока, но я, по крайней мере, не роюсь в его прошлом. Окей. Может и рылась. Немного. Разговаривала с Реном, а он рассказал мне про Софию, и я упомянула про нее на вечеринке. Думаю, что этим Джек говорит мне не лезть не в свое дело. Я рассердила его. Очень сильно. Он как… паразит. Огромный жирный клещ, который надолго застрял подмышкой и выпил так много крови, что превратился в Годзиллу. Вот как Хантер рассердился. Можно подумать меня это волнует! Джек пустил в ход тяжелую артиллерию, использовал как оружие мои прошлые проблемы с весом. Хотя даже толстой я выгляжу потрясающе, но как он посмел запустить свои маленькие грязные пальцы в моё прошлое и выставить его на всеобщее обозрение! Ох, если я снова увижу Джека Хантера, то вырву его пищевод прямо через рот, а затем буду использовать его в качестве парадного головного убора...
– Айсис, – Кайла похлопывает меня по спине. – Ты снова думаешь вслух.
– Я расстроена, – фыркаю я. – Из-за непосредственной близости определенных людей.
– Не из-за меня, надеюсь, – уточняет Кайла.
– Конечно, нет.
– Честно говоря, у тебя очень даже симпатичная «трещинка» между ягодицами, – пытается успокоить меня Кайла.
– Спасибо. Какой у Джека первый урок?
– Тригонометрия с мистером Бернардом...
Я несусь к зданию J и «случайно» пинком открываю дверь в класс мистера Бернарда. Хантер сидит в конце кабинета. Я подхожу к доске, беру тряпку и кидаю ему в голову. Точно в цель! Она с силой впечатывается в него. Джек выглядит ошеломленным.
– Ты ужасный маленький мальчик, Джек-задница-Хантер МакДерьмович! – кричу я. – Держу пари, ты насажал в горшок какактусы...
– Кактусы, – робко предлагает мистер Бернард.
– ... КАКТУСЫ! И воняешь ужасно! Ты самый тупой придурок, которого я когда-либо имела неудовольствие встретить! И если ты просто пойдешь и спрыгнешь с крыши, а затем умрешь в одиночестве, я буду тебе очень благодарна!
Я захлопываю за собой дверь и прислоняюсь к ней, тяжело дыша. Излив всю свою злость, я снова могу улыбаться, снова могу мыслить ясно. В класс я возвращаюсь вприпрыжку. Кайла выгибает бровь.
– Ты в порядке?
– Сейчас я продумываю ужасающе жестокие сценарии пыток, из которых Джек не выберется живым, ну, или, по крайней мере, с неповрежденным пенисом.
– Ох.
– Его вычеркнут из списка порядочных людей, – уверяю я её. – Красными чернилами! И миллионами восклицательных знаков!
– Думаешь, это действительно сделал Джек? Сам прилепил все эти фотографии? Откуда он вообще их взял?
– Есть только один человек, который имеет доступ к моему прошлому, – бормочу я.
Когда на перемене я иду к стандартному укрытию Рена, осознаю, что не плакала. Ни единой слезинки. Да и почему, собственно, я должна плакать?! Я не горжусь, кем была раньше, но это больше не я. Я изменилась. Сейчас в моих волосах четыре фиолетовых прядки, и я не влюблялась три года, двенадцать недель и пять дней. Я отлично справляюсь. Гораздо лучше, чем та девушка на фотографиях. Протягиваю руку и пробегаю ей по шкафчикам, срывая по пути листы. Я с триумфом швыряю пачку в мусорку. Разорванные и измельченные фото моей толстой задницы украшают и без того грязный от следов ботинок пол. Кто-то подписал: «ЖИРНАЯ» и «ТОЛСТАЯ СУКА». Уборщик сметает бумажки дюжинами, его обычный смертельно-свирепый взгляд немного смягчается, когда он видит меня.
Чистая и крошечная комната студенческого совета пахнет карандашами и несвежими пончиками. Рен инструктирует первокурсника в очках и двух первокурсниц с волосами мышиного цвета, что нельзя бегать по коридорам, нужно получать хорошие оценки, ну, и о всякой подобной фигне. Я подхожу к нему сзади и хлопаю руками по парте.
– Привет, всем добрый вечер! Это я, девочка с трещиной. Пожалуйста, немедленно все эвакуируйтесь, а то я вам покажу свою новую усовершенствованную задницу.
– Айсис, какого черта... – начинает Рен. Первокурсники нервно смотрят на него, и он кивает им головой, показывая, чтобы они ушли. Как только малышня закрывает за собой дверь, я запрыгиваю на стол Рена, кладу ногу на ногу и сижу как утонченная леди.
– Ты дал Джеку мою фотографию, не так ли?
– Понятия не имею, о чем ты говоришь.
– Ты общался с Безымянным, и он дал тебе моё фото.
– Нет! Клянусь тебе, Айсис, я не разговаривал с Уиллом...
Я вздрагиваю, и он прочищает горло.
– ...ух, с Безымянным, целый год! Мы не настолько близки!
– А как еще Джек мог достать эту фотографию?!
– Послушай, я не говорю, что знаю, кто это сделал, но ты заметила, что от преподавателей не было комментариев? Директор Эванс вообще никак не прокомментировал это происшествие по громкой связи. Обычно, он орет как сумасшедший, делая выговор за порчу школьного имущества. А в этот раз? Ничего.
– Ты хочешь сказать, что это сделал Эванс?
– Я ничего не говорю, – Рен понижает голос. – Я просто считаю, что это очень странно, и всё. Возможно, если ты поговоришь с Эвансом, то получишь больше информации.
Он смотрит на меня своими круглыми немигающими миндалевыми глазами. И я, наконец, успокаиваюсь. Не может быть, чтобы кто-то столь милый, как Рен, смог совершить такое огромное зло и снабдить моего врага старыми фотографиями, даже если когда-то они были друзьями.
– Хорошо. Я поговорю с Эвансом. Но... – я показываю пальцем на его лицо. – С тобой я еще не закончила. Даже не надейся. Джек сболтнул мне на вечеринке у Кайлы, что он сделал нечто очень плохое. И ты испугался. И я собираюсь выяснить, что это было.
За секунду лицо Рена бледнеет, и я думаю, что у него может случиться инсульт. Парень сжимает губы и сердито смотрит на меня. И вот оно! Доказательство того, что Джек сказал правду. Он действительно сделал что-то плохое. Нечто, что заставляет Рена дрожать под рубашкой поло и очками в роговой оправе. Но сейчас я не могу это выпытать. Мне нужно провести очную ставку с директором. Я ухожу и оставляю Рена позади. Секретарь Эванса – симпатичная темноволосая женщина с родинками на лбу, которые делают её похожей на далматинца, тем не менее, благодаря им же, она выглядит уникально.
– Могу я увидеть Эванса, мадам? Это срочно.
– Конечно, конфетка, – улыбается она. – Он свободен. Так что, можешь зайти прямо сейчас.
Я делаю глубокий вдох перед дверью, успокаивая себя. Я не могу пнуть дверь. Следует быть дружелюбной, ведь мне нужно получить от него правду, а это значит, что необходимо притвориться, будто я хорошая и меня легко обдурить. Поэтому я натягиваю свою яркую улыбку и захожу в кабинет.
Эванс сидит за столом, печатая что-то на компьютере. Книжные полки заполнены стеклянными фигурками пингвинов, а показной золотой пошлый бюст его собственной головы стоит на столе рядом с именной табличкой: «ДИРЕКТОР М.ЭВАНС ГУДВОРС». Я сглатываю фырканье. Гудворс19?! Что это вообще за имя такое?
Эванс поднимает взгляд, его лысина более заметна, чем когда-либо. Он ухмыляется.
– Ах, Айсис. Я предполагал, что ты придешь ко мне сегодня. Пожалуйста, присаживайся.
Он предполагал, да? Ох, звучит малообещающе. Я сажусь на плюшевое кресло напротив него.
– Мои фотографии повсюду, – начинаю я.
– Знаю. Видел. Мне очень жаль, дети в наши дни так жестоки. Я заставил Маркуса убрать их, как только обнаружил все это.
– Он всё еще работает над этим.
– Знаю. Бедняга.
Голос Эванса не звучит искренне. Скорее полусладкие, бессмысленные, пустые слова. Всё происходящее его не волнует. Он просто продолжает печатать на компьютере, не тратя на меня ни секунды своего драгоценного времени. Или ему пофиг, или он не желает со мной разбираться. Он боится посмотреть мне в глаза, а это нехороший знак. Так поступают виноватые люди.
– Я хотела спросить у вас насчет Джека, – говорю я. Эванс посмеивается.
– Нет, я не дам тебе его домашний адрес, расписание, номер телефона или даже номер социального страхования.
– Что?
– Именно это просят все девочки.
– Я не все, мистер Эванс.
– Знаю, – улыбается он, печатая еще быстрее на компьютере. – Тебя исключили из предыдущей школы за… как полиция это называет? Намеренное причинение вреда? Согласно твоему личному делу ты дралась со всеми, до кого могла достать, даже с теми, кто всего лишь не так на тебя посмотрит. Хм, интересно, что сделало тебя такой обидчивой?
– Ох, не знаю, дайте подумать, может годы злостных издевательств из-за того, что я толстая.
– Но это поддразнивание вдохновило тебя, не так ли? Поэтому ты сбросила вес. Так что ты должна быть благодарна людям, которые отталкивали тебя.
Я недоверчиво смеюсь.
– Вы, черт побери, издеваетесь надо мной?
– Язык, Айсис, – говорит он вежливо. – Мы же не хотим еще одну отметку в твоем личном деле, не так ли? Оно и так уже настолько истерто.
Я недооценила этого парня. Он очень хороший игрок. Естественно. У него ведь за плечами годы взрослой жизни, где все улыбаются, когда кого-то ненавидят, и сдерживают свои эмоции, чтобы натренироваться. Он просто мастер пассивно-агрессивного-дерьмового-тхэквондо. А я больше мастер агрессивного стиля. Мы танцуем вокруг друг друга в двух несочетающихся стилях, поэтому ни у одного из нас ничего не выходит. Тогда, я меняю свою позицию.
– Я слышала, что Джек очень умный, – добавляю своему голосу жеманный тон. – Должно быть, в этой школе хорошо преподают, да?
Эванс смотрит на меня, его грудь раздувается.
– Конечно. Наши преподаватели являются профессионалами в своем деле, и скоро ты убедишься в этом. Джек – самый умный ученик за многие годы. Он набрал высший балл по SAT20.
Я ухмыляюсь про себя, а для директора мило улыбаюсь.
– Это означает, что, возможно, он поступит в очень хороший колледж, так?
– О, в самый лучший. Вообще-то, как раз сегодня он подал заявление в Йель.
Сегодня? Довольно странное совпадение. Когда я подслушивала разговор Джека и Эванса несколько недель назад, Хантер ненавидел даже саму идею подачи заявления в Лигу Плюща. Что же изменилось? Я прищуриваюсь, но продолжаю улыбаться.
– Вааааау. Йель! Этот университет ведь состоит в Лиге Плюща, верно? Очень впечатляет.
– Также Джек подаст заявление в Принстон, он сам так сказал. Если кто-то, вроде него, останется здесь, то это будет огромной потерей.
– Точно! Определенно. Он первый с нашей школы, кто попадет в Лигу?
Глаза Эванса загораются.
– Ну, не первый. Перед ним было еще три человека. Но, да, он будет первым за последние двадцать лет.
– Вы, должно быть, очень гордитесь им.
– Несомненно. Чрезвычайно горжусь.
– Вероятно, все будут думать, что это все благодаря вашему руководству!
– Ох, – он притворно смеется. – Я бы так не сказал.
И тут до меня доходит.
– У вас ведь есть доступ ко всем личным делам, не так ли, мистер Эванс?
Пытаясь покрасоваться своей властью, он прихорашивается, безуспешно укладывая волосы на лысине.
– Хм? О, да. Да, есть.
– И, естественно, у вас есть личные дела со всех предыдущих школ.
– Конечно.
– Включая мою.
– Да, так я узнал, что тебя исключили.
– И, держу пари, что в этих документах есть мои старые фотографии, верно?
Эванс замирает, его пальцы застывают над клавиатурой. Попался, ублюдок!
– Дайте-ка догадаюсь, – говорю я медленно. – Джек позвонил вам. Скорее всего, в воскресенье. И попросил вас найти старые фотографии толстой меня, а затем развесить их повсюду, чтобы все могли увидеть. А взамен, он подаст заявление в университеты Лиги Плюща, которыми вы постоянно ему докучали.
Эванс посмеивается.
– Бред...
– Да? Потому что эта фотография была снята для ежегодника моей старой школы, и они поместили её в секцию под названием: «СТУДЕНЧЕСКИЕ ПРОВАЛЫ! XD».
– Что такое XD?
– Перевернутое Смеющееся лицо в ужасных пропорциях. Смайлик такой. Не меняйте тему!
– Айсис, послушай, я действительно хотел бы поймать того, кто так ужасно с тобой поступил. Но дело в том, что у нас нет хорошей системы видеонаблюдения. И Маркус сказал, что признаков взлома не было...
– Потому что никто не врывался. Вы просто открыли ворота и двери своим ключом. Ученику пришлось бы разбить окно или сломать вентиляционную решетку или что-то еще, чтобы пробраться внутрь.
– Ну, всё, достаточно! – раздраженно выкрикивает Эванс. – Вон из моего кабинета, сейчас же!
– Что, если я сообщу об этом охране кампуса? А? Что будет тогда? Ох, подождите, они же ваши служащие! Может, мне стоит пойти с этим в полицию.
– У тебя нет доказательств. Убирайся!
Я саркастически салютую ему, захлопывая за собой дверь так сильно, что слышу, как один из глупых стеклянных пингвинчиков падает и разбивается. Эванс ворчит и кричит на секретаря, прося веник, а я ухожу с ухмылкой. Его возмущение все подтверждает. Я выиграла, и мы оба это знаем. Директор М.Эванс Гудворс – мелкая сошка, и не представляет собой реальной проблемы.
Я практически разочарована, но затем я вспоминаю Джека.
У меня все еще есть Джек.
Меня ждет прекрасная, доставляющая удовлетворение проблема.
***
Однажды мир должен был узнать о моей незрелой сексуальной привлекательности.
Сегодня именно этот день.
В среду я одеваю самый откровенный, поразительный наряд, который могу позволить, чтобы пройти дресс-код: короткую джинсовую юбку, ярко-красную блузку с прорезями по бокам и широким горлом, чтобы открыть ключицу и плечи. На мне красные сандалии, волосы убраны в высокий хвост, и утром я нанесла в пять раз больше косметики, чем обычно. И выгляжу также горячо как ад. Ну, я всегда выгляжу горячо. Но сейчас меня просто невозможно проигнорировать.
Джек пытался оскорбить этими фотографиями мой внешний вид. Что ж, у него получилось. Он хорошо выполнил свою работу. Так что у ребят теперь точно не будет другого выбора, кроме как заметить разницу между фотографиями «до», развешенными по всей школе, и фотографией «после», которая дышит и ходит в ярко-красной блузке. Если Хантер ожидал, что я съежусь, стану носить исключительно скучные цвета и избегать внимания, то он очень, очень ошибался. Может, я и не так красива, как Кайла или Эйвери, но определенно лучше девочки с фото, и это надо показать всей школе.
Я паркуюсь возле главного входа и разыгрываю большое шоу: медленно засовываю книги в рюкзак и закрываю машину, чрезмерно нажимая на ключ. Машу некоторым ученикам и среди них узнаю Эйвери, которая насмехается надо мной, когда я прохожу мимо. Кайла подбегает ко мне, но Эйвери хватает её за руку и тащит назад. Я отправляю Кайле «скоро увидимся» улыбку. В любом случае, даже лучше, что она не подошла и не поинтересовалась в чем дело. У меня в запасе еще много мест, где нужно шокировать народ. Они пялятся на меня, перешептываются, но ни один из них не смеется, и даже ухмылок нет. Мальчики присвистывают, а какая-то девочка спросила: «где я купила эту юбку». Половина меня ужасно напугана всем этим вниманием. Руки трясутся, в горле пересохло. Но другая половина прекрасно осознает, что я должна это сделать. Не для войны, не для того, чтобы доказать, насколько Джек был неправ. Я делаю это ради себя. Ради девочки на фотографии.
Я направляюсь на первый урок, когда звенит звонок.
– Привет, миссис Грейсон! – улыбаюсь я. Она внимательно осматривает меня, как и все остальные.
– А-Айсис? Господи, ты выглядишь так...
– По-другому? Сногсшибательно?
– Распутно!
– Не у всех нас есть такое богатство как ученая степень по английскому языку, миссис Грейсон. Некоторым приходится работать на улице.
Она бледнеет от макушки до кончиков пальцев на ногах. Ох, если бы она только знала, что её любимый Джек Хантер на самом деле является первоклассным высокооплачиваемым жиголо. Она бы тут же грохнулась в обморок. Оу, а уже через пару секунд, скорее всего, сняла бы его на ночь.
Иду на тригонометрию. Мистер Бернард следит за мной, словно я бешеная собака, но я обворожительно улыбаюсь ему, пытаясь выглядеть непорочно. Спустя две секунды он переводит взгляд на дверь позади меня.
– Ты оставила вмятину на двери, Айсис.
– Извините, мистер Бернард. Она стала несчастной жертвой войны. Я здесь всего на секунду.
– Ну, хорошо. Но только на одну секунду.
Мне нужно потянуть время, пока не придет Джек. Я замечаю мальчика-ножа. Он ходит на тригонометрию с Джеком? Впечатляет. Я сажусь за парту рядом с ним. Парень кивает мне, но выражение его лица остается хмурым.
– Ты выглядишь иначе, – говорит он хриплым голосом. Я в первый раз слышу, как этот парень говорит.
– Спасибо! Ты тоже! Новая стрижка? Держу пари, ты сам её сделал.
– Раз уж ты заговорила об этом, то нож-бабочка А-9 Buck21 очень хорошо отрезает волосы, запомни. Или его можно использовать классически, например, для рубки мяса на ребрышках.
– Похоже на правду, – киваю я, хотя сама не имею ни малейшего понятия, о чем он говорит.
– Кого ты ждешь? – спрашивает мальчик-нож.
– Так очевидно, да?
– Тогда Джека. Накричать на него было недостаточно?
– Он развесил мои фотографии по всей школе! Черт, нет! Накричать недостаточно!
Мальчик-нож кивает.
– Видел. Я повеселился, разрезая их транспортиром. Думаю, никто не имел права высмеивать это.
Даже не знаю, улыбаться ли мне от того, как мило он говорит, или встревожиться от того, как зло он говорит. Решаю довольствоваться обоими пунктами, когда заходит Джек. Он проходит мимо меня и садится за парту прямо позади нас. Я оборачиваюсь и наблюдаю, как он достает свой рюкзак.
– Привет, – машу я.
У него уходит мгновение, чтобы узнать меня. Ну, или миллион. Джек фокусирует на мне свой взгляд, затем скучающе отворачивается к окну. Кладет подбородок на руки, интенсивно изучая голубя на дереве, а затем его глаза резко расширяются. Он медленно поворачивает голову ко мне.
– Ты? – бормочет Джек.
– Я! – чирикаю я.
– Как ты, черт побери, одета? – спрашивает он, его взгляд опускается к моей груди, ногам, потом снова продвигается вверх.
– Ремонтно-восстановительные работы! – улыбаюсь я. – Нравится?
– Я видел свиней одетых и получше.
– Ох, нисколько в этом не сомневаюсь, учитывая, что ты видишь одну в зеркале каждое утро.
– Это не я развесил фотографии, если весь происходящий идиотизм из-за этого.
– Я знаю, что это не ты. Это дело рук Эванса.
Джек на три секунды замирает как столб, а затем огрызается.
– Я попросил его дать мне фото, где ты моложе, а не развешивать их по всей школе.
– В любом случае, он это сделал. Директор знает, что мы с тобой воюем, пффф, да вся школа знает! Возможно, он хотел произвести на тебя впечатление, чтобы ты задумался о подаче заявления в Лигу Плюща, да? Какая жалость. Эванс действительно хочет, чтобы ты поступил в какой-нибудь университет из Лиги, тогда он сможет похвастаться тобой перед своими малообразованными друзьями-педагогами. Без обид, мистер Бернард.
Мистер Бернард пожимает плечами, а его глаза застыли на моей заднице.
– Серьезно, – я поворачиваюсь обратно к Джеку. – Тебе стоило получше всё разузнать, прежде чем идти к Эвансу. И мне без разницы, просил ли ты его это делать или нет. Сейчас фотографии повсюду. И ты этому поспособствовал. Поэтому я не смогу простить тебя. НИ-КОГ-ДА.
Именно в этот момент со стопой бумаг в руках заходит Рен. Он кидает их на парту и начинает говорить с мистером Бернардом о финансировании клуба робототехники. А затем он замечает меня. Лицо Рена становится в пять раз выразительнее, нежели у Джека. Его рот открывается и зависает, словно приоткрытая дверь. Он прочищает горло и быстро поправляет свои очки.
– А-Айсис. Доброе утро.
– Привет, През! – Я поднимаюсь из-за парты и обнимаю его. Парень издает писк кота, которого усердно душат, и так сильно теребит очки, что они слетают с его лица. Я поднимаю их с пола.
– Ты в порядке?
– Я-я в порядке. Эм. Ты выглядишь... ты выглядишь, ух, выглядишь...
– Мило? – предполагаю я.
– Очень... очень мило, – восклицает Рен. – Хотя, мило определенно не подходит, здесь нечто большее.
По какой-то причине комплимент, исходящий от Рена, значит для меня намного больше, чем дюжины взглядов и присвистов.
– Ты просто собираешься стоять и глазеть, Рен? – произносит насмешливо Джек. – Или все же собираешься заняться своими президентскими делами? Уверен, что у многих руководителей клубов есть достаточно бумаг, которые необходимо доставить.
Рен краснеет и робко смотрит на Джека.
– Точно. Мне нужно идти. Пока, Айсис.
– Увидимся! – машу я.
– А вы, мистер Бернард, – жестоко продолжает Джек. – В последний раз, когда я проверял, вам не платили за пожирание глазами молодых девушек. Вам платят за преподавание. Поэтому начинайте уже нас обучать.
Мистер Бернард подпрыгивает на своем стуле, прочищает горло и торопливо направляется к доске, на которой начинает писать уравнения. Мальчик-нож смеется. Я отдаю честь Джеку, когда удаляюсь к двери.
– Хорошего дня, Джек.
– Постарайся, чтобы тебя не домогались, корова, – раздраженно произносит он.
– Ох, мои звезды! – я обмахиваю лицо. – Может ли такое произойти?! Может ли Ледяной Принц Ист Саммит Хай волноваться за меня?
– Проваливай, – огрызается Джек.
– Это твоя единственная команда, которой я подчинюсь, – я подмигиваю и бросаюсь за дверь. Очевидно, что я выиграла это сражение. К ланчу уже все говорят о том, как вульгарно я выгляжу, а не какая у меня жирная задница. Конечно, не намного лучше, но это максимум, чего я могла бы добиться. Перешептывания напоминает о моей маленькой победе в войне против Джека Хантера.
Бум, сука!
-8-
Мне нужно забрать маму в центре после её сеанса у психолога. Пока жду в машине снаружи кирпичного здания, наблюдаю за поздним вечерним солнечным танцем, как небесное светило пробегается своими золотистыми пальчиками по тротуарам и сквозь деревья. Носплейнс, может быть, очень тихий и скучный город, но осенью здесь невероятно красиво. Оранжевые и красные листья застилают землю, туманные облака дыма и копоти валят из труб, а небо холодное и ярко-голубое как охлажденная фарфоровая тарелка. Я натягиваю шарф на нос. Здесь холоднее, чем во Флориде, но, по крайней мере, если я замерзну до смерти, то умру далеко-далеко от того места, где Безымянный сможет это увидеть. Задумавшись, ударяюсь головой о подголовник. Безымянный. Давненько я о нем не вспоминала. Но он всегда находится у меня в голове как огромная куча дерьма в моем мозгу, но из-за войны с Джеком и мамиными проблемами я не думала о нем неделями.
Конечно же, это ложь. Я всегда думаю о нем, когда сморю в зеркало или на свое запястье. От него не убежать. Он причина того, как я сейчас выгляжу. Может, когда-нибудь я избавлюсь от него. По крайней мере, надеюсь. Однако невероятно сложно цепляться за надежду без нанесения себе увечий, поэтому я просто пытаюсь не так сильно за нее держаться.
Мама задерживается дольше, чем обычно, поэтому я хватаю кофе и захожу в здание. Опрятные офисы располагаются по всему коридору, меня приветствует вестибюль с искусственными растениями и такими же поддельными девушками с обложек журналов. За стойкой администратора находится женщина с седыми волосами и унылой улыбкой. Она помогает кому-то рыжеволосому у стойки.
Эти волосы не могут принадлежать ни кому другому кроме Эйвери.
– Привет, Эйвери! – машу я.
Девушка замирает, её плечи напрягаются, пока она медленно-медленно поворачивается. Это точно Эйвери. Ярко-зеленые глаза смотрят прямо на меня, а веснушчатый нос подергивается. Она что-то говорит администратору и направляется ко мне.
– Какого черта ты здесь делаешь? – спрашивает она. Абсолютно не грозно.
– Эм, моя мама ходит сюда. По делам. Что насчет тебя? Почему ты здесь? Ох, эм, дерьмо, наверно, нетактично так спрашивать?
– Немного, – медленно произносит Эйвери.
– Ты здесь тоже за кем-то, да? Еще бы! Эйвери Брайтон не ходит к психиатру.
– Конечно, – быстро произносит Эйвери. – Эм, я здесь, чтобы забрать свою... кузину.
– Мисс Брайтон? – зовет администратор. – Вот ваш рецепт. Хотите назначить еще один прием на следующую неделю?
Эйвери вздрагивает, затем берет себя в руки, поворачивается к администратору и забирает рецепт. Девушка возвращается ко мне с суперзлым выражением лица.
– Только попробуй что-нибудь сказать.
– Ух, окей. Это круто.
– Это не круто! – голос Эйвери повышается. – Ты что, не понимаешь? То, что я здесь делаю просто охренительно противоположно понятию «круто», поэтому держи рот на замке!
– Послушай, всё в порядке, я не собираюсь сплетничать. Мне нужен Джек, не ты.
– Так ты не знаешь про Кайлу и Рена?
Я хмурюсь.
– Прости? Что насчет них?
Лицо Эйвери заметно расслабляется.
– Не важно.
– Подожди секундочку, может, ты мне не интересна, но я забочусь о Кайле. Что, черт побери, ты имела в виду, говоря: «Кайла и Рен»?
Эйвери перекидывает свои огненные волосы через плечо.
– Помнишь, я говорила, что больше никогда тебя к себе не приглашу?
– Отчетливо.
– Ну, теперь приглашаю. И, надеюсь, ты сделаешь мне ответное одолжение и никому не расскажешь о том, что здесь видела.
– Конееееечно, – произношу я очень медленно. Эйвери сужает глаза.
– Боулинг Гранд 9, в центре Колумбуса. В полдень субботы. Будь там.
– А что насчет Кайлы и Рена?
Эйвери усмехается.
– Ты всё узнаешь, когда придешь туда. Так что, просто приходи.
– Да? Хорошо? Думаю, я смогу.
Она проталкивается мимо меня и уходит, пока я не задала еще больше вопросов.
– Айсис! – Мама подходит ко мне сзади, обнимая и поворачивая к себе лицом. – Прости, что опоздала, дорогая, сеанс затянулся.
Её глаза немного красные, а в руках она сжимает пачку бумажных платочков. Должно быть, этот прием был тяжелым. Тяжелым и печальным.
– Все хорошо, – улыбаюсь я. – Пойдем. У меня в духовке поднимается тесто для пиццы.
– Домашняя пицца! – она смеется, смотря на администратора, затем обнимает меня и прижимает к себе. – Клянусь, у меня самая лучшая в мире дочь.
Когда мы возвращаемся домой, я раскатываю тесто, намазываю на него соус и украшаю всё это великолепие грибами, оливками и несколькими ломтиками лука. Сверху посыпаю чесночной солью и моцареллой, после чего ставлю противень в духовку. Вскоре дом пропитывается дерзким ароматом сыра и соуса. Мама дремлет наверху, когда звонит телефон.
– Алло?
– Айсис! Как у тебя дела, дорогая?
– Привет, пап! Ничего себе, прости, что не звонила? Здесь какое-то сумасшествие.
– Твоя мама рассказывала мне! Очевидно, ты завела друзей и теперь ходишь на вечеринки! Я бы гордился тобой, если бы так безумно не переживал.
– Я в порядке, пап, – смеюсь я. – Всё хорошо, правда. Я умная и осторожная.
– Парня еще не нашла?
– Никаких парней.
– Хорошо. Держись пока подальше от них, тебе не нужно отвлекаться, когда так близко выпускной и поступление в колледж.
Немедленно в моей голове всплывает опасное красивое лицо Джека, и я ухмыляюсь.
– Не беспокойся. Здесь абсолютно не на что отвлекаться.
***
Во время выпускного года в старшей школе тебя спрашивают только о двух вещах: в какие колледжи ты подаешь заявления и есть ли у тебя парень. Всё остальное не имеет ни малейшего значения. Никто не поинтересуется твоим психическим состоянием (постоянно ухудшается благодаря домашней работе и эссе), как ты развлекаешься (пялюсь в потолок спальни и сдираю лак с ногтей), или хочешь ли ты вообще поступать в колледж (нет, не хочу, я и так устала от школы, но пойду, потому что все постоянно твердят мне это, да, и вариант переворачивать гамбургеры в Макдональдсе за семь баксов в час звучит просто отвратительно). Я уже подала заявления в пару колледжей, но действительно я хочу поступить в университет штата Огайо. Он находится недалеко от мамы, поэтому я смогу позаботиться о ней, если случится еще один срыв или если она будет нуждаться во мне. Конечно, я не могу уехать слишком далеко, не с её ночными кошмарами и возникшими галлюцинациями. Уверена, без меня мама будет забывать поесть. Я не могу позволить ей зачахнуть.
Что я действительно хочу сделать, так это взять все деньги, которые получила за время летних подработок и поехать в Европу, попробовать традиционную еду разных стран, посмотреть на людей, покататься на велосипеде по деревням. Вот что было бы потрясающе. Правда, также невероятно страшно проделывать всё это самостоятельно. Но я справлюсь. С трудом пробиваться через годы юности во взрослую жизнь – лишь половина веселья, ну, по крайней мере, мне так сказали.
Но мы ведь знаем, что всё это просто бред собачий. Нет здесь ничего веселого.
Это очень больно, и сейчас я хочу уехать куда-нибудь, где меня никто не знает, чтобы начать жизнь с чистого листа. Но не могу. У меня есть мама, которую я люблю больше собственной свободы. Я должна защитить её и помочь поправиться.
Поэтому я делаю все эти вещи, связанные с колледжем, которые ожидают от меня папа с мамой. Я получу степень в Экскрементологии или какую-нибудь еще типа этой. Я просто буду дочерью, которой они хотят меня видеть, пока не выясню, кем хочу стать.
Боулинг Гранд 9 в центре Колумбуса выглядит потрясающе. На входе меня встречает огромная неоновая вывеска с номером 9, к которой прислоняется танцующий электронный медведь. Выглядит дешево и так, словно здесь есть адски жирная еда, так что я уже влюбилась в это место. Паркуюсь и прохожу внутрь, меня сразу же приветствует специфический запах кегельбана: воска, потных ботинок и сырой картошки фри. Грузный мужчина указывает большим пальцем на последнюю дорожку и протягивает мне обувь седьмого размера.
– Ох. Спасибо? Как вы узнали мой размер?
– Красавчик сказал мне, – пробормотал мужчина. Красавчик? Я подхожу к последней дорожке. Столик заставлен банками с содовой, пустыми упаковками из-под начос и кувшином имбирного пива. Рен играет на дорожке, выбивая идеальный сплит22. Кайла улыбается и дает ему пять, когда он сходит с дорожки. Эйвери угрюмо потягивает напиток. И к моему удивлению и обычному отвращению, у дорожки сидит Джек Хантер, выглядя еще более невыносимо офигенно круто, если это вообще возможно с учетом человеческих возможностей.
– А я смотрю, все здесь! – я бодро приземляюсь на сиденье рядом с ним и расшнуровываю ботинки. И разглядываю его, как будто вижу впервые. – Хорошо, кто из вас балуется вызыванием демонов и ничего не рассказал об этом мне?
Эйвери закатывает глаза, доставая флягу предположительно с алкоголем, и выливает что-то из нее в свою содовую.
– Приятно видеть тебя в чем-то другом, помимо одежды проститутки, – говорит Джек.
