Встреча с другом — всегда радость. Особенно после долгой разлуки.

Книгу Ольги Перовской «Ребята и зверята» я прочитал снова спустя почти пятьдесят лет, как встретился с ней впервые. Кое-какие подробности, конечно, за эти годы забылись. Но не забылось общее впечатление, состояние острой заинтересованности, волнения и удовольствия, которое вызвала когда-то книга.

Я перечитал книгу с радостью. Такую радость испытываешь, встретив давнего друга. В сущности, так оно и было: я понял, что книга, как старший друг, все эти годы находилась рядом и незаметно, очень тактично подсказывала иногда, как мне поступить. Дело в том, что у меня, как у девочек в книге, тоже был ручной волк, которого крошечным волчонком привезли рабочие, рубившие в лесу хворост. И когда во время войны я встретил в наших не очень дальних от фронта местах брошенную, больную лошадь, колебаний у меня тоже не было: я привёл её домой, выходил, а потом ездил на ней. На своей, собственной!

Но дело даже не в лошади и не в волке, появившихся случайно,— их могло и не быть. Или мог оказаться кто-нибудь другой — козлёнок, например, медвежонок или кто-то ещё. Гораздо важнее, что мне захотелось подружиться с кем-то из зверят, пожалеть и помочь ему, и вот тут-то, конечно же, не обошлось без влияния замечательной книжки Ольги Перовской.

В чём же её сила, её обаяние? Чем она отличается от многих других книг о животных?

У художественной прозы, если она искренна и по-настоящему талантлива, есть удивительное свойство: она как бы между строк доносит до читателя настроение автора и его отношение к окружающему, если он даже прямо об этом и не говорит. Писательница Ольга Перовская почти ничего не рассказывает о своём доме, но читатель чувствует его уют, тепло дружной семьи, где родители, не докучая своим четырём дочерям мелочной опекой, очень серьёзно, как ко взрослым относятся и к ним, и к их самостоятельной заботе о диких и домашних друзьях-зверятах. Это тепло хорошей семьи, её очага обогрело и тигрёнка Ваську, и волчат, и ослицу Ишку, и чудом уцелевшего коня Чубарого...

Книга Ольги Перовской так глубоко волнует читателя потому, что она не только и не столько о зверятах, сколько о ребятах. А точнее, она о добрых людях и их человечном отношении к животным.

Сейчас о судьбе животных пишут со всё большей тревогой. Ещё бы! Подсчитано, что с 1600 года, то есть меньше чем за четыре века, с лица нашей планеты исчезло одних только млекопитающих более 60 видов, и больше половины из них — в нашем веке, совсем недавно! Города, машины и дороги теснят животных, и к ним надо относится особенно бережно. Люди не всемогущи. Им становятся доступны межпланетные путешествия, но они не в силах возродить исчезнувших животных. Все они потеряны навсегда. Необходимость бережного отношения подкрепляет даже сухой расчёт: ведь с исчезновением десятков видов животных человек, находящийся, как считают учёные, с ними в единой экологической связи, теряет нечто важное и в самом себе, в своей человеческой природе. Людям такие потери обходятся дорого.

В наши дни отлов диких животных запрещён, это можно делать только в научных целях. Исключение составляют лишь больные и увечные: природа таких не терпит, они обречены, и помочь им, сохранить их может только человек. Здоровых животных нельзя отлавливать, потому что их приручение далеко не всегда заканчивается так благополучно, как у волчицы Дианки, спокойно дожившей свои дни в собачьем питомнике, или как у оленя Мишки, который ушёл к сородичам в горы. Как всегда, откровенно и честно, с полным уважением и доверием к читателю рассказывает писательница о печальном конце молодого тигра Васьки, умершего в неволе от ожирения сердца, о гибели ручного волка Томчика, которого застрелил жестокий самодур-сосед.

Книга Ольги Перовской — о таких прекрасных качествах человеческой души, как любовь и верность, жалость и сострадание. Эти чувства неделимы. Жалость и сострадание делают мир добрее и человечнее, они укрепляют людское братство. Поэтому книга «Ребята и зверята» очень нужна, и прочесть её должен каждый. Она будет жить долгие-долгие годы.

Вадим Чернышёв

Светлой памяти дорогих моих родителей эти воспоминания детства посвящаю.

Ольга Перовская

ДИАНКА И ТОМЧИК

В Средней Азии между двумя большими реками есть плодородная, цветущая местность. По-казахски она называется Джеты-Су, а по-русски — семь рек: Семиречье.

В Семиречье много гор, лесов, зелёных долин и фруктовых садов. Один город особенно славится своими большими яблоневыми садами. Зовут этот город Алма-Ата, что значит «Отец яблок».

Сейчас этот «Отец яблок» знаменит не одними только яблоками и садами. Он сейчас — столица богатой Казахской республики, культурный и промышленный центр. Железнодорожной магистралью — Турксибом — он соединяется с важнейшими промышленными городами всего Советского Союза. Поезда-экспрессы из самой Москвы регулярно прибывают к величественному зданию алма-атинского вокзала.

Многоэтажные дворцы академий, институтов, театров и кино сверкают на солнце, как снежные вершины гор. А горы в своей вечной, спокойной красоте высятся, как и прежде.

По широким асфальтированным улицам проходят трамваи, снуют бесконечные машины, грузовики, троллейбусы, и множество нарядных загорелых туристов направляется в специальных автобусах к живописным загородным паркам, в горные санатории и дома отдыха.

Вот каким стал в наши дни когда-то захолустный и тихий «Отец яблок» моего далёкого детства.

В то время, когда я была маленькой, Алма-Ата стояла за шестьсот вёрст от железной дороги. Народу в городе было мало, а если раз в год на улице появлялся автомобиль, то все бросали свои дела и бежали смотреть на него, как на чудо.

Домики тогда строились одноэтажные. В густых садах они были как грибы — сразу-то и не разглядишь.

Мы жили в Алма-Ате. У нас был маленький дом и большой сад. В саду росли... ну, и яблоки, конечно!.. Но главное — там вместе с нами вырастали наши любимцы: разные домашние и дикие животные.

Отец постоянно привозил нам с охоты живых зверят. Мы сами кормили их, смотрели за ними и воспитывали их.

У каждой были свои питомцы: у одной — юркий лисёнок, у другой — ослик, а у самой маленькой сестры — морская свинка.

— А тебе я привезу волчонка,— пообещал мне отец.

— Волчо-онка?.. Ну, это, пожалуй, чересчур. Его не очень-то приручишь. Привези-ка лучше кого-нибудь другого.

— В самом деле, не вздумай привезти волчонка! — всполошилась мама.— Искусает всех, исцарапает и убежит.

— Эх вы, трусихи! Волчонка маленького испугались. А жаль! Как раз волки замечательно приручаются.

И он рассказал нам про одного ручного волка.

Этот волк, как самая преданная собака, любил своего хозяина, ходил за ним по пятам, защищал его от врагов, сторожил его лошадь в поездках.

— А потом что с ним было?

— Потом? Потом хозяину волка надо было уехать. Ехать нужно было очень далеко — сначала в кибитке, потом в поезде. Кроме того, он не знал, как ещё он устроится на новом месте и захотят ли там принять его вместе с волком. Поэтому он не решился взять его с собой. Он подарил волка своим друзьям. Волк не захотел жить с ними. Тогда хозяин отвёл его в лес. Волк нашёл дорогу и ещё раньше хозяина вернулся домой. Наконец — ничего не оставалось делать — решили его отравить и насыпали ему в кашу яду. Волк съел; шатаясь добрался до подстилки и вытянулся замертво. А хозяин, очень расстроенный, сел в почтовый тарантас и уехал... Через две почтовые станции смотрит — за тарантасом, высунув язык, поспешает бедняга волк. Порция яда оказалась слишком маленькой: волк благополучно выспался и, как только пришёл в себя, бросился за хозяином. Весь длинный путь, около тысячи вёрст до железной дороги, волк ехал в тарантасе. Потом путешествовал в поезде, на пароходе. Хозяин всюду выдавал его за свою собаку, а волк держал себя так хорошо, что все так и считали его собакой. У этого хозяина волк прожил до самой старости, и никогда они больше не расставались.

— Вот это хорошо, отлично! — сказали мы все в один голос.— Ну, расскажи ещё про волков.

— Да зачем я буду рассказывать? Вот привезу волчонка, будете сами его воспитывать, и тогда не я вам, а вы мне много интересного расскажете.

После этого не было дня, чтобы я не напоминала отцу:

— Ну, что же ты волчонка не привозишь? Обещал, так вези.

...Однажды утром около моей кровати кто-то громко сказал:

— Вставай, привезли!

Я сразу поняла, кого это привезли, вскочила, накинула платье и побежала во двор.

— Беги в кузницу! — крикнул мне вдогонку отец.

В конце двора была заброшенная кузница. Там сваливали всякий ненужный хлам: поломанные сани, заржавленное железо, разбитую посуду.

Дверь кузницы была плотно закрыта и привалена тяжёлым камнем. Я потянула её к себе. Дверь подалась немного, и я бочком протиснулась внутрь. Там было темно. После яркого света я ничего не могла рассмотреть.

Вдруг под печкой, где кузнецы раздувают огонь, послышался шорох. В темноте зажглись четыре зелёных огонька. Я вздрогнула и попятилась. Я нисколько не побоялась бы обыкновенного волчонка, но... с четырьмя глазами...

— Да он не один! Их двое.

Волчата заворчали и, судя по шороху, полезли ещё дальше под печку.

Я знала, что лучший способ расположить к себе животное —это покормить его получше. Я побежала на кухню, налила в миску молока, покрошила туда хлеба и вернулась в кузницу. Приоткрыла дверь, чтобы было немножко посветлее, поставила миску на земляной пол, а сама спряталась в темноту.

Волчата долго боялись подойти к еде. Но она пахла очень заманчиво, а они были голодные.

И вот из-под печки выглянула одна серенькая мордочка. За ней — другая. Волчата выползли на свет, осмотрелись и осторожно подобрались к миске.

Тут уж они забыли всякий страх. Широко расставив лапы, они хватали куски, дрожали, захлёбывались, толкали друг дружку. Оттого, что им надо было сразу и проглатывать и рычать, они давились и кашляли прямо в миску, так что молоко в ней вздувалось пузырями.

Они были так заняты едой, что не заметили, Как я подошла ближе.

Продолжая ссориться, они, как самые обыкновенные голопузые щенки, оттирали друг друга плечами. Как и у щенков, у них были большие животы и лапы, только хвостики были потоньше и поголее, а уши торчали вверх.

Еда кончилась, но волчата не собирались расставаться с миской. Один забрался в неё с ногами и старательно вылизывал последние крошки. Другой поднял голову, вздрогнул и пристально уставился мне в лицо. Я видела, что волчонок растерялся, улыбнулась и, чтобы он не боялся, хотела его погладить.

Щёлк! Я едва успела отдёрнуть руку. Волчонок тоже отскочил в сторону.

Вот злючка несчастная! От горшка два вершка, а тоже ещё, не даётся погладить. Чуть палец не откусил. А за что, спрашивается: за молоко и хлеб? Ладно же!

Я не стала больше набиваться им в дружбу. Но, по правде, мне было обидно.

Во дворе меня окружили ребята:

— Ну, что волки, какие они?

— Отличные волки,— ответила я без запинки,— сразу же стали ко мне привыкать. Уже слушаются меня. Вот только надо придумать им имена.

Мы расселись на брёвнах тут же, возле кузницы, и стали придумывать. Отец сказал, что волчата — самка и самец, и мы назвали их Диана и Том.