– Оу, ты ведь всё знаешь об одежде проституток, не так ли? – я улыбаюсь ему и выбираю ярко-розовый шар, прежде чем снова сесть. – Кто...
– Я здесь, потому что меня попросила Кайла, – перебивает он. – И я угадал размер твоей обуви.
– Точное предположение.
– Твои параметры: 97-71-91, а рост приблизительно 168 см. Не трудно угадать размер обуви, основываясь на этом.
– Ты знаешь мои параметры! – я взволнованно хлопаю в ладоши. – Как ты угадал? Подожди, дай подумать, хм, ты пялился на меня!
– У меня есть способность, – говорит он сухо. – К наблюдению.
– А также способность быть чрезвычайно жутким.
– В тот день твой наряд проститутки состоял из достаточно обтягивающих вещей, что помогло мне правильно всё вычислить.
– Я бы с удовольствием шлепнула тебя прямо сейчас, но в настоящее время я располагаю девятифунтовым шаром и боюсь, что это назовут убийством.
Он наполовину смеется, наполовину насмехается и встает, чтобы налить себе содовую. Я поворачиваюсь к Эйвери.
– Итак? Кто побеждает?
– А ты не можешь прочесть цифры? – вздыхает Эйвери, показывая на доску. Джек впереди всех на пятьдесят очков, а они только пошли по пятому кругу, его карточка украшена последовательными страйками.
– Вы только посмотрите на все эти крестики23! Это похоже на знак стриптиз-клуба! Можно подумать, что они имеют скрытый смысл, – размышляю я вслух. Очень громко.
– Смысл в том, что я побеждаю? – Джек приподнимает бровь.
– Или что ты стриптизер в гей-баре, – объявляю я.
– Я только один раз танцевал стриптиз и то для женщины, спасибо большое, – шипит Джек.
– Да? Расскажи, – внезапно Эйвери становится очень заинтересованной. Джек вздыхает с отвращением и встает, чтобы сделать свой ход. Ко мне подпрыгивает Кайла.
– Ай, Кайла! Посмотри на себя! Энергичная как щенок и привлекательная как картинка. Не щенка. Потому что картинки со щенками иногда выглядят отвратительно, а ты не отвратительная, и, о Господи, Рен, ты носишь линзы?!
Рен откашливается и приводит в порядок воротник рубашки, при этом нервно просверливая дыру в голове Джека.
– Д-да? Я только вернулся с волонтерства в Армии Спасения, поэтому у меня не было времени вынуть их. Рад тебя видеть. Мы думали, что ты не придешь.
– Ох, я всегда прихожу. Особенно, когда меня не ждут.
Кайла хмурится.
– Это не правда. Гм. Эйвери, эм, ты ведь ждала её, правда?
За спиной Кайлы я очерчиваю пальцем вокруг своей головы сумасшедшую спираль. Эйвери прищуривается, затем улыбается как лисичка, чей хвост прищемило дверью в курятник.
– Да. Конечно. Неважно. Ты получил заявку от французского клуба, Рен?
– Да, получил. Я уже её просмотрел. Здорово конечно, что ты пригласила меня в боулинг и всё такое, но боюсь, не могу утвердить её. Это абсурд. Выделять столько денег всего для одного французского клуба.
– Абсурд? Да ладно, дорогой, – воркует Эйвери, проводя пальцем по его груди. – Ты же знаешь, что я найду им достойное применение.
Рен сглатывает.
– Ох, и всё же, нет. Извини, но я не могу на ней расписаться. С этим бюджетом можно открыть четыре новых клуба.
– Но их не открывают! – огрызается Эйвери. – Деньги просто оседают там! Почему бы не отдать их мне?!
Джек сбивает все десять кеглей двумя бросками. А он в идеальной форме. Хантер шагает от дорожки, выглядя весьма самодовольно, и я незаметно кидаю оставшийся сырный начос на его стул за секунду до того, как он садится.
– Отличная работа, – говорю я.
– Тебе не нужно мне об этом говорить. Я всегда преуспеваю.
Я демонстрирую рвотное движение Кайле, которая сидит рядом с ним и хихикает.
– Итак, Джек! А как у тебя дела с другими видами спорта? Например, бейсбол? Или баскетбол? – спрашивает она, строя наивные глазки.
– Я играл в баскетбол в средней школе.
– Оу! Это круто!
– Я ненавидел его.
– Ох, – шепчет Кайла.
Моя очередь кидать шар – страйк. Чтобы догнать остальных, Эйвери игнорирует очередь на компьютере, и я делаю еще несколько бросков. Страйк. Страйк. Страйк. Страйк. Рен аплодирует, а Джек с каждым страйком становится всё более и более раздраженным, отвечая на невинные вопросы Кайлы. Когда я, наконец, возвращаюсь к ним, замечаю, что Кайла ушла, а из ближайшего женского туалета доносятся рыдания. Эйвери выглядит настолько впечатленной, насколько фарфоровая кукла способна формировать подобные эмоции. Побелевшие костяшки кулаков Джека лежат на его коленях. Рен дает мне пять.
– Ты была великолепна!
– Спасибо!
– Я никогда... серьезно, я никогда такого не видел! Ты должна раскрыть мне свой секрет.
Прежде всего, не будь таким огромным мужланом.
– Ух...
И второе, почему Кайла вообще запала на Джека? Рен намного,
– Эм, Айсис... – Рен прочищает горло, заливаясь краской.
Я моргаю.
– Хм? Я сказала это вслух? Я как-нибудь разберусь с этим!
Рен смеется, а Эйвери фыркает. Джек резко встает, проталкиваясь мимо меня, хватает шар для боулинга и шагает по дорожке с вновь обретенной силой.
– Тебе что в задницу засунули еще одну палку? Не знала, что туда может поместиться больше, ты такой тугозадый!
– Веди себя тише, – выкрикивает он. Я поворачиваюсь к Рену, который немного побледнел.
– Всё в порядке?
Рен кивает.
– Да. Просто... давно не был настолько близко к Джеку. Не знал, что он будет здесь, иначе я бы не...
– Да, я тоже. Но уже слишком поздно, верно? Нет выбора, кроме как надрать ему задницу и отправить обратно в восьмой круг ада, откуда он и пришел.
– Конечно. Никогда не откажусь от хорошей игры в боулинг.
– Потрясающе. Ты и я против легиона тьмы. Слушай, я лучше пойду, проверю Кайлу. Скоро вернусь.
В женском туалете пахнет лаком для волос и мылом для рук. Кайла стоит у зеркала, поправляя макияж.
– Ты, ммм, хоть немного в порядке? Насколько я знаю, нет. Поскольку этот тупица заставил тебя плакать уже в четырехмиллионный раз.
Её губы начинают дрожать, она роняет свой карандаш для глаз и бросается ко мне в объятья.
– Он сказал мне... он сказал, что Рен и я составим хорошую партию! Он отпихнул меня к своему бывшему лучшему другу, Айсис!
Пока она всхлипывает в моих объятиях, я чувствую, как мои брови поднимаются. Хммм. Прямо сейчас свиньи летают как реактивные самолеты, а луна, должна быть, синего цвета, потому что Джеку пришла в голову действительно умная мысль. Но я не могу озвучить это перед Кайлой.
– Тебе... тебе, вообще, нравится Рен? – спрашиваю я мягко.
– Он ботаник! – причитает она. – Ботаник из студенческого Совета, который проводит всё свое время с бездомными! А в плане внешности он даже рядом с Джеком не стоит!
– Ах, да, великая дилемма: внешность или индивидуальность. Мы не можем иметь всего! Никто не идеален! Все мы поверхностны, даже если и не признаем этого! Города будут восставать и сдаваться, а вселенная разрушиться от собственной неизбежной тепловой смерти!
– Ч-что? – фыркает Кайла.
– Я говорю, что, вообще-то, Рен не так уж и плох.
– Ох. Хорошо. Слов было много.
– Послушай, сейчас ты поправишь макияж, выйдешь отсюда и повеселишься. Не позволяй ворчуну-в-ботинках-которые-стесняют-его-пальцы-и-делают-его-хныкающим-ребенком добраться до тебя! Ты красивая... – Она сердито смотрит на меня. – ...ух, не красивая! Ты веселая! И можешь адекватно функционировать! Все эти вещи хороши для контрольного списка, предоставляемого на свиданиях. Либо Джек поумнеет, либо найдешь кого-нибудь еще... – Стон срывается с её губ, и я беру свои слова обратно. – НЕ найдешь кого-нибудь еще! Если тебе так нравится этот парень, черт, почему ты просто не пригласишь его на свидание?
– Думаешь, я не пыталась? Я приглашала его уже пятнадцать раз в этом году!
– Как?
– В Фэйсбуке.
Я ударяю себя ладошкой по лбу.
– Я имею в виду действительно спросить, то есть, подойти к нему, сформулировать свои мысли и выразить словами.
– Что если он откажет мне?
– Тогда ты скажешь:
– Но ты ведь все равно сделаешь ему эту свою «очень странную вещь».
– Верно.
– Прекрасно, я разберусь с этим, договорились? Ты права, первый шаг – поправить макияж и выйти отсюда!
Она поворачивается к зеркалу, чтобы привести в порядок свое очаровательно подпорченное личико кинозвезды, и в этот момент я понимаю, что настало время для вмешательства. Я вышагиваю обратно, выпиваю целую банку содовой и плюхаюсь рядом с Джеком.
– Кайла постоянно пялится на твою задницу, – объявляю я.
– Да, – соглашается он.
Вот оно. Одно слово. Да! Я раздуваюсь от возмущения, но прежде чем у меня появляется шанс все ему вывалить, он добавляет:
– Это имеет тенденцию происходить часто.
Внезапно я осознаю, какой же Джек, всё-таки, уставший и взрослый. Также замечаю блок, который он выстроил вокруг себя для защиты.
– У тебя когда-нибудь был секс? – выпаливаю я.
Джек закрывает глаза.
Я сразу иду на попятный мимо только что сказанного, мимо дня, когда узнала значения слова «секс» и, для ровного счета, мимо своего дня рождения.
– Просто, вау! Тебе не нужно отвечать. На самом деле, я просто так ляпнула. Потому что… ух… это опрос! Для … сексуального образования. Учитель так сказал: «Возьмите интервью у одного человека, который, по вашему мнению, является странной личностью, и у которого никогда не было секса, потому что он толстый ленивый девственник, и вернитесь ко мне с десятью страницами отчета в понедельник». Вот так.
– Я предпочитаю не распространяться о своих личных делах, – вздыхает Джек. Кайла выходит из туалета и направляется к дорожке, чтобы кинуть шар, смотря при этом на Джека имеющими серьезные намерения влюбленными глазами.
– То есть, это означат, что у тебя был секс!
Он впивается в меня пылким взглядом.
– Извини. Ты эскорт. Конечно, ты занимался сексом. Это было странно? Секс? Это странно?
Джек снова вздыхает, и я ускоряюсь:
– Потому что! Ты знаешь, я думала об этом, я понижаю голос. –
Кайла роняет шар. Рен выглядит так, словно у него что-то побаливает. Эйвери притворяется, что не знает нас и бормочет себе под нос: «чудачка». Я показываю на нее:
– Я всё слышала!
Она усмехается и добавляет еще спиртное в содовую. Я трясу ей кулаком и снова поворачиваюсь лицом к Джеку.
– Хоть убей, не могу вспомнить, о чем мы сейчас вели беседу! Увы. Я всегда буду вспоминать с любовью время, которое мы провели вместе, и,
– Ты была тем, кто кричал слово «секс»! – шипит он.
– А ты был тем, кто родился, поэтому, думаю, в этом и корень проблемы.
– Корень проблемы – ты! Чертова.
– Это не суть! – я повсюду разливаю содовую. – Суть в том, видишь вон ту прекрасную задницу, которая оказалась моей подругой? Она интересуется тобой! Она самая добрая, привлекательная и чертовски симпатичная девчонка в школе, а я едва хорошо к тебе отношусь. Так что, если ты разобьешь её чистое девичье сердце, я вытащу твою поджелудочную железу через нос и скормлю её обратно через капельницу, вставленную в твой анус, это понятно?!
Он открывает рот, и впервые ничего язвительного из него не выходит. Он откидывается на спинку и складывает руки на рубашке.
– А что, если я тебе заплачу? – спрашиваю я. От него снова пахнет пряностями, мылом и медом, а всё это в целом не приносит пользы.
– Заплатишь за что?
– За то, что ты сходишь с ней на свидание. У меня есть сбережения, я могу...
Он посмеивается в своем ты-не-можешь-меня-себе-позволить стиле.
– Две сотни. Просто сводить её куда-нибудь и быть с ней милым как с Мэдисон.
Джек пристально смотрит на меня, его голубые глаза замораживают меня изнутри. Он расстроенно приводит в беспорядок свои волосы, и из горла исходит полурычание.
– Хорошо. Я схожу на свидание с Кайлой за две сотни.
Я тихо свищу, празднуя победу.
– Куда?
– В Красный папоротник. В субботу. В семь. Это Тайское местечко в центре города. Мне всё равно, есть ли у нее аллергия. Это единственное место, куда я могу пойти и не быть узнанным с моей эскортной работы.
– Круто. Безусловно, я тоже пойду.
– Что? – раздраженно произносит он.
– Я должна убедиться, что ты с ней мил, – улыбаюсь я. – И что мои деньги не потрачены зря! Она нуждается в этом больше, чем ты думаешь.
У меня с Джеком самые высокие показатели в игре, и к десятому кругу нас разделяют всего два очка. Он выбивает двойной страйк. Теперь мне нужно выбить три страйка подряд или всё кончено. Я поднимаю шар и дышу глубоко, пытаясь подстроиться под сумасшедшие громкие возгласы Кайлы и ощутимую поддержку Рена. Даже Эйвери фыркает мне, чтобы не испортила дело. Я выбиваю два страйка и в последнем круге смотрю на дорожку как на живую змею. Не кусай меня, дорожка. Ну же, мы ведь друзья, даже если ты рептилия, а я млекопитающее. У дружбы нет расовых границ.
Я поскальзываюсь, и шар бухается в выемку и удачно укатывается. Джек и я связаны посмертно – ничья. Рен и Кайла хлопают меня по спине, а Эйвери откидывает голову назад и снова пьет спиртное, пока переобувается.
– Может уже хватит, – говорю я.
– Это не твое дело, толстушка, – огрызается она. Кайла просовывает между нами голову.
– Не беспокойся, я отвезу её.
– И сведешь меня с ума, – вздыхает Эйвери. Мы с Джеком переобуваемся последними. Он вздыхает и пожимает плечами.
– Никто из нас не выиграл, но я мог бы. И мы оба знаем, что моя игра была тактически лучше. Твой стиль похож на огромный нелогичный беспорядок.
– Да, мой стиль – отстой. Но, по крайней мере, я не провела половину игры с начос, прилипшим к заднице.
Я ухмыляюсь, когда неторопливо ухожу, оставляя Джека яростно ощупывать заднюю часть джинсов. Клянусь, я слышу ругательство, а затем чувствую, как что-то острое слегка касается моей головы. Толстый парень за стойкой делает отрыжку.
– Ух, этот парень кинул в тебя чипсы.
– Он злится, потому что я победила, добрый сэр, – вздыхаю я счастливо. – И он злится, так как только сейчас осознал, что я и дальше продолжу выигрывать.
-9-
Джек Хантер приближается ко мне без рубашки. Это наполовину восхитительно, наполовину вызывает сердечный приступ, что-то булькает в моем животе, словно меня вот-вот стошнит. Джек улыбается, но не так, как рядом с Мэдисон. Это искренняя улыбка с мягким, идеальным изгибом губ, которая заставляет его выглядеть еще красивее.
– Джек, – начинаю я, мое горло напряжено. – Ты наполовину голый!
По какой-то причине на мне корсет с большим вырезом, но я не помню, как его одела. Это что-то прямо из дешевых романов, с которыми я поймала Джека в библиотеке.
Хантер наклоняется ко мне, и я чувствую запах его медово-пряного одеколона, яркие голубые глаза пронзают меня, пока он наклоняется и
– Хочешь помочь с остальной половиной?
Внезапно комната становится красной и везде расставлены розы, а администратор клуба эскорта, которой я звонила, сидит за столом, смотря на нас, но по какой-то причине она похожа на Кайлу, которая хмурится, когда видит, что Джек целует меня в шею, затем падает замертво.
– Ахххх! – я подпрыгиваю на своей кровати, пот охлаждает мой лоб. Середина ночи. На самом деле я в своей комнате обнимаю Мисс Маффин. Брюшной пресс Джека растворился в воздухе, а Кайла не мертва. По крайней мере, я на это надеюсь. Поднимаю руку, чтобы пощупать шею и поеживаюсь – это было так реально! Встаю и протираю её перекисью водорода для профилактики. Был Джек сном или нет, всё до чего он дотрагивается должно быть немедленно продезинфицировано, иначе я подхвачу его дерьмомладенческие бактерии.
На следующее утро в школе мне нужно было убедиться, что Кайла не умерла, потому что весь мой мир летит к чертям, и мне необходимо с ней об этом поговорить. Она стоит под деревом и болтает с Эйвери, но я должна быть вдвойне уверена, что подруга не мертва, поэтому медленно подкрадываюсь к ней и тычу её в задницу. Несколько раз.
– Айсис! Что ты делаешь?!
– Ох, слава богу, Кайла! Твоя потрясающая задница невредима! Стабильность мира во всем мире зависит от этой задницы!
– Свали отсюда, гадина, – насмешливо произносит Эйвери.
– Доброе утро, Эйвери-Бобейвери, – весело произношу я. – Как таблетки? Помогают?
Другая девочка, с которой она разговаривает, выглядит смущенной.
– Таблетки? Какие таблетки? У тебя есть таблетки, и ты мне их не дала, Эйв?
Эйвери настолько занята убиванием меня взглядом, что не останавливает, когда я тащу Кайлу к другому дереву.
– Айсис, ты в порядке?
– Кайла, как ты думаешь, Джек сексуальный?
Она визжит как умирающий поросенок, и я встряхиваю её. Любезно.
– Мне сегодня приснился кошмар, в котором я думала, что Джек сексуальный, а ты умерла.
– О-ох. Ну что ж. Я не мертва! Это хорошо, правда? – улыбается Кайла.
– Ох, Кайла, ты великолепная, сладкая, невероятно пушистая бабочка, но сейчас ты мне ничем не помогла, и в субботу в семь часов у тебя свидание с Джеком в Красном Папоротнике, я его организовала, а сейчас я должна идти.
Оставляю её химически воспламеняться и нахожу в офисе студенческого Совета Рена, который с чрезвычайным интересом заполняет бумажки. Он похоронил себя под кучей этой дряни. Я едва могу увидеть хохолок его торчащих светлых волос. Подхожу к кипам документов и раздвигаю их в обе стороны. Сотни бумаг падают с парты на пол. Бумаги дрейфуют в воздухе как снежинки. Толстые, скучнозадые снежинки. Рен поднимает глаза с шоковым выражением на лице.
– Что делаешь? – спрашиваю я.
– Разделяю финансирование для остальных клубов, – шепчет он, явно расстроенный. Ему на голову шлепается листок и сразу же уныло соскальзывает. На три секунды я становлюсь вежливой.
– Итак, сегодня ночью мне приснился кошмар, в котором Джек был сексуальным, а Кайла умерла.
– Мне... жаль это слышать?
– Ты разве не видишь?! Джек не может быть сексуальным! Я даже подсознательно не могу об этом думать, иначе война будет проиграна! Бесчисленные войска, которые живут в моем мозге, потеряют боевой дух, если заметят ядро потенциальной сексуальности в Джеке! Они запутаются! Он не может мне нравится. Ни на немного! А то всё развалится!
– Могу я предположить...
– И это даже не принимая во внимание мой таймер! – кричу я, наклоняясь и подбирая для него бумаги. – Целых три года, Рен! Три гребаных года я не была идиоткой! Я не могу... Я не могу всё испортить! Я никогда снова не стану идиоткой! Не стану! Мысли о сексе приводят к сексу, а секс приводит к любви! Или наоборот?
– Я уверен, что...
– Я не могу это сделать, Рен! – жалуюсь я. – Ты должен мне помочь! Если мне начнет нравиться Джек, и он это заметит, то застрелит меня, потому что:
а) между нами война;
б) я толстая уродливая корова.
Мой таймер перезагрузится, и я потеряю три года, а я пообещала себе, что не поступлю так снова, Рен, я пообещала!
Я ударяю стопкой бумаг по парте, мой голос дрожит.
– Что мне делать?
Он вздыхает.
– Послушай, Айсис, я точно не знаю, что происходит, но если всего одна мысль о том, что тебе кто-то понравится, пугает тебя до слёз, не думаю, что это хорошо для тебя. Тебе следует остановиться.
– Я пытаюсь! – кричу я, а затем хнычу. –
Рен вздыхает, встает и кладет свою руку на моё плечо.
– Это можно понять, ладно? Он красивый парень. Возможно, дело в этом. Может, он тебе нравится только из-за тела. Мы – тинэйджеры. Такой уровень либидо нормален для нас.
– О, Господи, ты употребил слова «либидо» и «тинэйджеры» в серьезном предложении! Ты что, восьмидесятилетний доктор философии?
– И, – строго произносит Рен, чтобы заглушить мой стон, – он тебя поцеловал.
– Это была шутка.
– Да, конечно...
– Это абсолютно ничего не значило.
– Да, но ты должна учесть, что даже если твой мозг осознает это, то тело нет. И... твое сердце тоже, может быть, сбито с толку.
– Пффффф, – фыркаю я. – Какое сердце? Эта та штука, от которой я избавилась три года назад? Когда я проверяла в последний раз, органы не могли функционировать вне тела. Пока не подключишь их к насосу. Но это пошло, и я определенно не поставила свое онемевшее маленькое сердце на насос, я выбросила его в окно, когда ехала в Уолгрин...
– Айсис! – Рен хватает меня за плечи, смотря не моргающим взглядом мне в глаза. – Послушай меня всего пять секунд!
Я ошеломленно затихаю. Рен, поняв, что подобное бывает только раз в жизни, быстро продолжает, пока есть такая возможность.
– Это нормально, что тебе кто-то нравится, – бормочет он. – Даже если всего лишь поверхностно. Ты не должна позволить тому, что вытворил мой кузен в прошлом, определить себя. Знаю, он, скорей всего, сделал что-то ужасное. Он раньше засовывал лягушек в микроволновку и смеялся над этим. Я знаю, какой он. Знаю, что он причинил тебе боль. Но если у тебя снова появляются к кому-то чувства, то это очень хорошо. Это значит, что ты исцеляешься. Ты должна позволить этому случиться.
– Мне не нравится Джек, – шепчу я. – Не нравится.
Рен обнимает меня. Я вырываюсь из его хватки и натягиваю свою самую яркую улыбку.
– Серьезно, не нравится! Проигнорируй всё, что я сказала, окей? Просто к Джеку очень весело приставать, знаешь? Я просто немного сбита с толку.
– Айсис...
– Что бы он ни сделал, должно быть, это было действительно очень плохим, если ты бледнеешь каждый раз, когда я упоминаю о нем, а Эйвери приходится посещать психиатра, да? Возможно, он такой же плохой, как Безымянный.
В мгновенье Рен замолкает, его рот закрыт, а кулаки сжаты.
– Плюс Эйвери всё время пила в боулинге, пока он был там. А ты взглянул на него лишь два раза. Да. Думаю, он сделал нечто действительно очень, очень ужасное, – я задумчиво потираю подбородок. – Это как-то связано с Софией, не так ли?
– Остановись!
– Он сделал с ней то же самое, что Безымянный со мной? Мне просто нужно спросить у нее и...
– Я сказал, остановись! – голос Рена такой тихий и мрачный, что я не могу не вздрогнуть. Он поправляет очки и смотрит на меня своими пронизывающими зелеными глазами. – Не прячься за тем, что он сделал лишь из-за моих слов, которые затронули слишком личную для тебя тему. Джек лучше Безымянного, клянусь. Просто требуется немного времени, чтобы увидеть это.
– Эйвери сказала, что он становится опасным, когда начинаешь узнавать его.
Рен вздыхает.
– Он опасен временами. Есть причина, по которой Джек держит людей на расстоянии вытянутой руки. Хантер кажется бессердечным, но он просто не хочет снова причинить кому-либо боль.
– Снова? Это значит... он причинил кому-то боль? Он причинил боль Софии?
Рен вздрагивает.
– Слушай, мне очень жаль, Айсис, но тебе нужно уйти. Я не могу говорить об этом прямо сейчас.
– Ты притворялся, что не знаешь Софию! Ты соврал мне!
– Уходи, пожалуйста. Сейчас.
Я бросаю на Рена испепеляющий взгляд, затем разворачиваюсь на каблуках и захлопываю за собой дверь. Вот тебе и помощь от Рена. Я сама по себе. Сама по себе, и ужасающая мысль, что, возможно, я не абсолютно ненавижу Джека Хантера, нависла над моей головой как гильотина. А тайна Софии становится всё глубже, что чрезвычайно раздражает. Я должна найти эту девушку, причем немедленно, если хочу получить хоть какие-то ответы.
Но должна ли я? Копание в прошлом Джека действительно поможет мне развеять появляющуюся симпатию? Конечно, поможет, о чем я говорю?! Он определенно причинил боль Софии. Если я узнаю, насколько сильно, смогу выбросить эту похотливую идею, касающуюся его привлекательности, из своего мозга. Идеальная тактика. А до тех пор, я сокрушу на эти идиотские чувства, которые возникают к нему, семь тонн брусков из свинца с выгравированным словом «НЕТ». Мне еще нужно выиграть войну, подготовиться к свиданию и, наконец, заставить высокомерного придурка извиниться перед моей единственной подругой.
Джек Хантер не сексуален.
Джек Хантер в моем дерьмовом списке навечно.
И чтобы он знал об этом, я крадусь в здание Земледелия, сгребаю в пластиковый пакет козлиного-и-куриного-и-бог-знает-какого-животного помета и бросаю свою добычу в лобовое стекло его машины. Всё разбрызгивается на новую любовную записку от Плакальщицы из драмкружка, засунутую под дворники. Я улыбаюсь про себя и убегаю, как только охрана кампуса начинает на меня кричать. В коридорах не так много людей, но я почти врезаюсь в мальчика-ножа, когда поворачиваю за угол.
– Привет, – говорю я, затаив дыхание. – Можно одолжить твою куртку?
– Э-э, – он смотрит вниз на зеленую куртку в военном стиле. – Конечно. Только будь осторожна. Это винтаж. Видишь эти дырки с темной ерундой вокруг? Это колотые раны из Вьетнама...
– Захватывающе. Спасибо! – Я хватаю её, надеваю и убегаю, когда слышу приближающиеся позади меня шаги. Стягиваю с запястья ленту для волос, завязываю волосы в пучок и закатываю джинсы. Первый человек, которого встречу за этим углом, должен поспособствовать мне, иначе я попадусь. Я должна притвориться, что говорю с ним уже целую вечность, и нужно отвернуться от охраны, чтобы они видели только мою спину. Поворачиваю налево и несусь по коридору, мое сердце поет, когда я вижу кого-то, кто спрятал свою голову в шкафчик. Хватаю этого человека за руку и захлопываю шкафчик.
– Быстро, – шиплю я. – Притворись, что мы уже давно разговариваем, а если подойдет охрана, отправь их в другом направлении.
– Почему я должна это сделать? – сердито смотрит Эйвери.
– Ну же, пожалуйста!
– Будешь должна.
– Замечательно! Конечно! Люблю быть обязанной дьяволу!
Из-за угла выскакивает охрана, и Эйвери повышает голос.
– И я сказала ему не звонить мне больше, но он проигнорировал это, понимаешь? Как бы то ни было, что у тебя сейчас матанализ или английский?
– Куда побежала девчонка? – пыхтит лысеющий офицер. Я натягиваю куртку чуть выше подбородка. Эйвери осматривает его сверху вниз и указывает большим пальцем за свое плечо.
– Спасибо, – сопит другой офицер. Они следуют дальше по коридору, раскачивая большими животами. Когда они уходят, Эйвери усмехается.
– Думаешь, они в состоянии запомнить, как выглядит девочка с фиолетовыми прядями в волосах. Идиоты.
– Точно, итак, что я тебе должна? Давай уже покончим с Шелоб24.
– Ты сравниваешь меня с гигантским пауком?
Когда я киваю, она выглядит немного впечатленной, а затем внезапно показывает на меня.
– Ты поможешь мне пробраться в дом Джека сегодня после школы.
– Ничего себе, мм... Обычно я на сто процентов против уголовных ограблений и у меня сейчас критический момент в отношении него, так...
– Вау, еще бы. Мне без разницы. Мне позвать этих толстозадых обратно? Эй, мальчики! Юху! У меня здесь кое-кто есть...
– Ладно! – шиплю я, сжимая её запястье рукой. – Просто скажи мне, что делать.
– Встретимся на парковке после школы. Ты поведешь. У тебя есть какие-нибудь внеклассные занятия?
– Да...
– Да что я говорю, конечно, есть, ты же уродина. Возьми с этих занятий какое-нибудь незаконченное домашнее задание.
Вот такая история о том, как Сатана нанял меня на работу вором-домушником.
***
Дом Джека фантастический и огромный. Дорожка из гравия круговым движением разделяет зеленую лужайку на две части. Вокруг дома теснятся кусты роз, массивные лилии и яблочные деревья. Кормушка для колибри с сахарным соком светится красным, а вокруг нее порхают крохотные птички, потягивающие нектар. Садовник аккуратно поливает розы, его голова с кудрявыми волосами подпрыгивает вверх-вниз, когда он кивает каждому цветку, удовлетворенный тем, как хорошо они растут. Я паркую машину через улицу, как говорит мне Эйвери. Она обхватывает мое лицо руками с двух сторон и заставляет смотреть на нее.
– Сосредоточься, толстушка.
– Аха, в тысячу раз сосредоточеннее, – пищу я.
– Ты – партнер Джека по проекту для внеклассной биологии. И принесла материал, чтобы поработать с ним. Сейчас его там нет, я это точно знаю, потому что он навещает Софию. Его мама омерзительно мила. Она без проблем тебя впустит. Попросись в ванную. Поднимись наверх и войди во вторую дверь справа.
– Меня сейчас стошнит.
– Потерпи, пока не выйдешь из дома! – резко говорит Эйвери и отпускает мое лицо. – Это всего лишь мама Джека и его комната. Это не он. Я продолжу наблюдать. Если Хантер приедет домой раньше, я напишу тебе сообщение, поэтому поставь телефон на беззвучный режим и вали оттуда, как только почувствуешь, что он рядом. Если Джек поймает тебя, пока ты шпионишь... – Эйвери вздрагивает. – То, что он сделал с фотографией твоей задницы, будет выглядеть мило по сравнению с этим. Ясно?
– Ясно! – я отдаю честь.
– Что тебе надо найти? – спрашивает она меня.
– Шкатулку из-под сигар с письмами.
– Какое письмо ты возьмешь?
– Самое последнее.
– И что ты сделаешь, когда возьмешь его?
– Свалю на фиг из дома и, безусловно, ни за что не открою это письмо даже на сантиметр.
– Правильно. Сделай это и мы в расчете, слышишь? Я не говорю о твоем воровстве, а ты не говоришь о моих визитах к психиатру.
– Всё это, конечно, звучит фантастически и всё такое, но ты не учла одну маленькую проблемку:
Хмурый взгляд Эйвери углубляется. Она собирает свои рыжие волосы и забирает их в небрежный хвостик.
– Меня это не заботит, – наконец произносит она.
– А меня очень даже заботит!
– Я не собираюсь рисковать, вызывая его гнев. А ты уже это сделала своей глупой войной, в которой вы двое участвуете, понятно? Мне нужно знать, что написано в письме, понимаешь? Если я не выясню...
Эйвери зажмуривает свои кукольные глаза.
– София больше со мной не разговаривает и не позволяет с ней увидеться. Это моя вина. То, что тогда случилось, было моей ошибкой, и Джек воспользовался этим, ясно? Но она обвиняет меня. И она права – я действительно заслуживаю обвинения. Я была глупым, подлым ребенком и сделала то, о чем жалею. Я годами работала над извинениями. Годами, толстушка. Пять гребаных лет выработки мужества, чтобы попросить прощения. Но если я не узнаю, что в письме, у меня никогда не будет шанса это сделать.
Я внимательно наблюдаю за её лицом. Она не врет. На этот раз оно выражает нечто иное, помимо отвращения – боль. В ней сражается огромный поток эмоций, который чертовски ранит. Я очень хорошо знаю это чувство.
Я выхожу из машины и закрываю за собой дверь.
Ворота к дому Хантеров пугают. Кованные железные изгибы с причудливыми завитушками, свежевыкрашенными в белый цвет. Они открыты. Я шагаю по подъездной дороге и улыбаюсь садовнику, который коснулся своей шляпы, приветствуя меня. Поднимаюсь по ступенькам и звоню в дверь, мне открывает женщина в канареечно-желтом сарафане. Она настолько красива, что примерно на пять секунд я лишаюсь дара речи. У нее мягкие, золотисто-коричневые волосы, которые коротко подстрижены. Ей около сорока. У этой женщины просто ослепительная улыбка и нежная кожа цвета слоновой кости. В одной руке она держит стакан с грязной водой, а в другой капающую кисть. Её глаза такие же миндалевидные, пронзающие, голубые, словно ледяное озеро, как и у Джека. Но в отличие от скучающего взгляда Джека, её выражает радость.
– Привет! Чем могу помочь? – лучезарно улыбается она, выплескивая немного воды, пока пытается удержать открытую дверь одной ногой. На ней носки в разноцветную в полоску, и это, каким-то образом, заставляет меня расслабиться.
– Ммм, здравствуйте, миссис Хантер? Я партнер Джека по биологии, Айсис Блейк. Мы вместе выполняем лабораторную, и сегодня собирались поработать над проектом, – я размахиваю бумагами. Её лицо вытягивается.
– Ох, дерьмо собачье! Я… я имею в виду, черт! – быстро исправляет она себя. – Знаешь что? Джек недавно ушел, но скоро вернется. Почему бы тебе не зайти и не выпить чаю? Или ты предпочитаешь кофе? Я могу приготовить кофе, только предупреждаю, что на вкус он будет как задница и выглядеть как жопа. Я имею в виду, попа.
Женщина изо всех сил пытается удержать дверь открытой, и я помогаю ей. Она улыбается мне.
– Спасибо. Заходи, будешь гостем!
Я не могу сдержать свист, который слетает с моих губ, когда вижу фойе. Огромные лестничный пролет ведет наверх, богатые и красные ковры, наверное, турецкие, ммм, не индюшачьи25, а из страны, потому что индюки не умеют делать ковры, паркетные полы и огромные французские окна, пропускающие свет. Везде пахнет лавандой и, о-о, это фотография Джека в подгузнике? Господи, он выглядит как маленький толстый Будда...
– Он похож на толстого монаха, – говорит миссис Хантер, нависая над моим плечом.
– Я… я только что об этом подумала! – говорю я. – Как Будда, ну или кто-то в этом роде!
– Я давала ему много ужасных прозвищ, – вздыхает она. – Конечно, он был слишком мал, чтобы их понять, а я так хотела спать из-за его постоянного плача. Я была готова задушить кого-нибудь, так что вместо совершения убийства угрожала ему приторно-сладким голосом, а мальчик только улыбался и ворковал со мной. Знаю, я ужасная мать. Может, поэтому он стал таким…
– Странным? – предлагаю я.
– Ох, определенно странным, – её глаза сверкают, пока она ведет меня в просторную светлую кухню. – Он был таким счастливым ребенком. Но сейчас я за него переживаю. Он в большинстве случаев грустный, – она качает головой, как будто пытается очистить её, и наполняет чайник водой. – Мятный чай подойдет?
– Да. – Я устраиваюсь на барный стул. – То есть, я не хочу навязываться вам, вы, казалось, были заняты...
Миссис Хантер смеется.
– Занята? Не хочу хвастаться, но я могу себе позволить ничем не заниматься, никогда. Хотя, должна признать, иногда скучаю по офису.
Она опускает кисть в воду и ставит стакан, именно тогда я замечаю в комнате холст, расположенный напротив окон. Краски размазаны по поддону, дюжины кисточек стоят здесь и там в стаканах с наполовину грязной водой. Сама картина довольно милая. На ней изображена какая-то лошадь. Миссис Хантер бросается к ней и отворачивает холст.
– Ох, нет, нет, нет! Она еще не закончена! Ты не можешь смотреть.
– Точно, извините.
– Нет, ты меня прости. Это всё моя… особенность, я начинаю нервничать, когда люди видят мои незавершенные работы. Не то, чтобы законченной она будет выглядеть лучше, но всё же…
– Всё же эта была прекрасной.
Она вспыхивает.
– Спасибо. Я начала брать уроки несколько месяцев назад. Мне нравились занятия, но я бросила их, потому что учительница хотела, чтобы я рисовала уродливые, бездушные пейзажи акварелью. Никаких чувств! Никакой страсти!
– В лошадях тонны страсти. Семнадцать тонн страсти.
– Точно! – она хлопает в ладоши. – Ты понимаешь. Намного веселее рисовать их, чем кучу скучных деревьев.
На кухню мчится крошечный крутящийся дервиш – сумасшествие семейства псовых, мягко лая на меня и виляя хвостом. Собака черная как смоль, с любопытными глазами-пуговками и влажным носиком, которым она трется о мою лодыжку в попытке либо оценить, сколько времени у него займет прогрызть мою Ахиллесову пяту, либо распознать, скольких собак я встретила на улице за последние семнадцать лет своей жизни.
– Дарт! Лежать! – резко говорит миссис Хантер. Собака послушно крутит задницей и прыгает на барный стул рядом со мной. Миссис Хантер хватает кухонное полотенце и хлещет пса, он спрыгивает и возмущенно лает, прежде чем беспричинно начать нарезать круги по кухне.
– Он такой милый, – говорю я. – Его зовут Дарт?
– Сокращение от Дарт Вейдер. Я имею в виду, он весь черный, и я только посмотрела «Возвращение Джедая», тогда был смысл его так назвать!
– Это лучше, чем Флаффи.
– Точно! – улыбается она. – Он метис. Наполовину Йоркширский терьер, наполовину бурундук с повышенным уровнем сахара.
Чайник свистит, и миссис Хантер наливает две чашки чая и пододвигает одну ко мне.
– Ваша кухня потрясающая. Да собственно как и весь дом, – говорю я, пробуя чай. Она делает глоток и улыбается.
– Думаешь? По правде говоря, я не часто пользуюсь кухней. В основном готовит Джек. У меня постоянно всё подгорает, и везде остаются пятна. Это его очень злит.
Мы вместе смеемся, и я пытаюсь представить перекошенное, разгневанное лицо Джека, когда он стирает пятна с барной стойки. Я просто сгораю от нетерпения задать ей кучу вопросов о Джеке. Вот она, женщина, которая вынашивала его девять месяцев и уже более шестнадцати лет мирится с его дерьмом. Держу пари, она знает о нем всё: как часто он писался, чего он боялся, когда был ребенком, какие глупые костюмы она заставляла его одевать на Хэллоуин. Возможно, она также знает о Софии. Мои пальцы крепче охватывают чашку. Заткнитесь, рефлексы! Не время выкидывать номера. Держите внутри эти распутные желания к познанию, где она их не увидит.
– Итак, вы с Джеком друзья? – миссис Хантер прочищает горло. Дарт Вейдер, наконец, утомленный от героической работы, падает рядом с её ногами.
– Ах... ха-ха-ха, – улыбаюсь я. – Не совсем.
Она сочувственно кивает.
– Понимаю. С ним действительно трудно поладить, он очень замкнутый и иногда немного раздражительный. Джек не всегда был таким, но, учась в средней школе, он начал меняться. Думаю, гормоны. И без отца...
Она замолкает, всматриваясь ненадолго в пустоту поверх моего плеча. Затем качает головой и вздыхает.
– Прости. Я слишком много болтаю.
– Нет, все хорошо, – торопливо отвечаю я. – То есть, не хорошо, что у него нет отца или что ваш муж умер, я имела в виду, ух, дерьмо!
– Все в порядке, – посмеивается она. – Не нужно быть со мной осторожной. Я скучаю по Оливеру, бог знает насколько сильно. Но спустя семнадцать лет я могу произнести его имя без срывов. Это улучшение, ведь так?
– Определенно, – киваю я. – У меня... у меня тоже было такое, ммм, срывы. И теперь я не могу произнести имя одного человека.
– Ох, дорогая, мне так жаль. Какой идиотский мальчик смог целенаправленно разбить твое прелестное сердце? Тот, кто определенно тебя не заслуживает, вот кто.
Я натягиваю рукава ниже и выдавливаю небольшую улыбку. Прелестное. Она произнесла это так небрежно, будто это правда. Но это не так. Конечно, не так.
– Мне нужно воспользоваться туалетом, – начинаю я. – Вы не скажете...
– Ох! Конечно, – она встает со стула и указывает рукой. – Прямо по коридору, через гостиную и налево.
– Спасибо.
– Когда вернешься, давай откроем эту упаковку «Милано»! Тебе ведь нравится печенье, верно?
– Никогда не хочу встретить человека, которому оно не нравится!
Женщина улыбается, и я пускаюсь рысью по коридору, специально топая громко, чтобы она подумала, будто я пошла дальше в том же направлении. Поднимаюсь по лестнице так тихо, как только могу и приоткрываю вторую дверь справа настолько, чтобы моя толстая задница смогла в нее пролезть.
Комната Джека полутемная. Стены выкрашены в темно-синий цвет, на огромных окнах висят темно-синие занавески. Ковер черный, аккуратно заправленная королевского размера кровать имеет тот же оттенок, что и шторы. Но для меня странным является не синий цвет, а то, что в комнате очень чисто. Нигде не валяется грязное белье. Его рабочий стол аккуратно организован, все карандаши в специальной подставке. Книги на полке расставлены не в алфавитном порядке, но там тонны впечатляющей литературы: классика, несколько японских комиксов манга и небольшая секция книг с завернутыми в бумажные пакеты обложками. Я снимаю с одной покрытие и хихикаю. Любовный роман. У него есть маленькая секция, посвященная этому жанру, и, вероятно, он надел на них лжеобложки, чтобы не увидела мама. Должно быть, это любимые книги Софии. В углу стоят телевизор, Плэйстейшен 4 и Иксбокс. На кровати лежит лэптоп, как будто Джек закрыл его перед тем, как уйти.
И повсюду его запах.
Это запах сна, учебы и чтения, клеток эпителия и помятой одежды, запах парня-тинэйджера и в то же время странного, чистого парня, который моется определенным мылом и пользуется определенным одеколоном, сделанным из мяты и меда, который заглушает его пот. Я даже не знаю, одеколон ли это. Может быть, это его естественный запах. Но он везде, и это опьяняет. Мои руки с каждым вдохом всё сильнее и сильнее потеют. Этот аромат играет с моими нервами. Кажется, что в любую секунду я повернусь, и он будет стоять там, сердито смотря и планируя мою неминуемую гибель.
Интересно, знает ли его мама, где он работает? И почему он вообще должен работать эскортом, когда его мама настолько богата? В этом нет смысла. Даже если бы Джек хотел иметь свои собственные сбережения, что я, между прочим, уважаю, он мог бы найти нормальную работу на полставки как все остальные. Ему не стоило обращаться напрямую в эскорт. Да с такой внешностью, его любой бы нанял. Он мог быть моделью! Он мог быть актером! Пфф, Да он мог бы продавать куриные крылышки и купаться в деньгах, потому что дамы толпились бы у его стойки каждый день только для того, чтобы увидеть его лицо. Так почему эскорт?
Я засовываю замешательство в небольшой-перерыв-но-я-обязательно-выясню-это-позже угол своего мозга. Ты невероятно рискуешь, Айсис! Ты задаешь слишком много вопросов «почему», пока находишься в сердце вражеской территории, а за это людей расстреливают. Ты генерал! Война полностью зависит от тебя! Если тебя схватят, всё закончится!
Я решительно сжимаю кулаки и осматриваю комнату. Эйвери сказала, что шкатулка будет на видном месте, но я до сих пор ничего не нашла. Спасибо, Эйв. Это действительно чрезвычайно полезный совет. Проверяю под кроватью, в ящиках стола, в шкафу. Ничего. У меня осталось мало времени. Если я быстро не вернусь вниз, то миссис Хантер начнет волноваться и пойдет меня искать. Осталось только одно место – его комод. Открываю ящики и перерываю их все. Кроме ящика с нижним бельем. Эти вещи могут катиться прямо в ад. По крайней мере, его одежда не идеально сложена, так как, откровенно говоря, мысль о том, что владелец этой комнаты серийный убийца не требует дополнительных доказательств, чтобы считаться фактом.
И тогда я нахожу её. За стопкой футболок припрятана твердая деревянная шкатулка. Достаю её, и из шкатулки для Кубинских сигар с замысловатой резьбой доносится сладкий запах табака. Эта шкатулка принадлежала его отцу, так сказала Эйвери. Мне становится интересно, откуда она так много знает о Джеке, если они совсем не разговаривают. Они определенно знали друг друга в прошлом, но насколько хорошо? Вероятно, очень хорошо.
Что бы он ни сделал, это невозможно простить, если Эйвери и Рен сейчас так боятся его.
Я прокручиваю эту мысль в миллионный раз и открываю шкатулку. Внутри находится стопка аккуратно упорядоченных писем, все они на одинаковой розовой бумаге с облачками по краям. Беру самое верхнее, приоткрываю немного, чтобы проверить дату и убедиться, что оно последнее. Так и есть. Прячу шкатулку обратно за футболки и мешкаю, прежде чем закрыть ящик. Кто в наши дни и в нашем возрасте пишет письма? Это так старомодно и, ох, ненавижу это признавать, романтично. Наконец, в моих руках что-то от Софии. Призрачная, загадочная София прямо здесь, ждет, когда я прочитаю её слова. Так легко удовлетворить свое любопытство, необходимо всего лишь немного приоткрыть письмо. Только одно предложение. Одно предложение еще никого не убивало. Ну, кроме того случая, если в нем судьба тысяч лет человеческого существования, но черта лысого меня это остановит.
Почерк с завитушками, элегантный и очень девчачий.
Она действительно больна. Но кажется такой веселой и милой. Эта девушка уже мне нравится. И Джек на карнавале? Могу представить себе интенсивность его взгляда, когда кто-то предложил бы ему сахарную вату или затащил бы его на кольцебросс. На колесе обозрения? Я усмехаюсь. Джек бы всё время скучал. Срал он на все такие гулянья. Но всё же, кажется, Софии он действительно нравится. Она что-то в нем нашла.
Я усердно жую нижнюю губу. Работа? Поэтому... поэтому он работает в эскорте? Чтобы оплатить её больничные счета? Её родители не могут их оплатить? У нее вообще есть родители?
Мое сердце танцует в груди джигу. Она говорит обо мне!
Я закрываю письмо и вздрагиваю. Прочитав его сейчас, я чувствую, что вторглась в какие-то сокровенные границы. Я должна вернуться вниз и уйти. Держа это письмо в руках, я остро ощущаю боль вины в своем животе с каждой проходящей секундой.
Я разворачиваюсь и врезаюсь в чью-то крепкую грудь. Ледяные голубые глаза пылают самым холодным огнем, который я когда-либо видела, лицо, которому они принадлежат, выражает мрак и гнев.
Я взвизгиваю и прикрываюсь рукой.
– Оставь для моей мамы сие прекрасное тело...
-10-
Я абсолютно уверенна в двух вещах:
1. Я не выберусь из этого дома живой. У меня есть все основания верить в это. Преимущественно потому, что Джек Хантер уже больше пятнадцати минут держит в руках тесак.
2. От меня пахнет собачьим дерьмом. Возможно потому, что, когда Джек отвел на меня на кухню и усадил стул, Дарт Вейдер на меня нагадил. Но не раньше, чем я привязала ленточку к его хвосту. Так что, теперь невоспитанный лорд ситхов преследует свой хвост в бесконечных кругах по коридору. Я хихикаю.
Джек не произнес ни слова, с тех пор, как поймал меня в своей комнате. Он незамедлительно вырвал письмо из моих рук, схватил за запястья и притащил сюда, приказав не двигаться и не разговаривать. Чувствуя себя адски виноватой, я не двигаюсь, просто наблюдаю, как он ковыряется на кухне холодными, размеренными, аккуратными движениями.
Джек нарезает грибы и спаржу с натренированной легкостью. Он уже нарезал немного говядины и обжарил её на восхитительно пахнущем сладком соевом соусе. Он добавляет к мясу овощи и начинает рубить бобовые ростки и красный болгарский перец. Когда Джек поворачивается спиной, я хватаю кусочек перца и грызу его, затем корчу рожицу и кладу обратно. Джек рассеянно берет тот же кусочек, не зная, что я его уже попробовала, и откусывает с той же стороны, задумчиво жуя, словно оценивая вкус.
– Фу, гадость! – говорю я. – Теперь твои и мои бактерии вступили в половую связь и делают маленьких деток-бактерий!
Он свирепо смотрит на меня. Я взвешиваю все «за» и «против» моей преждевременной кончины и затыкаюсь.
– Джек, ты хочешь жасминовый рис или обычный белый? – голос миссис Хантер прорывается сквозь напряженность на кухне, когда она входит с двумя пакетами риса по одному в каждой руке. Она замечает меня и улыбается. – Ох! Привет, Айсис. Присоединишься к нам за ланчем?
Я бросаю взгляд на Джека, который холодно игнорирует меня и выбирает упаковку жасминового риса.
– Ммм, да? При условии, что после меня не затащат обратно и не пристрелят?
Миссис Хантер смеется и устраивается рядом со мной, а Джек просто закидывает рис в рисоварку на стойке.
– Как София? – спрашивает она сына.
– Хорошо, – говорит он кратко. – Они уже украсили всё к Хэллоуину.
– Ты должен приготовить ей тот тыквенный пудинг, который делал в прошлом году. Он бы ей очень понравился.
Рука Джека застывает, когда он переворачивает жаркое. Это короткая остановка, и он продолжает, когда мясо начинает подгорать.
– Она не может есть.
– Ох, нет, снова проблемы с желудком, – вздыхает миссис Хантер. – Мне так жаль, дорогой.
– Всё в порядке. Она поправится, – убежденно произносит Джек. Миссис Хантер смотрит на меня.
– Джек и София с самого детства дружили. Она очень милая девочка, но прикована к больничной кровати. Какое-то генетическое неврологическое нарушение. Так печально.
– Она в порядке, – холодно настаивает Джек. – И тебе не нужно ничего рассказывать этой девчонке. Она и так уже знает.
Миссис Хантер удивленно смотрит на меня.
– Ты знаешь, Айсис? Джек держал всё в такой секретности, что я сама узнала об этом всего лишь несколько лет назад. Я удивлена, что он рассказал тебе.
– Я не рассказал. Она засунула свой нос в чужие дела.
Меня окатывает волной стыда, горячей и красной, но я отталкиваю её.
– Извини за то, что выискиваю твои слабости, когда ты выставил мои на обозрение всей школы, – шиплю я.
– Быть толстухой – не слабость, – огрызается он. – И мы оба это знаем. Ты опровергла это на следующий же день своим дрянным нарядом. И я никогда не просил Эванса сделать это. Он зашел слишком далеко. Я не ожидал, что он сделает что-то настолько серьезное, и уж точно не ожидал, что ты прокрадешься в мой дом, пытаясь получить рычаги воздействия.
– Ты была толстой? – у Миссис Хантер открывается рот от удивления. – Держу пари, тогда ты была такой же привлекательной, как и сейчас.
Её комплимент избавляет меня от гнева, но ненадолго.
– Прости, что пытаюсь защитить себя, когда ты загоняешь меня в угол, осел!
Миссис Хантер наблюдает, как мы огрызаемся друг на друга, её голова двигается назад и вперед, словно она наблюдает за игрой в пинг-понг. С мечами. А вместо мячика – пылающий метеор. Дарт Вейдер, услышав наш повышенный тон, вбегает и начинает лаять.
– Я никогда тебя никуда не загонял. Это сделал Эванс, – огрызается Джек.
– Это наша война. Возьми хоть немного ответственности за свои гребаные действия!
– То есть, ты решила, что нормально прийти в мой дом, – голос Джека моментально повышается. – Рыться в моих вещах и читать мои личные письма? Ты искала способ причинить мне боль. Но ты навредишь не только мне, не так ли? Ты пойдешь к Софии и тоже сделаешь ей больно, просто чтобы отомстить мне.
Я вздрагиваю.
– Я бы не стала...
– Стала бы. Ты безжалостная, безумная и упрямая. И сделаешь всё, чтобы причинить мне боль, потому что ты меня ненавидишь. Ты так сильно меня ненавидишь, что объявила мне небольшую войну.
– Ты первый объявил!
– Ты возненавидела меня в ту же секунду, как увидела, и я могу лишь предположить, что причина в том, что я напоминаю того, кто причинил боль тебе.
– Джек! – Миссис Хантер выглядит шокированной. – Ты говоришь ужасные вещи!
– Он говорил тебе, что ты толстая? – хладнокровно спрашивает Джек. Я молчу, но он продолжает давить. – Уилл говорил, что ты толстая?
– Заткнись! – рычу я, раздражающая тошнота заползает в мой живот.
– Нет, – говорит тихо Джек, будто сам себе. – Это должно быть чем-то большим. Он называл тебя тупой? Чопорной? Уродливой?
– Я сказала, заткнись, черт побери!
– Джек, не думаю, что ты должен... – миссис Хантер замолкает. Джек снимает с плиты жаркое и поворачивается, прислоняясь к духовке и смотря на меня с острым, холодным гневом в глазах. Но что-то за этими осколками льда внезапно смягчается. В них проглядывается печальная теплота, глубоко и надежно захороненная.
– Он ударил тебя?
– Джек, это вряд ли... – начинает миссис Хантер. Я встаю так быстро, что барный стул скрипит и опрокидывается.
– Я убью тебя, – стискиваю я зубы.
– Ты поэтому меня ненавидишь? Потому что думаешь, что я похож на него?
– Заткнись, черт возьми!
Голос Джека становится еще мягче.
– Он изнасиловал тебя?
– Джек! – резко произносит миссис Хантер. Лай Дарт Вейдера становится пронзительным.
– Клянусь, – произношу я сквозь зубы, до крови впиваясь ими в губы. – Я, на хрен, убью тебя, если не прекратишь разговаривать.
– Ты поэтому всех ненавидишь? Потому что он настолько сильно причинил тебе боль? Потому что ты доверяла ему, а он взял и сжег твое доверие в огне?
– Джек Адам Хантер, я хочу, чтобы ты сейчас же остановился...
Джек нервно улыбается.
– Вот что ты получаешь, доверяя кому-то. Тебе стоило это знать.
Я бросаюсь к нему, но слишком медленно. Раздается звук пощечины, и голова Джека опрокидывается в сторону. Тишина в кухне весит килограммы, тонны. Дарт Вейдер поскуливает и затихает. Шипение рисоварки – единственный звук, который раздается. Миссис Хантер опускает руку, её лицо искажено от ярости и сожаления.
– Ты не будешь, – её голос медленный и осторожный, – снова разговаривать с Айсис, пока она сегодня здесь. Тебе понятно?
Глаза Джека вспыхивают от шока и замешательства. Но он быстро берет себя в руки и выходит из кухни, не произнеся ни слова и не взглянув на меня. Когда он ушел, миссис Хантер поворачивается ко мне.
– Мне очень жаль, Айсис. Он... Я не оправдываю его, но он просто не осознает, когда неисправимо причиняет людям боль.
– Я в порядке, – справляюсь я.
– Дорогая, – мягко говорит миссис Хантер. – Ты не в порядке. Ты плачешь.
Я поднимаю руку, чтобы коснуться лица. Оно влажное и холодное.
Миссис Хантер успокаивает меня объятиями, когда я пошатываюсь. Каждый дюйм моего тела дрожит, и я задыхаюсь от рыданий в её руках.
***
Миссис Хантер держит меня, пока я не успокаиваюсь, а затем настаивает, чтобы я выпила чашку мятного чая. Он сладкий и теплый и открывает мои забитые грустью легкие. Я благодарю её. Она не говорит о том, что произошло и не задает никаких вопросов. Просто вместе со мной пьет чай.
Джек не спускается.
Я ухожу, поблагодарив её и извинившись за ланч. Эйвери сидит в машине и всё еще ждет меня, что-то печатая в своем телефоне. Она раздраженно смотрит на меня.
– Почему так долго? Принесла его?
– Он поймал меня.
– Он ЧТО? – шипит Эйвери. – Но... но я даже не видела, как подъезжала его машина.
Я указываю большим пальцем позади себя. Эйвери оборачивается, и её глаза расширяются, когда она видит черный седан, припаркованный почти за квартал позади нее.
– Он увидел мою машину, – говорю я.
– Почему его лобовое стекло в каких-то коричневых разводах?
Из моего рта вырывается единственный смешок, но быстро исчезает. Эйвери выглядит растерянной, а затем качает головой.
– Что там произошло? Ты выглядишь мрачно.
– Не хочу об этом говорить, – произношу я спокойно и завожу машину. Должно быть, Эйвери заметила мои красные глаза или сопливый нос, или то как я двигаюсь, словно из меня высосали энергию, потому что она не заставляет меня остаться или вернуться, чтобы достать письмо. Думаю, даже у безжалостных популярных девочек есть сердце. Магистраль мелькает за окном, пока я везу её домой.
– Я прочла письмо, – говорю я инертно. Глаза Эйвери вспыхивают.
– Что-нибудь... она писала что-нибудь о хирургическом вмешательстве?
– Нет.
Эйвери выдыхает, и за одно дыханье её покидает нечто беспокойное и тяжелое.
– Неврология, верно? – спрашиваю я.
– Да. Не было никаких симптомов пока...
Эйвери зажмуривает глаза.
– Неважно. Просто забудь об этом.
– Что он сделал, Эйвери? Ради Христа, что, черт побери, он сделал?! Почему вы с Реном так его боитесь?! Он просто парень. Тинэйджер.
Эйвери поднимает на меня глаза, в них что-то тяжелое и непостижимое.
– Нет, толстушка. Он не просто парень-тинэйджер. Я знакома с тинэйджерами. Джек не один из них. Может, он выглядит как подросток, и, возможно, так написано в его свидетельстве о рождении, но он старше. Ты это чувствуешь, не так ли? Даже ты не можешь быть настолько тупой.
– Чувствую что?
– Его отличие.
Она смотрит в окно, я съезжаю с магистрали и поворачиваю на съезд. Мимо проносятся деревья, в её глазах отражается зелень, когда она начинает говорить.
– Он не похож на остальных. И никогда не будет.
Конечно, он не похож на всех остальных – он выглядит как модель «Американ Игл» в глянцевом журнале. У него нет сердца. Ну, или, по крайней мере, нет сердца для всех, чье имя не начинается на «Соф» и не заканчивается на «ия». Конечно, он отличается от нас – Джек Ледяной Принц.
Эйвери расстроенно кидает свой телефон в сумочку.
– Черт.
– Что?
– Не могу дозвониться до Кайлы.
– Возможно, она занята, размазыванием грязи по своему лицу и укладыванием кусочков огурчика на глаза, ну, или чем-то в этом роде, что вы, привлекательные девочки, делаете, прихорашиваясь. У нее завтра вечером свидание.
– Что? С кем? Лучше бы это, на хрен, был Рен.
– Рен? Почему?
Эйвери пытается сыграть безразличие.
– Н-нет причины. Это Рен, так?
– Нет. Это Джек.
– Я же говорила ей – Рен! – рычит Эйвери. – Рен, Рен, Рен, а потом, после Рена, она может снова бесполезно преследовать Джека и делать всё, что хочет.
– О чем ты говоришь?
Эйвери бросает на меня взгляд.
– Ты видела, как они вели себя в боулинге. Даже Джек заметил. Вне школы, где она не популярна, а он не мужлан, они прекрасно ладят. Рен всегда был в нее влюблен.
И тогда меня осеняет.
– Ты используешь Кайлу! – огрызаюсь я. – О, мой бог, ты используешь её, чтобы добиться финансирования путешествия в горы для своего французского клуба! Ты используешь свою подругу!
– Это не только для меня, ясно? – Эйвери сердито просверливает своим взглядом дырку в моем лобовом стекле. – Кайла поедет. И София. Это мой единственный шанс, понятно? Последний шанс, чтобы... чтобы загладить свою вину. Может, операция будет и не сейчас, но в ближайшее время. Джек сказал мне.
– Это не оправдывает тот факт, что ты заставляешь Кайлу флиртовать с парнем, который ей не нравится, чтобы добиться своих целей...
– Он сказал тебе? – Эйвери перебивает меня. – Джек сказал тебе, сколько осталось Софии?
Я тяжело сглатываю, и на этот раз мой прославленный в качестве мотора рот затихает. Закончилось топливо. Закончились слова.
Эйвери смотрит в окно на мелькающий лес.
– Франция. Когда были детьми, мы притворялись, что живем во Франции. Принцессы. Так мы играли на её заднем дворе. Принцессы Франции. И у нее была книга, я уверена, что до сих пор есть. Мы вместе её сделали. Может быть, она сожгла её. Альбом с картинками вещей, которые мы хотели сделать, когда вырастем. Там полно французской фигни. Она начала учить французский прямо перед...
Она замолкает, когда я заезжаю на её подъездную дорожку.
– Эйвери, ты можешь мне, пожалуйста, пожалуйста, рассказать, что случилось с тобой, Софией, Джеком и Реном в средней школе? Пожалуйста?
Зеленые глаза Эйвери вспыхивают, когда она смотрит на меня, словно оценивает.
– Ты как он, знаешь.
– Скажи что?
– Ты как он, – повторяет она. – Как Джек. Ты другая. Люди это чувствуют. Наверное, поэтому вы двое и не в ладах. Вы похожи. Как два магнита, отталкивающие друг друга.
– Эйвери, что случилось...
– В то время мне нравился Джек. Я была как Кайла – одержимая. София и Джек... всем было очевидно, что они влюблены. И предназначены друг для друга. А я… я не могла это выдержать. Поэтому все и устроила. Я подкупила каких-то плохо зарабатывающих парней, которые передвигали ящики на мамином складе морского торгового флота. Портовых рабочих. Огромных идиотов, которым лишь бы пойти напиться. Я подкупила их. Я сделала это. Я была глупым ребенком и сделала это, а теперь расплачиваюсь за это. Каждый божий день.
Мой живот сжимается. Но прежде, чем он свернулся в узел, Эйвери открывает дверь машины и выходит. Она уходит к себе домой. От меня. От правды.
Когда приезжаю домой, быстро готовлю простые сэндвичи с ветчиной. Отношу один маме, которая читает в гостиной, она улыбается мне и обнимает.
– Ты сегодня выглядишь такой грустной, солнышко. Ты в порядке?
Я выдавливаю улыбку, но сегодня она получается хрупкой. За ней нет уверенности. За ней ничего не скрывается – только пустая ложь и боль.
– Я в порядке.
– Новая школа, всё это новое домашнее задание, новые друзья. И сверху всего этого я! У твоей тети всё было не так напряженно. Ты, должно быть, истощена.
Я пылко качаю головой.
– Я счастлива быть здесь. Честно. Я просто рада, что могу быть здесь и помогать тебе.
Она встает и целует меня в голову, бормоча в мои волосы.
– Мне так повезло с тобой.
Когда я собираюсь подняться наверх, мама окликает меня.
– Я сегодня снова видела эту девочку. Ту, с рыжими волосами. Я, наконец, вспомнила, где её видела. Она ходит в мою клинику. Я стояла за ней в очереди к администратору. Ей прописали то же лекарство, что и мне.
– От...?
– Депрессии.
Она произносит слова мягко и деликатно, но это гораздо лучше, чем было раньше, когда она притворялась, что с ней всё в порядке и ей не нужны лекарства.
– Она ходит в мою школу, – говорю я.
– Знаю. Она слишком молода, чтобы принимать лекарства. Это ужасно.
– Я пойду наверх и закончу свои заявления.
– Хорошо, дорогая. Удачи! Срази их наповал.
Я убегаю в комнату и закрываю за собой дверь. Самая популярная девочка в школе принимает антидепрессанты, вместо молли28 или кокаина, или обычных наркотиков на тусовках. Самая популярная девочка в школе запустила цепь событий, которые эхом отзываются по сей день.
Я становлюсь ближе к разгадке того, что случилось, и к победе в войне раз и навсегда.
Но хочу ли я всё еще знать? Хочу ли я всё еще воевать? Джек полностью разгромил меня сегодня. Вытащил каждый мой секрет и раскрыл все замыслы, долбя их молотком жестокости. Я переехала в Огайо, чтобы сбежать, начать новую жизнь, а не выставить это на всеобщее обозрение. Он знает. И он может использовать это против меня в любой момент. Как я могла думать, что он мне нравится? Сейчас в моем сердце для него нет ничего, кроме холодного горя. Горя и гнева. Я должна была ожидать его жестокости, когда баловалась с письмами от Софии. Эйвери предупреждала меня. Она предупреждала, что он становится опасным, когда люди копаются в его прошлом, а я проигнорировала это. Я должна была сказать ей, чтобы она сама забрала это письмо. Мне не следовало начинать эту войну.