В полдень я снова принесла им еду и позвала, зачмокав губами: «Путь, путь, путь, путь...»

Волчата вылезли и принялись есть. Пока они ели, я широко раскрыла дверь. В кузницу заглянули собаки. Я испугалась, что они будут драться с волчатами, и хотела их прогнать. Но волчата сами бросились к ним навстречу, поджав хвостики и улыбаясь. Они старались лизнуть их в морды, опрокидывались на спину, дрыгали в воздухе ногами — словом, пресмыкались перед ними, как настоящие щенки. Наверно, они принимали собак за волков и потому так сильно радовались.

Собаки строго на них огрызнулись. Миска с едой была им в сто раз интереснее этих двух маленьких подлиз. Они понюхали миску, доели то, что волчата не успели, и пошли из кузницы во двор.

Волчата так ликовали при виде собак, что забыли всякий страх и осторожность и побежали следом за ними. Они отошли довольно далеко, как вдруг оглянулись по сторонам и... ужаснулись. Ничего похожего им никогда не встречалось в лесу.

Увидели телегу — прилегли к земле и оскалились. Подождали немного — телега не шевелилась. Видно, не собиралась нападать. Они осмелели.

Вытягивая шейки и приседая от страха, они дошли до середины двора.

Собаки давно убежали от них на крыльцо, и волчата остались одни. Они жалобно заскулили, но собаки не пожелали сойти к ним. Тогда они убрались восвояси.

На беду, им пришлось проходить мимо амбара. Под амбаром жила собака Лютня со своими новорождёнными щенками. Она вообразила, что волчата подкрадываются к её детям. Вылетела, схватила за шиворот Томчика и основательно его встряхнула.

Мы бросились выручать волчонка.

Лютня выпустила его из зубов, и оба они — Дианка и Том — убежали в кузницу, забились под печку и утихли.

Вот бедняга Том! В первый раз вышел, и так ему досталось!

Мы в смущении топтались вокруг кузницы, заглядывали под печку, ласково заговаривали с волчатами, подсовывали им разные лакомства.

Они милостиво съедали угощенье, а в ответ на уговоры только сердито бурчали.

Но, как ни велика была обида, они недолго усидели под печкой.

Сначала высунулась Дианка. Вылезла, посидела немножко и опять юркнула обратно.

Потом вылез и Томчик. Ухо у него было всё в крови, голова взлохмачена, под глазом оцарапано. Он встряхивал головой и наклонял больное ухо к земле.

Рядышком, плечом к плечу, уселись они на пороге кузницы и смотрели на двор, обиженные и грустные.

Следующий день прошёл так же, а на третье утро, когда я пришла их кормить, они уже стояли у дверей и ждали.

Дианка вышла во двор и, незаметно для себя, взобралась за мной на ступеньки террасы. А Томчик остался внизу.

Мы заметили, что Дианка была гораздо бойчее брата. Она первая вылезала на зов и при виде чашки с едой умильно облизывалась.

На террасе как раз пили чай. Дианку отлично встретили. Никто её не пугал. Наоборот, все старались угостить её чем-нибудь. Ей набросали много лакомых кусочков. Она наелась и, очень довольная, спустилась вниз к брату.

Трусишка Томчик обнюхал её мордочку и сразу же догадался, что Дианка очень вкусно поела. Он облизнулся и снова стал нюхать. А Дианка стояла весёлая. Глаза у неё блестели, как бусинки, хвост топорщился от сытости и ни за что не хотел прижиматься к телу. Всем своим видом она словно говорила: видишь, как хорошо быть храброй!

Потом оба волчонка отправились знакомиться с местностью.

На этот раз они уже не выглядели такими запуганными. Они спокойно осмотрели двор, обогнули дом и очутились в саду.

Я потихоньку пошла за ними. Сад напомнил им лес. Они как-то сразу выпрямились, осмелели, прыгнули в кусты. Потом выбежали на полянку, заиграли и опять скрылись в глубине сада. Они обнюхивали каждый куст, знакомились с каждым деревом. Наигравшись, завалились спать в зарослях вишняка. Там я их и оставила. В эти заросли я принесла им обед. Но на том месте, где они заснули, никого не было. Я стала их звать. Долго звала и всё всматривалась в гущину сада: не идут ли волчата?

Миску с едой я поставила на траву и присела около неё, помешивая палочкой.

Куда же они подевались?

Я начала беспокоиться. И вдруг вижу — в кустах, у самой моей руки, мордочки!.. Они давно уже подкрались и смотрели, что я делаю. Должно быть, они думали: «Вот глухая тетеря, под самым носом ничего не слышит».

А как их услышишь, когда они такие толстые, неуклюжие, а ходят бесшумнее бабочек?

Пока волчата ели, я растянулась на траве и притворилась, будто сплю. Не знаю: то ли сад и свобода так подействовали на волчат или, может быть, правда, они уже привыкли ко мне, только обращались они со мной очень нахально: один подышал мне в лицо, другой дёрнул за платье, за косу. Дианка украла мою туфлю и утащила её в заросли. Томчик пустился за ней отнимать. А когда эта их новая игрушка наконец опять возвратилась на мою ногу, вид у неё был очень потрёпанный.

Весь день они провели в саду и в саду же остались на ночь.

Так прошло несколько дней. Волчата пользовались полной свободой. Я знала только одно: кормить их получше, чтобы им не пришло в голову отправиться куда-нибудь на добычу.

Первый раз я кормила их на рассвете, часов в пять утра. Чтобы никого не будить, я с вечера приготовляла еду и прятала её около своей кровати, а с восходом солнца вылезала через окно в сад, находила волчат и кормила. Когда они кончали есть, я забирала чашку, и опять через окно влезала в комнату, и снова заваливалась спать.

Волчата провожали меня до окошка и так запомнили его, что, когда я, бывало, засплюсь и опоздаю, они подходили к окну, становились на задние лапки, поднимали головы и выли.

Моя кровать стояла под окном. Я выглядывала, и волчата, видя, что я проснулась, прыгали от радости.

Они стали совсем ручные. Я тоже к ним очень привыкла, и если не видела их несколько часов, то уже скучала по ним.

Часто и подолгу я играла с волчатами. Мы барахтались в траве и бегали по саду. А если мне случалось прийти в сад читать, они моментально отыскивали меня, садились напротив и, подождав немного, начинали меня тормошить.

Раз как-то Дианке наскучило, что я всё читаю, и она, громко зевнув, уселась на книгу. Я толкнула её, перевернула на спину и за задние лапки потянула по траве. А Том в это время схватил книгу и с особенным удовольствием растрепал её по листочкам.

У волчат была забавная привычка. После еды животы у них становились как тугие барабаны. Они ложились на траву и ползали, разглаживая живот о землю.

Удивительно, ведь они не знали медицины, а понимали, что массаж — вещь полезная.

Как-то я бродила с ними по саду и вздумала полакомиться сливами. Снизу слив не достать — высоко. Я полезла на дерево. Трясу и слышу, как сливы сочно шлёпаются на землю. Натрясла порядочно. Слезаю. Ищу, ищу под деревом и ни одной не нахожу. Что за непонятное явление? Полезла опять. Опять натрясла, а когда слезла на землю, увидала, что Дианка и Том взапуски подбирают и едят мои сливы.

Оказалось, что они очень любят фрукты, понимают в них толк и безошибочно отбирают самые спелые. Я стала часто их угощать — трясла им сливы, абрикосы и яблоки.

Дианка и Том излазили все закоулки сада, но редко подходили к дому. Они были малообщительны и людей не любили. Знали и любили они только меня. Меня они встречали, ласкались ко мне, прыгали передними лапами ко мне на грудь, лизали руки, лицо.

Как-то я похвасталась, что волчата знают мой голос и отличают от всех других.

Меня подняли на смех:

— Всё это ты выдумываешь. Ничего они не различают, а просто подходят за кормёжкой. Проголодаешься — так небось ко всякому пойдёшь.

— Нет,— стояла я на своём.— Вот давайте испытаем, тогда сами увидите.

Собралось человек восемь ребят. Заинтересовались даже взрослые.

Все столпились у калитки сада.

— Только давайте мне миску с едой,— сказала сестра.

Она взяла миску, вошла в сад и начала звать. Звала долго, но никто не вышел, и она с позором возвратилась обратно.

Пошёл другой, третий... Перепробовали все. Тогда я сказала:

— Ну, а мне даже миски не нужно, ко мне они и так прибегут,— и вошла в сад.

Признаться, я сильно струсила: а вдруг Дианка и Том подведут?

— Дианочка! Томчик!—позвала я волчат. А у самой сердце так и билось от волнения.

И все увидели, как они ко мне бросились. Волчата сейчас же подбежали, потому что были близко и только ждали моего зова.

— Вот! А вы говорите — не различают!

Лето подходило к концу. Волчата заметно выросли; это было видно по тому уважению, с каким теперь относились к ним собаки. Раньше, когда волчата были совсем маленькие, собаки не обращали на них никакого внимания. Теперь они всё чаще и чаще стали наведываться в гости к моим питомцам.

Как-то раз они ворвались в сад и начали носиться между деревьями, лая, визжа от восторга и кувыркаясь. Было ослепительно яркое утро. Земля была мягкая, и опавшие листья так и манили зарыться в них носом. Собаки перепрыгивали одна через другую, подкидывали носами тучу листьев и, казалось, не могли остановиться ни на минутку, словно внутри у них кто-то завёл тугую пружинку и она неудержимо толкала их вперёд. Волчата были захвачены собачьей радостью и тоже разыгрались. Дианка ударила лапой Тома, отскочила, пригнулась и ждала: «Ну-ка, Томчик, давай-ка им покажем, как по-нашему играют».

Тут поднялась такая кутерьма, что всё перемешалось. И скоро Дианка уже удирала от Заграя, а Лютня тянула за хвост Тома. И когда Том, обернувшись, сшиб её лапой с ног, она ничуть не обиделась, вскочила, отряхнулась и с ещё большим жаром продолжала игру.

После этого собаки стали каждый день приходить в сад. Дианка и Том, играя с ними, выходили во двор. Между собаками и волками началась дружба.

Такая дружба — редкость. Но уж если волк подружится с собакой, то дружба эта крепкая.

Знаете, какой случай был на Севере, у одного якута?

Якут этот однажды стоял со своими оленями на зимовке. Вокруг на много вёрст не было ни жилья, ни собак. И у него была только одна-единственная собака — лайка, которая сторожила вместе с ним оленей. И вот якут стал замечать, что лайка ворует юколу (сушёную рыбу) и уносит её куда-то в лес. Он попробовал последить за ней, но ничего не узнал. Лайка аккуратно каждый день таскала рыбу. «Почему она не ест сама? Куда она её уносит?» — удивлялся якут. К весне у лайки совершенно неожиданно родились щенята. Хозяин собаки был очень доволен. Щенки — большая радость в хозяйстве якута-оленевода. За хорошую собаку на Севере дают оленя. А эти щенки были на редкость хорошие: сильные, выносливые и росли как на дрожжах. Вскоре якуту пришлось перекочевать на летнюю стоянку. Он сложил свой скарб на сани и поехал, а лайка со щенками побежала сзади. На пути им пришлось проезжать через лес. Вдруг якут оборачивается и видит, что к его собачьему семейству присоединился волк. В первую минуту он схватил ружьё и хотел его убить. Но тут его осенила догадка. Он понял, что этот волк — отец щенят и что лайка для него воровала зимой сушёную рыбу. Он не застрелил волка, и волк со своей семьёй отправился на летнее становище...