Мне не стоило доверять Безымянному.
Я была идиоткой, когда доверила Джеку свои чувства в тот вечер на вечеринке.
Я обнимаю мисс Маффин и сворачиваюсь калачиком на кровати.
Черные как пуговки глаза мисс Маффин смотрят на меня без сожаления.
-11-
Я наблюдаю, как Айсис уходит через парадную дверь. Её тонкие плечики сутулятся. Сжав кулаки по бокам, она хлюпает носом, прогоняя остатки слез.
Она влезла в мой дом. Она медленно приближается к Софии, чтобы навредить мне. Она – помеха. Я не должен ничего чувствовать к
Порыв защитить её.
Я усмехаюсь и отворачиваюсь от окна. Эйвери сидит в машине Айсис. Типично для Эйвери заставлять других выполнять за нее грязную работу, но всё же, Айсис согласилась на это. Поэтому она наполовину виновата.
Эйвери не заслуживает ничего, ни малейшей части Софии. Она даже не заслуживает читать слова, написанные Софией.
Я вздыхаю и пробегаюсь руками по волосам. От меня воняет дерьмом, которое кто-то, возможно Айсис, бросил на мою машину. Я помыл машину на автомойке, но оно очень упрямое. Как и Айсис. Девушка загадка. Для меня большинство людей как открытые книги, которые можно прочитать за несколько минут. Шерстинки животного на куртке – любители животных. Сочувствующие. Желтые зубы – кофе или сигареты, возможно плохая гигиена, всё это признаки пагубных привычек, желание наказать себя. Все просты. Никто не пытается себя скрыть. Они брызгаются духами, делают макияж и облачаются дизайнерскую одежду, но это мнимый щит, который я могу прочесть. Мне требуется всего несколько минут, чтобы понять кто они. А если они особенно сложны, то несколько часов. Люди в Носплейнс, Огайо, не особо сложны и двуличны. Они склонны торчать в торговых центрах, а также к выпивке вверх тормашками, сплетням и футбольным играм.
Но затем приехала она. Новая девочка – сложная загадка. Большинство новичков быстро устраиваются, но не она. Она выделялась, не имея друзей, кроме слишком нетерпеливой Кайлы. Она не присоединилась к группировке, а отнеслась ко всем с одним и тем же бесцеремонным, веселым, скромным юмором. Она не боится быть одна.
Она ни разу не сняла свою защиту. Улыбки. Шутки. Всё это игра. Толстый, стойкий щит, возведенный после нескольких лет боли. Теперь я это знаю. Но она до сих пор не дрогнула. Она прикрывалась щитом, даже когда я поцеловал её, даже когда распространились её старые фотографии и когда слухи о ней стали порочными. Она стойко держалась. Она приняла удары и ударила в ответ с наибольшим усердием, чем когда-либо.
Единственное исключение было на вечеринке. Может, это была выпивка, может, просто ночной воздух. Может, она просто чувствовала, что это был правильный момент. Но это был первый и единственный раз, когда она опустила свой щит. Она показала мне проблеск того, какая она есть на самом деле: легкомысленная, беспечная новая девушка, склонная к настоящим шалостям, имеющая душераздирающий нежный стержень, всё еще не тронутый миром и его жестокостью. Но когда она поблагодарила меня за поцелуй и призналась, что отказалась от возможности когда-либо поцеловаться, мне стало почти страшно на нее смотреть, как будто всего лишь мой взгляд может очень сильно сжать мягкий лепесток этой девочки, который только что выглянул наружу. Девочки, которая ничего не ожидает. Девочки, которая является противоположностью той, что самоуверенно вышагивала по коридорам с целью избавиться от чудовища. Девочки, которая так мало думает о себе, она искренне, честно и безоговорочно верит, что даже не заслуживает поцелуя. Это был даже не её выбор.
Уилл Кавано уничтожил её.
Возможно, до него она была доверчивой, наивной девочкой как маргаритка. А затем пришел он и сорвал с нее лепестки, один за другим, заставляя окружить себя шипами, чтобы выжить.
Но он упустил один лепесток. И она охраняет его с яростью тигра.
Я украдкой взглянул на вещь, которую она упорно делает вид, что не существует.
И в своем гневе за её вмешательство в мою жизнь, я угрожал лепестку.
Часть меня чувствует вину. Часть меня чувствует гордость. Я защитил Софию, у которой ни осталось никого в этом мире, кроме меня. Я – её единственная защита от того же зла, которое так глубоко изранило Айсис. София подошла так близко к тому, чтобы стать похожей на Айсис: сердитой, жестокой и печальной, и это приводит меня в уныние. Айсис – та, кем могла стать София, если бы я не начал действовать в ту душную августовскую ночь.
Айсис оправдывает меня.
Она оправдывает то, что я сделал. Она – олицетворение боли, которая превращает девочек в искаженные вещи. Видеть её каждый день – доказательство, что я сделал всё правильно. Это заглушает сомневающиеся голоса в моей голове, правда всего на несколько секунд. Рен избегает взгляда, а Эйвери боится и не так сильно жалит, когда Айсис рядом. Я знаю, что сделанное мной было правильно, и это убеждение усиливается во мне, когда она рядом.
Интересно, какой стала бы Айсис, если бы я был с ней рядом как с Софией. Если бы я или кто-то другой сделал бы для Айсис то, что я сделал для Софии, какой бы сейчас была Айсис? Она улыбалась бы больше? Не той натянутой улыбкой котенка, которую она делает, когда задумывает что-то коварное или когда чувствует удовлетворение, а настоящей, счастливой улыбкой. Конечно, она была бы психически ненормальной, но зато исполняла бы свои дурачества и шуточки от счастья, а не, потому что бежит от своих демонов. Не потому что они единственное, что защищает её от боли.
– Джек? – мамин голос доносится через дверь. – Могу я войти?
– Да.
Она аккуратно открывает дверь и осторожно заходит. На её щеке синяя краска, а волосы убраны в неопрятный пучок.
– Я думаю... – она делает глубокий вдох. Она никогда не была хороша в дисциплине. Для этого у меня всегда был дедушка. Но когда она чем-то возбуждена, то ни за что не отступит, пока всё не выскажет. В этом отношении она очень похожа на Айсис. – Я думаю, она действительно милая девочка. Она мне очень понравилась. То, что ты ей сказал, было несправедливо. И это было жестоко.
– Я знаю.
– Тогда почему ты это сказал?
– Потому что я запаниковал. Она и я… мам, у нас с ней есть...
– Вы встречаетесь, не так ли?
– Нет, Господи, нет! У меня есть София.
– Я знаю, но, Джек, она действительно не... – она замолкает, её глаза блуждают по комнате. – Я люблю Софию, правда, люблю. И я знаю, что она тебя любит. Но я не думаю, что она любит тебя так же, как ты...
– Я попрошу прощения у Айсис.
Мама прерывает ход мыслей, о которых я ненавижу говорить, и улыбается.
– Спасибо, дорогой. – Она подходит и гладит меня по плечу. – Не хочу видеть, как ты теряешь потенциального друга. У тебя и так их мало.
– Потому что ни один из них не был интересен, – говорю я и выглядываю в окно последний раз, Айсис отъезжает от обочины. – До сих пор.
***
Я сплю весь день.
А когда просыпаюсь – я новый человек.
Я пуста. Я выплакала всё, что было во мне. Я – пустая оболочка, ожидающая заполнения тем, что произойдет дальше.
Или я просто устраиваю скандалы из ничего.
Я не пуста. Я всё еще человек. Я оплакивала плохую вещь, произошедшую в моей жизни, но, возможно, мне не стоило этого делать. По сравнению с маминым кризисом, мой был маленьким. По сравнению с тысячами других девочек во всем мире, мой был пустяковым. Это не было плохо. Не по сравнению со всеми остальными.
Всего лишь пара секунд.
Это не года. Не месяцы, как у мамы. Он не был членом моей семьи. И уж точно не был тем, кого я постоянно вижу. Он мне даже не навредил. Не было крови.
Это было не плохо.
Не по сравнению с другими.
Поэтому мне следует перестать плакать.
Я медленно и осторожно одеваюсь. Это фантастическое место, но не слишком экстравагантное, поэтому я выбираю кофту и джинсы. Моя рука парит в шкафу прямо над коробкой Шанель с красивой розовой блузкой. Красивая розовая блузка, которая мне вообще не подходит. Однако я могу её носить. Я могла бы её носить, надев сверху куртку, чтобы никто не увидел. Мама не увидит. Никто не увидит, как глупо она на мне смотрится, но, по крайней мере, я её использую. Это дорогая блузка. И я не хочу, чтобы она зря пропадала.
Знаю, что эта прекрасная блузка мне не подходит. Но на этот раз, всего лишь на один вечер, я
хочу быть привлекательной. Не горячей, не поразительной, не громкой или напористой и не раздражающей. Просто... привлекательной. Привлекательной, милой и хорошенькой как Кайла. Как и многие другие девушки, которые лучше меня.
Я натягиваю блузку, шифон, словно гладкий цветок, скользит по моей коже. Надеваю сверху куртку и проверяю в зеркале макияж. Я выгляжу бледной и изможденной. Немного блеска для губ и подводки для глаз этого не скроют. Я даже не могу встретиться в отражении со своими глазами. Всё слишком свежее, слишком открытое и истекающее кровью.
Но Кайла ждет этого свидания, она хотела его всю свою жизнь. Мама ждет, чтобы я улыбнулась ей и сказала, что всё в порядке. Я должна быть в порядке. Я должна быть единственным человеком, на которого она всегда сможет рассчитывать, единственным человеком, у которого всегда всё в порядке – огромный, крепкий, стабильный как ад, камень в океане её выздоровления.
Мама смотрит поверх газеты.
– Уходишь?
– Да, с друзьями в торговый центр, – уверена, прозвучало бы странно, если бы я ей ответила, что заплатила парню из эскорта за приглашение моей подруги на свидание, а сама впоследствии ухожу следить за этим свиданием, чтобы убедиться, что мои деньги не потрачены зря.
– Повеселись! И езжай аккуратней.
– В холодильнике есть остатки еды. Если понадоблюсь, я взяла сотовый…
Она отмахивается от меня.
– Просто иди!
– Ты уверена? Железобетонно уверена, что ты будешь в порядке?
– Я буду в порядке! Не ты здесь мама, правильно? Поэтому, пожалуйста, иди и повеселись.
– Я люблю тебя.
– Я люблю тебя больше.
Почти получается. Прямо здесь, когда её лицо сияет от улыбки, я почти рассказываю ей, что произошло. Но я сразу же разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и ухожу. Если она узнает, то расстроится. Мама будет опустошена, что это случилось со мной. Она будет нянчиться со мной как с маленьким ребенком и попытается быть для меня сильной. Но сейчас ей это не нужно. Она едва может утешить себя, не говоря уже обо мне. Она сломана. Было бы глупо пытаться починить меня, когда она сама разбита. Лучше, если она не узнает.
Я буду держать это в себе.
Я могу делать это очень долго.
Потому что я сильная. Потому что я – Айсис Блейк, может, я и не привлекательная, и не очаровательная, но зато очень, очень сильная.
***
Солнце едва целует горизонт, поскольку заходит на ночь, когда я паркуюсь возле Красного Папоротника. Тускнеющее синее небо расписано кремовыми облаками и кроваво-оранжевыми полосками. Как будто кто-то взял бензин и разлил его по всему небу, а затем поджег спичкой. Но в самом красивом смысле, то есть не типичный-смертельный-поджог. В Красном Папоротнике чисто и тихо, везде блестяще отполированные столы, комфортные стулья, пальмы в горшках и тропические цветы. Администратор сверкает мне улыбкой. Я вытягиваю шею и смотрю поверх нее на столы. Он там, копается в своем телефоне. Я указываю на него, и она приглашает меня пройти. Я сажусь напротив Джека, который одет в темную рубашку и джинсы, его волосы причесаны и слегка уложены гелем на одну сторону. Он выглядит скучающим, сутулясь на стуле и разглядывая всех с таким выражением лица, будто всё это уже видел. Из-за него это место выглядит похожим на фотосъемку для Прада, ну или что-то вроде того. Увидев его, меня начинает тошнить, в моем сознании по-прежнему свежо то, как он разорвал меня вчера. Но это для Кайлы. Это всё, о чем она мечтала. Для нее это лучше, чем извинение, так что, технически, это то, ради чего я воевала.
Значит, это конец войны? Конец нашего состязания в остроумии?
Он победил?
– Вот, – я подсовываю ему конверт с деньгами. – Две сотни, как договаривались.
Хантер смотрит на меня. Его ледяные глаза не выдают ничего из того, что он думает или чувствует. Я не могу сказать, сожалеет ли он о том, что сказал вчера. Он – приводящая в ярость глыба льда. Джек берет конверт и пересчитывает наличку. Удовлетворенный, он кладет её в карман.
– Если она поцелует меня, это двадцать пять долларов сверху. Если попытается со мной переспать, я ухожу.
– Мы разговариваем об одной и той же Кайле? Кайла застенчива и невинна как ад. Она даже не посмотрит на твою промежность, не говоря уже о том, что рядом с ней. Что, на мой взгляд, является до неприличия хорошим звоночком, принимая во внимание то, что единственные вещи, которые исходят из этой анатомической зоны, являются более или менее отвратительными монстрами.
– Ты выглядишь лучше.
Я издеваюсь.
– Ты не знаешь, как я выгляжу лучше.
– Ты достаточно бодрая, чтобы отпускать шуточки. Но опять же, шутки для тебя как защита, не так ли? Ими легко прикрыться. Легко отвлечь людей, чтобы они не увидели, что ты на самом деле чувствуешь.
– Я буду там, – игнорирую я его, указывая на дальний столик, полускрытый райскими птичками. – И я буду следить за каждым твоим шагом и тем самым удостоверюсь, что всё пройдет хорошо сегодня.
– Технически я работаю, – говорит он – Твоя бдительность излишне. Я очень серьезно отношусь к своей работе и отлично исполняю роль.
– Ох, я в этом уверена.
Я встаю, подхожу к столу и заказываю Спрайт. Кайла приходит спустя десять минут, и я чувствую, как у меня отвисает челюсть. Её темные, сияющие на свету, волосы причесаны до совершенства и перекинуты через одно плечо. На ней ярко зеленое платье без бретелек, которое оттеняет её бронзовые плечи, а черные туфли на шпильке акцентируют внимание на её длинных ногах. Глаза броско и красиво подведены дымчатыми тенями, а губы блестят жемчужно-розовым цветом. Она замечает Джека и краснеет, плечи приобретают розовый оттенок, когда она плавно двигается к нему. Кайла похожа на идеальную куклу с картинки, невероятное произведение искусства, тот тип девушек, которые заставляют поэтов и писателей перевернуть всё свое внутреннее дерьмо и лихорадочно писать о них книги. Даже Джек – Джек, король с каменным лицом и с ледяным сердцем, выглядит ошеломленным.
Не удивительно, что Рен втюрился! Посмотрите на нее! Она идеальная богиня! Но Рен хороший парень, поэтому я уверена, что это не из-за титек и задницы. Он видит, как она умна. Гммм. Умна в нешкольных вещах! Таких как помада! Я видела, как она определила помаду всего лишь по запаху! И она может дотронуться языком до локтя и готовит невероятные брауни, но, честно говоря, единственное, что вам нужно знать – это метод, чтобы так выглядеть: моча и окись углерода…
– Мадам, – я чувствую легкое прикосновение к своему плечу. Моя официантка страдальчески улыбается мне. – Вы, ммм, мешаете остальным посетителям.
На меня смотрят пожилая пара и семья. Кайла и Джек находятся на другой стороне зала, и они не оглядываются назад, поэтому всё в порядке, но я быстро шепчу.
– Ничего себе, извините! Невероятно, снова думала вслух, я часто так делаю. Слушайте, вы не могли бы принести мне пасту? Вот эту штуку? – я тыкаю в меню. – Спасибо, вау. Сожалею. Но это было сказочно, поэтому мне в действительности не жаль, но, тем не менее, простите.
Официантка поспешно удаляется, и я шикаю на пару, которая всё еще пялится на меня.
– У вас что, нет занятия получше? – шиплю я. – Например: поиграть в гольф или съесть чернослив, или умереть?
Старая леди выглядит шокированной.
– Хорошо, извините, не умереть. Но серьезно, чернослив хорошо подойдет для вас.
Я изучаю Кайлу через листья. Вижу её профиль, и он практически светится. Они заказали еду и пока ждут, помешивают свои напитки. Джек задает ей вопросы. Кайла говорит возбужденно, и всё время жестикулирует, а Джек, сконцентрировавшись, наблюдает, и это так не похоже на его обычный скучающий вид. Он нежно улыбается, когда она говорит что-то смешное, а когда она замолкает или говорит медленнее, он выглядит добрым и заботливым. Иногда он хитро вставляет замечания и Кайла смеется. Как будто совершенно другая душа вступила во владение его фантастически красивым телом. Это его работа, которая заключается в том, чтобы делать женщин счастливыми. И он точно на это способен, ну, пока здесь замешаны деньги.
Интересно, знает ли об этом София? Согласно её письму она знает, что он работает, но сказал ли он ей, что это эскорт? Джек определенно отдает деньги, которые зарабатывает, на оплату больничных счетов Софии, и это заставляет меня думать, что её родители вообще не в курсе дела, и я знаю то, что финансирование больных несовершеннолетних государством – недостаточное. Он так хорош, когда бывает... внимательным... надежным. Он занимается этими эскортными вещами уже очень долго. Если бы София знала, откуда деньги, уверена, она бы его остановила. Но он не может себе позволить остановиться, ведь так? У нее скверная болезнь, и, по словам Эйвери, всё становится только хуже. Джек хочет обеспечить ей лучший уход. Она ему действительно нравится. Он её любит.
Приносят заказ, они едят и разговаривают. Мое блюдо прибывает вскоре после того как подали им, и я закидываю лапшу в рот, пока наблюдаю за ними. Кайла выглядит счастливее, чем когда-либо. Джек терпелив, весел и нежен, такой, каким его хочет видеть Кайла. Он – её отражение. В реальности это не он, но она настолько влюблена, что не замечает этого.
Это печально.
Возможно, именно поэтому глаза Джека выглядят немного грустными.
Или, может, он думает о Софии и как сильно он хочет, чтобы сидела напротив она.
После ужина они заказывают десерт. Джек встает в туалет и посылает мне выразительный взгляд. Он хочет, чтобы я последовала за ним. Я жду несколько минут, затем встаю и крадусь за пестрым стеклом, чтобы Кайла меня не увидела. Я толкаю дверь в мужской туалет, молясь, чтобы никто меня не заметил. Джек прислонился к раковине, скрестив руки на груди, а все следы нежности, которые были с Кайлой, испарились. Он вернулся к холодному Джеку-заднице.
– Итак? – спрашивает он.
– Всё хорошо, – киваю я. – Ты хорош. Даже немного тревожно, что ты настолько хорош.
– Я же говорил тебе не сомневаться во мне.
– Я никогда и не сомневалась. Я просто знаю, что ты не уважаешь людей.
– Я уважаю. Если они мне платят.
Я смеюсь.
– Господи, ты невозможен.
– А ты нет? Я никогда в жизни не встречал такой упрямой, измученной, циничной девчонки.
– Это правда. Я очень специфична.
Он насмехается, но что-то смягчается в его глазах. И на долю секунды, пока он отвечает, представляет собой мягкого, терпеливого Джека:
– Ты такая.
А затем он наклоняется, обдавая меня ароматом мяты, крема для бритья и кокосового молочка от того, что он ел, и проводит большим пальцем по моим сомкнутым губам. Джек смотрит мне в глаза и замирает, как будто осознал, что делает. Он отходит.
– Что за... – бормочет он, глядя на свои руки, словно они ему не принадлежат. – Забудь то, что я сейчас сделал. Просто... просто забудь это. У тебя было что-то на губе.
Я с поразительным ужасом наблюдаю, как Джек Хантер, Ледяной Принц Ист Саммит Хай, слегка краснеет, его щеки приобретают багровый оттенок.
– Ты... ты краснеешь? – шепчу я.
– Нет! Разве ты не чувствуешь температуру воздуха? Невероятно жарко! – резко обрывает он. – Я ухожу и заканчиваю работу. Оставайся и смотри, если хочешь, мне без разницы.
Он зол. И это не холодная ярость – она горячая и мгновенно закипает поверх его ледяных глаз и мраморно-идеальных губ. Он толкает дверь и шагает обратно к столу. Я жду несколько минут, а затем возвращаюсь к своему столику. Он снова улыбается, но его лицо всё еще немного красное, а его смех громче и грубее, чем был. Хотя, кажется, Кайла этого не замечает. Они едят миндальное мороженое с каким-то печеньем в нем. Кайла пытается покормить его, но он отказывается и бросает на мой столик взгляд, который гласит: «Если ты заставишь меня есть с её рук, это будет стоить дороже». Я качаю головой, и он снова становится вежливым, отказываясь от мороженого.
За исключение небольшой вспышки гнева в туалете (Джек Хантер! Вспышка гнева! Слова – антонимы!), всё проходит идеально. Кайла не плачет или не убегает. Когда Джек оплачивает счет и предлагает Кайле свою руку, она вкладывает в нее свою, у меня появляется отчетливое ощущение, что этот вечер – самый лучший в её жизни. Я оплачиваю свой счет и жду, наблюдая за ними из окна. Они стоят на тротуаре, погруженные в золотистый свет от фонарного столба выше. Кайла прислоняется к его руке, смотрит вверх и спрашивает о чем-то. Он замирает, а потом наклоняется, чтобы поцеловать её. Этот поцелуй медленный и мягкий, и она растворяется в нем. Они выглядят идеально – два прекрасных человека на свидании, красиво целуются. Обычно люди смотрятся как свиньи, наполовину пожирающие друг друга, везде слюни и язык, но Джек и Кайла слишком привлекательны для этого. Всё выглядит как в кино. Славно они уйдут в закат, чтобы жить долго и счастливо.
И я чувствую... ревность?
Я оборачиваю вокруг шеи салфетку и экспериментально тяну. Это будет замечательная петля. Я ревную к любви? С каких это пор? Когда я вообще об этом заботилась? НИКОГДА. Это фальшивое обещание, золотая сказочка для дурачков, то, что не происходит с людьми вроде меня. И вот она я. Ревную! Не Джека, нет. Кайлу. Я ревную к сладкой любви, которая сияет в её глазах. Она всё еще может чувствовать любовь. Она до сих пор думает, что это замечательная, господствующая, чистая вещь. Даже если это и наивно, все-таки лучше видеть любовь так, нежели как я, будто это ядовитое следует-избегать-любой-ценой болото.
Мне больше не четырнадцать. Я не могу вернуться к этому видению чистой любви. Всё прошло. Навсегда.
Я ревную Кайлу и то, что ей никогда не причиняли боль.
Несомненно, Джек-задница несколько раз оскорбил её своим чрезмерным скажи-как-есть рационализмом. Может, Эйвери сказала ей, что у него в больнице девушка, и это тронуло её. Но она не была разрушена изнутри. Над ней не смеялись, не набрасывались, не толкали.
Она всё еще чиста.
Я позволяю салфетке упасть с моей шеи и прижимаю руку ко рту, чтобы остановить внезапный рвотный позыв, поднимающийся к моему горлу. Больно. Рана открыта, и мне снова больно, мне нужно домой. Мне необходимо найти темную комнату и свернуться там калачиком, пытаясь забыть. Я, пошатываясь, выхожу за дверь, позади меня звенит колокольчик на ней. Я едва его слышу. Всё расплывается, и я не могу дышать. Пытаюсь вздохнуть, но в моих легких разгорается пожар, разрывая всё мое тело. Я дрожу. Может, я умираю. Отстойно умирать из-за ничего. Умирать из-за чего-то глупого и идиотского как любовь.
...ты, – сквозь тошноту прорывается голос. – Ты в порядке?
Я поднимаю глаза. Надо мной нависает расплывчатый Джек.
И меня элегантно тошнит на его ботинки.
***
Я целых десять минут блюю перед моим заклятым врагом, прежде чем понимаю, что он засунул меня в машину, и я блюю не на обочину, а на пассажирское сидение его черного седана. Он сидит в кресле водителя, и всё это время что-то печатает в телефоне. Когда в моих рвотных позывах наступает небольшая пауза, он смотрит на меня.
– Ты закончила? – спрашивает он.
Я сразу же пытаюсь выбраться из его машины и побежать к своей, чтобы засунуть голову в выхлопную трубу и милостиво умереть, но он хватает мою кофту и затаскивает обратно.
– Просто позволь мне умереть! – причитаю я.
– Пока нет. У меня на тебя планы.
– Ты такой противный! Ты такой противный, а мне так тошно, что я тихо ненавижу всё в этой постижимой вселенной.
– Включая Кайлу?
Я прекращаю причитать, чтобы сердито посмотреть на него.
– Так как я только что заплатила тебе две сотни баксов, чтобы сделать её счастливой, определенно нет, она единственная, кого я не ненавижу. Её и, например, выпечку. И маленьких котят. Но всё остальное может поджариться в клоаке Сатаны! – я дико кручу головой вокруг. – Кстати говоря, а где она?
– Уехала домой.
– Тебе... тебе тоже стоит поехать домой, – я медленно передвигаю ногу из машины наружу. – Я просто...
Я порываюсь убежать прочь и утопить себя в ближайшей луже мочи бездомных, но Джек снова затаскивает меня обратно, перегибается через меня и захлопывает дверь. Я дергаю ручку.
– Ты заблокировал её! – я открываю рот от удивления.
– Оставайся здесь, пока тебе не станет лучше, – ворчит он.
– Я хорошо себя чувствую! Я, по крайней мере, шестнадцать раз прекрасно себя чувствую, – уверяю я его. – Смотри! Я могу дышать! Могу пользоваться ногами! – Я делаю движения «на велосипеде». – Я могу трясти головой!
Я дважды трясу головой, и Джек по случайной интуиции опускает окно за секунды до того, как меня снова стошнит. Когда избавляю свой желудок от последних остатков лапши, я задыхаюсь и засовываю голову обратно внутрь.
– Что? Ты возбуждаешься, наблюдая за моими фантастическими желудочно-кишечными фейерверками? Поэтому ты держишь меня в заложниках?
– Ты не в порядке, – настаивает он с каменным лицом. – Посиди и расслабься, пока не станет лучше.
– Расслабься! Пожалуйста, скажи мне, как, черт побери, я могу расслабиться, когда самый большой снежный человек сидит рядом со мной, разговаривая так, словно у него есть сердце?! Это на него не похоже! Это... это отвратительно! Ты не Джек! Ты какой-то чокнутый пришелец из Забаду, который пришел сюда забрать его тело для своей прекрасной коллекции образцов, не так ли?
Джек заводит машину. И я в два раза сильнее дергаю за дверную ручку.
– Да ладно, ты, кусок детского дерьма из пробирки! Я уверена, что у детей достаточно дерьма, чтобы попытаться разоблачить тебя, но я не стану этого делать! Потому что меня будет тошнить следующие двадцать четыре часа. Но я разоблачу тебя, клянусь, а если не сделаю этого, меня захватят внеземные разумы и, ну что ж, было приятно с тобой познакомиться, но на самом деле я думаю, что тот, кто тебя создал, сделал огромную ошибку в суждении, так как они не приняли во внимание Забадуйца, который заманил в ловушку, к себе машину, сказочную девочку-тинэйджера…
Джек резко поворачивает налево, и импульс вдавливает мое лицо в окно. Я быстро пристегиваю ремень безопасности.
– Куда мы едем? – спрашиваю я.
– Я приглашаю тебя на свидание.
Я сразу же жалею о том, что наняла его на этот вечер. И о том, что живу. Джек, должно быть, заметил мою панику, потому что вздыхает.
– Это твое первое свидание, верно?
– Ммм, да? Но, ты действительно не должен этого делать? Если учесть, что это не то, что ты хочешь сделать? И мне действительно не нужно свидание, и я даже не хочу на свидание? Они для тех людей, которые любят, а со мной это снова никогда не случится, поэтому не думаю, что это необходимо...
– Это извинение. За то, как я повел себя вчера. Ничего личного и никакой романтики.
– Ох, – я радуюсь, но какая-то скрытая часть меня угасает. И я оставляю это чувство нашей вселенной наряду с последним из Забадуйцев. – Точно. Извинение. Хорошо.
– Ты как будто разочарована.
– Не хочу тебя огорчать, но я думаю, что ты, скорее всего, сумасшедший. Я напротив не разочарована. Я очарована. Заворожена. Нет ничего лучше, чем пойти на не-свидание с моим худшим врагом, который только что был на свидании с моей подругой, за что, кстати, я ему заплатила...
– Ты,
– И я болтлива! И это круто! Так что, мы можем просто поехать и покончить с этим, инопланетянин!
Он ухмыляется и жмет на газ.
-12-
Мы едем вечность. Пять вечностей. Шесть вечностей. Семьсот вечностей. Мы проносимся мимо ветхих зданий, покрытых дряхлостью и граффити. Стая ворон дерется на смерть за буханку хлеба, которую кинул бездомный. Огромные неоновые вывески на корейском и китайском ярко светятся всеми цветами радуги. В машину проникает запах жареного цыпленка и подливки из семян кунжута. Это полная противоположность чистому, модному району города, в котором я всюду блевала.
– Ты везешь меня к мяснику с черного рынка, чтобы продать на органы? – вежливо спрашиваю я. Джек заезжает на парковку и достает ключ из зажигания.
– Выходи. Немного прогуляемся.
Он выходит, и я следую за ним по темному тротуару.
– Знаешь, если ты хотел мою печень, то нужно было всего лишь вежливо попросить. Уверена, мы смогли бы что-нибудь придумать. Нечто, связанное с моим кулаком на твоем лице.
– С тобой части тела сегодня не в меню. Ни сегодня, ни в любой другой вечер в будущем.
– Ого! Это было двусмысленное выражение? Спасибо, но когда ты настолько фантастичен как я, то не можешь позволить себе спать с занудами.
Он резко сворачивает направо в маленький переулок. Вот здесь я и встречу свою смерть, в переулке китайского квартала, разрубленная на множество кусочков и отправленная кораблем в Китай, чтобы мной заменили зараженную циррозом печень какого-то старого богатого бизнесмена. Мои глаза расширяются, когда он открывает крошечную дверцу и спускается приблизительно на три ступеньки вниз в ресторан. В центре установлена стойка, а на стеклянных витринах разложены сверкающие рубиновые упаковки тунца и тусклые ряды желтохвостов. Суши-повара профессионально нарезают тонкими ломтиками, кубиками и месят рис. В баре находятся всего несколько человек и администратор – невысокая японка с рябоватым лицом, которая сразу же бросается к нам.
– Джек!
– Фудживара-сан, – склоняет голову Хантер. Она поднимает руки и, к моему величайшему удивлению, зажимает его щеки, словно он ребенок.
– Посмотри на себя! Сплошные кости, никакого жира! Ты что вообще не ешь!
– Я питаюсь достаточно хорошо, – настаивает Джек, даже не пытаясь оттолкнуть её, когда та поправляет воротничок его рубашки. Темные глаза японки фиксируются на мне, и она улыбается.
– Кто это? Друг? Ты раньше никогда не приводил никого из своих друзей. Я начала думать, что у тебя их и нет!
– Она не мой др… – начинает он, затем сдается. – Фудживара-сан, это Айсис Блейк.
– Аххх, Айсис-сан! – женщина делает поклон, и я отвечаю ей тем же, при этом практически роняя крохотный бамбук с прилавка. – Приятно познакомиться.
– Взаимно, – отвечаю я. Фудживара поворачивается к Джеку.
– Как обычно?
Он кивает.
– Пожалуйста.
– Сюда! – ликует японка. Она ковыляет в традиционных деревянных сандалиях к бару и усаживает нас на два стула. Затем быстро приносит напитки – пару чашек горького, но освежающего зеленого чая. Женщина подает нам меню и похлопывает меня по спине, её черные глаза просто блестят.
– Пожалуйста, наслаждайтесь.
– Эм… Спасибо.
Джек внимательно рассматривает в тишине меню. Азиатская пара рядом с нами ест и смеется, разговаривая со своим поваром суши на японском языке.
– Как ты нашел это место? – шепчу я.
– Дочь Фудживары была моим клиентом, – отвечает он. – Однажды она привела меня сюда. Здесь самые лучшие суши в Огайо.
– И… что насчет клиентки?
– Уехала. На самом деле, она вышла замуж за американского бизнесмена и вернулась обратно в Японию. – Он открывает свой кошелек и достает фотографию толстого, счастливого японского ребенка в шапке Санты, показывая её мне. – Она присылает мне фотографии своего сына.
– Они всё это делают?
Он убирает фото обратно.
– Нет. Юкико была особенной. Она… понимала меня намного лучше, чем большинство. И была единственной клиенткой, которая привлекала мой интерес к себе дольше пяти секунд. Так что, теперь мы поддерживаем связь.
– На самом деле это очень круто, ну то, что ты должен встречаться со столькими разными людьми.
Он пожимает плечами. Суши-повар говорит ему что-то по-японски, и Джек отвечает, к моему удивлению, на чистом японском. Затем смотрит на меня.
– Ты уже выбрала?
– Эту штуку, – я тычу пальцем в меню. – Что бы это ни было, я хочу две порции.
Хантер хохочет и говорит что-то повару, который кивает, достает рис и начинает рубить рыбу. Мы наблюдаем за его работой, так как я не знаю, что сказать, а Джек молчит.
– Они годами промывают рис, – наконец произносит он.
– Что?
– Чтобы стать суши поваром, они проводят годы, промывая рис. Два года, если хочешь работать в дешёвых ресторанах. Десять, если в дорогих, традиционных.
Я втягиваю воздух.
– Господи! Просто чтобы готовить рис? Целых десять лет?!
Он кивает. И я смотрю на рис с вновь обретенным восторгом. Это, должно быть, чертовски хороший рис.
Я потягиваю чай и нервно понимаю, что я на свидании с ДЖЕКОМ ХАНТЕРОМ! Я слишком быстро глотаю чай, обжигая при этом гортань. Начинаю откашливаться, и Джек любезно стучит мне по спине несколько раз, убеждаясь, что я не задохнусь. Повар обеспокоенно смотрит на меня, но Хантер отмахивается.
– Почему? – задыхаюсь я.
– Что почему? – Джек смотрит на меня, пронзая своим ледяным взглядом.
– Почему ты привез меня сюда?
– Ты никогда не была на свидании, – он произносит это как утверждение, а не вопрос. Я сердито смотрю на него.
– Это и ежу понятно.
– Итак. Значит, это твое первое свидание. Считай его обучающим.
– Что я должна делать? Говорить о своих волосах? Спрашивать тебя о работе? Мои волосы безупречны, и я уже знаю, кем ты работаешь!
– Как правило, нормальные мужчина и женщина на свидании говорят обо всем, что происходит.
– Ух, верно, но ты и я не совсем «нормальные».
– Непоколебимый объект встречается с непредотвратимой силой, – весело произносит Джек.
– Две непредотвратимые силы
– Огонь и вода.
– Огонь и
Он приподнимает бровь, частично соглашаясь, и делает глоток чая. Подают суши, и в моем рту просто тают осьминог, угорь и тунец. Всё такое свежее и восхитительное, что я едва могу справиться. Я ерзаю попой и издаю удовлетворенный стон. Джек не отрывает от меня взгляд.
– Ты в порядке?
– Я счастлива! Вкус потрясающий!
– Значит, ты извиваешься и тихо постанываешь, когда счастлива?
Я хмурюсь, осознавая это. И продолжаю есть с большей благопристойностью, но Джек ухмыляется:
– Я не имел в виду… всё в порядке. Просто… это интересно. Ты почти милая.
Я чувствую, как по моему позвоночнику поднимается и обосновывается в мозгах жужжащая электрическая волна.
– Как страдающий психическим расстройством щенок, – добавляет он. Электричество уходит, и я осознаю, какой глупой была, думая, что кто-то сознательно назовет меня милой. Я не милая. Громкая, конечно. Грубая, да. Не милая. Никогда не милая.
Суши быстро заканчиваются, поэтому мы заказываем по второму кругу и ждем.
– Итак, я имею в виду, – начинаю я. – Как ты попал в, эм… ну, ты знаешь.
Джек задумчиво потягивает чай, затем ставит чашку.
– Существует хирургическое лечение. Конечно, это дорогая и экспериментальная вещь. Зато имеется приличный процент успеха, что оно даст Софии годы жизни. Может быть, даже навсегда избавит её от болезни. Я брал двойные смены, чтобы сделать первый взнос, и заработал почти нужную сумму. Две сотни, которые ты заплатила мне за Кайлу, хорошо продвинут дело.
– Это… замечательно. Это действительно отличная новость.
Он вздыхает и откидывается на спинку.
– Я обслуживал столики. Во французском ресторане в Колумбусе. Это были хорошие деньги, и держали её счета «на плаву», но потом состояние Софии стало ухудшаться. Необходима операция в Швеции. Моих денег было недостаточно, чтобы это оплатить. А затем, однажды вечером, я обслуживал столик одного из основателей Клуба «Роза». Бланш Морейлез. Она предложила мне гораздо лучший вариант с более высокой зарплатой. Достаточно высокой, чтобы накопить деньги на операцию за полтора года. Я не знал, как долго продержится София, так что я…
Джек качает головой:
– Пока она чувствует себя хорошо. Мне нужен еще месяц, и тогда денег будет достаточно. Ей необходимо продержаться всего один месяц.
Я помешиваю свой напиток, и Джек хмурится.
– Я знаю, о чем ты думаешь.
– Сомневаюсь, – отвечаю я.
– Ты думаешь, что я не должен работать в эскорте. Думаешь, что это плохо или незаконно, в общем, нечто подобное.
– Ты… ты должен
– Спать с людьми легко, – говорит он лаконично. – Это ничего не значит. Простое механическое действие. Оно не требует от меня ничего такого, что я не захотел бы давать. Женщины, как правило, тактичны, учтивы и добры. Иногда с ними трудно или они увлекаются темными вещичками, но я приспосабливаюсь.
– Они используют тебя.
– И я соглашаюсь на это. Вообще, на самом деле они меня не используют. Во всяком случае, я использую их в равной степени. Это не одностороннее использование. А взаимное соглашение. И пока продвигается эскортный бизнес, оно действует хорошо. Никаких мужчин. Бланш не заставляет меня обслуживать мужчин, и за это я ей благодарен. Это хорошая сделка. Хорошая, легкая работа, которая может спасти Софию. Так что, я буду продолжать это делать столько времени, сколько потребуется.
Заканчивает он жестким, решительным голосом. Подают следующую порцию суши. Мы едим в полнейшей тишине.
– Ты… ты в порядке? – спрашиваю я.
– Все хорошо, – отвечает он, ледяным инертным тоном.
– Да, ладно, знаешь, немного тяжело разговаривать, учитывая, что испытывающие запор камни показывают больше эмоций, чем ты.
– Мне не нужно, чтобы идиотка спрашивала, как я себя чувствую.
– Я просто пытаюсь быть милой! Ты такой толстый какашечный фекальный
– Временами у меня есть фантазии насчет интеллектуального разговора, – вздыхает он. Я настолько зла, что резко подрываюсь со стула и врезаюсь в Фудживару, которая позади меня несет поднос с чаем. Кипящим чаем. Он выплескивается и впитывается в мою куртку. Я визжу, быстро расстегивая молнию, а затем бросаю её на пол.
– Ох, Айсис-сан, мне так жаль! – плачет Фудживара. – Мне очень, очень жаль. Я тебя не заметила, это моя вина…
– Все в порядке! – уверяю я её. – Всё в порядке, правда. Это я, идиотка, не посмотрела…
– Нет, нет, это всё моя вина…
Джек встает, и мы втроем собираем чайные чашки и помогаем Фудживаре убрать беспорядок, несмотря на её отказ и бесконечный поток извинений. Она бормочет что-то вроде: «я компенсирую это», и исчезает за двойными дверями кухни. Мы с Джеком садимся, и в баре все успокаиваются. Проходит тридцать секунд после снятия куртки, прежде чем я понимаю, какую ужасную ошибку совершила.
Розовая блузка. Я совсем о ней забыла. Она переливается и колышется с каждым моим движением. Плечи обнажены. Сквозь просвечивающийся материал практически можно рассмотреть, где находится мой бюстгальтер в горошек. Я выгляжу глупо. Я чувствую, как все смотрят на меня, и знаю, о чем они думают, что я выгляжу глупо, уродливо, а эта блузка мне не подходит.
Джек замер с наполовину поднесенной ко рту чашкой чая. Его взгляд прикован ко мне, к каждой части моего тела, он медленно и пристально рассматривает меня сверху вниз.
Я начинаю обратно натягивать свою куртку, но рука Джека останавливает меня.
– Что ты делаешь?
– Это неправильно, – шиплю я. – Я не хотела… я не собиралась её снимать. Эта блузка смотрится на мне глупо…
– Нет, – перебивает он. – Вовсе нет.
– Просто… – я тянусь за курткой.
– Она красивая, – говорит он мягко, затем прочищает горло. – Ты выглядишь… красиво.
Железный кулак сжимает мое сердце, горло, живот, а потом отпускает. По моему телу как пожар распространяется горьковато-сладкий жар. Я наслаждаюсь им в один момент, а в другой начинаю сомневаться, и затем понимаю, что происходит на самом деле.
– Поняла! – улыбаюсь я. – Ты до сих пор не отошел от эскортного поведения после свидания с Кайлой! В конце концов, прошло всего несколько минут, как закончилось ваше свидание.
– Что? Нет, я…
– Всё в порядке, правда! Ты просто забыл щелкнуть выключатель эскортного поведения, который обычно используешь. И это понятно. Трудно разделить работу и жизнь. Однако, спасибо за комплимент! Держу пари, я была бы должна заплатить как минимум десять баксов, чтобы услышать это, если бы была твоим клиентом, да? Но я получила его абсолютно бесплатно. Повезло!
– Айсис…
Джека прерывает щебечущая извинения Фудживара, когда подходит к нам с подносом крошечных чайных булочек, печеньем и несколькими порциями мороженого из зеленого чая. Я надеваю на себя куртку, застегивая её до подбородка. И болтаю с Фудживарой взахлеб всё время, пока ем десерт. Говорю о том, какие вкусные были суши, интересуюсь, где она достает рыбу, прошу совет: как лучше вывести пятно от зеленого чая с моей куртки, и благодарю её за сладкое. Джек молчит, ковыряя печенье, и Фудживара приносит ему счет.
– Я заплачу половину, – предлагаю я, наклоняясь, чтобы заглянуть в чек. Мои глаза практически выпучиваются. Джек машет конвертом, в котором я дала ему деньги:
– Ты уже это сделала.
Мы возвращаемся в тишине к парковке у Красного Папоротника. Я вожусь с телефоном, пытаясь не смотреть на побелевшие костяшки Джека на руле.
– Ты, должно быть, устал, – произношу я, когда он заезжает на парковку, и я выхожу из машины. – Отдохни немного, хорошо? И спасибо за практическое свидание! Не то, чтобы мне нужна практика, поскольку с тех пор как, ну ты знаешь, этого никогда больше не произойдет, но это была отличная идея! Мне было весело.
– Ты будешь развлекаться еще больше, – говорит Джек, засунув руки в карманы и смотря на меня с легкой болью в глазах. – Ходить на свидания с другими парнями. И весело проводить время.
Я отрицательно качаю головой.
– Не буду. Я уже говорила тебе, что эти вещи не для меня.
– Для тебя, – настаивает Джек. – В один прекрасный день ты влюбишься.
Я смеюсь.
– Неа. Больше никогда. Прошло три года и пройдет еще лет сто. Езжай осторожнее, окей?
Я разворачиваюсь и иду к своей машине. Клянусь, что чувствую прикосновение пальцев к моей руке, но они слишком быстро отдергиваются. Или может это ветер. Я не оглядываюсь назад. Я еду домой. Когда проверяю комнату мамы, успокаиваюсь, потому что она милостиво спит в целости и сохранности. Я снимаю свою блузку настолько быстро, насколько могу, и бросаю её гнить в шкаф.
***
Часть меня хотела схватить её. Притянуть обратно. Держать её.
Другая часть меня знала, что она возненавидит первого же мужчину, который сделает это спустя столько времени.
А третья часть меня боится. Боится её осуждения. Боится, насколько она убеждена в том, что никогда не полюбит снова. Боится, как привлекательно она выглядела в этой блузке. Боится, как печально она звучала, когда уверяла себя, что я не имел в виду то, что сказал.
Я боюсь тех вещей, которые начинаю чувствовать.
Потому что уже очень давно не чувствовал ничего нового к кому-то иному.
***
Я просыпаюсь от смс Кайлы, заполненного смайликами и восклицательными знаками, описывающими её свидание: «каким милым был Джек, какой хорошей была еда, которую они ели, и как он поцеловал, словно любил её». Она собирается пригласить его снова в понедельник и миллион раз благодарит меня за всё, что бы я ни сделала, заставляя пойти с ней на свидание.
Мама сидит за столом, попивая кофе.
– Хорошо спалось? – спрашиваю я.
Мама улыбается и кивает.
– Очень хорошо. Ты, должно быть, вернулась поздно, я не слышала тебя. Весело провела время?
Я вспоминаю ресторан суши, и насколько восхитительно вкусно это было. Вспоминаю чай, тошноту и мягкие глаза Джека…
– Да, – отвечаю я, заставляя себя улыбнуться. – Было весело.
– Мальчики?
– Всего один.
Мама играет бровями, улыбаясь.
– Ох, в самом деле? Не дюжина парней в этот раз? Только один? Он, должно быть, особенный. Не хочешь рассказать мне о нем?
– Ничего не было! Я просто… там был парень.
– Выпивка?
– Даже ни капле саке.
– Так ты была в суши-баре? С мальчиком? Звучит очень подозрительно, юная леди. Вы использовали защиту?
– Мам! – огрызаюсь я, моё лицо вспыхивает. – Я уже говорила тебе неоднократно: у парней вши и плохая гигиена. Никто их не любит, кроме других парней и людей без обоняния.
– Значит, мне стоит ожидать, что однажды ты приведешь в дом девушку? Я постараюсь сыграть шок, – улыбается она.
– Я никого не приведу домой! – воплю я. – Знаю, в это очень сложно поверить, но некоторые люди моего возраста совсем не одержимы идиотской игрой под названием «свидание»! У некоторых из нас есть жизнь! И, как правило, более высокие цели, чем валяться в грязи с противоположным полом! Мне нужно подать заявления в колледжи! И у меня есть друзья, с которым я развлекаюсь! И целая жизнь, чтобы планировать!
– Как скажешь, – произносит нараспев мама, сознательно улыбаясь. Я вытаскиваю сковороду и зажигаю горелку, достаю несколько яиц и ломтиков бекона. Чувствую мамин взгляд на своей спине, наблюдающий за мной, обдумывающий, насколько я повзрослела, ну, или нечто подобное раздражающе родительское. Запах шипящего жира от бекона заполняет кухню. Снаружи щебечут птички, солнышко пробивается сквозь занавески. Как красиво.
По коже пробегают мурашки, когда его голос раздается в моей голове. Сковородка скользит в руках и практически посылает весь мой завтрак на пол. Черт бы его побрал! Даже если он и не имел это в виду, слово до сих пор прочно сидит в моей голове как чертополох на одежде.
И поставим дерьмо-вишенку на вершину дерьмо-фруктового-мороженого: я даже не могу наброситься на него за это! Война закончена.
Я знаю это наверняка, потому что Кайла выглядела очень счастливой. Так как она удовлетворена, у меня нет никаких оснований нападать на него, кроме общей неприязни и скуки. А данные причины незначительны. Настолько незначительны, что я не знаю, смогу ли бороться с ним.
Всё кончено.
Предполагалось, что я буду счастлива. Ведь я победила более или менее. Или мы закончили почти на равных, я слегка опережаю его в очках. Или наоборот проигрываю? Может, назвав меня ужасно неправильным словом, означает, что он выиграл? Имеет ли вообще значение, кто победил, а кто проиграл? Всё кончено, и у меня не осталось к чему стремиться. Нечего замышлять, нечего планировать. Только пустота в том месте, где раньше была война. И почему-то это причиняет боль сильнее, чем должно. Я настолько привыкла ко всему: к обмену колкими словами с Джеком, когда мы пересекались в коридоре, или к освистанию его оскорблениями, что забыла, как быть нормальной. Должна ли я просто ему улыбаться? Нет, это омерзительно, совершенно, определенно, несомненно. Все остальные девчонки так делают.
Я провожу остаток дня, заканчивая заполнение заявлений в колледжи. И смотрю на них: Сиэтл, Орегон, но втайне я знаю, что отправлю только одно – в Университет Огайо. Это учебное заведение располагается ближе всех. Только оно позволит мне присматривать за мамой и в то же время сделать карьеру. У меня нет ни братьев, ни сестер – я единственная, кто у нее остался. Я не могу покинуть её, тем самым причинить боль, как сделали все остальные. Я запустила руку в свои сбережения на путешествие по Европе, чтобы оплатить вчерашнее свидание Кайлы. В любом случае, у меня есть множество причин, чтобы отказаться от этой мечты.
Но это к лучшему. Это правильный выбор. Не тот, который я хочу сделать, но правильный. И это всё, что имеет значение.
-13-
Если и существует хоть одна вещь в нашем мире, в которой я точно уверена, то это: Джек Хантер должен умереть.
Или же он может рыдать как огромный зануда.
Я не капризна.
Просто он перешел черту слишком много раз. Теперь она поблекла и стерлась, мне придется заново тщательно её прорисовать, а это, вероятно, займет часы, после которых моя спина будет адски болеть. Серьёзно, Джек не имел права целовать меня или водить на свидание, даже если всё это было ненастоящим, и уж точно, безусловно, абсолютно, категорически не имел ни малейшего права называть меня красивой без моего согласия. Этот комплимент был неуместен и представлял собой гигантскую толстую ложь, а вранье карается смертной казнью. Или должно. Эм, за исключением меня. Поскольку я много лгала. Маме, папе. Себе. Вместо этого меня нужно сослать. Ммм. На Мауи!
Я паркуюсь и вспыльчиво вздыхаю в машине. Война могла бы закончиться, и я должна быть истощена, но я обязана отомстить ему в последний раз. Только один раз. За беспорядок в моих чувствах. Не то чтобы он в этом виноват. Просто, ух, Джек вроде как, ммм, поиграл с ними, правда я знала, что всё это было фальшью, поэтому на самом деле он не играл. Но всё же! Тот факт, что он хотя бы осмелился сказать мне подобную ложь, объективно заслуживает какой-нибудь незначительной смертной казни.
А также, потому что теперь Джек встречается с Кайлой.
Я выхожу из машины и направляюсь к офису директора Эванса.
В первый же день Кайла схватила Джека за руку, и он ей позволил. Они вместе вышагивали по коридорам, и практически можно было услышать, как сердца сотен девушек разбиваются пополам. Девочка-поэт сожгла свою записную книжку. Плакальщица из драмкружка исполнила величайший трагический визгливый монолог из Шекспира, который когда-либо видела преподавательница этого предмета. Девочка, которая лепит статую, практически разрушила свое творение, но учительница по искусству убедила несчастную сделать передышку и закончить её позже, когда та будет в лучшем расположении духа. Огромное количество преподавательниц взяли больничный, чтобы поплакать в окружении коробок с мороженым и посмотреть «Секс в большом городе».
Я вижу легендарную пару, когда прохожу через четырехугольный двор перед утренним звонком. Они сидят на скамейке. Кайла целует его в щеку, и он кивает. Всего лишь кивает, не улыбается. Не благодарит или целует в ответ. Как будто Джек просто её терпит. Но Кайла этого не замечает.
В шкафчике Кайлы появляются записки со смертельными угрозами, и она получает убийственные взгляды, поэтому я нанимаюсь быть её личным телохранителем. Только я не озвучиваю ей это вслух. Просто как бы «выполняю свою работу». Национальная безопасность для Кайлы. И её сказочной груди. Кайла настолько поглощена любовью, что не обращает внимания на всё остальное, а это означает предоставление мне полной свободы к вырыванию волос, раздаче предупреждений и битью нескольких шлюх. Ну, или пяти шлюх. Из-за чего Эванс очень не доволен.
Секретарь, полностью привыкший к моему почтенному присутствию, машет мне. Я кидаю свой рюкзак на пол и плюхаюсь в кресло.
Он складывает руки на стол и вздыхает.
– Работы прямо там.
Я пододвигаю к себе стопку бумаг и достаю ручку. Чтобы меня не исключили как из предыдущей школы, я должна помогать Эвансу с проверкой домашнего задания по математике. Он каким-то образом узнал, что я хорошо в ней разбираюсь, возможно, от болтушки миссис Грегори. Я знала, что нужно было прикидываться идиоткой на её уроках!
Обычно директор пьет кофе и отвечает на электронные письма, но сегодня он наблюдает за моей работой. Я бегло просматриваю задания и проставляю крошечные галочки, заменяя неправильные ответы правильными. В первый день он предложил мне листок с ответами, но я проигнорировала его. Позже он проверил по нему мою работу. После этого, Эванс больше не предлагал мне ответы.
– Ты очень хорошо справляешься, Айсис.
– Аха.
– Однако твои результаты по SAT были более чем жалкими. Почему?
Я ухмыляюсь.
– О божечки, ну и дела, Мистер Э! Может быть, потому что я не успела позавтракать в то утро! Или, возможно, у меня была бурная диарея! Ох, нет, наверно, я справлялась с эмоциональным кризисом! Я ведь сбросила 38,5 килограмм, а еще у меня с парнем…
– ...были некоторые проблемы! Вау! Тинэйджер с проблемами! Только представьте!
Он сердито смотрит и делает глоток кофе. Мы оба знаем, что я не простила его за инцидент с фотографиями, и никогда этого не сделаю.
– Ты должна пересдать их, – настаивает он. – Еще есть время, пока принимают заявления в колледжи. Ты могла бы получить очень высокий балл.
– И сделать так, чтобы ваша школа выглядела еще лучше, – бормочу я. Мистер Эванс хмурится.
– Прекращай, Айсис. Речь идет не только о нашей репутации. Любая школа была бы рада иметь девочку, которая так великолепно и легко расправляется с математикой. И согласно табелю успеваемости, твой английский совсем не плох. С хорошими баллами по SAT ты могла бы поступить в какое-нибудь очень престижное учебное заведение. Могла бы продвинуть свою жизнь. Сделать отличный старт.
– Меня устраивает Университет Огайо.
Мистер Эванс смеется, но когда понимает, что я не шучу, его лицо вытягивается.
– Айсис, ты серьезно? Я говорю о Массачусетском технологическом институте и Калифорнийском Университете в Лос-Анджелесе. Университет Огайо для тех, кто недостаточно умен или не настолько богат, чтобы поступить куда-либо еще. Ты можешь учиться, где захочешь! По всей стране! Возможно, даже за границей. Существуют программы в Китае, Бразилии, Европе!
Я вздрагиваю на последнем слове и строчу ответ.
– Я… я не интересуюсь путешествиями. Можно встретить много грубых людей и заработать пищевое отравление.
Мистер Эванс замолкает и наблюдает за моей работой еще некоторое время. Я активно продолжаю заниматься своим делом, решив игнорировать его взгляд. Наконец, он включает компьютер и начинает отвечать на электронные письма.
Рен подходит ко мне во время ланча. Кайла давным-давно перестала ко мне подсаживаться, теперь она сидит с Джеком за его обычно пустым столом. Подруга пытается накормить его супом, а он морщится, но она только смеется. Девушка замечает, что я смотрю, и, улыбаясь, машет мне. Джек переводит взгляд на меня, и я тут же разворачиваюсь, погружаясь в свой
– Так это правда? Они действительно встречаются?
– Ты услышал об этом только сейчас?
Он пожимает плечами.
– Последние недели я работал в офисе ученического совета. Решающий момент для распределения бюджета, еще обучаю Миранду, чтобы она заняла моё место, когда я уеду в следующем году. Прошлой ночью взломали благотворительный продовольственный фонд, а они не могут себе позволить новый замок, поэтому мне пришлось обратиться за помощью к отцу Арнольда, он слесарь…
Рен видит мои остекленевшие глаза и вздыхает:
– Прости, я бессвязно болтаю о совершенно неинтересных вещах.
– Еще бы. Но это не означает, что я не сожалею. Звучит дико.
– Это просто президентские обязанности, – печально улыбается он. Его глаза резко устремляются туда, где Кайла смеется над чем-то сказанным Джеком. Взгляд тускнеет, и он почти стыдливо отводит глаза.
– Она тебе нравится, – говорю я. Это не вопрос. Я ожидаю, что Рен засуетится или сменит тему, но он просто снова смотрит на Кайлу и кивает.
– Да.
– И Эйвери некоторое время подталкивала её к тебе.
– Чтобы получить финансирование для своего клуба. Я знаю, как она работает. Но я… – Рен с тоской смотрит на Кайлу поверх моего плеча. – Кайла обращала на меня внимание только по её приказу. Но я пытался оттолкнуть эту мысль и просто сосредоточиться на её внимании. На Кайле, которая разговаривала со мной, слушала меня, смеялась со мной, ведь до этого она не обращала на меня внимания. Я пытался… эгоистично представить, что она делает это, потому что хочет, а не по приказу Эйвери.
Рен замолкает. Я касаюсь его руки.
– Дерьмо, чувак. Мне очень жаль.
Рен улыбается.
– Все прекрасно. Я имею в виду, это не хорошо. Но пока она счастлива… – он снова смотрит на нее, – … я буду в порядке.
– Ты хороший парень.
– Нет, – смеется Рен. – Я глупый парень. А Джек пугающий парень. Поэтому я буду наблюдать издалека, и удостоверюсь, что он не причинит ей боль. Даже если это жутко и вызывает жалость.
– Нет. Это благоразумно!
– Эйвери тоже недовольна, – говорит Рен, кивая в сторону её стола, за которым сидят похожие друг на друга, модно одетые девушки. Эйвери сердито смотрит на Кайлу, ковыряя свой салат с излишним энтузиазмом.
– Почему?
– Кайла перестала со мной разговаривать. Прекратила фальшивый флирт. Эйвери подходила ко мне этим утром и попыталась пофлиртовать вместо неё, но меня это не интересует. Думаю, Кайла отказалась выполнять приказы Эйвери.
Я улыбаюсь, гордость вскипает в моей груди.
– Она становится сильнее.
– Да, – бормочет Рен. – Но какой ценой? А что если Джек… что если он…
Рен надкусывает буррито и нервно сглатывает его.
– Что он сделал, Рен, тогда в средней школе? Дать мне подсказку. Всего лишь один, размером с крошечную песчинку, намек. – Рен молчит, смотря очень сердито. – Эйвери рассказала мне, что наняла парней с судоремонтного завода своих родителей. Она сказала, что ненавидела Софию. Для чего она их наняла? Я знаю, что ты в курсе. Знаю, что ты был там, когда это произошло.
Он вздрагивает.
– Эйвери сказала записать всё на видео. Это единственная причина, по которой я там был. В средней школе я был руководителем киноклуба. И у меня имелся доступ ко всем камерам, поэтому она заплатила мне за то, чтобы я пришел в парк, спрятался с ней в кустах и всё снял.
– Снял
Звонок с ланча раздается, прежде чем Рен сможет ответить, он встает и быстро уходит, а его лицо искажается от стыда.
Я шагаю рядом с Джеком и Кайлой, когда они направляются на следующий урок. Я убиваю взглядом подозреваемую в мести девушку, и она меняет направление со своей горсткой крема для бритья. Вот и правильно, продолжай идти. Сегодня на прекрасном лице Кайлы не будет и капли крема для бритья, большое спасибо. А если окажется, я выбрею тебя. Прямо до костей.
– Ты угрожаешь вслух, – невозмутимо произносит Джек.
– Это пойдет на пользу делу, – соглашаюсь я. Кайла улыбается, и хватает меня под руку.
– Рядом со мной два моих любимых человека. Это потрясающе. Вы потрясающие!
Я неуверенно улыбаюсь ей, и она ерошит мои волосы. Как я могла ревновать такую наивную прекрасную девочку? Мне стыдно за себя, к моему горлу пробирается горячий ком, заполненный чувством вины. Она заслуживает лучшего друга, чем я. Она заслуживает замков и королевств, и всех этих сказочных вещей, которые всё еще существуют в нашем ограниченном мире. Всё это должно принадлежать ей.
Она целует щеку Джека и заходит в химическую лабораторию. Мы с Хантером стоим за дверью, у каждого разные уроки, но натянутая нить приковывает нас к месту напротив пестрого стекла.
Не глядя на меня, Джек произносит:
– Ты счастлива.
– В целом, да.
– Нет. Не в целом. Обычно ты весьма грустная и суровая, но прячешь это за шутками и пылкими вспышками. Ты как огонь. Но это болезненный огонь. Все могут увидеть это.
Я открываю рот, чтобы возразить, и он перебивает меня.
– Но рядом с Кайлой, когда она счастлива и улыбается тебе, этот огонь преображается. Он превращается из болезненного в полноценный, здоровый, живой. Она делает тебя счастливой.
– Она первая подруга, которая у меня когда-либо была.
– Это я и имел в виду.
– Почему ты изменяешь Софии с ней?
Он не вздрагивает, но его глаза наполняются болью.
– Я не изменяю. Я навещаю Софию каждую неделю…
– Но почему ты вдруг начал встречаться с Кайлой?! Я думала… думала… она ведь тебе даже не нравится? Ты все время говорил, что она раздражает. Так почему ты с ней встречаешься?!
Джек фиксирует свои ледяные глаза на мне, и на них немного спадают волосы. Он не отвечает. Просто разворачивается и уходит прочь, толпа расступается вокруг него. Для него.
***
Айсис посмотрела на меня своими теплыми, горящими, цвета красного дерева глазами и спросила.
– Так почему ты с ней встречаешься?
Она не замечает. Я сам до сих пор не могу в это поверить. Но я знаю, что делаю правильные вещи.
Айсис и понятия не имеет, как улыбка Кайлы влияет на её собственную. Неосознанные, мягкие ухмылки формируются на её лице, когда она смотрит на счастливую Кайлу, и полноценные веселые черты лица, когда смеется вместе с ней. Кайла напоминает ей о том, какой она была раньше, возможно, наивной и непорочной.
Но когда Айсис поднимает голову и ждет моего ответа, она не осознает, что именно в этот момент является такой же невинной как и Кайла. Её никогда не любили. Она только отдавала любовь. Она не имеет ни малейшего понятия, почему кто-то вроде меня, станет встречаться с её подругой, исключительно для того, чтобы сделать Кайлу и, в свою очередь саму Айсис счастливее. Пока Кайла целует мою щеку, болтает о «Вог» и Ники Минаж, Айсис улыбается. Настоящей, искренней улыбкой. Улыбкой, свободной от боли и изнуренной горечи. Айсис действительно не верит, что может понравиться кому-то достаточно для поцелуя, не говоря уже о том, что, возможно, кто-то захочет сделать всё возможное, чтобы заставить её улыбаться. В её вопросе нет застенчивости. Она просто не знает, что значит быть любимой.
Любовь? Я хмурюсь, и мысленно зачеркиваю это понятие воображаемой ручкой. Но когда я отхожу от Айсис, так как на этот вопрос слишком сложно ответить, желание повернуться и посмотреть на нее еще раз прежде чем уйти, пересиливает.
Не это ли доказательство.
Это достоверный неопровержимый факт того, что не нужно ничего зачеркивать.
Когда это произошло? Насколько глупо и предсказуемо это было? Новая девочка – безумная, неугомонная, неизменно приторно сильная девочка – летит на полной скорости в город как ураган и требует, чтобы я обратил на нее внимание. Требует, чтобы я сражался. Требует всё, кроме одной вещи, которая начала прорастать внутри меня.
Растение еще молодо. Оно пока не расцвело, его корни еще не окутали мое сердце. Я всё еще могу его остановить. Еще не слишком поздно. София всё еще является незыблемым цветком в моей груди. Она единственная, кто имеет значение. Вина вызывает у меня отвращение. София. Я предатель, не так ли? На самом деле эскорт не являлся обманом – я не любил ни одну из этих женщин. Ни одну. Они были коровами, которых нужно доить на деньги, что я и делал. Я люблю только Софию. София всегда была в моем сердце. Она больна и нуждается во мне. Я не могу отказаться от нее или покинуть. Я единственный, кто у нее есть. Это никогда не было проблемой, так как ни одна другая женщина не удержала мое внимание. Но сейчас…
Что-то зубчатое и острое пронзает меня.
Слишком поздно.
Я идиот, уже слишком поздно.
***
Эйвери приглашает меня и Кайлу к себе на вечеринку в честь Хэллоуина, которая будет в субботу. Я немного насторожена, так как Эйвери слишком много улыбалась Кайле, приглашая нас, но я пойду: необходимо убедиться, что Кайла не попадет в беду. А еще я должна быть там из-за всех этих популярных девочек, которые без памяти влюблены в Джека, их всегда приглашают. Так что, я трижды должна пойти. Буду безмолвным защитником
– Ты пойдешь в этом? – Кайла усмехается над моим плотно прилегающим латексным костюмом Бэтгерл. Я морщусь и поправляю свои выпирающие половые губы.