К зиме Дианка и Том стали совсем взрослыми. У них выросла густая, длинная шерсть и на щеках — баки. Хво-

сты сделались пушистые, мягкие. Ростом они были уже с крупных, мощных собак.

Незадолго до первого снега волки устроили себе логово. Оно было настолько большое, что иногда вместе с волками там заваливались спать и собаки.

Дружба с собаками плохо отразилась на Дианке и Томе: они научились от собак рвать кур. Дома им за это сильно доставалось, поэтому они отправлялись через забор к соседям и хозяйничали у них. Один раз к отцу явился сосед. В руках у него была растерзанная индюшка. Он уверял, что это сделали наши волчата, и требовал за неё денег.

— И смотрите,— грозился он, уходя,— если только увижу их у себя, уж я...

Дианку и Тома в тот же день привязали на цепь. Жить им стало теперь не так, как раньше, широко и привольно.

Однажды утром к нам во двор зашёл шарманщик и заиграл какой-то вальс. Вдруг за сараем послышался громкий, грубый голос. К нему присоединился второй. Это волки запели вместе с шарманкой. Только они начали петь, сейчас же из всех закоулков повылезли собаки. Они тоже подняли морды и давай подтягивать на разные голоса. Получился такой концерт, что шарманщик смеялся до слёз. Он махнул рукой на свои вальсы: их всё равно никому не было слышно, и он вертел ручку шарманки только ради неожиданных лохматых певцов.

Волчата выли теперь очень часто: нелегко вольному существу на цепи и в неволе!

Бывало, не успеет ещё как следует стемнеть, а они уже начинают своё унылое: «у-ууу, у-ууу...»

Мы заметили, что собаки научились выть по-волчьи, а волки... лаять, совсем как собаки.

Отец сначала не верил, а потом сам убедился в этом. Как-то Дианка лаяла. Я пошла и позвала отца. Он услыхал, удивился и сказал, что это большая редкость.

Чтобы облегчить волчатам неволю, мы водили их в поле, за город. Чуть только выпадет свободная минутка,

возьмём цепочки в руки и идём гулять. Волки прекрасно бежали в поводу. Но вот в чём беда: уж очень мы были плохими товарищами для них в ходьбе. Мы, бывало, находимся до того, что хоть языки высовывай от усталости, а они только ещё во вкус входят.

Им всё-таки не хватало движения, и они старались сорваться с цепи. Они наловчились отвязываться. Нажмут каким-то образом скобочку у цепи — и снимут её с кольца у ошейника.

Когда они отвязывались, все домашние бежали за мной. Волчата подходили только ко мне.

То и дело слышалось:

— Ну ты, Сестра Волков (это меня так прозвали), иди привязывай своих красавцев!

Как-то перед Новым годом я услышала крик:

— Томка сорвался и убежал к соседу!

Я — как была, без пальто, без шапки,— выскочила во двор. Чтобы не бежать кругом, через улицу, я бросилась напрямик, через сад. Дорожек б саду не было, а снег лежал по колено.

Ещё издали через решётку забора я увидела, что посреди соседнего двора стоит Томчик, а на крыльцо выходит сосед с ружьём.

— Подождите! — закричала я что есть силы.— Подождите!.. Я сейчас... я привяжу... Не стре...— Голос у меня сорвался. Я увидела: сосед поднял ружьё... Раздался выстрел, и Том как подкошенный свалился на снег.

Я добежала... швырнула в соседа цепью, ухватила его за тулуп, трясла изо всех сил и повторяла:

— Ах, вы!.. Вы...

Собралось много народу. Все шумели, кричали.

Я положила мёртвую голову Тома к себе на колени и, сидя около него на снегу, горько-горько плакала.

Не помню, как мы вернулись домой, как принесли Тома...

В тот же вечер я, простудившись, слегла в жестоком жару.

Я пролежала в постели почти два месяца.

Оставшись одна, без Тома,— а тут ещё и я заболела,— Дианка совсем затосковала. В первые дни она даже от еды отказывалась, выла, металась; все думали, что она издохнет.

Во время болезни, в бреду и когда приходила в сознание, я упрашивала всех приласкать Дианку, кормить её и смотреть за ней получше.

— А Дианку кормили?.. А Дианка уже спит? — спрашивала я каждый раз, когда мне приносили бульон или укладывали меня спать.

— Дианка молодец! Ест за двоих и о Томчике уже вовсе не вспоминает.

Когда я стала поправляться, я попросила, чтобы её привели ко мне в комнату. Пришла, гремя цепью, огромная волчица. Я сперва даже не узнала Дианку — такой у неё был могучий вид. И она тоже не узнала меня. Но только у меня-то вид был вовсе не могучий: меня обрили и я так похудела, что остался один нос.

Дианка с интересом оглядывала незнакомую обстановку. Я позвала её:

— Дианка! Дианочка!

Она сразу вспомнила мой голос и с силой рванулась ко мне. Я гладила её. Она закрыла глаза от удовольствия и так стояла, помахивая хвостом.

Около меня на кровати сидел толстый кот. Ему не понравилась Дианка. Он решил, что это просто нахальная собака, а собак он привык держать в строгости.

И вот, не долго думая, он расфуфырился, зашипел и... трах Дианку лапой по морде! Я так и обмерла.

У Дианки вся шерсть поднялась дыбом. Она раскрыла свою страшную пасть и...

— Дианка, миленькая! Дианочка!..

Я уцепилась за неё что было силы. А она, взяв кота поперёк туловища, сняла его с кровати, поставила на пол и снова вернулась ко мне.

Каждую весну мы всей семьёй переезжали из города в лес. В пятнадцати верстах от города, в горах, был маленький домик — лесной кордон. Мимо кордона бежала горная речушка. В лугах было много цветов, а повыше, под самыми снегами, стояли на летних кочевьях — джай-ляу — казахи. Их дети были нашими закадычными друзьями. Мы очень любили этот кордончик и всегда радовались весенним переездам.

В этом году я особенно ждала переезда: думала, что в горах Дианку не станут привязывать.

Но и там ей пришлось сидеть на цепи: недалеко от кордона был маленький посёлок, и тамошние жители боялись гуляющей на свободе волчицы.

Однажды Дианка сорвалась и убежала в посёлок.

На крыльцо одного домика выскочила злющая моська и, захлёбываясь от ярости, стала кидаться на Дианку. И ведь какая бесстрашная! Сбежала с крыльца и прямо так и лезет! Вдруг Дианка схватила её и как-то в один миг перегрызла ей горло.

Из дома высыпали хозяева собачки — кто с дубиной, кто с кнутом — и окружили Дианку. Увидев, что дело плохо, она спряталась за меня и весело поглядывала на врагов: дескать, здесь-то я в безопасности, уж тут меня в обиду не дадут!

И верно, я не дала её в обиду. Но зато меня изругали последними словами и ходили жаловаться на меня и на Дианку родителям.

Прошло несколько месяцев. Что же это такое? Неужели Дианка так и будет вечно сидеть на цепи?

Отец уговаривал меня отпустить её на волю. Я долго не соглашалась.

— Привязать бы тебя на цепочку — попробовала бы, как это приятно.

Я решила «попробовать». Целый день просидела рядом с Дианкой — и согласилась.

Однажды утром я сытно накормила её. Отец сел на лошадь, взял в руки цепочку, и Дианка весело побежала за ним.

Отец увёл её далеко в лес, снял с неё ошейник, и она мигом скрылась в чаще.

«Да,— подумал отец,— как волка ни корми, он всё в лес глядит».

Он подождал, пока Дианка убежит подальше, и поехал в обратный путь. Вернулся домой к вечеру.

— Ну что она, ушла?

— Ушла,— ответил отец.— И забыла даже передать тебе привет.

— Ну что ж, и пусть... Очень хорошо...— Я опустила голову: всё-таки это грустно, когда твой товарищ легко покидает тебя и уходит в лес.

Но тут в руку мне ткнулся чей-то холодный нос. Посмотрела — а это Дианка! Она прибежала вслед за отцом...

И ещё раз мы попытались её отвести. Отец завёл её и уехал дальше, за перевал, в другую сторону.

Прошло четыре дня, и Дианка опять вернулась, усталая, отощавшая, вся в репьях. Видно было, что она долго где-то блуждала, но всё-таки отыскала свой дом.

Не знаю, чем бы это кончилось, если бы нам не пришлось переезжать в другой город. Прежде всего стал вопрос: как устроить всех наших питомцев?

Я, конечно, больше всего хлопотала о Дианке. Мне всё вспоминался рассказ отца про того волка, которого хозяин хотел отравить, и я изо всех сил старалась устроить её так, чтобы ей без нас было так же хорошо, как с нами.

И вдруг, совсем неожиданно, это отлично устроилось.

За последние полгода в нашем городке и в окрестных сёлах произошло несколько краж. Воры увели со двора лошадей, коров и спрятали их неизвестно где. Для борьбы с кражами из России выписали сейчас же за большие деньги несколько известных собак-ищеек. С собаками приехал специальный человек, которому поручили бороться с этим неслыханным прежде позором и безобразием.

Случайно я попала с отцом к этим собакам. Они были очень хорошо устроены. Для них отвели большой участок с садом. Каждая собака жила в отдельном домике. Кормили их досыта и никому не позволяли на них кричать или бить их.

Эти собаки были очень похожи на волков, и мне сразу пришло в голову: а не попросить ли, чтобы Дианку тоже взяли сюда? Я сказала отцу, отец — заведующему.

— Волчицу? Ручную?—закричал заведующий.— Да хоть сию минуту! Ведь это же моя мечта. Я как раз ищу такую...

И вот Дианка переехала в питомник и поселилась в одном домике с собакой-сыщиком Вольфом.

Я до отъезда каждый день ходила к ней в гости. Она по-прежнему ласкалась ко мне. Выглядела она сытой, весёлой и довольной. Я уехала спокойно, уверенная в полном её благополучии.

В новом городе у нас не было животных, и нам без них было скучно. Я не упускала случая узнать что-нибудь про Дианку. Первые два-три года заведующий питомником писал нам письма. Он сообщал, что у Дианки и Вольфа были щенки. Эти щенки отличались редкой выносливостью и здоровьем, а главное — из них вышли замечательные сыщики.

Потом мы перестали получать вести о собачьем питомнике. Только позже, стороной, мы узнали, что питомник этот стал знаменит на весь Казахстан. Собаки его без ошибок находили преступников. Спрятаться от них не было никакой возможности. На воров они нагнали такого страху, что в самой Алма-Ате кражи почти совсем прекратились.

Через несколько лет мы опять вернулись в Алма-Ату. Я первым делом пошла в питомник. Служащий сказал мне, что Дианки и Вольфа уже нет в живых. Они состарились и умерли.

— А дети их? — спросила я.— Можно их посмотреть?

— Сейчас собаки все на ипподроме. Там нынче выставка и состязания служебных собак.

Я побежала на ипподром. Громадные павильоны его были забиты народом, как в дни больших скачек.

Было очень интересно. Сначала показывали молодых щенят, которые только недавно начали учиться. Они старательно исполняли свои номера: прыгали через барьеры, влезали по лестницам на вышки, доставляли через поле вьючки со снарядами. Их заставляли отыскивать спрятанные вещи и выполнять много других поручений.

Вдруг прибежал кассир, который продавал билеты у входа, и громко закричал, что у него украли все деньги из кассы.

Публика заволновалась, все стали хвататься за карманы, щупать, целы ли у них деньги.

За ворами сейчас же пустили собаку. Она обнюхала кассу и бросилась в ряды, где сидела публика^ Пробежала один, другой, третий ряд. В четвёртом, в самой середине, сидела богато одетая, расфранчённая женщина. На ней была большая, с огромное решето, шляпа — самая модная в то время.