– Это символ моей приверженности к справедливости! – возмущаюсь я, указывая на свою фальшивую звезду шерифа, прикрепленную к поясу. Кайла вздыхает и смеется, затем поднимает мой подбородок вверх. На ней костюм русалочки: юбка с хвостом, волочащимся позади нее, и мерцающий бюстгальтер, сделанный из окрашенных аэрозолью морских ракушек. В её темные волосы вплетены маленькие раковинки, а аналогично переливающийся макияж выполнен в зелено-голубых тонах.
– Окей, только постой спокойно и позволь, по крайней мере, сделать тебе макияж.
– Оу, сделай, чтобы я выглядела как настоящая летучая мышь!
– Фууу! Нет!
– Сделай мне огромный длинный нос как у тех странных летучих мышей в Африке.
– Бррр!
– Размажь по моему лицу гуано29.
– Ладно, вот оно что, ты отвратительна и это управляет твоей подводкой для глаз, поэтому следует официально это прекратить.
Я смеюсь и делаю движение «рот на замок», пока она работает на моем лице, изящно размазывая пальцами тени для глаз, блеск для губ и тональный крем.
– Даже на мертвых людей, чтобы положить их в открытый гроб, не наносят такое количество косметики, – жалуюсь я.
– Тихо! Я почти закончила.
Когда она заканчивает, я открываю глаза и смотрю на совершенно нового человека. Благодаря смоки айс и розовому блеску для губ я выгляжу…
– Красавица! – Кайла хлопает в ладоши.
– Не уродина, – исправляю я. – Твоя работа отличная, это всё из-за моего лица. Прости, что для работы у тебя не было чего-то более симпатичного.
– Ох, заткнись! – Она хлопает меня по плечу. – Теперь пошли. Мы опоздаем.
Она хватает сумочку и ключи, потом останавливается в гостиной и тихонько подкрадывается в кабинет своего отца. Она находится там всего несколько секунд, затем стремительно выбегает, держа в руке бутылку дорогого на вид виски и пронзительно крича.
–
Я беспричинно ору со всей дури и выбегаю за ней через дверь, мой плащ вздымается сквозь прохладную октябрьскую ночь. Небо похоже на сталь, поскольку полностью затянуто тяжелыми дождевыми тучами. Когда мы заезжаем на украшенную тыквенными фонариками подъездную дорожку Эйвери, падают несколько толстых дождевых капель. Внутри повсюду натянуты ленты с оранжевыми и черными фонариками, кухонную стойку переполняют чаши с апельсиновым пуншем, тыквенным печеньем и пирогами с корицей. В доме толпятся полуодетые девочки, вырядившиеся в кошечек, медсестер и ведьм, а парни в костюмах футбольных игроков, президентов и рэперов со смешными золотыми цепями, прогуливаются вокруг. Я даю пять парню, который нарядился как Пакман30, потому что это единственный креативный костюм здесь. Приезжает всё больше народу, и на стойке вырастает линия из пивных бутылок. За окном становится темнее, и тыквенные фонарики на крыльце зловеще светятся, а ветер завывает сквозь деревья. Парни пугают девочек, и те кричат. Кто-то включает музыку, когда, наконец, спускается Эйвери в великолепном воздушном синем бальном платье принцессы в комплекте с тиарой, её рыжие волосы идеально завиты.
– Ты выглядишь просто потрясающе, Эйв! – кричит Кайла. Эйвери отвечает ей улыбкой акулы, и они приветствуют друг друга чмоками в щечки, как это принято у популярных девчонок. Глаза Эйвери пробегают по мне, и она смеется.
– А ты кто? Утонувшая крыса?
– Бэтгерл, это и ежу понятно, ну ты и дикарка.
Эйвери вздыхает.
– Хорошо, что я тебя пригласила. После того трюка с фонтаном ты – та девочка, из-за чьего представления приходят. Ты же не против выглядеть идиоткой, верно? Выставлять себя дурочкой? Даю добро. Сделай это сегодня. Много раз.
– Вы забываете про себя, ваше высочество, – глумлюсь я. – Но я не исполняю твои приказы. Так что можешь заснуть этот великолепный пластмассовый скипетр себе в задницу и мучительно выкакать его позже.
Кайле едва удается сдержать смех, пока Эйвери не уносится прочь, и затем она взрывается хохотом.
– Ты видела выражение ее лица?
– Это не продлится долго. Она питается болью и глупыми выходками, а глядя на толпу… – я осматриваюсь вокруг, мда, народ уже навеселе. Какой-то парень рисует пенис на тыкве, а девочка наклоняет гирлянды, пытаясь сделать так, чтобы они освещали её крылья ангела, – … этого сегодня будет в изобилии.
Я машу Рену, который заходит одетый в зеленое как Линк из видеоигры Зельда. У него даже есть крутая копия пластмассового меча. Он подходит и смущенно краснеет.
– П-привет.
Кайла вздыхает.
– Ну и кто ты?
– Мм, Линк? – сообщаю я ей. – Из Зельда?
– Кто и откуда? Это ТВ-шоу?
Я закатываю Рену глаза, но он просто посмеивается над этим.
– Да, это ТВ-шоу. Правда, оно вышло давным-давно.
– Ах, так это вроде как ретро. Круто! – улыбается Кайла. Секунду спустя она орет мне в ухо. – А вот и он! – визжит она. – Обещай, что в этот раз не станешь тащить его в фонтан, хорошо? Я хочу провести сегодняшний вечер вместе!
Я смотрю туда, куда указывает Кайла. Джек только что вошел. Я должна была это знать! Вот почему все девочки в комнате перешептываются и застенчиво улыбаются. У меня бы отвисла челюсть, если бы я так изысканно не контролировала каждое выражение своего лица. На Джеке пиратская шляпа, обернутая шелковым платком, к которому прикреплены фальшивые дреды с вплетенными в них бусинками. Его свободная белая рубашка расстегнута, показывая всем ключицу и только верхушку грудных мышц, поверх рубашки одета жилетка, а из его петли на нагрудном кармане свисает «золотой компас». Поддельный меч покоится на его бедре. Штаны заправлены в черные кожаные ботинки, которые выглядят изношенными и грязными, а голубые глаза как ледяные сосульки, выделяются из-за дымчатой подводки. Он вылитый…
– Капитан Джек Воробей! – кричит Кайла и прыгает в его объятия. Он улыбается ей, затем кивает мне и Рену.
– Линк, – произносит он. – Да пребудет с тобой Трифорс31!
Рен нервничает, но улыбается.
– Да. И с тобой.
– Очевидно, что у Рена есть Трифорс Мудрости. У меня Трифорс Храбрости, а ты получаешь Силу, – говорю я. – Или нет! Тебе вообще не достается Трифорс. Ты Гэнон!
Джек ухмыляется.
– Я могу жить в образе злодея.
Рен выглядит впечатленным.
– Ты много играешь в видеоигры, Айсис?
– А что еще делают толстые детишки без друзей?
– Итак, всё это время ты называла меня занудой, хотя сама ей и являешься? – Джек приподнимает бровь.
– Просто Айсис всех зовет занудами. Это её способ сказать, что ты ей нравишься, – улыбается Кайла.
Я вспыхиваю.
– Нет!
– И это лучшее возражение, которое ты смогла придумать? Нет? – цокает Джек. Кайла ведет его на кухню и наливает ему выпивку. Он морщится при виде алкоголя, но смотрит на меня и делает большой глоток. Я подхожу, смешиваю себе колу с ромом и встаю рядом с Джеком.
– Я заставляю тебя пить или что? Думала, Ледяной Принц не пьет.
– Так и есть. Сегодня особенный вечер.
– Да? Почему?
Он кивает головой в сторону Кайлы, которая визжит в толпе девочек, затем показывает на Джека, и они вместе визжат еще громче.
– Она взволнована, будь к ней снисходительней.
– Волнение не покроет лечение барабанных перепонок.
– Каждая девушка в восторге от своего первого парня. Позвольте ей этим наслаждаться.
Джек молчит. Кто-то включает хаус-музыку. Бас отдается в моей груди.
– А ты? – спрашивает Джек.
– Что я?
– Наслаждалась, когда у тебя появился первый бойфренд?
– Сначала да.
Я смотрю на улыбку Кайлы и прячу собственную в стакане.
– Сначала было здорово. Действительно здорово. Держались за руки. Однажды ходили на пикник. Он не особо любил появляться со мной на публике, ведь я была как кит. Не целовались, потому что я очень стеснялась. В основном мы встречались у него или у меня дома. Разговаривали. Смотрели телевизор. Как-то раз он принес травку, и меня чуть от нее не вырвало. Это был мой первый опыт курения.
– Бунтарь, – бормочет Джек.
– Знаю, – смеюсь я. – Мне было так хреново. Я только ужасно проголодалась, вот и весь эффект, а потом дрыхла пятнадцать часов. Мне даже не было весело.
– Но с ним тебе было весело.
Я наблюдаю, как темная кола пузырится, шипит, трещит. Кола может разъесть вещи. Металл. Камень. Я однажды где-то об этом читала.
– Да. Мне было весело. Только всё это было ненастоящее. Он притворялся.
Джек терпеливо молчит. Я усмехаюсь и пихаю ему свой стакан.
– Пойду, потанцую. Не подсыпь мне наркоту!
Пока я покачиваюсь в такт музыки, теряясь в скоплении жары и тел, которые находятся на танцполе, мои воспоминания исчезают. Музыка – лучшее лекарство. Уничтожает все мысли в голове, если она достаточно громкая, и держит их подальше, если это действительно хорошая песня. Я не танцую смехотворно, как делала это с Реном, но и не танцую серьезно. А вы можете танцевать серьезно? Неважно, данный вопрос для некоторых танцоров чечетки и джазовых снобов. Я просто танцую. Безумно. Я вскидываю руки вверх, прыгаю и кружусь, черно-оранжевые огни смешиваются с алкоголем в приятную дымку. Я могу наблюдать, однако расплывчато, вечеринку изнутри. Кто-то кидает на стену сваренные спагетти и следит, как они прилипают. Промелькнул мальчик-нож в костюме серийного убийцы, его передник забрызган кровью, а в руке поддельный тесак. Он возбужденно разговаривает с парнем, одетым как самурай, судя по его катана. Рен нервно порхает рядом с Кайлой, которая показывает ему детские фотографии Эйвери, припрятанные за холодильником, чтобы никто не увидел какой толстой и лысой она была. Сама Эйвери трется о высокого, смуглого парня из команды по плаванию. Парень в костюме инопланетянина скатывается на животе по перилам и врезается в стену, подпрыгивает и бежит наверх, чтобы проделать это снова и снова. А Джек смотрит на меня. Музыка сменяется на медленный хип-хоп, и вся вечеринка бушует. Эйвери и парень целуются, Кайла и Рен исчезли, а я откидываюсь назад на чью-то грудь, и мне абсолютно неважно кому она принадлежит, я так устала и напилась, затем слышу звон бусинок, поднимаю голову и вижу Джека.
– Дерьмо! – я отскакиваю назад и врезаюсь в какую-то пару. Мы втроем падаем в клубок конечностей и уязвленных эго, а Джек поднимает меня и крепко держит за руку.
– Попытайся никого не убить, идиотка.
– Отпусти мою руку, пока я не выцарапала тебе глаза.
– Ты пьяна. И снова упадешь.
– Я вполне способна балансировать самостоятельно!
Я пошатываюсь и, чтобы избежать пробы на вкус роскошно запятнанного рвотой ковра, хватаю Джека за руку. Под моими пальцами мягкая и белая рубашка, но его мышцы крепкие и плавные.
– Либо ты пойдешь и сядешь… – предупреждает Джек.
– Нет! Я хочу остаться здесь с музыкой!
– Либо воспользуешься мной для поддержания равновесия. Но ты слишком пьяна, чтобы танцевать с хорошей координацией, и я не думаю, что кому-нибудь понравится, если ты будешь за него хвататься.
– Пошел в жопу! – сердито выкрикиваю я. – Ты просто… ты просто попытаешься меня задушить!
– Да. Во сне. Таким образом, ты умрешь, и Кайла будет моей, – произносит он невозмутимым тоном.
Я не могу сдержать смешок, который вырывается. Вздыхаю и снова откидываюсь назад, прислоняясь к его груди. Вот так мы и стоим. Джек не двигается, я осторожно начинаю покачиваться, и он отвечает мне тем же.
– Хорошо не падать, – бормочу я.
– Вообще-то да, – соглашается он. Музыка сменяется, становится громкой и раздражающей, я отталкиваюсь и ухожу. Туда, где тихо. Туда, где мягко и спокойно. Я открываю двери гостевых спален, пока не нахожу ту, в которой нет кувыркающихся на кровати парочек, захожу и запираюсь на ключ. Плюхаюсь на мягкое стеганое ватное одеяло. Причудливое одеяло. Причудливые стеклянные светильники, скрученные как морские водоросли. Причудливые картинки океана и причудливые подушки, которые пахнут лавандой. Я вдыхаю этот запах и пытаюсь заставить комнату прекратить вращаться. Внизу всё еще грохочет музыка. С моей стороны кто-то опускается на кровать. Джек. Я хмурюсь и прищуриваюсь.
– Почему ты меня преследуешь?
– Ты потащила меня за собой.
Я снова падаю на подушки, и мой голос приглушен.
– Ох…
Я смотрю, как он снимает шляпу, его обычные золотисто-коричневые волосы слегка торчат.
– Ты выглядишь лучше без дурацких дредов, – бормочу я.
– Я думал, тебе нравится Джонни Депп?
– Так вот почему ты оделся как он? Потому что он мне нравится?
Джек устраивает шоу: быстро встает и кладет шляпу на самый дальний стул.
– Нет! Конечно, нет. Это просто валялось в моем шкафу с прошлого года.
– На твоей жилетке висит ценник.
Небольшое раздражение пробегает через него, но он отлично это прячет и поворачивается ко мне, его глаза выглядят холодно и опасно.
– Я не знаю, о чем ты говоришь.
– Всё в порядке, – вздыхаю я в подушку. – Ты не должен защищаться. Если ты сделал это для меня, то все хорошо. Странно, но хорошо.
Холод стирается с его глаз, он возвращается и садится на кровать.
– Ты такая самоуверенная. Как я вообще могу выбрать костюм специально для тебя, – издевается он.
– Я знаю. Я пошутила. Знаю, что ты лучше… скорее скинешь меня в яму, чем сделаешь что-то для меня. Я тоже ничего бы для тебя не сделала.
Я переворачиваюсь, мой плащ заматывается, превращая меня в буррито. Я снимаю с себя маску и бросаю её на кровать.
– Я слишком много выпила.
– Знаю. Я принесу тебе немного воды.
Вместо того чтобы бороться с ним как должна, я сдаюсь.
– Хорошо.
Он возвращается со стаканом воды, и я жадно её пью. Несколько капель стекают по моему подбородку, я гримасничаю и вытираю их.
– Я вульгарна! Посмотри на меня! Сижу вся мокрая напротив своего заклятого врага! Неисполнимо. Невыполнимо. Под… морем… это самое дно.
– Непростительно, – предлагает Джек.
– Да! – я показываю на него. – Да. Точно!
Снизу доносится крик, кто-то орет: «О, Господи, я истекаю кровью!».
– Итак, если, – я приподнимаюсь, опираясь на локти. Сидя на краю кровати, он находится прямо перед моим лицом, его колено на уровне моих глаз. – Если Кайла заставит тебя заниматься сексом, я должна буду за это заплатить?
Он фыркает и смотрит вниз на меня. Его пальцы перестают играть с краем рубашки.
– У меня не будет секса с Кайлой.
– Но вы встречаетесь!
– Не совсем так.
– Ты не можешь… ты не можешь её так обманывать! Ты ей действительно нравишься!
– А также дюжине других девочек, – произносит он устало.
– Да? Ну, прости, что ты нам нравишься! – сердито говорю я.
Джек замирает. Я замираю.
– Нам? – спрашивает он.
Всё происходит слишком быстро как падающая звезда, как удар молнии. Все чувства, которые я похоронила, всё, что я хотела сказать, все мои страхи, разрушают спасающие от бомбы двери, за которыми я всё это хранила. Помогла выпивка, изнурение и эмоциональные раны, которые сделали меня мягкой и готовой к захвату.
– Ты мне нравишься.
Я дотягиваюсь до его руки, а моя собственная дрожит. Пальцы Джека выглядят такими длинными, тонкими и нежными. На ощупь они гладкие и теплые. Я хватаюсь за несколько пальцев, словно они спасательный круг. Плот в море. Веревка в глубокой яме.
– Ты хорошо пахнешь, – говорю я. – Тебя прикольно дразнить. И мне нравится твоя мама. Ты умный. Немного глупый, но все-таки умный. Мне было очень весело. Война. Поцелуй. Свидание. И ты назвал меня красивой, и это было здорово. Так что, даже если мы никогда не будем воевать снова, даже если ты навсегда меня возненавидишь за слова, что ты мне нравишься, спасибо тебе. Большое спасибо…
Я никогда не закончу.
Джек наклоняется, его губы соприкасаются с моими, я поворачиваюсь и приподнимаюсь. Он наклоняет меня обратно, и я снова опираюсь на подушки у изголовья кровати, а он целует меня…
…и в этот раз она целует меня в ответ. На сей раз она не застыла от шока. На этот раз на нас никто не смотрит. В этот раз она голодна. В это раз она достает свой язычок, целует уголок моих губ, нежно кусает за нижнюю губу и втягивает её, сильно. Я издаю звук, что-то между подавленным стоном и затрудненным дыханием. Она забавная и неопытная, но пытливо и настойчиво ищет нечто, что-нибудь, что можно поцеловать и куда положить свои руки…
…его шея еще вкуснее, а горло мягкое. Его кадык дергается вверх вниз, когда он нервно сглатывает (нервно?), я отстраняюсь и счастливо бормочу в его кожу.
– Я могу чувствовать твой пульс на своих губах…
…и она понятия не имеет, что говорит и как это выводит меня из строя, как это посылает по моему позвоночнику статическое электричество, миновав живот, прямо в промежность. Тонкие штаны пирата всё выдают. Мое собственное тело удивляет меня – понятия не имел, что буду с такой звенящей и неистовой силой желать эту девушку. Хочу попробовать её, дразнить её, трахать столь медленно, мягко, глубоко, что это заставит её умолять. Я сильнее прижимаюсь к ней, обнимая одной рукой за талию, и она хихикает (хихикает!). Каждый мой инстинкт кричит исследовать её тело, дюйм за дюймом снимать этот нелепый горячий латексный костюм и медленно целовать её ключицу, грудь, живот, между ног, пока она не кончит для меня, кончит с моим именем на устах, и забудет всё о том ублюдке, всю боль, всю грусть…
…он тянет меня вниз по кровати, теперь моя голова лежит на подушках, а он сверху накрывает меня, я дрожу и боюсь, нет, совсем не боюсь. Мой внешний вид выдает то, что находится внутри, а внутренняя часть меня хочет этого больше всего на свете, но он мог причинить мне боль, он
…она трепещет. Я покрываю поцелуями её шею, плечо. Всё её тело неконтролируемо дрожит.
– Ты в порядке? – спрашиваю я.
Её лицо искажается, разрушается, и она закрывает его руками.
– И-извини, – хнычет она. – Это неправильно. Это неправильно.
Что-то в моей груди дает трещину посередине и разрывает на две части. Всё правильно. Господи, это самая правильная вещь, которую я не чувствовал месяцами, нет, годами. Я обслуживал клиента за клиентом, закрываясь в себе и пробираясь через всё это с помощью механических реакций и слабых удовольствий. Но едва прикоснувшись сейчас к Айсис, я уже не могу остаться холодным. Это невозможно. Она сжигает всё: чувство обиды, о существовании которого я и не подозревал, весь циничный профессионализм, который усугубился моим страхом за Софию. Я забыл как наслаждаться, и каждое её мягкое дыхание на моем лице, прикосновение пальцев показало мне, как быть ясным, ярким и теплым как огонь. Это правильно. Господи боже, это так чертовски правильно!
Но она напугана. Она не уверена. Она настолько изранена, что я не могу сосчитать всех её ран. И она напилась. Я выпивший, а она пьяна. Всё сделанное сейчас будет неуместным. Я моментально отступаю.
– Ты права. Прости. Я не хотел чтобы…
– Н-нет, – всхлипывает она. – Это моя в-вина. Извини. Мне так жаль.
– Эй, – говорю я нежно. – Эй, посмотри на меня. – Она дрожит, хрустит пальцами и смотрит на меня. Её глаза красные, слезы катятся по щекам, а тушь размазалась, но не потекла. – Это не твоя вина. Слышишь? Ничего не твоя вина, – я встаю и хватаю со стула шляпу. – Оставайся здесь и поспи. Допей воду. Запри за мной дверь и не открывай до утра. Поняла? – Она садится, фыркает, но не кивает.– Поняла? – повторяю я. Она качает головой, её фиолетовые прядки трутся об щеки.
– Не уходи.
– Будет лучше, если уйду. Тебе некомфортно из-за меня.
– Нет! – кричит она, затем понижает голос. – Нет. Я… я буду себя чувствовать лучше, если ты… если ты останешься. Здесь. И убедишься, что никто не войдет.
– Кайла будет волноваться.
Лицо Айсис вытягивается.
– О-о. Да, ты прав. Ты должен и-идти.
Я наблюдаю за ней, её тело дрожит, и она прерывисто вздыхает, постоянно и неглубоко. Сжимает свои руки и растирает их, будто ей холодно. Я сделал это с ней. Я не могу оставить её. Не в таком состоянии.
– Вот, – говорю я и подхожу. Я поднимаю стеганое одеяло, и она заползает под него с нетерпением червя, проделывающего свой путь.
– Уверена, что в этом латексе тебе комфортно? – спрашиваю я. Она опускает глаза, и я сразу же сожалею, что сказал это. – Я вовсе не подразумевал, что ты должна раздеться. Просто, он такой плотный и в нем, должно быть, неудобно спать, я не имел в виду…
– Знаю, – бормочет она. – Всё в порядке. Я бы сняла его, но у меня нет ничего другого.
– Возьми это, – я стягиваю рубашку через голову и протягиваю ей. Она трется об нее своей щекой как кошка.
– Ооох, такая мягкая!
– Я просто… Я подожду снаружи.
– Нет, всё хорошо, только отвернись. И не подглядывай!
– Никогда, – я направляюсь к двери.
– Да ладно, ханжа! Ты же работаешь в эскорте! Вот и веди себя соответственно!
Предупрежденный, я смотрю в угол, когда слышу звук расстегивающейся молнии и борьбы. Она ворчит и проклинает. Я сдерживаю смех, сосредотачивая внимание на побелке комнаты и безвкусной картине океана на стене, чтобы очистить свой разум от грязи, которую сейчас выгружает в рот моего разума грузовик. На что похожа её грудь? Она не плоская и не маленькая, её пошлый узкий наряд, в который вырядилась Айсис после происшествия с фотографиями, поведал мне очень многое. Латекс показал мне мягкие умеренно широкие бедра, хорошие, сильные бедренные кости, тонкую талию, которую я мог бы поместить в одну руку…
– Окей. Можешь смотреть.
Я поворачиваюсь как раз тогда, когда она на полпути в постель. В моей просторной, огромной рубашке пирата она выглядит намного меньше, изысканнее. Выпуклость её груди такая мягкая и большая. С размазанным макияжем и в одной рубашке она выглядит такой ранимой и так сильно отличается от стойкого, уверенного в себе дервиша32, которым была последние два месяца. Её голые ноги мелькают на мгновение, прежде чем она прячет их под одеялом и подтягивает их к подбородку.
– Пахнет тобой, – улыбается она мне сонно. Я гашу возбуждение, которое проходит сквозь меня при этих несдержанных и неуместных словах.
– Я буду здесь, – я сажусь на кресло.
– Хорошо. Спокойной ночи.
Я выключаю свет.
– Спокойной ночи.
Она медленно, очень медленно перестает дрожать. Её дыхание выравнивается. Когда дрожь полностью прекращается, я, наконец, откидываюсь на спинку стула и закрываю глаза.
-14-
Мой мозг пульсирует болезненным ритмом, пытаясь избежать жестокого обращения от черепа. Я еле открываю глаза, и свет атакует их. Я морщусь и скулю, затем натягиваю на голову одеяло. Чья это кровать? И почему на мне эта мягкая белая рубашка?
А потом до меня доходит, мой мозг плавится и медленно вытекает из ушей. Это дом Эйвери. Гостевая комната Эйвери. Рубашка Джека. У меня похмелье и на мне рубашка Джека Хантера! Мое дыхание учащается, в груди поселяется паника, похожая на толстого, злого, маленького мужика. Рядом со мной на кровати никого нет. Она полностью заправлена, так что там никто не спал. Только я. Ну, я так думаю. Я яростно роюсь в своей голове, ища воспоминания того, что произошло прошлой ночью, но там пусто. Я не помню
Сползаю с постели и испытываю свой вес на полу. У меня во рту, словно кошки нагадили. Прохожу в ванную и пальцем растираю зубную пасту по зубам. Сойдет. Я обнюхиваю себя – от меня не пахнет сексом. Это хороший знак. Но это не означат, что ничего не произошло. Как же чертовски я хочу всё вспомнить! Переодеваюсь обратно в свой костюм. И как я умудрилась его снять? Или я его не снимала? Кто-то другой это сделал? Это Дж…
Открывается дверь, и заглядывает Джек. Он без рубашки, его живот и грудь выглядят восхитительно накаченными. Это почти отвлекает меня от его взволнованного лица. Почти.
– Ты проснулась, – говорит он.
– Что, черт возьми, произошло прошлой ночью…
– Нет времени. Ты нужна Кайле.
Джек исчезает за дверью. Холодный ужас обосновывается в моем животе, и я следую за ним по коридору. На полу разбросаны обертки от конфет и пустые красные стаканчики. Слабый солнечный свет просачивается сквозь окна – еще не утро, но уже и не ночь. Я проверяю время на своем телефоне. Ровно шесть часов. Большая часть толпы разошлась. Джек поторапливает меня и указывает на другую гостевую комнату в конце коридора. Кайла сидит на кровати, а Рен около нее. Она выглядит напугано и измождено, её юбка русалки сидит на ней криво, а макияж размазан. Рен предлагает ей рулон туалетной бумаги, она отрывает кусочек и громко высмаркивается в него. Я бросаюсь к ней, опускаюсь на колени и кладу руку на её ногу.
– Кайла! Что, черт побери, с тобой случилось?
– Эйвери, – всхлипывает она и снова начинает рыдать. – Эйвери… мой стакан... она положила что-то в мой напиток, Айсис!
Я бросаю взгляд на Рена.
– GHB33?
Он кивает.
– Она не могла двигаться целых тридцать минут.
– Кто-нибудь…
Рен качает головой.
– Эйвери закрыла нас здесь вдвоем. Забаррикадировала дверь стулом и сказала, что мы не выйдем пока не…
Кайла завывает и смотрит на Джека, притаившегося в дверном проеме.
– Где ты был? Я так испугалась! Почему ты не… почему ты не…
– Я заснул в другой комнате, – мягко произносит Джек, но не приближается к ней. – Мне очень жаль.
Кайла закрывает лицо руками и рыдает. Рен вздрагивает. Я поглаживаю её по плечу.
– Эй, послушай. Ты была в безопасности. Рен хороший парень, так? Тебе не нужно было бояться, – я смотрю на Рена. – Правильно? Ты ведь ничего не сделал? Говори правду, и я не выпотрошу тебя.
– Клянусь тебе, Айсис! Я бы никогда… я не монстр, – его зеленые глаза расширяются. Волна стыда заставляет меня отступить.
– Да, знаю. Прости, что усомнилась.
– Эйвери думала… я предполагаю, что она думала… – Рен вздрагивает. – Думала, что я это сделаю.
– А потом использовала бы это в качестве шантажа, чтоб получить свое финансирование, – заканчиваю я. Он кивает. Услышав это, Джек моментально оживляется. Он подходит к каминной полке и скидывает оттуда все украшения. Поднимает часы и разбивает их.
– Господи! – кричит Рен, когда мы оба подпрыгиваем. Кайла вскрикивает и закрывает уши. Джек поворачивается к нам, держа в руках крохотную черную коробочку.
– Камера, – говорит он инертно.
– Для доказательства, – бормочу я, медленно вставая, и во мне подобно огню, вспыхивает ярость. – Эта гребаная сука…
– Не надо! – Кайла вцепляется в мою руку. – Не надо, Айсис, пожалуйста! Она моя подруга! Она…она моя единственная подруга!
– Неправда, – прерывает жесткий голос Джека. – Оглянись вокруг. Люди, которые сейчас здесь с тобой и есть твои настоящие друзья.
Кайла выглядит так, словно он её ударил. Она снова начинает плакать, и Рен морщится, не зная, что делать, но явно желая помочь. Он смотрит на меня:
– Пойдем. Мы должны противостоять ей.
Я насмехаюсь:
– Противостоять ей? Немного мягко, ты так не думаешь? Я собираюсь оторвать ей титьки!
Рен ухмыляется, и мы вместе шагаем по коридору, оставляя Джека и Кайлу одних. Мы петляем мимо стонущих просыпающихся людей, мимо луж рвоты и липкого алкоголя, и мимо редких кип сброшенной одежды.
Комната Эйвери окрашена в бледно-фиолетовый цвет, в центре находится красивая кровать с балдахином. Эйвери поднимается из кучи шелковых простыней, она всё ещё в костюме принцессы, правда слегка потрепанном. Девушка видит меня, замечает выражение моего лица и пытается сбежать через окно. Я бросаюсь к ней, оттаскиваю её назад за волосы и ударяю кулаком, достаточно сильно, чтобы она упала на пол.
– Ты действительно не учишься, не так ли? – мягко говорю я.
– Чт…что… – она кашляет. – О чем ты говоришь?
Я наклоняюсь, хватаю прядь её рыжих волос и тяну. Сильно. Она кричит и извивается.
– Хорошо! Хорошо! Мне чертовски жаль!
– Нет. Тебе не жаль. Но будет.
– Ты не получишь финансирование, Эйвери, – произносит Рен с каменным выражением на лице. – Ни сейчас, ни когда-либо. Я лишаю президента французского клуба служебных обязанностей. Я накладываю на тебя санкцию. Тебе официально запрещено вступать в другие клубы, присутствовать на выпускном балу и на вечере церемонии вручения дипломов.
– Ты не можешь этого сделать, – рычит Эйвери. – Я четыре года была королевой вечера встречи выпускников! У меня есть шанс стать Королевой Бала и все знают, что я, блин, выиграю. Если ты запретишь мне, никто не придет на бал. Никто не придет на твой дурацкий маленький вечер в честь выпуска!
– Ты действительно думаешь, что у тебя есть такое влияние на студентов?
Эйвери усмехается.
– Я говорю прыгать – они прыгают. И ты это знаешь.
– Как думаешь, у тебя останется такое влияние, когда мы всем расскажем, что ты накачала наркотиками кого-то на своей вечеринке? Сколько девочек сможет снова тебе довериться? Сколько девочек преодолеют страх быть изнасилованными знакомыми, чтобы приди на твою вечеринку? – хладнокровно спрашивает Рен.
Лицо Эйвери бледнеет. Я поднимаю её вверх за платье и ухмыляюсь.
– Если ты еще раз сделаешь хотя бы вздох в сторону Кайлы, я убью тебя.
Эйвери вырывается из моей хватки и показывает на Рена.
– Ты это сделал! Не ври мне, ханжеская дрянь! Ты трахнул её! Ты – хнычущий маленький трусливый лицемер, и я знаю, что ты трахнул её!
Рен улыбается, его одержимый пристальный взгляд становится более решительным, более твердым и лишь слегка изумленным.
– Я больше не тот мальчик в лесу, Эйвери. Я не тот, кого ты сможешь заставить делать то, что тебе нужно. Мы повзрослели. И я никогда не позволю тебе снова обидеть еще хоть одну девочку.
Эйвери шокировано делает шаг назад. Она смотрит вниз на свои руки, нервно перебирая пальцами.
– Правильно, – говорит Рен. – Ты настолько погрузилась в добычу этих средств, что даже не поняла. Ты ведь творишь то же самое, что сделала с Софией. Ты снова это сделала. Ты так ничему и не научилась. И ты, вероятно, будешь делать это снова и снова, пока не убьешь кого-нибудь или кто-нибудь убьет за это тебя.
– Я делала это для Софии! – кричит яростно Эйвери. – Это финансирование, путешествие французского клуба – всё это было для Софии! Она долго не протянет, Рен, и ты это знаешь! Ты, блин, знаешь это!
– Поэтому ты причинишь боль другому, чтобы помочь ей? – спрашивает он.