Собака подбежала к этой даме, обнюхала её — и вдруг кинулась прямо к ней на плечи. Женщина загораживалась руками и тоненьким, каким-то смешным голосом возмущалась:

— Что такое? Что за безобразие? Я буду жаловаться...

— Конечно, безобразие,— зароптали в публике.— Разве такая дама может украсть?

— Она же давно тут сидит, с самого начала...

—¹ Собака ошиблась... Где же служащие, что они смотрят?

— Этак собака может любого человека ни за что изуродовать!

Но собака не понимала этих возгласов и продолжала своё дело. Вот она добралась до модной шляпы, вцепилась в неё зубами, рванула — и стащила шляпу вместе с волосами.

— Ой, что же это? — крикнула какая-то женщина рядом со мною.

— Какой ужас! — поддержала её другая.

Но тут мы все увидели, что у дамы под большой шляпой и под длинными волосами — другие волосы, коротко остриженные, как у мужчины. Глянули вниз, а там собака уже растрепала шляпу, парик, вытащила аккуратно связанную стопку денег и, держа её в зубах, уставилась на даму.

Тогда дама тут же при всех сняла через голову платье. Под платьем оказалась форменная тужурка, сапоги, брюки.

— Да это же служащий! — догадался кто-то.

Все захохотали, захлопали в ладоши. Каждому хотелось погладить умную собаку, но служащий сказал, что посторонним не разрешается ласкать служебных собак.

ПосЛе этой сценки было показано ещё несколько представлений. Собаки проявили в них прекрасную выучку, сообразительность, смелость и замечательное чутьё.

А потом был парад.

Перед публикой одну за другой проводили лучших, отличившихся собак, называли их имена, перечисляли их подвиги и объявляли награды. Музыка играла туш.

— Джой и Спай! — с торжеством в голосе объявил распорядитель парада.— Дети Вольфа и настоящей волчицы Дианы. Они только что вернулись с московской выставки. Там они заслужили высшие награды — большие золотые медали. На этом состязании они идут вне конкурса, потому что здесь им нет равных.

Все шумно захлопали в ладоши и стали подниматься с мест, чтобы получше разглядеть знаменитостей. Музыка снова играла туш.

Перед зрителями стояли два огромных красавца волка.

Я любовалась ими и вспоминала Дианку и Тома.

МИШКА

В маленьком домике лесного кордона все спали. Под горой рокотала река, ворочала тяжёлые камни. Вдруг сквозь гул послышались голоса, понукавшие лошадей:

— Но-о! Но-о, Гнедой! Айда! Э-э-эй!

Тяжёлая подвода въехала на крутой подъём, дотащилась до кордона и стала.

Лошади опустили головы и шумно дышали.

Отец обошёл домик и кнутовищем постучал в окошко.

— Сейчас открою! — откликнулась из комнаты мама.

Пока она одевалась, отец и его товарищ, Федот Иванович, отвязали что-то лежавшее врастяжку на телеге, осторожно положили на землю и стали распутывать верёвки.

Соскучившийся по дому Гнедой нетерпеливо толкал носом запертые ворота.

Наконец ворота распахнулись. Телега въехала во двор и остановилась у сарая.

— Что вы так долго не возвращались? — спрашивала мама, помогая убирать поклажу.— Я думала, уж не случилось ли чего.

— Как же, случилось. Задержались на два дня. Зато смотри, кого привезли! Это ребятам в подарок.

И они показали на что-то, в темноте похожее на телёнка.

— Батюшки! Да где же вы его поймали? Довезли-то как, такого маленького? Ну, давайте его сюда, в сарайчик. А кормить его не надо? Может, он есть хочет?

— Нет, сейчас он не станет есть: слишком его растрясло. Пускай он лучше отдохнёт, а завтра дадим ему молока.

Отец уложил «подарок» на солому, укутал его попоной и припёр дверь сарайчика большим камнем.

— А ты куда? Пошёл отсюда, дурень! — прикрикнул он на лохматого дворового пса Майлика.

Майлик давно уже старался обратить на себя хозяйское внимание. Едва под горой послышались голоса, он помчался встречать. Он расцеловал в морды Гнедого и Машку, облизал хозяйские сапоги, облетел волчком, крепко поджав хвост и закинув голову, весь двор — словом, из кожи лез вон, чтобы получше выразить свою радость и любовь к приезжим. А когда отец привалил к сарайчику камень, Майлик обхватил его лапами и силился откатить на прежнее место.

— Одурел от радости,— засмеялся отец.— А может, он и вправду хочет забраться в сарайчик? Задушит ещё малыша...

— Нет, это он так, перед тобой выслуживается, помогает. Пошёл, Майлик! Не суйся, куда не спрашивают.

Все поднялись на крыльцо и вошли в дом. Разбудили Соню и меня.

Мы сбегали с ведёрком к реке.

На крыльце зашумел самовар. Мама стала жарить лепёшки. За чаем отец рассказал, как «подарок» остался один в лесу, возле убитой кем-то матери.

— Ведь вот какой народ подлый! Знают, что весной у них маленькие. Нельзя в это время охотиться. Нет, всё-таки стреляют. Убили у него мать, а он и толчётся вокруг неё. Да и правда, куда же ему, такому, деваться? А убивать тоже жалко. Ну вот мы и решили с Федотом Ивановичем взять его с собой. Пускай растёт с ребятами.

Мама очень это одобрила.

Ей с первого взгляда понравился маленький «подарок», и она сразу же стала его верной защитницей.

Юля и Наташа тоже проснулись. Услыхали, что отец с матерью говорят про какой-то «подарок», и повысовывали из-за двери свои заспанные рожицы.

— Мама,— басом справилась Наташа,— а есть его можно, этот подарок?

— Нет,— ответила Юля,— он живой.

— Мама, а кто он такой?

— Мама, это нам, что ли, привезли? А ну-ка, где он? Где он, мама?

— Спите, спите! — строго прикрикнула мать.— Завтра увидите.

Ничего не поделаешь, пришлось им дожидаться завтра.

Мама проснулась рано, чуть только забрезжил рассвет. Встала, разбудила Соню и меня, и мы все вышли во двор.

Лошади всю ночь стояли на выстойке без корма. Они успели уже обсохнуть от пота и были голодные. Увидев нас, они тихонько заржали.

Мы сняли с них сбрую и погнали вниз к реке. Они напились, прибежали обратно во двор и, став у плетёной кормушки, принялись громко жевать клевер.

Соня подоила корову и выпустила её за ворота. Корова отправилась в горы пастись.

А мама зашла в дом, отлила в ведёрко парного молока и позвала младших сестёр:

— Ну вы, сони! Вставайте, пойдёмте нашего гостя кормить.

Юля мигом вскочила, накинула платье и башмаки и побежала за мамой.

Она вся дрожала, но не столько от утреннего холода, сколько от возбуждения.

Дверь сарайчика была открыта настежь, и Соня ласково говорила кому-то:

— Ну, ну, дурачок, будет тебе...

Рядом с ней на соломе стоял маленький олень и сосал её пальцы.

Юля захлебнулась от восторга. Она подсела к оленёнку и стала поглаживать его мордочку и ножки, заглядывала ему в глаза и без конца задавала вопросы:

— Отчего у него такие тоненькие ножки?.. Сколько ему лет?.. А где его мать и отец?.. Он на телеге приехал?.. Смотрите, смотрите, как лижет руку! — Она растроганно засмеялась.— Проголодался, значит.

Мама дала ему палец и вместе с мордочкой малыша опустила руку в ведро. Оленёнок понял, засосал палец и стал тянуть молоко.

Он жадно глотал, захлёбывался и фыркал, когда молоко попадало ему в ноздри. Мы шёпотом обсуждали каждое его движение.

— Смотри, как он ноги широко расставил. Это чтобы не упасть.

— А они всё равно у него гнутся — вот-вот поломаются.

— Да нет, это он — чтобы побольше влезло.

— А ведро как толкает! Как телята, когда сосут корову.

— Так что же, ведро ему корова, что ли? Вот глупый!

Мы с Юлей затряслись от смеха. А Соня строго посмотрела на нас и сказала:

— Сами вы больно умные! Даже не знаете, кто это такой.

— Нет, знаем: оленёнок.

— Сами вы оленёнки! Это вовсе марал. Такой азиатский олень. Я про него всё знаю, в Брэме прочитала — там всё про них сказано.

После такого сообщения мы затихли и с уважением стали оглядывать этого «марала».

У него были длинные ножки с острыми копытцами, тоненькая шея и круглая широкая головка с большими, как лопухи, ушами. Он беспрестанно встряхивал и шевелил ими. Глаза у него были как крупные сливы, лоб широкий, а нос маленький, с раздувающимися ноздрями. Ростом он был с новорождённого жеребёнка. Мягкую, пушистую шкурку его так и тянуло погладить. По обе стороны спины на ней проглядывали белые пятнышки. Хвоста не было вовсе: так, коротенький толстый огрызок и вокруг него белое пятно, словно тут подвесили салфетку.

— Как его зовут, мама?

— Его зовут Мишка, потому что его поймали возле села Михайловки,— опять не вытерпела Соня.— Так назвали его вчера вечером, когда вы уже спали.

Удивительно она любила выгружать свои знания: не успели мы опомниться, как она уже рассказывала нам всё о Мишке так, как будто она сама его поймала и привезла.

А Мишка тем временем выпил молоко, нагнул ведёрко, вытянул последние капли, забавно завертел своим огрызком-хвостом и начал толкать ведро головой.

От сильного толчка ведро выкатилось из сарая. Мишка вышел за ним, опять всунул в него голову и стал вертеться вокруг, возя его по двору.

Он надеялся, что ведро, как мать-олениха, если хорошенько его поддать, возьмёт да и спустит ещё молока.

На крылечко вышла коротышка Наташа. Она только что проснулась и хмуро оглядывала двор.

Там всё ещё гремел ведром Мишка.

Вдруг он взмахнул мордочкой и сразу всеми четырьмя ногами отскочил в сторону. Потом оглянулся вокруг, бо-ком-боком подскочил к Майлику, нагнул перед ним голову и стал выбрыкивать какие-то диковинные прыжки.

Майлик встал, раскрыл глаза от удивления, поглядел на танцора, да как рявкнет: «а-pp!..» Мишка так и взвился ракетой. Бросился к маме, спрятался за её спину и, опасливо высунув голову в сторону Майлика, запищал: «ик-ик-ик...»

Ноздри у него раздулись, ушки насторожились, а бока так и ходили: он порывисто дышал от испуга.

Наташа залилась басистым хохотом и затопала ногами от восторга:

— Пищит, как кошка... А Майлик... Он как даст ему!..

Когда вскипел самовар и мы все пошли в дом, Мишка полез на крыльцо вслед за нами. Пока пили чай, он, стуча копытцами, ходил по комнате и обнюхивал всё, что попадалось ему на глаза. Совал мордочку в окна, под кровать, обнюхивал стоявшие на лавке кринки. Потом обошёл вторую комнату и наконец, выбрав уютное местечко (как раз на пороге, у всех под ногами), опустился на колени и лёг.

Рядом с ним на полу лежала бумажка. Мишка захватил её губами и, громко шурша, принялся жевать.

Четырёхлетняя Наташа долго и серьёзно смотрела, как он ест бумагу. Потом решительно слезла со стула, взяла краюху хлеба и стала выколупывать мякиш. Соня подтолкнула меня. Юля закрылась газетой, чтобы не показать, как ей смешно.

— Ты чего это? — спросила мама.

— Он голодный же,— мрачно ответила Наташа.— Смотри, бумагу ест.

— Да нет, это он просто так. Мы уже кормили его. Больше он не хочет.

— Нет, хочет! Раз бумажку ест, значит, хочет.

Она подсела к Мишке и протянула ему корку. Он прожевал бумагу, а потом взял корку и так жадно захрумкал, как будто в самом деле не ел три дня.

Наташа просияла:

— Смотри, как ест! А ты сказала: не будет.

После чая мы играли за домом на лужайке, а Мишка остался с мамой и целый день ходил за ней хвостиком — то в чулан, то в сарай, то к печке, сложенной в углу двора. А когда мама готовила обед, он смирно лежал около плиты и шевелил ушами.

Оставаться одному во дворе ему было неприятно, боязно и скучно. Перебегая за мамой двор, Мишка сталкивался с Майликом. Он махал в его сторону головкой и сердито топал ногой: старался показать, что не забыл утренней ссоры.

Майлик на всё выразительно отвечал: «арр-рр...»

В полдень Мишка сильно проголодался и всё время вертелся у мамы под ногами, нетерпеливо толкая её головой в живот: давай молока, да и только.

Должно быть, он вообразил, что она — его мать-олени-ха и поэтому обязана кормить его.

Мать, смеясь, отмахивалась от него и поскорее приготовляла ему еду.

Когда она поставила ведро на землю, Мишка уже сам, без пальца, сунул голову в ведро и начал пить.

От жадности он при первых же глотках толкнул ведро и опрокинул его набок.

Всё молоко вылилось.

— Ах ты, идол этакий! — рассердилась мама.— Я для него старалась, а он взял да и перевернул ведро.

Но как ни ворчи, а молоко подавай! А то он опять уже нацелился бодаться. Пришлось налить ему новую порцию.

Первое время Мишка как привязанный ходил за мамой, много ел и спал.

На нас, детей, он не обращал никакого внимания, хотя мы изо всех сил старались ему понравиться.

Правда, он не отказывался принимать у нас из рук яблоки, хлеб и всякую всячину, но всё это с таким презрительным видом, как будто он делал нам большое одолжение.

Так прошло месяца два. За это время Мишка привык ко всем нам и ко всему, что нас окружало. Он уже не так боялся собак и часто гулял далеко от дома.

Белые горошинки на. его спине исчезли, и он начал линять. Эти беленькие пятнышки бывают у всех детёнышей оленя и дикой козы только в младенческом возрасте и потом пропадают бесследно. На лбу у него набухали две шишечки — это прорезывались рога.

Мама кормила его очень хорошо, и Мишка стал гладкий, откормленный и быстро рос.

Он выпивал уже больше кринки молока зараз. Мама приходила в отчаяние:

— Что мне с ним делать? Ведь его надо поить трижды в день. Если так будет продолжаться, нам самим не будет хватать молока.

Она стала подбавлять в молоко воды — сначала немножко, потом всё больше и больше, а под конец уже на целое ведро воды наливала две-три кружки молока.

2 Ребята и зверята

33

Мишка нисколько не смущался таким надувательством и пил с полным удовольствием. Но вдруг он словно отрезал. Как-то ему налили разбавленного молока. Он фыркнул, перевернул ногой ведро и с тех пор к молоку, даже цельному, не желал ни за что прикасаться.

Младенческий возраст кончился. Мишка перешёл на другую пищу: ел вместе с коровой отруби, а когда лошадям засыпали овёс, он старался к ним присоединиться.

Лошадей он побаивался, и они терпеть не могли, когда Мишка совал нос в кормушку, и часто его кусали.

Зато корову Мишка и в грош не ставил. Бывало, мама поставит ей пойло и уйдёт. Сейчас же, откуда ни возьмись, нахально заявляется Мишка, отгоняет корову и ест сам. А несчастная Бурёнка стоит в стороне и грустно на него смотрит.

— Ах ты, негодный такой, ты что тут делаешь? — крикнет, увидя такой грабёж, кто-нибудь из старших.

Мишка подскочит от внезапного крика, выкинет несколько затейливых прыжков и, перескочив через плетень, унесётся в горы.

Аппетит у Мишки был всегда преотличный. А из лакомств он больше всего любил окурки от папирос.

Он целыми днями расхаживал под окнами кордона и подбирал их.

Кроме бумаги, ему, видно, нравилось жевать в них остатки табаку.

Силы били в юном олене ключом. Ему постоянно хотелось бегать, прыгать, проказничать.

Для этого он сам выдумывал себе предлоги. Например, ходит-ходит спокойно по двору, вдруг поднимет голову, поведёт ушами и — фрррр-р! — помчится вокруг дома, вылетит на дорогу, бросится вниз к реке и оттуда обратно на гору, перескакивая через камни и сваленные у кордона брёвна и высоко вскидывая в сторону задние ноги.

Однажды мама повесила после стирки во дворе бельё. Мишка моментально явился, выбрал простыню побольше и не спеша принялся жевать один угол. Долго он стоял на месте и жевал, а потом ему пришло в голову отправиться к роще, где мы обычно играли.

Он стащил простыню с верёвки, взмахнул головой, перекинул её себе через спину и, волоча, словно шлейф, один конец по земле, торжественно отправился мимо дома. Хорошо, что его увидали и отняли у него простыню. Но всё-таки она была сильно испорчена: большущий кусок был уже весь в дырочках и разлезался под руками.

Эта манера жевать что ни попадалось на глаза была у него самой неприятной и очень дорого нам обходилась. Занавески на окнах, скатерти, платки — всё носило следы Мишкиного внимания. На лучшем кисейном платье Юли, как раз на самом животе, Мишка выгрыз огромную круглую дыру.

То-то было слёз и огорчений!

Раз как-то отцу понадобился ключик от шкафа.

Посмотрели на крючок, где он всегда висел,— нету. Стали искать. Целый день искали по дому, по двору: пропал ключик, да и всё тут.

Ломать замок было жалко: хороший такой английский замок, и ключ к нему был маленький, на тоненьком ремешке.

— Кто мог взять ключик? Что за безобразие! — сердился отец.

Наконец уже совсем потерял надежду. Тут мама заметила, что у Мишки изо рта торчит что-то вроде тряпочки. Она подошла, взялась за тряпочку и потянула. Вытащила почти четверть аршина. Это был ремешок от ключа. Половину его Мишка уже съел, заодно проглотил и ключ.

— Вот ведь урод!.. Нужно же иметь такой вкус! — возмущался отец.

Все думали, что Мишка заболеет от такой неудобоваримой пищи, но Мишка даже ухом не повёл. Ключ, наверно, очень ему понравился, и он продолжал в том же духе.

Однажды смазывали под сараем сбрую дёгтем, и Мишка умудрился стащить даже целый чересседельник.

Отец увидел, что он жуёт длинную белую полосу, и вытащил её у него изо рта. Оказалось, что Мишка забрал в рот ремень длиной около метра, да ещё с железным кольцом посередине.

От долгого жеванья чёрный жёсткий ремень раскис, стал мягким, как тряпка, и совершенно белым. А кольцо ничуть не смущало Мишку.

Прошло лето, осень, зима. Наступила вторая Мишкина весна. Ему минуло уже девять месяцев. Он был выше годовалой тёлки. Сильный, тонконогий и какой-то осанистый. Он любил разгуливать по рощам и обрывать с деревьев молоденькие веточки. Оттого, наверно, он и голову свою носил так высоко, что не привык нагибать её за травой.

У него уже прорезались рога. Вначале они были мягкие, горячие и набухшие. Их, как переспелый персик, покрывал нежный пух.

Когда Мишка становился против солнца, в рогах светилась алая кровь. Эта кровь ценится на вес золота. Её употребляют в лекарство. Маралов разводят в специальных маральниках, и когда рога находятся в этом периоде, их спиливают. Это очень болезненная операция. После неё маралы долго хворают, а иногда и гибнут совсем.

Конечно, у Мишки никто и не думал спиливать рога. К нему все очень привыкли и ни за что никогда не сделали бы ему больно.

Пока рога не затвердели, Мишка был кроткий и ласковый. Часто он подходил к людям и тихонько тёрся головой, прося, чтобы ему погладили рога. Они были горячие и, должно быть, необычайно чувствительные. Стоило только чуть-чуть посильнее провести по ним пальцем, как Мишка вздрагивал и начинал брыкаться.

Мы за это время совсем подружились с Мишкой. Целыми днями мы играли вместе, а когда шли в лес или на гору, он тоже отправлялся с нами.

Это было забавное зрелище: четверо нас — девочек, наши приятели-ребята — казахи из ближнего аула, штук пять-шесть собак и посередине — Мишка. Оставаться один он и раньше не любил, а теперь его особенно тянуло к людям.

Один раз Юля чем-то раздразнила его, а потом в шутку сделала вид, что испугалась, и побежала. Мишка помчался за нею. Юля, хохоча, вспрыгнула на крыльцо и оттуда показала Мишке язык. В ответ на это Мишка поднял голову и... тоже показал ей язык, да ещё при этом сморщил нос и зашипел: «фффф!..» Вот тебе и на! Мы так и ахнули от восторга.

Ну и Мишка, ловко отбрил!

Мы начали поддразнивать Мишку и спасаться потом от него на крыльце. Мишка прекрасно понял игру. Он отбегал от крыльца и ждал: когда к нему приближались с протянутыми руками, он переходил в наступление и гнался до самого крыльца. Мы с визгом взлетали на крыльцо, а Мишка поднимал голову, высовывал как-то на сторону язык и шипел. Это было самое забавное в игре. Да и удирать от оленя на крыльцо тоже всякому лестно.

Так мы играли до тех пор, пока у Мишки не затвердели рога. И вот тут-то нам пришлось пожалеть, что мы научили Мишку гоняться за нами.

Когда рога стали твёрдые, пух, огрубевший и скатавшийся, начал с кожицей клочьями слезать с них. Мишка тёрся рогами о деревья, стараясь поскорее счистить шерстяную корку. Наконец она облезла совершенно. Эти первые Мишкины рога были не очень большие, и на них не было отростков.

На следующий год, когда Мишка сбросил первые рога и появились новые, на них было уже два разветвления. Так бывает у всех маралов: с каждым годом число ветвей увеличивается, и так до тех пор, пока олень не вступит в зрелый возраст.

По числу ветвей охотники приблизительно могут сказать, сколько оленю лет.

Получив блестящие острые рога, Мишка сразу же задрал нос и расхаживал возле дома, высоко подняв свою красивую, гордую голову.

Однажды, проходя по двору, он наступил на миску Майлика и перевернул её.

— Ну да уж конечно, где же нам смотреть под ноги: важный больно стал! — рассердилась Юля.

А Майлик, раздосадованный тем, что остался без еды, оскалил зубы и гавкнул на Мишку.

Результат получился совсем неожиданный...

Вместо того чтобы испугаться и отскочить, как это всегда было, Мишка нагнул рога, бросился на Майлика, прижал его к стене сарая и, поднявшись на дыбы, стал колотить копытами.

Майлик взвыл.

На крик Юли сбежались люди и прогнали Мишку.

Собаки после этого случая стали бояться Мишки как огня и мстили ему за все обиды только тогда, когда он весной терял рога.

Как-то раз Наташа получила за обедом кусок арбуза и отправилась во двор угостить арбузной коркой Мишку.

Вдруг со двора раздался визг и рёв.

Все бросились на крик. Посреди двора на четвереньках стояла Наташа и орала что есть силы. Разбойник Мишка барабанил по её спине своими острыми стальными копытцами. И здесь же, в пыли, валялась выбитая из Наташиных ручонок арбузная корка.