– Я сделаю всё, чтобы помочь ей, – произносит Эйвери сквозь сжатые зубы. – Всё.
Рен улыбается.
– Плохо, что ты не можешь выжать деньги у родителей. С другой стороны, они слишком умны, не так ли? В конце концов, именно они тебя воспитали. Ты их точная копия. Они бы проследили, куда всё пошло, и кто был приглашен. Они бы нашли имя Софии и рыли бы вокруг нее землю. И тогда то, что ты сделала, всплыло бы на свет. Это бы уничтожило твое лицо. Весь маленький городок узнал бы. Может, настало время, чтобы мир узнал…
– Ты не посмеешь, – рычит она. – Ты и Джек пойдете за мной на дно.
– Может быть. Но я уверен, что в суде Джек бы добился помилования, а я мог бы сослаться, что боялся за свою жизнь. Мы бы легко соскочили. Но ты? Нет. Ты получила бы гораздо больше.
– УБИРАЙСЯ! – орет Эйвери. – ПОШЕЛ ВОН!
Она бросается вещами: вазой, рамкой с фотографией. Она срывает причудливую лампу со стены и швыряет её в мою голову, но я как раз вовремя наклоняюсь. Стекло разлетается, и я бегу за Реном обратно в комнату Кайлы.
– Нам нужно уходить, – произносит Рен, тяжело дыша и помогая Кайле подняться с кровати. Подруга опирается на его руку, слезы почти высохли, но она всё еще выглядит растерянно.
– Что происходит?
– Дай мне ключи, – говорю я. Кайла роется в сумочке и вручает их мне. Рен помогает Кайле спуститься, а Джек плетется позади со мной. Крики Эйвери будят всех, кто остался после вечеринки. Это похоже на звук банши34, которую зажало в машинке для отжимания белья.
– Кто-то несчастлив, – ухмыляется Джек.
– Рен пригрозил ей озвучить правду о том, что случилось с Софией, – бормочу я. Лицо Джека искажается, оно приобретает твердую, как гранит, решительность. Рен и Кайла ковыляют по лужайке к её машине. Как только мы с Джеком выходим за дверь, быстрые шаги спускаются по ступенькам и несутся позади нас. Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть Эйвери, нос кровит из-за моего удара, глаза дикие со свирепой яростью, её рыжие волосы похожи на гриву богини огня. И она замахнулась бейсбольной битой всего в нескольких дюймах от моей спины. Я уворачиваюсь, бита проноситься надо мной, раздается щелчок, как будто что-то захватили, и теперь бита у Джека. Эйвери тяжело дышит, отступая, пока Джек смотрит на биту, изучая каждый её дюйм.
– Как в старые добрые времена, да? – Джек хищно улыбается Эйвери. – Хотя та, которую я использовал, была металлической, не так ли?
Ярость Эйвери гаснет так быстро, что она выглядит как проколотый воздушный шарик. Ужас когтями впивается в её лицо, когда она карабкается назад, вскакивает на ноги и бежит обратно в дом, хлопая дверью и закрывая её на замок.
Джек больше ничего не произнес, пока я не высадила Кайлу. Рен ехал позади нас и вышел помочь ей добраться до входной двери. Она спокойно поблагодарила его, и он подождал пока девушка зайдет внутрь. Рен и я кивнули друг другу на прощание, и он даже кивнул Джеку. Когда мы едем по трассе к дому Джека, я бросаю на него взгляд. Я вернула ему рубашку. Он придерживает подбородок рукой и водит пальцем по губам, словно раздумывает, наблюдая за миром, проносящимся за окном.
Он начинает говорить первым.
– Я порвал с Кайлой.
– Ужасно. Я думала, вы двое вместе навсегда.
Он посылает мне язвительную ухмылку.
– Разве ты не слышала? Хорошие вещи никогда не длятся долго.
Я перестраиваюсь на другую полосу. Джек включает печку. Пахнет как скунс. Он сразу же её выключает.
– Что произошло прошлой ночью? – спрашиваю я.
– Ты не помнишь?
– Я помню, что… я помню, что была напугана. Дрожала.
– И всё?
Я киваю. Джек молчит. Его глаза – нечитабельные кристаллы льда, так было всегда, но на секунду, клянусь, что увидела, как внутри появляются трещины боли.
***
Она была напугана. Она не наслаждалась ни малейшей частью этого. Если бы наслаждалась, то запомнила бы. Но её страх стер все воспоминания.
Рана гораздо глубже, чем я предполагал.
Я наблюдаю за её лицом, когда она ведет, белые руки на руле. Она ждет, растерянная, пытаясь собрать все кусочки в единое целое у себя в голове. Она заблокировала это. Прошлая ночь была похожа на то время, когда появилась её рана. Я хочу сказать ей, что пытался заставить её чувствовать себя лучше, или сказать ей, что пытался помочь (лжец, ты воспользовался, точно так же, как это сделал он).
Протрезвев утром, то, что я сделал, поражает меня оцепеневшей кислотностью. Я принудил к поцелую пьяную девочку, которую принуждали прежде. Я дотронулся до девочки, которая боялась прикосновений. Я потерял контроль. Я – Джек Хантер, единственный человек, который спокоен, холоден и собран в любой ситуации, потерял весь долбаный контроль. И это так сильно причинило боль Айсис, что она заблокировала это в своей памяти.
Лучше, если она не вспомнит.
***
Но трещины снова заполняются льдом, и Джек слегка пожимает плечами.
– Ты сильно напилась. Какой-то парень в устрашающей маске выскочил на тебя из-за угла. Поэтому ты очень сильно дрожала всю оставшуюся ночь.
– А почему на мне была твоя рубашка?
– Ты врезалась в кого-то, пока танцевала, и пролила на себя колу. Костюм был липким. Так что, я предложил тебе свою рубашку, а ты замыла костюм и оставила сушиться на полу.
Звучит похоже на то, что я могла бы сделать. И я киваю.
– Смысл есть.
***
Она подъезжает к моему дому, я выхожу и наклоняюсь к окну.
– Присматривай за Кайлой следующие несколько дней, – говорю я. – Ты нужна ей.
– С каких это пор ты начал заботиться о ней?
Она важна для тебя. Поэтому я переживаю.
Но я ей этого не говорю. Вместо этого я пожимаю плечами и лгу.
– Я знаю, что это такое. Расставание. И GHB.
– Твои клиенты слишком жуткие?
– Немного.
Мой взгляд падает на её шею и у меня перехватывает дыхание. Там, чуть ниже её челюсти, есть слабый красный засос.
– Что-то не так? – спрашивает она.
Если Айсис не будет искать и не воспользуется зеркалом, чтобы посмотреть на шею, то она не заметит засос. Я качаю головой.
– Ничего. Спасибо что подвезла.
– Спасибо за помощь. С Эйвери. И за то, что одолжил мне рубашку. И… за то, что встречался с Кайлой. Это сделало её действительно счастливой.
Это сделало счастливой тебя.
Я ухмыляюсь.
– В любое время, когда захочешь дать мне еще двести баксов, чтобы я сходил на свидание с кем-то из твоих друзей, сообщи мне.
Она фыркает, я отступаю назад и с чем-то вроде сожаления, гноящимся в моей груди, смотрю, как она отъезжает от обочины. Я помещаю событие прошлой ночи куда-то глубоко в свое сознание и блокирую его для блага. Я пересмотрю это, когда тоска станет невыносимой. Но больше его не существует. Этого никогда не происходило. И это к лучшему.
Я единственный, кто помнит.
И это к лучшему.
***
Носплейнс, Огайо – город, полный тайн.
Можно подумать, что скучный Средний Запад не имеет таких вещей как свирепые популярные девочки с бейсбольными битами и подозрительных событий, которые произошли в прошлом и о которых никто не хочет разговаривать. Нет, таких вещей здесь много. Обман, месть, ложь. Все они сливаются воедино как воронка над школой, тяжело нависая в воздухе в понедельник.
Джек заходит в главный коридор, бросает взгляд на меня и Кайлу, сидящих на скамейке, и проходит прямо мимо нас. Кайла, конечно, начинает рыдать. Понадобилось много уговоров и шоколада в воскресенье, чтобы убедить её прийти в понедельник в школу. Я разрываюсь между порывом наподдать ему ногой, за то, что заставил её плакать, и знанием, что расставание стало лучшей вещью для них обоих. Это было неизбежно. Такой парень как Джек Хантер, не встречается с девочками своего возраста. Это обычный консенсус всей школы. Конечно, Кайла продержалась всего две недели! Он Джек Хантер! Он ездит по городу с богатыми девушками на Порше. Его раньше всех приняли в Гарвард, о чем мистер Эванс не забывает напоминать каждому студенту, который бьет баклуши в комнате для самостоятельных занятий.
Просто Джек Хантер предназначен для чего-то большего и лучшего, чем Носплейнс, Огайо.
Легион его воздыхательниц быстро возвращается. Девочка-поэт расклеила кучу бумажек по его шкафчику. Со статуи в классе искусств сняли простынь и снова передвинули в центр аудитории, и скульптор счастливо вырезает его части тела. Плакальщица из драмкружка наряжается и прихорашивается перед зеркалами в туалете как семилетняя девочка, которая только что обнаружила мамину косметику. Планы по приготовлению торта для Джека становятся грандиозней, чем когда-либо, он будет выставлен на соревнование по выпечке в центре города, а не брошен в Кайлу. Девочки вернулись с поразительным возмездием.
Эйвери не появляется в школе три дня. Никто не говорит о её выходке с битой в качестве орудия, поэтому я могу только предположить, что она всех запугала и велела молчать об этом. Но говорят, что ей не очень хорошо. Официальный слух: она болеет, но я-то знаю лучше. Она зализывает свои раны, пытаясь выяснить, какая дизайнерская юбка скроет хвост между её ног, когда она, наконец, вернется. Это всего лишь вопрос времени. Иногда, мне становится её жаль. Но затем я вспоминаю, что она сделала, и тогда мне жаль лишь части её тела.
Глубоко вдыхаю, чтобы успокоить свой гнев, и сосредотачиваюсь на чем-то еще. Миссис Грегори что-то бубнит. Я машинально рисую её лицо на бумажке, а затем изящно пририсовываю ей банан вместо носа. Я до сих пор не могу вспомнить, что произошло в ту ночь на вечеринке. Конечно, я была очень пьяна, и это понятно, но я и раньше напивалась, и хотя всё было как в тумане, всегда помнила какие-то отрывки. Но в ту ночь? Ничего. Вместо моей памяти огромная черная дыра. Я никогда так не разочаровывалась – мой мозг является фантастически сексуальным элементом оборудования, который я держу в первоклассном состоянии. Итак, почему я не могу вспомнить даже кусочка той ночи?
Кайла занимает позицию Эйвери как временная пчелиная матка. Я наблюдаю, как она хандрит во время ланча, вокруг нее сочувственно воркуют девочки, настаивая, что она найдет себе кого-нибудь получше, а сами страстно посматривают на Джека, сидящего по ту сторону столовой. Джек ест один, читая книгу, пока жует сэндвич. Интересно, что сделали бы эти девочки, если бы узнали, что я носила его рубашку? Вероятно, засунули бы мне в рот яблоко и поджарили бы до хрустящей корочки. Я готова умереть, но не готова умереть с фруктом во рту. Это совершенно другая ситуация.
– Что совершенно другая ситуация? – спрашивает Рен, ставя напротив моего подноса свой и присаживаясь.
– Ах, ничего, – отмахиваюсь я. – Как у тебя дела, мой величественный През? Занят мирными переговорами с Ираном? Прочесываешь земной шар в поисках альтернативных источников энергии?
– Убеждаюсь, что Эйвери вернется в школу с наименьшей силой власти. Ты бы удивилась, узнав, сколько учителей было под её влиянием.
– Совсем не удивлюсь. Я видела, как она работает.
– Надеюсь, у нее хватит здравого смысла не работать так некоторое время, – вздыхает он. – Я действительно не хочу идти к Эвансу насчет GHB.
– Или насчет того, что случилось в ту ночь в средней школе.
Глаза Рена вспыхивают за его очками.
– Это был блеф.
– И ты вздохнул, и ты пыхтел, ммм, и ты солгал, и дом упал35.
Рен некоторое время смотрит на меня, прежде чем понизить голос до минимального бормотания.
– Она была нашим другом.
Я смотрю поверх своего хот дога.
– Кто?
– София, – продолжает Рен. – Джек, София и я. Мы были лучшими друзьями в начальной школе. Мы жили рядом друг с другом. Играли на одной улице, во дворах друг у друга. Каждые летние и зимние каникулы мы были вместе целыми днями. Это было самое счастливое время в моей жизни.
Он вдыхает и отодвигает свой поднос.
– Эйвери жила на окраине. Она иногда приезжала к нам, так как была лучшей подругой Софии. Она не была похожа на ту девочку, которой является сейчас. Старая Эйвери была громкая и властная, но добрая. И делала всё, чтобы София смеялась. Она ненавидела Джека, но я всегда знал, что это лишь прикрытие и он ей нравился, также её не устраивало то, как он нравился Софии. Эйвери ревновала, что София получает всё его внимание, и ревновала, что София получает его. Она застряла посередине, и, я думаю, это пожирало её изнутри, когда мы стали старше.
Я стараюсь не двигаться или не дышать слишком громко. Последнее, чего я хочу, так это сбить его с рассказа. Рен смотрит вверх.
– Я хочу тебе кое-что показать. После школы. Сможешь отвезти нас туда?
Я киваю, и он улыбается.
– Хорошо. Тогда увидимся. Мне нужно организовать Благотворительный Забег, так что я лучше пойду.
– Увидимся, – я пытаюсь говорить как обычно. Я наблюдаю, как он уходит из столовой, любопытство поедает меня живьем.
***
После школы Рен инструктирует меня, куда ехать. Он показывает мне дорогу к аэропорту, который находится недалеко от Колумбуса. После еще нескольких поворотов, мы оказываемся в пригороде рядом с аэропортом. Дороги здесь разбиты, над головой постоянный шум от самолетов, которые с грохотом пролетают мимо, дворы с желтой увядшей травой, дома с облупленной краской и мусорные баки вдоль улиц. С провода электропередач уныло свисает пара теннисных туфель. Я паркуюсь и следую за Реном. Он ведет меня вверх по лестнице крошечного, двухэтажного дома с чистыми, но ветхими окнами. Крыльцо повреждено непогодой и завалено разбросанными детскими пластмассовыми игрушками. Нам открывает женщина, всматриваясь через москитную дверь.
– Рен! – её лицо светится. – Не стой, заходи!
– Спасибо, миссис Хернандез.
– Это твоя подруга?
– Да, она помогает мне в благотворительном продовольственном фонде.
– Ох, как здорово. – Миссис Хернандез вытирает руки о фартук и протягивает одну мне. – Я – Белина. Приятно познакомиться.
– Айсис. Взаимно.
– Ну же, входите! Не стойте на холоде!
Она проводит нас в крошечный дом. В нем пахнет мясом со специями и свежим бельем. Почти на каждой стене висит фарфоровое изображение Пресвятой девы Марии, кресла, стулья и столы потрепанные, но чистые. Мимо проносятся два ребенка, крича и гоняясь друг за другом с туалетными щетками, используя их как мечи. Миссис Хернандез сердито говорит им что-то на испанском, они съеживаются от страха и сразу же убегают в ванную комнату.
– Простите за это, – улыбается миссис Хернандез. – Я весь день готовила гренки и позволила им играть чем угодно.
– До тех пор, пока они не начали махать своими мечами над едой, – шутит Рен. Она смеется и приглашает нас пройти на кухню.
– Хотите сок? Еще у меня есть молоко.
– Нет, спасибо. Мы здесь ненадолго. Я хотел попросить у вас документы по WIC36. Мне нужен пин-код, указанный на них, и я как раз был в этом районе, поэтому решил заглянуть.
– Конечно! Секундочку.
Она торопится наверх. Рен поворачивается ко мне и обводит вокруг рукой.
– Уютно, не так ли? Четыре спальни. Три ванные комнаты. Неплохо для одинокой женщины с двумя ртами, которые нужно прокормить.
– Здесь очень мило, но я не понимаю…
– Она работает горничной. Практически с минимальной зарплатой.
– Тогда как она получает ден…
– Джек.
Внезапно я начинаю беспричинно задыхаться.
– Что?
– Он посылает деньги. Через меня. Для Белины я студент, работающий с программой поддержки благотворительного продовольственного фонда, который выделяет средства для одиноких матерей. Но на самом деле, только она получает деньги.
– Но почему…
– Я не знаю, что конкретно делает Джек, чтобы получить эти деньги, – хладнокровно перебивает Рен. – Но у меня есть одна мысль. Если бы только кто-нибудь смог подтвердить это, я был бы очень благодарен.
Я прикусываю губу.
– Я не могу. Он заставил меня пообещать, Рен. У него на пленке мой голос…
– Понимаю. Этого более чем достаточно. Спасибо, что подтвердила мои подозрения.
– Ты не можешь сказать ему, что знаешь.
Рен посмеивается.
– Разве, похоже, что у меня есть желание умереть?
– Итак… – я понижаю свой скептический голос. – Итак, почему Белина? Что она сделала?
– Это не то, что она сделала. Это то, что сделал Джек.
И тут меня осеняет, ослепительная догадка проникает в мои мысли.
– Что бы он ни сделал в средней школе. Это связано с Белиной?
Рен кивает. Я собираюсь задать следующий вопрос, когда Белина быстро спускается по ступенькам. Рен разыгрывает шоу: демонстративно проверяет её бумаги и ведет светскую беседу. Значит деньги не только для Софии. Он врал. Но почему? Не хотел, чтобы я знала? И какого дьявола Джек считает, что должен Белине деньги? Это, конечно, хорошо, но у него должна быть причина так поступать. Я чувствую, что упускаю какую-то огромную часть, заводной механизм в центре, который соединит все остальные вместе и заставит их работать в тандеме.
Мы с Реном уезжаем, и Белина машет нам с крыльца, а моя голова заполнена большим количеством вопросов, чем раньше. Рен больше не ответил ни на один из них, держа рот на замке всю дорогу до его дома.
Когда я возвращаюсь домой, то быстро пишу на бумаге, будто это поможет мне распутать клубок:
Мой живот скручивается.
***
Когда приближается День Благодарения, наступает печальная завершающая пора. Люди начинают переживать о крайних сроках подачи заявлений в колледжи. Учителя ворчат на нас, чтобы мы их закончили и сдали. Погода становится пронизывающе холодной, последние деревья теряют свои золотые листочки. Кучи превращаются в перегной, перегной превращается в грязь, которую предзимние дожди разгоняют по сточным канавам и улицам. Ничего больше не привлекательно – серое небо, серая земля и серые, голые деревья трясутся от бризов.
Через две недели Кайла смогла посмотреть на Джека без слез. Рен был с ней на пути к её превосходству, держа упаковку бумажных носовых платков, и благодаря этому она всё больше ему улыбается, даже сидит с нами во время ланча. Что-то назревает между ними, и это заставляет меня понимающе улыбаться, потому что даже если они два безнадежных тупых идиота, то они мои два безнадежных тупых идиота, а я желаю только лучшего для чего-либо своего.
Возвращение Эйвери было намного более разочаровывающим, чем мы предполагали. Она просто в один день появилась в школе, одетая всё в ту же одежду и с той же жестокой улыбкой. Девочки, толпящиеся вокруг Кайлы, мгновенно переметнулись обратно к ней, но Кайла больше не включена туда. Прилив гордости охватил меня, когда Кайла отвернулась на жест Эйвери подойти к ней. Кайла взяла меня под руку, и мы ушли с важным видом как две плохие сучки.
Джек не смотрел много на меня. Что не удивительно, так как знаю, что я всего лишь личинка на его ботинке, но немного странно, что ему не нравится находиться со мной в одном помещении. На Всемирной Истории хуже всего. Иногда он говорит, что ему надо к медсестре, но в основном просто делает вид, что вообще не приходит в школу. Но я видела, как он бродит вокруг кампуса и посещает другие занятия. Это единственный наш совместный урок, и он никогда не появляется там. Я бы расспросила его об этом, но я всё еще разрываюсь из-за того, что действительно произошло той ночью. Конечно, его объяснение имело смысл, но оно не звучало правдоподобно. Я не чувствовала, что это правда.
И мне скучно. Господи, как же мне скучно. Теперь, когда мы не воюем, мои дни заполнены только домашним заданием и взглядами на лбы учителей: интересно, где у них были самые ужасные прыщи, когда они были в моем возрасте.
Я сижу в кабинете Эванса, отрабатывая свое последнее наказание. Еще один день и я свободна от проверки его очень простеньких бумажек и наблюдения за его лысой головой, сияющей напущенной славой.
– Итак, Айсис, – прочищает он горло. – Крайний срок подачи заявлений в Йель на следующей неделе.
– Я не пойду в Лигу, Эванс. Мы уже это обсуждали. До смерти.
– Нет смысла в жизни, если ты не учишься в хорошем колледже, – настаивает он.
– Вы не смотрели недавно канал о еде? Еда – фантастическая причина, чтобы жить.
– Если быть абсолютно честным с тобой, Айсис, колледж в большинстве случаев только для выпивки и слёз, – говорит он. Я сдерживаю смех, а тон директора снова становится деловым. – Но то место, куда ты решаешь пойти, чтобы пить и плакать, иногда может привести тебя к успеху. Как, например, Гарвард. Ты можешь иметь удовлетворительную оценку в посредственно зарабатывающей области, чтобы получить диплом, но это будет диплом Гарварда, понимаешь? Это будет говорить красноречивее всяких слов и намного больше, нежели диплом Университета Огайо, об уровне твоей заинтересованности.
– И о снобизме, – бормочу я.
– Невзирая ни на что, – говорит он мне. – Слишком поздно. Я уже подал за тебя заявление в Гарвард, Йель и Стэнфорд.
– Что? – ощетиниваюсь я. – Как…
– Твой отец был очень любезен. Он просто хочет для тебя лучшего, поэтому предоставил всю твою личную информацию.
– Но необходимо мое эссе…
– Я отправил несколько потрясающе забавных, но всё же трогательных и аккуратных очерков с твоих предметов по английскому и Всемирной Истории. Они идеально подходят.
– Мои оценки по SAT…
Он поднимает бумагу.
– Твой отец проинформировал меня, что ты сдала ACT37, прежде чем покинуть Флориду по его воле. Ты не получила оценки, потому что переехала, но твоя тетя прислала их мне. Посмотри.
На меня смотрят четыре огромных, черных числа: 32; 35; 33 и 9.
– Образцовые оценки во всех аспектах! Изумительно. Должно быть, ты была в гораздо лучшем расположении духа, выполняя этот тест.
– Я не могу… – у меня нет слов. – С чего вы взяли, что можете решать, в какой колледж я должна пойти?!
– Твой отец также сказал мне, что ты чрезвычайно послушная дочь и что у твоей мамы сейчас сложный период. Поверь мне, когда я говорю, что понимаю…
– Да?! – огрызаюсь я. – Очень сильно сомневаюсь в этом, лысый!
Он терпеливо улыбается.
– У меня был отец, который болел. Рак. В то время как все мои друзья поступили в колледжи, я остался, чтобы заботиться о нем. Так прошло три года, и всё это время он продолжал уговаривать меня уехать, но я никак не мог решиться. Когда он умер, вина за то, что я не смог его спасти, сокрушила меня. Но то, как он сказал, что гордится мной – мной, мальчиком, который работал в ночные смены на заправке – просто разбило меня вдребезги и заставило чувствовать вину еще острее.
Я успокаиваюсь, мой гнев кипит, вместо того, чтобы пузыриться. Я и понятия не имела, что у Эванса была такая жизнь.
– Итак, вы рассказываете мне всю душещипательную историю своей жизни, я жалею вас и решаю пойти в Стэнфорд, верно? – спокойно спрашиваю я.
– Нет. Я просто хотел сказать тебе, что понимаю. Я знаю, каково это, делать выбор, переча своей воли, даже если твое сердце хочет остаться. Ты полностью вычеркнула идею выбраться из штата. Ты готова довольствоваться школой, которая не потребует от тебя абсолютно никаких усилий и соответственно не поспособствует твоему развитию, только чтобы заботиться о том, кого любишь. – Я вцепляюсь в ручки кресла. Эванс улыбается. – Иногда мы не можем делать то, что действительно хотим. Иногда мы ждем кого-то, кто сделает это для нас. Но, ты не можешь всегда только ждать, Айсис. Ты сама должна выбрать свой путь. Но, в то же время, я должен был вмешаться.
Я фыркаю. Он давит на меня.
– Даже если тебя примут, ты не обязана идти. Выбери любой путь, который захочешь. Но сейчас я могу расслабиться, зная, по крайне мере, что ты можешь видеть открытые перед тобой пути.
Звенит звонок. Я опускаю ручку и собираю свои вещи. Я чувствую, как Эванс смотрит на меня, словно огромный, лысеющий слон, который что-то учуял. Как покрытый дерьмом назойливый человек.
Я останавливаюсь у двери и смотрю через плечо.
– Спасибо. Я думаю.
– Считай, что это извинением за фотографии.
– Это не компенсирует тот случай. Вам понадобится миллион тортов и дюжина клонов Джонни Деппа, чтобы только начать компенсировать.
– В Дьюке есть очень хорошая программа клонирования…
Я вежливо кричу БББРРР и захлопываю за собой дверь.
-15-
Мальчик-нож подходит ко мне приблизительно через четыре недели после вечеринки у Эйвери, прямо перед каникулами в честь Дня Благодарения. Мы смотрим фильм на уроке английского, парты захламляют упаковки чипсов и подносы с кексами, оставшиеся после вечеринки в честь-последнего-дня-перед-каникулами, которую позволил нам устроить мистер Тэллер. В классе темно и народ перешептывается, смеется и строит планы на каникулы, не обращая на фильм абсолютно никакого внимания.
Мальчик-нож проскальзывает на сиденье позади меня.
– Привет, Ваше Острое Высочество, – говорю я. – Что привело вас в лесные владения новой девочки?
– Ты больше не новая девочка.
– Да? И кто я?
– Странная девочка.
Я смеюсь.
– Лучше, чем толстая девочка.
– И так тоже называют. Но «странная» употребляют чаще.
Я ухмыляюсь. Мы смотрим телевизор в течение нескольких секунд, прежде чем он возобновляет разговор.
– Вы с Джеком нравитесь друг другу.
Я ссутулюсь и делаю невозмутимый вид.
– Ты под кайфом?
– Я видел вас на вечеринке в честь Хэллоуина. Вы танцевали вместе, а потом ты потащила его в гостевую комнату.
Я чувствую, как у меня отвисает челюсть.
– Нет!
– Да, – настаивает он. – Я завел этот разговор только потому, что Джек Хантер – крутой. Он единственный, кто в этом месте никогда не относился ко мне дерьмово. В последнее время он выглядит подавлено. Начиная с той самой вечеринки.
– Подавлено? – бормочу я. – Джек? Мышцы на его лице атрофированы. Он не знает, как поменять выражения лица, не говоря уже о том, чтобы выглядеть «подавлено».
Мальчик-нож пожимает плечами.
– Просто он кажется расстроенным. Вы с ним единственные, кого я не фантазировал заколоть. Поэтому, я подумал, что ты должна знать.
– Оооокей, приятно было пообщаться. Но мне нужно идти. В Уборную.
Я отпрашиваюсь в туалет и выбегаю, устремляясь дальше по коридору. У Джека сейчас физкультура. Я это знаю наверняка, потому что Кайла монотонно повторяла его расписание, словно какой-то странный освобождающий от бывшего парня ритуал. Я заправлена гневом и, по меньшей мере, семью кексиками, сделанными чьей-то талантливой мамой. Какого дьявола Джек мне врет! То есть, я знаю, что ложь была стандартным делом, когда мы воевали, и, вероятно, стандартным делом для повседневной жизни старшей школы, но блин! Я доверяла ему! Плохой ход, но я всё еще доверяю! Я определенно не паникую о том, что на самом деле произошло в той комнате, я просто обеспокоена. В определенной степени. И также издаю пронзительные звуки «ээээээээ».
Вылетаю из парадных дверей. Холодный воздух пощипывает меня, пока я бегу на поле, где на уроке физкультуры лениво играют в «вышибалу». Ребята стоят смирно, чтобы их выбили, таким образом, они смогут выйти из игры и спокойно посидеть на травке, пописать смс и поболтать. Джек лежит спиной на траве и наблюдает за облаками. Я марширую к нему и грациозно пинаю его в ребра.
– Оу! Дерьмо… – шипит он и садится. Его сердитый взгляд резко смягчается, когда он понимает, что это я.
– Что произошло в той комнате?
– Айсис…
– ЧТО ПРОИЗОШЛО. В ТОЙ. КОМНАТЕ! – кричу я. Преподаватель физкультуры слишком занят разговором с футбольным тренером и ничего не замечает, но все остальные смотрят на меня с опаской.
Джек проводит рукой по волосам и медленно выдыхает. Теперь, когда он так близко, я замечаю черные круги под глазами. Откуда они у него? И почему он выглядит таким тощим? Его скулы и челюсть нездорово выпирают.
– Ничего не было, – шепчет Джек. – Окей? Ничего. Ты просто заснула.
– Мальчик-нож сказал мне, что видел, как я тащила тебя в гостевую комнату. Я была пьяна. Я не могу вспомнить. Так что лучше скажи мне правду или, клянусь тебе, я снова буду с тобой воевать…
– Что ты хочешь услышать, Айсис? – рычит он. – Ты хочешь, чтобы я был плохим парнем? Думаешь, я воспользовался тобой?
Я даю ему пощечину, но он быстро приходит в себя. Весь класс замолкает и игра в «вышибалу» прекращается со звуком удара. Все до единого смотрят на нас.
– Скажи мне, что ты сделал…
– Я ничего не сделал! – кричит он. – Я ничего не сделал, клянусь своей жизнью!
Его постоянная маска бесчувствия и тихого голоса разбита. В нем нет ничего спокойного или сдержанного. Он больше не Ледяной Принц. Он взбешен, его брови напряжены, а рот превратился в тонкую линию.
– Я больше не могу доверять тому, что ты говоришь, – произношу я.
– Тогда не доверяй! Не доверяй мне! Не доверяй никому! Тебя ведь устраивает такое решение, верно?! Его ты придерживалась последние три года, да?! Для тебя это, очевидно, работает! Так продолжай в том же духе! Охренительно повеселись, не доверяя никому до конца своей жизни! – орет он.
Его слова как холодный огонь обжигают мое сердце, мгновенно оставляя внутри темные шрамы. И я убегаю. Одним плавным движением разворачиваюсь на каблуках и бегу. Всё онемело. Я едва могу слышать, как Джек зовет меня. Я нахожусь под водой, глубоко, глубоко в океане прошлого. Голос Джека превращается в голос Безымянного.
Я захлопываю за собой дверь в машину и завожу мотор. Проношусь мимо будки охраны и несусь домой. Светофоры милостиво горят зеленым, а если нет, я всё равно давлю на газ.
Я не помню, как припарковалась. Не помню, как выбиралась из машины или как пронеслась наверх по лестнице, или как запирала дверь в свою комнату.
Я не помню, что произошло той ночью
***
Мама меня понимает. Она знает, что это срыв. Последний был просто разминкой. Она понимает мои срывы лучше тети, и уж точно намного лучше папы. Мама знает, что существуют крошечные срывы, которые ведут к одному большому. Так вот это и есть мой Большой Срыв. Я сплю целыми днями. Не принимаю душ. Мои волосы в спутанном беспорядке. Мама иногда приносит мне еду, но я лишь слегка ковыряюсь в ней, а остальное оставляю. Она так рада помочь мне, как раньше помогала ей я. Иногда я плачу. Иногда нет, но это неплакательное время гораздо хуже, чем плакательное. Иногда меня обнимает мама, иногда я её прогоняю. Кайла навещает меня, принося с собой закуски и домашнее задание, и счастливо болтает ни о чем. Это помогает. Её бессмысленная болтовня помогает мне лучше, чем сон, лучше, чем плач. Это напоминает мне, что я не единственная у кого есть проблемы, что жизнь Кайлы тоже полна проблем, и как она считает, таких же серьезных. В косметике «Сефора» недостает определенного цвета румян, она забыла про распродажу в «Мэйси», которую ждала целый год, а младший брат постоянно натягивает её лифчики на голову, тем самым растягивая их. Подруга упоминает Джека, и я огрызаюсь на нее, чтобы никогда не делала этого снова.
– Блин, я знаю, что ты его ненавидишь, но упоминать его имя не является преступлением, окей?
– Это может перерасти в преступление, – бормочу я.
– Из-за него… из-за него ты такая грустная?
Я насмехаюсь.
– Если бы. И я не грустная. У меня острый фарингит.
– У тебя прекрасный стрептококковый голос.