Майлик сразу забыл весь свой страх перед Мишкой. Он с яростью вцепился сзади в его ногу. За ним и все остальные ринулись спасать Наташу.

Увидев бегущую на помощь Соню, Мишка отскочил в сторону, раскланялся, прыгнул через плетень и умчался на гору.

Когда Наташа утешилась, её начали расспрашивать, как же это так случилось. Оказалось, вышло недоразумение: Мишка просто не понял Наташу.

Мы сами же дразнили в игре Мишку тем, что тыкали ему в физиономию пальцем. Ну и вот, когда Наташа подошла с протянутым куском арбуза, Мишка вообразил, что она тычет в него пальцем, и разобиделся.

— Безобразие какое! Дразнят сами животное, а потом ещё удивляются, что оно дерётся! — недовольно ворчал на нас отец.— Вот погодите, окрепнут у него рога, так задаст он вам жару!

Мишка вернулся поздно вечером. Отец загнал его в конюшню и в наказание запер там на несколько дней. Утром Мишка печально вздыхал, высунув голову из конюшни. Ему очень хотелось побегать, попрыгать... ну, может быть, и подраться с кем-нибудь. А тут — сиди взаперти.

Через два дня он, злой и нетерпеливый, метался взад и вперёд по конюшне.

— Соня,— сказала я,— должно быть, Мишка голодный. Надо его покормить.

— Ничего не голодный, я ему недавно давала овса.

Нет, мне казалось, что Мишку уж чересчур обижают.

«Полезу-ка я на сеновал, сброшу ему в конюшню немножко сена»,— решила я.

И полезла. Набрала охапку и стала искать меж брёвен щёлку побольше, чтобы протолкнуть сено вниз в конюшню.

Ходила, ходила по сеновалу... да вдруг вместе с сеном — в большую дыру, прямо к Мишке!

Ага! Мишка злобно обрадовался. Поднялся на дыбы и такую выбил на моей голове дробь, что чуть не прошиб совсем. Хорошо, что подбежала Соня и стегнула его плетью.

После этого мы надолго прекратили с Мишкой всякую дружбу. А Мишка, выпущенный через несколько дней на свободу, нисколько не исправился, а, наоборот, продолжал ещё хуже безобразничать.

Недалеко от кордона, на поросшей ёлками Мохнатой горе, жил в маленькой лачужке одинокий старик. У него была пасека — несколько ульев с пчёлами. Чтобы пчёлы не улетали далеко за цветочной пыльцой, он развёл на лужайке перед пасекой целое море полевых цветов.

Мишка во время своих странствований приметил эту лачужку и решил навестить старика.

Однажды, когда дед сидел на скамье в хижине и мирно плёл корзины, внезапно раздался звон разбитого стекла. В окно всунулись сначала Мишкины рога, а потом и вся его морда.

Здравствуйте! Это что за явление?! Старик прошептал какие-то заклинания: «Сгинь, сгинь, нечистая сила!..» Но Мишка только затряс ушами и даже не подумал исчезнуть.

Старик с опаской выглянул из двери и... залюбовался представительной Мишкиной фигурой.

«А я был бы очень похож на святого старца, если бы мне удалось приручить эту нахальную скотину,— подумал он, вспомнив, что Мишка разбил его окно.— Но какой красивый! Прямо как на моих священных картинах!..»

Он вынес кусок хлеба и позвал Мишку:

— Эй ты, тпрусь, тпрусь!

Мишка высвободил свою рогатую голову из окна, подошёл, понюхал хлеб и с удовольствием его съел. Старичок насыпал ему на скамейку ещё и соли.

О-о-о! Это Мишка вполне оценил. Он очень любил соль и принялся с таким аппетитом лизать её, что выпустил целую лужу слюны. Когда он кончил лизать, скамейка была словно только что вымыта — так чисто он её вытер языком.

Первое знакомство состоялось.

Старик был очень доволен и сам на себя умилялся: вот, мол, какой я хороший и добрый человек, дикие звери и те чувствуют это, приходят и сразу смиряются и не хотят уходить от меня.

Мишка не спеша осмотрел всё хозяйство, потом улёгся на низкой земляной крыше погреба и заснул. Он всегда выбирал для спанья самые неудобные места.

А умилённый старец вернулся плести свои корзины.

Днём Мишка пропадал в лесу, а ночевать опять вернулся к своему новому приятелю. Так прожили они дней десять. Иногда на несколько часов Мишка заявлялся на кордон и снова уходил.

Дома все так привыкли к тому, что Мишка вечно где-то шатается, что ничуть не беспокоились о нём.

Старик пасечник всё ещё хорошо относился к Мишке, хотя в глубине души, пожалуй, не имел бы уже ничего против, если бы этот «кроткий» олень убрался куда-ни-будь подальше.

Дело в том, что Мишка успел уже пожевать у него платок, служивший скатертью, и пальто, съел кожаный пояс, помял цветы и наконец, забравшись за загородку, к ульям, растанцевался там и повалил все ульи. Старик всё терпел, терпел, но постепенно накалялся.

Однажды он отправился в лес собирать на зиму хворост. Так как хижинка стояла в самом лесу, старик, уходя, никогда не запирал дверей. Мишка, конечно, воспользовался этим.

Как только дед скрылся в лесной чаще, он забрался в избушку и принялся там хозяйничать. По стенам избушки были развешаны пёстрые листы бумаги, на которых яркими красками изображались разные сцены из священного писания.

Мишка внимательно рассмотрел «Битву святого Георгия Победоносца с крылатым змием». Картина, видимо, ему понравилась. Он захватил губами краешек, дёрнул и откусил всего змея и ноги у Георгия Победоносца. Потом перешёл к «Всемирному потопу» и изжевал и грешных и праведных людей без разбора. «Изгнание из рая Адама и Евы» он просто сорвал со стены и бросил на пол и уже прицеливался к следующей картине, как вдруг услышал пение возвращающегося хозяина.

Мишка почувствовал, что за жеванье его здесь, так же как и дома, не погладят по головке. Он хотел поскорее удрать. Но хижина была такая низенькая и тесная, что ему никак нельзя было в ней повернуться: ведь он был уже величиной почти с лошадь, да ещё с большими рогами. Выйти он мог, только пятясь задом. А сзади, к несчастью, уже подходил хозяин. Он сразу увидел обрывки своих картин и догадался, в чём дело.

— Ах ты, дьявол косматый! Пп-рро-клятая скотина! — с чувством воскликнул рассвирепевший дед.

Он взял здоровую хворостину и изо всей силы отдуба-

сил по спине безбожника-оленя. Мишка обиделся и убежал.

Через несколько дней он снова разгуливал вокруг хижины. Старик не видел его и спокойно работал на пасеке. Когда Мишка заметил, что дед наклонился над ульем, он тихонько подошёл сзади, поднялся на дыбы и, в свою очередь, отколотил старика по спине.

Ну, тут уж, знаете, самое святое терпение и то лопнет!

Старик трижды проклял это «гнусное творение» и стал упорно прогонять от себя оленя.

Время шло. Начались заморозки. Листья уже облетели, приближалась зима.

С наступлением холодов жизнь у кордона как-то замерла. Люди заперлись в комнатах. Около нашего домика иной раз по целым дням не показывалось ни одного человека.

Вскоре выпал первый снег.

Мишка радостно встретил это событие. Он долго танцевал в снегу — должно быть, купался. Нагибал ветки деревьев, стряхивая на себя тучи снега, раскидывал его ногами и наконец, разгорячившись после такой работы, схватывал снег губами и ел его.

Только теперь все заметили, какая густая шуба отросла у него к зиме. Особенно длинной и пушистой она была на шее и на загривке, как будто на Мишке был надет красивый тёплый воротник. Длинная бахрома шла от передних ног по низу живота, а ноги остались такими же тонкими и гладкими, без всякой опушки, как были и летом.

Этим марал отличается от северного оленя.

У того ноги гораздо короче, толще и у самых копыт опушены мехом. Благодаря этим мохнатым ногам северный олень ступает по снегу так, как будто он обут в тёплые меховые валенки. Марал же и зимой ходит словно на высоких каблучках.

Всю зиму Мишка прожил без особенных приключений дома. Правда, он частенько разгуливал по лесу и в горах или спускался по дороге вниз, к расположенным там опустевшим дачам. Но к вечеру он всегда лежал дома, на своём месте. Спал он на крыше кузницы, устроенной под навесом горы.

Бывали случаи, что Мишка, отправившись к деревне, стрелой прилетал оттуда, преследуемый десятком собак-гончаков.

С воем и лаем неслись эти азартные охотничьи души за оленем. А он летел впереди, высоко закинув голову и раздувая ноздри.

Обежав несколько раз вокруг дома, Мишка останавливался у крыльца, нагибал рога и смело бросался в битву. Вся свора с визгом отступала, а наиболее храбрых и упорных Мишка бил ногами и рогами.

Когда повеяло теплом и снег стал таять, Мишка начал сильно тосковать и надолго уходил в лес.

В начале февраля он опять линял.

Красивая серо-бурая шуба слезала с него клочьями.

У него снова упали рога, и морда сразу приняла какое-то кроткое и растерянное выражение.

Потекли ручейки. На солнцепёке расцветали подснежники, фиалки. А потом зазеленели поля и деревья, и мы снова вылезли наружу. В горах стали раздаваться наши громкие песни и ауканье. Опять начались весёлые прогулки.

Мишка нервничал, худел и был очень мрачен. К началу лета рога у него опять набухли. Бедный Мишка невыносимо страдал от мух и слепней, которые тучей слетались сосать из них кровь. С искусанными, окровавленными рогами он забивался в тёмный угол сарая и оставался там целыми днями.

Только к вечеру он выходил и отправлялся в рощу объедать листья и молоденькие ветки.

Мама очень жалела Мишку. Она пробовала смазывать ему рога каким-то составом, чтобы мухи не садились на них, но этот едкий состав только сильно жёг нежные Мишкины панты (так называются молодые рога оленя).

Чтобы утешить Мишку, мама часто угощала его всякими вкусными вещами. И Мишка, должно быть в благодарность за это, любил её больше всех. Он беспрекословно слушался её, ходил за ней, как собака, очень любил лежать около её ног, когда она садилась вязать или шить что-нибудь на крылечке.

Часто он клал ей на плечо свою грустную мордочку и стоял с закрытыми глазами, ощущая ласковое поглаживание хозяйкиной руки. Если Мишке случалось провиниться, у него не было более горячего защитника, чем мама.

В последнее время она стала очень беспокоиться, как бы кто-нибудь из охотников, посещавших окрестности, не убил Мишку, приняв его за дикого оленя.

Она сделала ему кожаный ошейник и прикрепила к нему два больших ярких банта из кумача и синей китайки.

Но, несмотря на то что эти банты издали бросались в глаза, они не спасли Мишку от беды.

Вот как это случилось.

В двух километрах от кордона, вверх по ущелью, поселился какой-то столичный, как говорили, охотник-натура-лист. Он разбил себе палатку и зажил на лоне природы.

Целыми днями он разгуливал по горам с фотографическим аппаратом и собирал по дороге какие-то камешки и травки.

Вечером он возвращался в палатку, варил себе ужин, долго рассматривал свои находки и укладывал их по коробкам.

Мишка набрёл на палатку, когда хозяина не было дома. Он пробовал бодать её, становился перед ней на дыбы, подбирал и ел бумагу и окурки, валявшиеся около неё, и решил, что палатка ничего, хорошая, и поэтому стоит приходить к ней почаще.

На следующий день, под вечер, Мишка вышел из тёмного сарая и отправился к палатке. Двери палатки были откинуты. Мишка доверчиво всунул туда, в палатку, любопытный нос.

На его несчастье, натуралист оказался дома.

Батюшки! Храбрый охотник с испугу не разглядел бантов на шее у Мишки и не сообразил, что дикий олень никогда не подойдёт так близко к человеку, схватил ружьё и выстрелил почти в упор.

Мишка покатился замертво.

Проезжавший мимо лесник услышал выстрел и бросился на помощь. Он увидел, что Мишка бьётся в судорогах, а столичный трус стоит над ним и с растерянным видом разглядывает банты у него на ошейнике.

Лесник помчался к отцу.

— Бегите скорей! Беда! Вашего Мишку убили! — закричал он, влетая во двор.

Отец оторвал повод привязанного к столбу Гнедка, схватил ружьё и, не помня себя от возмущения, бросился к месту происшествия.

Мама испугалась, что он в сердцах наделает беды, и побежала вслед за ним.

Она подоспела как раз к тому времени, когда натуралист уже выслушал от отца самое откровенное мнение о своих умственных способностях и, весь красный от стыда, лепетал какие-то извинения.

— И где только у этих горожан мозги помещаются! Да разве дикий олень когда-нибудь сунет голову прямо в палатку? Эх вы, «натуралисты»!..

По счастью, натуралист был таким замечательным стрелком, что, даже стреляя в упор, не попал Мишке в лоб, а прострелил насквозь рог и отбил отросток, который висел теперь на кусочке кожи.

Отец высоко засучил рукава и принялся за операцию.

Натуралист принёс свою походную аптечку, сам сбегал за водой для Мишки и вообще всячески старался загладить свой поступок.

Мишке отпилили часть рога. Он страшно кричал. Кровь била такой сильной струёй, что забрызгала дерево, растущее в четырёх шагах.

Наконец всё было сделано. Рану залили лекарством. Мишка в полном изнеможении опустил голову и, казалось, потерял сознание. Всю ночь он пролеясал на том же месте под навесом из парусины и жалобно стонал.

На другой день он смог уже встать и с помощью отца добрался до дому.

Рога в том году были у него неровные: один — как следует, а другой — коротенький и простреленный насквозь. Мы думали, что у него так и будут всегда неодинаковые рога, но ошиблись.

Следующей весной Мишка сбросил изуродованные рога, и у него к июлю выросли новые, прекрасные, тяжёлые и ветвистые.

Мишке шёл уже пятый год.

Этим летом Мишка особенно отличился. Как только в садах, окружавших дачи, созрели фрукты, он по целым неделям стал там пропадать.

Он спускался далеко по дороге к городу и, облюбовав местечко, перепрыгивал через забор, захватывал губами ветку, тряс её. Яблоки градом сыпались на землю.

А Мишка, подобрав всего две-три штуки, принимался за новое дерево. Он не столько съедал, сколько портил.

Увидев поутру массу ещё недозрелых фруктов, которые валялись под деревьями и были совершенно побиты и испорчены, садовники приходили в бешенство. Они узнали, что марал принадлежит нам, и стали являться к нам с жалобами.

— Что же я могу с ним поделать? — беспомощно говорил отец.— Гоните вы его от себя сами!

Он пробовал запирать Мишку за загородку и строго наказывал его, но Мишка был свободолюбивым животным, и неволя его только озлобляла.

Мы каждую минуту ждали новых известий с «театра военных действий», как в шутку называл сады отец.

И действительно, известия о Мишкиных подвигах не замедляли получаться: вчера он отколотил ребят каких-то новосёлов, сегодня утащил и пожевал чьё-то платье, третьего дня, танцуя где-то на земляной крыше погреба, провалил её и, обрушившись в погреб, перебил все кринки с молоком.

— Ну и фрукт! Ведь это же форменный разбойник! — сокрушались отец и мама.

Наконец, жестоко выдранный кем-то, Мишка присмирел и стал держаться ближе к дому.

Мы вздохнули свободнее, но ненадолго.

Однажды Мишка заявился домой и принёс на рогах огромный хомут со шлеёй. Он, наверно, увидел его у распряжённого воза и принялся бодать. Просунул рога, а вытащить обратно не смог и, испугавшись, примчался вместе с ним.

Когда он влетел домой с таким украшением на голове, поднялся дружный хохот. Хомут сняли. Сделали о нём объявление, но хозяин почему-то не являлся за ним. Так этот хомут и остался у нас и впоследствии пригодился в хозяйстве. Называли его дома «Мишкин хомут». Такое же происшествие случилось несколько недель спустя. На этот раз Мишка вновь посетил старика пасечника и унёс на рогах его шубу.

Мы работали около дома и вдруг увидели такую картину: по дороге к кордону важно выступает Мишка, неся на высокой поднятой голове тяжёлый меховой тулуп, а сбоку рысью бежит дед и громко изрыгает проклятья по Мишкиному адресу.

Мишку загнали во двор, отобрали у него шубу и отдали её хозяину. Он с ненавистью посмотрел на Мишку и ушёл, выразив ему горячее пожелание поскорее сдохнуть. Но Мишка и не подумал сдыхать.

Мы росли бок о бок с Мишкой и постепенно перестали его бояться. Когда он терял рога и становился беспомощным, мы жалели его, баловали и незаметно привыкали чувствовать себя его покровителями. Поэтому, когда рога появлялись снова и Мишка пробовал показать нам свою силу, мы, вместо того чтобы удирать, хлопали его по гладкому крупу и прикрикивали:

— Но, н-но, дурень! Не зазнавайся!

Зато чужие боялись его и моментально обращались в бегство. Их Мишка всегда догонял и лупил в полное своё удовольствие.

Однажды в горы приехала гулять большая компания городских нарядных барышень и кавалеров. Они разбрелись по лесу.

Одна парочка уселась, весело болтая, под елью. Вдруг барышня оглянулась и увидела идущего на них Мишку:

— Ай, ай, убьёт! Ой, подходит уже! Ой, что делать?

С отчаянным визгом барышня подбежала к развесистому дереву, ухватилась за нижнюю ветку и повисла на ней, как большая груша.

Кавалер решил защищать себя и свою барышню. Он махнул фуражкой, думая, что тот испугается и уйдёт.

Мишка поднял голову, высунул язык и зашипел.

Храбрый молодой человек швырнул в него еловой шишкой. Но, когда олень шагнул вперёд, он вдруг повернулся и во весь опор помчался вниз с горы.

Тогда Мишка обратил внимание на девушку.

Несчастная, видя, как резво умчался её защитник, со страху выпустила из рук ветку и свалилась прямо к Мишкиным ногам.

Он исполнил вокруг неё один из самых замысловатых своих танцев и собирался в заключение её поколотить, когда на помощь подоспела Соня и прогнала его.

Такие приключения часто случались с Мишкой в течение лета. В промежутки между ними Мишка забавлялся тем, что дрался с собаками, носился по горам или купался в реке. Купался он так: станет посередине реки и начинает разгребать передними ногами воду, поднимая фонтаны брызг.

Мы, играя, любили прятаться с ведёрком на крыльце и, когда Мишка проходил мимо, внезапно окатывали его водой.

Эх, и отплясывал же тогда Мишка!

Ему было уже шесть лет, когда он вдруг ушёл из дому и пропадал целых два месяца. Мама очень горевала. Она решила, что кто-нибудь застрелил Мишку.

Ничуть не бывало. Однажды, возвращаясь домой с объезда, отец увидел столпившихся вокруг чего-то коров. Они стояли тесно друг к дружке, как заворожённые глядели в круг и изредка удивлённо мычали. В кругу отплясывал Мишка. Он, видно, был очень доволен, что коровы так на него загляделись, и разошёлся вовсю. Он вертелся, наклонял рога, приседал, взвивался на дыбы, отскакивал и раскланивался на все стороны.

— Ах ты, шут гороховый! — расхохотался отец, обрадованный тем, что видит Мишку не только живым и здоровым, но ещё в таком весёлом настроении.

Услыхав голос, Мишка вздрогнул, перескочил через коров и убежал на кордон. Несколько дней он был особенно ласковым и милым, и мама не могла на него нарадоваться. Как раз в это время отец узнал, что в окрестностях появилось несколько диких маралов. Он рассказал об этом маме и предупредил её, что теперь Мишка, наверно, уйдёт.

Нет, мама не верила ему. Ну, пойдёт погуляет и вернётся опять. Но Мишка всё-таки ушёл. Навсегда ушёл за перевал. Он вступил в возраст, когда олень дерётся хотя бы с целым светом, ища себе подругу. Мишка был могучий и выхоленный марал, и мы утешались тем, что он победит всех своих соперников. Он будет самым главным среди всех маралов.

Прощай, Мишка, будь здоров!

ИШКА И МИЛКА

Мы с сестрой вернулись из школы. В доме никого не было: все ушли на огород. Мы побежали туда, держа наготове полученные награды.

— Ну, молодцы! — похвалила нас мама.— Подумайте, с первой наградой! За такие успехи действительно следует нам с папой подарить вам что-нибудь! А?.. Отец, что ты скажешь об этом?

Соня незаметно толкнула меня в бок:

. — Скажи сейчас про...

Я кашлянула от волнения и выпалила:

— Никаких подарков нам не надо!

— Это почему же?

— То есть не то что не надо, а дайте нам по рублю. Мы теперь всё время будем переходить с наградами. Мы копим: ишака хотим покупать.

— Когда же вы начали?.. И много вы уже накопили?

— Зимой начали, и уже руп пытдесят пять,— с важностью доложила Наташа. Её, аккуратную и рассудительную, хотя ей было только пять лет, мы выбрали своим казначеем.— Полных руп пытдесят пять. Хоть сейчас могу показать.

А ты разве тоже участвуешь? Ведь ты не в школе, ты на завтрак не получаешь.

— Моих пытнадцать, которые я нашла около ворот.

Отец воткнул лопату в грядку, выпрямился и начал

искать в карманах.

— Вижу, что дело у вас солидно поставлено. Я хочу тоже внести свою долю. Принимайте меня в компанию. Тогда вот вам ещё пять рублей — это мой пай. Забирайте ваши сбережения и айда на базар!

— Ка-а-ак? Уже сейчас, сегодня?!

Через полчаса мы дружно шлёпали босыми ногами по мягкой горячей пыли, направляясь к скотному базару.

Впереди шла Соня. Она держала в руке деньги и напрягала всё внимание, чтобы не уронить и не потерять их как-нибудь.

Я шла рядом и не спускала глаз с её руки. Сзади, весело болтая и смеясь, поспевали рысцой младшие сестрёнки — Юля и Наташа.

Иногда нас вдруг охватывало страшное сомнение. Тогда мы останавливались посреди дороги, Соня разжимала потный кулак, и мы все ещё раз убеждались, что эта смятая, мокрая бумажка - действительно пять рублей, что она цела и что сегодня у нас будет настоящий, живой ишак.

Базар был очень далеко, нам пришлось пройти через весь город.

По дороге попадались и прохладные, тенистые улицы и раскалённые от солнца площади. Пыль на них была такой горячей, что по ней было больно ступать. Перебежав такую площадь, мы усаживались над арыком¹ и полоскали в воде обожжённые ступни.

Базар помещался на одной из таких площадей. Издали мы услыхали разноголосый рёв скотины, хлопанье бичей, выкрики и понуканье погонщиков. Вся площадь двигалась от снующих взад и вперёд лошадей, коров и баранов.