Я сердито смотрю на нее, и она улыбается, протягивая мне еще печеньку.
– Ладно, мне пора. Мама хочет, чтобы я посмотрела выступление Джона Сина сегодня вечером, когда её не будет. Пиши мне, окей?
Мой гнев испаряется.
– Обязательно. Спасибо, что пришла.
– Это самое меньшее, что я могу сделать, – она обнимает меня, а затем морщит нос. – Ты пахнешь. Но я люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю, – ухмыляюсь я.
Я наблюдаю в окно, как она уходит, и очень хочу, чтобы она вернулась, но, в то же время, отчаянно желаю, чтобы она никогда не возвращалась. После всего, через что я заставила её пройти, будь то отвратительные высказывания или моя скрытая ревность, она по-прежнему моя подруга. Я менее-чем-выдающийся человек, но она держится за меня.
Дни затуманиваются. Я как будто не ходила в школу неделями, хотя прошло всего несколько дней. Когда не сплю, я исследую Носплейнс в гугле, ищу любой намек на то, что сделал Джек. Архивы газет того времени не помогают. Я даже не знаю, что ищу. Двое мужчин. Бейсбольная бита. Нечто, напугавшее Эйвери и Рена настолько, что заставило их молчать. Джек побил этих мужчин? Но почему тогда это побудило его давать Белине деньги? Белина была женой одного из тех мужчин?
Белина была женой. Всё становится на свои места. Она была женой одного из мужчин, которых Джек побил бейсбольной битой…
Мама кричит, звук эхом отдает снизу прямо в мою комнату. Моя кровь застывает и медленно пульсирует по телу.
Мама никогда так не кричит, разве что в своих ночных кошмарах.
– ОТВАЛИ ОТ МЕНЯ!
Мои ноги летят вниз по лестнице, спрыгивая с последних ступенек и больно приземляясь, но сейчас боль не имеет значения, имеет значение добраться до двери, добраться до нее и побить того, кто заставляет её так кричать…
– Я ВЫЗОВУ ПОЛИЦИЮ!
– Да ладно, Джорджия. Мы оба знаем, что не вызовешь. Просто будь благоразумной.
Мама в ужасе всем весом налегает на дверь, пытаясь закрыть её. Мужчина у входа коренастый, в штанах хаки и серой рубашке, с черной бородой и самым добрым лицом, которое я когда-либо видела. Носогубные складки и морщинки в уголках глаз, создают впечатление, что он постоянно улыбается. Но я знаю правду, скрывающуюся за этим. И это вызывает у меня отвращение. Мужчина видит меня и его лицо озаряется улыбкой.
– Айсис! Рад тебя видеть…
Я отталкиваю маму и ударяю его дверью по лицу, затем закрываю её на замок. Мама трясется от ужаса и цепляется за меня, когда я веду её присесть на диван. Я опускаю занавески, закрываю заднюю дверь, окна, и крепко сжимаю свой сотовый, когда приближаюсь к двери, чтобы проверить ушел ли он. Нет. Его толстая, громоздкая задница всё еще маячит сквозь пестрое окошко в двери.
– Да ладно, Айсис! Джорджия, скажи ей открыть дверь! Я просто хочу поговорить!
– Нет! – кричу я. – Не о чем разговаривать, Лео. Оставь нас в покое!
– Ты же не серьезно! Я просто ехал повидаться с другом. Я был в дороге целую неделю! Теперь весь грязный и потный. Я просто подумал, что могу заехать к вам раз уж был поблизости. Выпить стакан воды. Ну, как насчет небольшого гостеприимства?
– Как насчет того, что ты уберешься с моего крыльца, прежде чем я вызову копов?
– Я не сделал ничего плохого, ты маленькая сучка! – голос Лео переключается с дружелюбного на раздраженный. – А теперь открой дверь и дай мне поговорить с твоей матерью!
– Это последнее предупреждение, Лео. Уходи или я вызову полицию.
– Это проблема взрослых, а не сопливых детишек. Поэтому я скажу всего лишь один раз: ты сейчас же открываешь эту чертову дверь или я её выломаю!
Внезапно я не могу дышать.
– Давай же, сука! Открывай!
Он начинает колотить в дверь, удары перерастают в грохот, мама кричит и закрывает уши. С каждым сильным ударом она вздрагивает и кричит громче, вдавливая себя в диван, она бьется в конвульсиях, словно каждая секунда звука причиняет ей физическую боль. Это не лучше. Это не исцеление. Он причиняет ей боль снова и снова, просто находясь здесь. Удары становятся громче, и я хватаю тяжелую фарфоровую статуэтку со стола одной рукой, а второй начинаю набирать 911.
– 911, что у вас случилось?
– Меня зовут Айсис Блейк, – я ненавижу эту дрожь в моем голосе, дрожь в моих руках. – 1099 Тортон Авеню, Носплейнс, Огайо. В мой дом вламывается мужчина.
– Понятно. Мне нужно, чтобы вы закрыли все двери и окна, чтобы он не смог попасть в внутрь.
Лео рычит как разъяренный бык, используя свое плечо, чтобы выбить дверь.
– Айсис? – настойчиво спрашивает оператор службы спасения. – Поговори со мной, Айсис. Ты знаешь этого мужчину?
– Он бывший парень моей мамы. Пожалуйста, вам нужно поспешить!
Что-то разбивается, и я роняю телефон, когда в ужасе наблюдаю, как Лео просовывает руки через разбитые оконные стекла с обеих сторон от двери, пытаясь найти замок, чтобы её открыть. Мамин крик становится первобытным, пронзительным и она вскакивает с дивана и убегает в свою комнату.
Скрипучая дверь медленно открывается, и он стоит в проходе, его темные глаза пылают. Я единственное препятствие между ним и мамой. Я, семнадцатилетняя девочка, сжимающая тяжелую фарфоровую статуэтку за спиной и трясущаяся как бабочка во время урагана.
– Отойди, детка. Мне нужна только твоя мама, не ты. Я не хочу причинять тебе боль.
Я медленно смотрю вверх. Все ночи маминого плача, все её печальные улыбки, все дни, когда она не могла заставить себя выйти из комнаты и посмотреть мне в лицо, проносятся у меня в голове.
– Ты уже это сделал, мудак.
Он прищуривается, делая ко мне шаг. Это огромный шаг. И мое сердце падает вместе с ним. Как я смогу выстоять против двести-с-чем-то-фунтового парня? Он пилит деревья. Он охотится на оленей. Он опасен.
– Последний шанс. Уйди с дороги.
– Только через мой труп, – стискиваю я зубы.
Он посмеивается. Отвратительно. Зловеще.
– А ты с характером. Мне это нравится.
Я дрожу. Я так сильно дрожу, что чувствую, как стучат мои зубы и подергиваются пальцы. Я сама не справлюсь. Я не могу бороться с этим демоном. Я едва могу бороться с собой.
Я слышу, как мама плачет наверху, и еще сильнее сжимаю статуэтку.
Но я должна бороться. Никто не придет мне на помощь. Никто не спасет меня. Никто не спас меня, когда Безымянный опустил меня на пол. Никто не спас меня после этого в душе. Ни мама. Ни папа. Ни тетя. Я одна. Никто никогда не пытался меня спасти.
Поэтому я должна сама себя спасти.
Лео бросается на меня, я ныряю в сторону и ударяю его по затылку тяжелой статуэткой. Он вздрагивает, кричит от боли, разворачивается и хватает меня. Он поднимает меня как тряпичную куклу, мешок набитый ватой, что-то очень легкое. Меня легко бросить. Я лечу, паря в воздухе несколько секунд, а затем острая боль посылает ударную волну мучительной боли, разрывающую мой позвоночник. И вот я на четвереньках, уставившись в пол, который качается, тускнеет, затем становится снова ярким и снова тускнеет.
Мама. Я должна помочь маме.
Тяжелые шаги Лео стучат по лестнице.
Я пытаюсь закричать, чтобы предупредить её, но тьма поглощает меня.
***
Дом Айсис Блейк пугает.
Хотя не должен бы – это крошечный двухэтажный дом, который выглядит, словно пережил, по крайней мере, два пожара и торнадо. Двор выглядит неопрятно, а перила и водосточные желоба все ржавые и забиты листьями. Краска облезает, словно плохой загар, окна запотели из-за старости и дыма. Китайский колокольчик жалобно звенит на ветру.
Она действительно здесь живет? Я проверяю адрес, который дала мне Кайла, чтобы удостовериться. Мой GPS указывает именно это место. Но это дыра, сарай. Я ожидал увидеть грандиозный дворец, по которому Айсис вышагивает с важным видом и безукоризненной уверенностью в себе. Но нет. Этот простой, полуразрушенный, захудалый дом полная противоположность Айсис. Это свалка.
И он по-прежнему пугает.
Все потому, что я знаю, что она внутри. Она. Девочка, которая воюет со мной. Девочка, которая самодовольно ухмыляется мне. Девочка, которая поцеловала меня так, что я всё еще чувствую этот поцелуй, когда закрываю глаза.
Девочка, которую я ранил. Дважды. Нет, трижды? Сколько раз я переступал черту, и она ничего не сказала?
Я выхожу из машины и подхожу к двери. Слышу чей-то крик – слабый и тревожный. Я оглядываюсь в поисках источника, но на улице никого нет. Должно быть, в соседнем доме кто-то слишком громко включил фильм ужасов. Я качаю головой. Стоп, Джек. Никаких отвлечений. Ты собираешься извиниться за то дерьмо, которое сказал на днях, и сделаешь это прямо сейчас.
Я настолько погружен в свои размышления о том, что ей сказать, когда впервые увижу, и как разыграть из себя крутого и невозмутимого парня, что сначала не обращаю внимания на стекло. Но когда я ступаю на первую ступеньку крыльца, замираю. Под моими ногами хрустит стекло. Пестро декорированное оконное стекло разбито с обеих сторон двери.
Крик становится громче. Это определенно не фильм.
Холодный ужас охватывает мое горло. Я открываю дверь и шиплю:
– Дерьмо! Айсис!
Я падаю на колени рядом с ней. Она лежит вдоль стены без сознания. Я убираю волосы с её лица, и осматриваю всё тело на наличие повреждений. У нее на затылке темное красное мокрое пятно и брызги крови на стене.
– Нет! – хриплю я. – Нет, нет, нет, ты не можешь! Ты не можешь!
Я нащупываю свой сотовый и набираю 911. Оператор настаивает, что их люди уже в пути, но я все равно ору:
– Значит, заставьте их ехать быстрее! Вызовите скорую!
– Сэр, мы делаем всё, что можем. Помощь уже в пути…
– Бесполезная корова! – огрызаюсь я. – Если она умрет… да поможет мне Бог, если она умрет…
Наверху раздается крик, напоминающий по своей интенсивности звук бьющегося стекла. Я ругаюсь и оглядываюсь вокруг в поисках чего-нибудь, что могло бы подойти.
И тогда я вижу её. В полуоткрытом шкафу, полном спортивного инвентаря.
Бейсбольная бита.
Алюминиевая.
Я хватаю её и поднимаюсь наверх, перепрыгивая через ступеньку, по моим венам пульсирует яростная горячая красная лава. Мой разум кричит мне успокоиться, дождаться полиции, но другая часть меня, которая так долго находилась в спячке, нашептывает ободрение. Подстегивает меня. Она хочет этого. Она скучала по этому.
Над женщиной, мамой Айсис, съежившейся на кровати, нависает мужчина. Он расстегивает свой ремень, удерживая её ноги на месте.
Я подхожу к нему сзади. Мама Айсис замечает меня поверх плеча мужчины, её глаза выражают ужас и настолько широко распахнуты, что напоминают умирающую рыбу. Он огромен. По меньшей мере, он весит в два раза больше меня, а ростом примерно с меня. Его руки толстые от мышц и сухожилий, и все в шрамах от тяжелой работы. Грязной работы.
–
Мама Айсис смотрит на меня и хрипит:
– Помоги мне.
Я сжимаю биту, расставляю ноги и размахиваюсь.
Первый удар приходиться сбоку головы. Ухо. Его барабанные перепонки мгновенно лопаются, разбрызгивая кровь. Горячие капли попадают на мое лицо. Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и я улыбаюсь.
Еще взмах.
Темные глаза мужчины расширяются, когда бита соединяется с его рукой. Локоть. Я быстро ударяю его еще три раза, и вот он – отвратительный хруст. Он воет, отступая от кровати. Мама Айсис, рыдая, заползает под нее. Мужчина хватается за руку, согнутую в локте в неестественном направлении.
– Ты чертов ублюдок! – кричит он и, сжимая плечо, бежит ко мне. Я смеюсь и отхожу в сторону в последний момент, и он врезается в шкаф, дезориентированный на несколько секунд из-за нападения. И я использую эти мгновения с пользой.
–
– С-слушай, парень, я просто уйду, окей? Нет необходимости…
Я снова замахиваюсь и бью в его брюхо. И снова, между ног. Он опрокидывается, воя, я наступаю ему на грудь и смотрю на него.
– Существуют преступления. Вследствие чего возникает необходимость, – говорю я. – Наказаний.
– Пожалуйста…
Я улыбаюсь и слега ударяю его по носу концом бейсбольной биты.
– Никакого вымаливания. Умри достойно.
Я поднимаю биту, вровень с его головой, он кричит и защищает лицо здоровой рукой.
И та часть меня смеется от восторга.
-16-
Я просыпаюсь у Сатаны в заднице. И всё белое: белые стены, белые кровати, белый свет. Или в Нарнии. Это могла бы быть Нарния. Я умерла и попала в Нарнию? Оу, это было бы круто! Но затем я замечаю капельницу, прикрепленную к моей руке, слышу устойчивый «бип-бип» своего сердца на кардиомониторе, и вся надежда тут же улетучивается. Неа. Это альтернатива задницы Сатаны – больница.
Я немного приподнимаюсь с подушек, моя голова пытается вывернуться наизнанку и сбежать от моей шеи. Головная боль раскалывает меня до самого центра тела, а затем сшивает обратно с раскаленной болью.
– Мохнатые обезьяньи яйца! – шиплю я. – Собачье дерьмо на палочке! Рвотные леденцы!
Голова пульсирует. Рен, его зеленые глаза, он, улыбаясь, подходит к моей кровати.
– Я знал, что ты очнулась. Кто еще извергает такие оригинальные и очаровательные ругательства?
Я ощупываю свою голову. Вокруг нее обмотана массивная, похожая на тюрбан, перевязка. На маленьком столе рядом со мной стоят цветы, а из угла радостно смотрит шарик с улыбающимся лицом, серьезно? Шарик в виде смайлика? Он медленно вращается, специально пытается попасть в мое поле зрения. Со всех ракурсов.
– Где я? Если не в аду?
– В больнице Святого Джермейна, – представляет Рен, выдвигая стул и садясь на него. – Ты была без сознания неделю или около того.
– Мама! – я сажусь. – Мама…
– Она в порядке, – Рен, успокаивая, кладет свою руку на мою. – Она пошла сегодня на работу, но сказала, что вернется вечером. Мы все дежурили у тебя по очереди. Я, Кайла, Эйвери…
– Эйвери? Как рыжеволосая Эйвери? Эйвери, которая меня ненавидит? Эйвери, которой мы угрожали?
– Это очень странно, я знаю. Но она принесла цветы, – он показывает на букет белых камелий на столе.
– А что насчет Лео? Это парень, который ворвался…
– Полиция сказала, что он вырубил тебя и пошел наверх. А потом…
Лицо Рена искажается от дискомфорта.
– Потом что, Рен? Что произошло?
Рен медленно поднимает глаза, чтобы встретиться с моими.
– Джек. Он сказал, что пришел поговорить с тобой и нашел тебя на полу без сознания.
– Кто?
– Что Кто?
– Кто такой Джек?
Рен улыбается.
– Да ладно, не прикидывайся дурочкой. Джек. Он пришел и позаботился о Лео. Четыре сломанных ребра. Сломанная рука. Лопнувшая барабанная перепонка. Перелом черепа.
Я вдыхаю. Рен качает головой и пытается улыбнуться.
– У тебя тоже. Перелом черепа. Ты очень сильно ударилась головой об стену. Первые несколько дней врачи не знали: впадешь ли ты в кому или нет. Но ты справилась. Было внутреннее кровотечение и гематомы. Но они подлечили тебя и ты выкарабкалась.
Я смотрю на свои руки, затем поднимаю простынь и осматриваю свое тело. Практически зажившие синяки покрывают мои ноги и руки.
– Лео под стражей, – говорит Рен. – Миссис Хантер наняла Джеку адвоката. Его не задержали, но за ним наблюдают. В полиции сказали, что у него хорошие шансы остаться без ареста, если ты и твоя мама дадите показания, а Лео определенно попадет в тюрьму.
– Я должна обнять этого парня – Джека. Показать ему свою благодарность. Дать ему, например, подарочную карту Старбакс, по крайней мере.
Рен фыркает.
– Серьезно? Я думал, что вы с ним воюете. Разве во время войны обнимаются?
– Война? Нет, я ни с кем не воюю. Ну, я должна ежедневно бороться, чтобы не жениться на себе, но нет. Я ни с кем не воюю, – смеюсь я. – И уж определенно не с этим парнем, Джеком. Я найду хороший способ отблагодарить его. В конце концов, он спас наши с мамой задницы. Он старый? Он молодой? Он ходит в нашу школу?
– Окей, Айсис, завязывай. Поначалу это было смешно.
– Завязывать с чем?
– Ты знаешь Джека Хантера. Не притворяйся, что не знаешь.
– Джек Хантер, да? Какое имя. Такое имя может быть у надменного придурка с Уолл Стрит. Но, ух, он спас маму. Когда я не смогла. Так что, думаю, он скорее замечательный не-придурок.
Открывается дверь, и входит доктор. Он улыбается мне и проверяет мониторы.
– Хорошо, что ты очнулась, Айсис. Ты в состоянии для некоторых когнитивных тестов?
– В мои глаза будут светить невыносимым ярким светом?
– Да.
– Потрясающе.
– Доктор, – говорит Рен, уводя доктора за локоть. Они шепчутся в углу.
– Хей, я здесь! Это действительно грубо! – кричу я. Они игнорируют меня, продолжая разговор. Я пыхчу, складываю руки на груди и смотрю на дверь.
Там, в дверном проеме, стоит горячий привлекательный парень. Он прекрасен. Я говорю это одновременно и с отвращением, и с восхищением. Первое, потому что привлекательные парни обычно невыносимые, а второе, потому что он так хорошо выглядит, что даже такой человек как я, который не любит симпатичных парней, должен признать, что он невероятно горяч. Он высокий, 189? 192? Долговязый, не качок, однако черная рубашка и джинсы отлично прорисовывают контуры его мышц. Его костное строение как из Римского Пантеона, но нос идеально прямой, а губы выглядят невероятно мягкими. Волосы золотисто-коричневые, подстрижены до миндалевидных глаз, цвета ледяного озера, которые пронзают меня насквозь. Даже если они холодные и недостижимые, я могу видеть темные оттенки печали в них.
Мы смотрим так друг на друга целых четыре секунды, а потом я кричу.
– Окей, я знаю, вы хотите, чтобы мне стало лучше, но заказав стриптизера, вы зашли слишком далеко!
Парень, вместо того, чтобы обидеться, ухмыляется. Печаль в его глазах моментально рассеивается, и он заходит. Стоя в углу, Рен поднимает глаза и бросается к парню.
– Джек, есть кое-что, что ты должен знать…
Джек проталкивается мимо него и передает мне черную розу.
– Я полагаю, что ты ненавидишь цветы, поэтому решил взять ту, которая подходит твоей душе, – говорит он. Я беру цветок, осторожно, чтобы не задеть его длинные пальцы.
– Блин, спасибо, – улыбаюсь я. – Ты должно быть Джек. Приятно познакомиться. Также, спасибо, что спас мою задницу. И мамину задницу. Как я слышала, ты отлично порвал этого парня. Аплодисменты тебе.
Я аплодирую. Ухмылка Джека медленно исчезает. Доктор спешит к моей кровати, проверяет монитор и что-то строчит на клипборде.
– Айсис, мы собираемся отвести тебя на компьютерную томографию, чтобы кое-что проверить. Тебе нужно что-нибудь выпить, поэтому я схожу тебе за водой. Посиди спокойно.
– Окей! Спасибо, док, – я машу ему, когда он стремительно уходит. Рен потихоньку отталкивает Джека от моей кровати.
– Джек, – говорит Рен с отчаянной настойчивостью. – Джек, они собираются выяснить, что с ней, ладно? Им необходимо сделать анализы. Он сказал, что это, возможно, не постоянно…
– Айсис, – говорит Джек поверх головы Рена. Я поднимаю глаза.
– Да?
– Прекрати это.
– Прекратить что? Быть такой сексуальной? Знаю, это порочно, но я не могу…
– Прекрати это, – рычит он. – Ты знаешь меня.
– Ух, да? Ну, мы встретились тридцать секунд назад, – посмеиваюсь я. – Так что, думаю, да, технически я тебя знаю.
– Ты лжешь, – сердито произносит он.
– Лгу насчет чего? – хмурюсь я. – Послушай, приятель, я благодарна тебе за то, что ты сделал, но назвав госпитализированную девочку лгуньей, зашел немного далеко, ты так не думаешь?
Глаза Джека расширяются. Кулаки сжимаются. И Рен тянет его назад.
– Пожалуйста, Джек, просто иди домой. Я позвоню тебе, когда они сделают анализы, хорошо? – шепчет он.
– Ты лжешь! Ты всё еще сердишься на меня, поэтому врешь, хочешь увидеть, как я мучаюсь, да?! – кричит Джек. Медбрат подходит к моей двери посмотреть, что за шум.
– Я не лгу! Я даже не знаю, о чем ты говоришь! – кричу я в ответ. Моя голова пульсирует от новой волны боли и я, морщась, сжимаю её. – Может кто-нибудь просто убрать его отсюда? Из-за него у меня болит голова.
Лицо Джека расслабляется, все эмоции испаряются за секунду.
– Сэр, пройдемте с нами, – говорит один из медбратов.
– Я останусь здесь, с ней. Я позвоню тебе, если будут изменения, поэтому, пожалуйста, пожалуйста, просто… – уверяет его Рен.
– Айсис, – мягко произносит Джек. Я смотрю на него.
– Что?
– Ты помнишь меня?
– Ммм, нет, я, вроде как, была немного без сознания, когда ты пришел и спас нас. Извини. Но, знаешь. Сейчас я очнулась! Мы можем лучше узнать друг друга. Я могу купить тебе щенка, ну или что-то в этом вроде. Ты его заслужил за помощь абсолютному незнакомцу.
Джек не моргает. Он смотрит, и в его глаза возвращается печаль. Тоска засоряет их, делая темными и тяжелыми. И затем он уходит.
И больше он не возвращается.
Доктора проводят свои анализы. Мама, когда видит, что я очнулась, залезает ко мне на кровать, затем рыдает и обнимает меня часами, извиняясь. Так мы и засыпаем. Рен очень много времени проводит у меня, и Кайла тоже. Она считает странным, что я не помню Джека, но я продолжаю говорить ей, что даже не находилась в сознании, когда он пришел в дом. Хотя она этого не понимает. Эйвери посещает меня не так часто. Она приходила, наверное, раза два. В первый раз я притворилась спящей. Она остается всего на несколько минут, сидя в кресле и смотря со мной телевизор. Во второй раз я открываю глаза и начинаю говорить, и она выбегает из комнаты.
Доктора прописывают мне лекарство и физиотерапию. Я дважды в день бегаю на беговой дорожке, а какая-то дама приходит ко мне побеседовать о том, что случилось в доме, но я не хочу об этом говорить. Мама сказала, что я должна, но я ненавижу психиатров, и она отвечает, что знает, но это поможет вылечиться. Но я не сломлена! Я просто ранена! Внизу живота. И в мой череп. Все хорошо заживает, но доктора оставляют меня для осмотра и восстановления, что бы это ни значило.
Однажды, я беру поднос с ланчем и ем в холле второго этажа. Там находится балкон, который открыт для потока свежего воздуха, и несколько пластиковых столов. Вокруг меня гудит город, небо затянуто облаками, а ветер промозглый, но освежающий. Я ковыряюсь в своем желе и куриной котлете, и безуспешно пытаюсь в миллионный раз за этот месяц не умереть от скуки и от ужасного реконструированного для космонавтов протеина.
– Привет там, – раздается позади меня голос девочки. Я поворачиваюсь. Привлекательная, невысокая, платиновая блондинка улыбается мне. Её кожа молочно-белая, а глаза стальные, темно-синие. Она худая, на ней свитер и цветастая юбка. Но вокруг её запястья больничный браслет. Она выглядит настолько хрупко, словно белый одуванчик или красивый дух.
– Привет, – отвечаю я. – Хороший день.
Её носик пуговкой морщится, когда она смеется.
– Да, но если снова пойдет дождь, я сойду с ума.
– Я тебя понимаю, – я вонзаю нож в котлету и показываю на нее. – Можешь присесть, если хочешь. И посмотреть, как я ем космическую курицу.
Она смеется, этот звук мелодичен и сладок. Она устраивается напротив меня и поднимает со стола пожелтевший листик. Я предлагаю ей свое яблоко, и она берет его с благодарностью, но не ест.
– Я Айсис, – говорю я. – Как тебя зовут?
Она улыбается, слабое солнце ловит её волосы и придает им блеск белого золота
– София.
Благодарности
~ Читателю; да, тебе. Ты сейчас закончил читать кусочек моего сердца. Сохрани его,
хорошо? Спасибо.
~ Лауре, Саре и пользователям Liveblog – вы звезды на небе, которые освещают мой путь.
~ Кэти Эшли, Эмили Сноу, Мишель Валентайн и всем другим замечательным авторам – друзьям, с которыми я подружилась в сообществе романов в стиле инди – спасибо вам. Вы были очень добрыми и любящими, и я могу только надеяться, что показываю вам ту же любовь и поддержку.
~ Обществу, критикам, книжным блоггерам, библиотекарям goodreads – никогда в своей жизни я не чувствовала себя настолько признанной и оцененной по достоинству. Вы замечательная группа людей, с прекрасными сердцами. Каждый из вас является частью этой истории. Вы помогли ей стать настоящей. Большое, большое спасибо.
Об авторе
Сара Вульф – автор романа «Прекрасные и Порочные», книги о темной подростковой войне между пылкой девушкой и ледяным парнем, которые оба одинаково испорчены. В настоящее время Сара работает над следующей книгой в серии Прекрасные и Порочные.
Другие книги включают в себя серию ARRANGED – две книги о договорном браке двух молодых людей из колледжа - новелла. Сара увлекается «Дневниками вампира», любит шоколад и романтичную тоску, и не может насытиться испорченными героями. В поисках дополнительных книг, новостей, тизеров и подарков заходите на ее сайт Sarawolfbooks.blogspot.com или страницу в Facebook : facebook.com/sara.wolf.3304
Notes
[
←1
]
ГИД - главный исполнительный директор
[
←2
]
Восемьдесят пять фунтов - примерно 38,5 килограмм
[
←3
]
Шесть футов - 183 сантиметров.
[
←4
]
Квотербек - нападающий в американском футболе.
[
←5
]
Худи (англ. Hoodie) – толстовка с капюшоном
[
←6
]
Дым-машина – это устройство, пускающая густой пар, который выглядит как туман или дым
[
←7
]
«Ловушка для туристов» – место, где специально завышают цены
[
←8
]
ОКР (Обсессивно-компульсивное расстройство) – болезнь, при которой у больного непроизвольно появляются навязчивые, мешающие или пугающие мысли, идеи, импульсы или образы (так называемые обсессии). Чтобы предотвратить или снизить тревогу больной вынужден выполнять навязчивые действия (компульсии). Например: для снижения тревоги можно постоянно пересчитывать карточки.
[
←9
]
Рен – на английском «Wren», первая буква не читается, из-за этого возникает путаница с написанием.
[
←10
]
През – сокращение от «президент».
[
←11
]
Желудочком – имеется в виду желудочек сердца
[
←12
]
Укурок – человек, регулярно употребляющий марихуану.
[
←13
]
ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство) - это сильная эмоциональная реакция на травму. Она характеризуется тремя основными категориями симптомов: повторное переживание, отказ воспринимать реальность, повышенная возбудимость
[
←14
]
Суточные (циркадные) ритмы — это циклические колебания интенсивности различных биологических процессов, связанные со сменой дня и ночи.
[
←15
]
Клейморы - это особый тип двуручного (реже - одноручного) меча, использовавшийся в Шотландии в XV—XVII веках
[
←16
]
Ату - команда охотника собаке, соответствующая по значению «взять!», «лови!», «хватай!».
[
←17
]
Тут имеется в виду игра слов. Обложаться на английском означает suck, которое имеет также другое значение – сосать.
[
←18
]
Jeopardy - телевизионная интеллектуальная игра-викторина, популярная во многих странах мира. В которой задаются вопросы, а игрокам необходимо на них отвечать. В России аналог: «Своя игра»
[
←19
]
Goodworth- состоит из двух слов: «good» и «worth», что переводится как «хорошо стоит».
[
←20
]
SAT(Scholastic Assessment Test) - представляет собой унифицированный тест, итоги которого нужны абитуриентам для зачисления в элитные колледжи США. Данный тест оценивает общее знание литературы, истории и математики; выделяется два уровня тестирования: проверка базовых знаний по математике и английскому языку и тесты по различным академическим дисциплинам.
[
←21
]
Нож-бабочка А-9 Buck - фирма Buck выпускает только высококачественные ножи из нержавеющей стали. Нож-бабочка - складной нож с клинком, скрываемым в сложенном положении в рукояти, образованной двумя продольными половинками с П-образным сечением, шарнирно соединенными с хвостовиком клинка. При открывании половинки рукояти совершают оборот на 180 градусов в противоположные направления относительно клинка, обнажая его и, соединяясь, образуя рукоять. А-9 – девятисантиметровая модель.
[
←22
]
Если в результате первого в фрейме броска остаются несоседние кегли, например угловые 7 и 10, такая комбинация называется сплит (англ. split — расколотый) и обозначается S, где S — это количество сбитых кеглей.
[
←23
]
Крестики - значком «Х» в боулинге обозначаются все сбитые кегли – страйк.
[
←24
]
Шелоб – в легендариуме Дж. Р. Р. Толкина гигантская паучиха, потомок Унголиант и тех пауков, которые обитали в ущелье Нан-Дунгортеб на севере Белерианда. Она пожирала всё, что попадалось в её паутину, и стремлась разрастись всё больше и больше. Она любила только себя и свою плоть, а всех остальных презирала и ненавидела.
[
←25
]
Индюшачьи – английское слово «Turkish» означает: Турция, индюк.
[
←26
]
Фу Манчу – литературный персонаж, созданный английским писателем Саксом Ромером. Фу Манчу является воплощением зла, криминальным гением, вроде профессора Мориарти или Фантомаса. Его образ используется в кино, телевидении, радио, комиксах уже более чем 90 лет.
[
←27
]
Тёдзюн Мияги – выдающийся окинавский мастер боевых искусств, основатель стиля каратэ Годзю Рю.
[
←28
]
Молли*(наркотик) – это сленговое название наркотика MDMA, образованного от психостимулятора амфетамина.
[
←29
]
Гуано - разложившиеся естественным образом остатки помета морских птиц и летучих мышей.
[
←30
]
Пакман – круглое желтое существо, состоящее из огромного рта и глаз.
[
←31
]
Трифорс – обозначение силы, могущества в игре «Зельда». Существует Трифорс Мудрости, Храбрости и Силы (становишься физически очень сильным).
[
←32
]
Дервиш – странник, аскет, нищий монах, у мусульман, который обладает неистовой энергией.
[
←33
]
GHB (гамма-гидроксибутират) – так называемый «наркотик для изнасилования», психоактивное вещество, вызывающее спутанность сознания с возможной последующей кратковременной потерей памяти.
[
←34
]
Банши – фигура ирландского фольклора, женщина, которая, согласно поверьям, является возле дома обреченного насмерть человека и своими характерными стонами и рыданиями оповещает, что час его кончины близок.
[
←35
]
«И он вздохнул, и пыхтел, и дом упал» – цитата из книги Джозефа Джейкобса «История трех поросят». Оригинал: «and he puffed, and he huffed, and at last he blew the house down» - классический перевод: «Набрал воздуха в легкие да как дунет – и дом рухнул». Имеется в виду, что из-за «лжи» Рена Эйвери обезумела.
[
←36
]
WIC (Infants and Children, Special supplemental food program for) – специальная дополнительная программа питания для женщин, младенцев и детей из семей с недостаточным доходом.
[
←37
]
ACT*(American College Testing – Американское Тестирование) – стандартизированный тест для поступления в колледжи и университеты США, а также при переводе из одного в другой.