Мы потерялись в этом шуме, сбились в кучку и стояли, не решаясь двинуться с места.

— Смотрите, наш Петька соседский тоже здесь... Пе-е-еть-ка!.. Петька-а! Петьку-у!

— Ну, чего галдите? Что это вся ваша компания сюда притащилась? — спросил Петька, подходя и надвигая для фасона фуражку с затылка на самые глаза.

Он прекрасно знал, зачем мы пошли на базар: от самого дома он бежал потихоньку за нами, а теперь притворился, что ему ничего не известно.

— Чего?! Ишака покупать? Это вы-то?.. Нет, брат, тут надо человека понимающего. А то живо обжулят.

— А ты, Петя? Ты ведь понимаешь в ишаках?

Петя этого только и ждал:

— И то, помочь разве вам? Тоже, главное, пошли и мне не сказались. Да тут вас одних враз ободрали бы. Ишака бы вам подсунули какого-нибудь больного.

Услыхав о таких страхах, мы сразу присмирели:

— Вот хорошо, Петя, что ты подоспел вовремя! Как это ты замечательно кстати всегда попадаешься, правда...

И мы все вместе принялись бродить по базару.

— Ишак продаётся?

— Продаётся.

— Сколько?

— Десять рублей.

— Отдавай за три.

— Пошёл вон, дурак!

Петька торговался бойко, и по его адресу то и дело раздавалась ругань.

— Петька, вон ещё смотри — чёрный большой ишак. Вот бы нам такого!

— За сколько продаёшь?

— Семь рублей.

— А вы за шесть с полови...

Петька разозлился и закричал на Соню:

— Если ты будешь вылезать, я уйду совсем! Делай тогда сама как хочешь!

Соня прикусила язык, и он снова обратился к хозяину:

— Красная цена твоему ишаку четыре рубля.

— Ну ладно, бери.

Соня с готовностью раскрыла кулак.

— Постой! Да подожди же ты, Сонька! Успеешь высунуться со своими деньгами. Нужно его ещё попробовать. Может, он и копейки не стоит.

— И это верно. Ну, садись на него, Петя, посмотрим, хорошо ли он бегает.

Мы расселись поодаль на земле, а Петька взгромоздился на ишака, чтобы проскакать перед нами. Но ишак оказался хромой.

Опять начались наши скитания по базару. Мне приглянулся маленький серенький ишачок. Он грустно стоял в стороне под огромными вязанками хвороста. Вязанки были прикреплены к бокам ишачка и, поднимаясь от земли, совершенно закрывали его. Стоит целая копна хвороста, а из-под неё выглядывает серенькая головка с большими умными глазами и мягкими, бархатными ушками.

— Смотрите, вон какой славный! — заметила Юля.

— Скромненький такой, стоит себе, опустив хвост! — сразу восхитилась ишачком Наташа.

— Ну, такого-то, наверно, не станут продавать.

— А может быть, продадут. Давай спросим.

Спросили. И вдруг оказалось, что ишачок продаётся.

— А за сколько?

— За восемь рублей отдам.

Тут пять разных голосов принялись наперебой упрашивать хозяина, чтобы он уступил. Уж как мы его уговаривали, как упрашивали! Петька раз десять хлопал его по корявой ладони. Наташа ласково заглядывала ему в глаза, а Соня всё твердила:

— Шесть с половиной, а? Ладно, а?

И вот с ишака осторожно сняли тяжёлые вязанки, и нам был торжественно вручён конец верёвочного недоуздка.

Дорога домой нам показалась гораздо короче. Мы все разом громко говорили и смеялись без всякого повода.

— Привели, привели! — закричала Соня, забегая и распахивая ворота.

Петька шёл впереди. Я и Юля вели ишака под уздцы, а Наташа сидела на нём верхом.

Наша покупка всем очень понравилась. Оказалось, что мы купили не ишака, а ишачиху.

— А это ещё лучше. В хозяйстве Ишка — самое хорошее. И сколько маленьких ишачков будет у нас от неё!

Ишка была очень молоденькая, чуть, может, постарше года. И совсем маленькая — с годовалого телёнка, только подлиннее.

Казахстанские ишачки вообще маленькие: не выше метра от земли.

Ишка стояла перед крыльцом и аппетитно хрустела чёрствыми коржиками, которые с рождества приберегала для неё Наташа. А мы все разглядывали и прихорашивали её.

Она была серенькая, как мышь. На хвосте — пушистая кисточка. От хвоста до самых ушей вдоль всей спины шла яркая чёрная полоса и перекрещивалась с другой такой же полосой на плечах. Коротенькая курчавая стоячая гривка и длинные подвижные ушки были тоже тёмные. А низ живота, мягкий, атласный, и нос и губы были белого цвета.

Мы повыдергали у неё из хвоста и гривы комья репьёв и расчесали шерсть щёткой и скребницей.

Ишка принарядилась и стала ещё милее. На лбу у неё росла до самых глаз густая шёрстка. Ишка выглядывала из-под неё как будто исподлобья.

Мы отвели её в сад, выбрали местечко с самой лучшей травой и пустили её пастись.

Ишка пощипала немножко травку, оглянулась на нас и, закачав в такт головой, решительно отправилась на задворки. Это было очень непривлекательное место. Там находилась мусорная яма, росла высокая крапива, полынь и колючка-чертополох.

Мы в недоумении шли за Ишкой. Что ей могло здесь понравиться? А она сорвала большущий лист чертополоха и принялась его жевать.

— Отберите скорей! — испугалась Наташа.— Ах ты, несчастная Ишка! Заколют её теперь изнутри эти колючки...

Мы бросились отнимать. Но Ишка рассердилась, прижала уши к затылку и мотнула головой в нашу сторону.

— Подождите! — Соня побежала к отцу узнать, что это с Ишкой. Уж не хочет ли она отравиться колючкой?

Вернувшись, она растолкала всех и сказала:

— Оставьте животное поступать так, как оно хочет. Оно никогда не съест того, что ему вредно. Ишаки живут в жарких странах, где солнце выжигает траву, а колючки этой там видимо-невидимо. И она вовсе не такая плохая: она сочная и вкусная. Об иголках тоже не беспокойтесь: Ишка не уколется.

Соня объяснила всё это так важно и умно, точно знала сама. С нами было много соседских ребят, и все слушали её раскрыв рты. Мне стало невтерпёж:

— Форсунья ты, Сонька! Главное, ведь ты сама только что обо всём этом узнала, а тоже... И про жаркие страны... Какая же у нас жаркая страна?

Но тут — верно, от досады — мне сделалось так жарко, что вспотели даже волосы. Над мусорной ямой гудели шмели и мухи. Ишка поднимала облака пыли, катаясь на куче золы.

А Соня даже не повернула головы на моё ворчанье и продолжала очень научно и без запинки рассказывать про ишаков.

К вечеру мы устроили маленький загончик из досок, поставили вместо кормушки плетёную корзину, подостлали соломы и загнали туда Ишку. Новое помещение ей не понравилось. Ночью, когда все уже спали, она подлезла под одну из досок, покряхтела и вылезла во двор.

У сарая жевали клевер и громко фыркали лошади; посреди двора стояла корова; там и тут спали, свернувшись калачиком, собаки.

Ишка стала обходить их и расталкивать носом. Собаки сонно ворчали, но Ишка не унималась до тех пор, пока не поднимала их на ноги. Они вскакивали и раздражённо рявкали прямо ей в нос. Тогда она прижимала уши и махала на них оскаленной мордой: нно-но, мол, вы меня ещё не знаете, держитесь-ка лучше в границах!..

Потом Ишка обратила своё внимание на корову. Подошла к ней сзади и укусила за ляжку. Корова дёрнула ногой и повернула к ней рога. Тут уж Ишка показала себя подлинно страшным зверем: она вся как-то подобралась, оскалилась и так принялась колотить бедную толстуху копытами и кусать её, что корова беспомощно закрутила головой и ударилась в бегство. Ишка — за ней.

После этого стоило только Ишке хвостом мотнуть, как корова срывалась с места и бросалась наутёк.

Ишка этого только и добивалась. Ведь у неё, в сущности, не было никакого оружия для борьбы: ни клыков, ни когтей, ни рогов, а удары её маленьких копыт были совсем не страшные. И если бы не её смелость и настойчивость, всякий мог бы её обидеть. А между тем мы видели, что Ишка держалась очень независимо. И все животные относились к ней с уважением, а некоторые даже боялись её.

Это потому, что хитрая Ишка умела скорчить такую страшную мину и так стремительно бросалась на врага, что перед её натиском невольно отступали. Думали, верно, как в басне Крылова:

Ай, Моська! знать, она сильна,

Что лает на Слона...

Первую неделю на Ишке не ездили. Мы приучали её к себе. Ласкали, кормили сахаром и хлебом. Ишка вскоре научилась различать нас и заметно выделила в свои любимицы Юлю и Наташу.

Они целыми днями возились с ней: то стригут ей хвост, то расчёсывают гриву, то чистят копыта.

Раз мы с Соней купали лошадь. Привязали её к коновязи и обливали водой из арыка. Лошади очень нравилось купанье. Правда, она косилась на ведро, когда мы размахивались, чтобы окатить её получше, но потом, когда вода струйками скатывалась по её крупу, она радостно фыркала, приплясывала на месте и разгребала ногами воображаемую воду.

Мы уже кончали купать — вдруг смотрим: Юля и Наташа тоже тянут свою Ишку. Привязали и давай купать.

Ишке это очень не понравилось. Она вырывалась и каждый раз, когда её окатывали водой, презабавно лягалась.

Мокрая, она походила на ощипанного цыплёнка: шея тонкая, голова большая, лохматая, а ноги — прямо как спички. И живот арбузом...

Когда Юля подносила к ней тазик, она начинала вертеться, и вода пролетала мимо.

— Наташа, подведи-ка её сюда и держи. Я буду поливать прямо из арыка! —скомандовала Юля. Она перешагнула одной ногой и, стоя над арыком, зачерпнула полный таз.

Наташа одной рукой (в другой у неё была булка) отвязала Ишку и подвела к берегу.

Юля с ног до головы окатила Ишку и опять зачерпнула. Ишка пришла в ярость и вдруг как кинется к ней! Юля вскрикнула, уронила тазик в воду, поскользнулась и... шлёпнулась в него.

Тазик вместе с Юлей поплыл по течению. Мы захохотали так, что лошадь шарахнулась. Наташа поперхнулась, а Ишка выхватила у неё булку и улепетнула в сарай.

Не переставая хохотать, мы бросились на помощь. Наташу начали колотить по спине, чтобы вытряхнуть застрявшую в горле булку, а Юлю, уплывшую в тазике, выловили внизу соседские ребята. Она промокла до нитки и зашибла коленку. Но, когда она выбралась из воды, первые её слова были:

— А Ишка где же? Эх вы, недотёпы!..

Ишка была на своей любимой куче золы. Она разгребла её копытом, улеглась и давай кататься — только ноги замелькали. Потом поднялась и стала отряхиваться.

— Наверно, жизнь в жарких странах не приучает ишаков купаться,— задумчиво заметила Соня.

Из ремешков и толстого войлока мы сами сшили для Ишки уздечку и седло.

Когда всё было готово, мы надели на Ишку уздечку, оседлали её и стали проезжать.

Бегала она очень хорошо. У неё была маленькая, «собачья» иноходь и очень лёгкий, быстрый галоп. Но, когда она была не в духе или ей не нравился всадник, она изобретала какую-то дробную, невозможно тряскую рысь. Эту рысь мы называли «трюх-брюх».

Очень скоро седло и уздечку мы аккуратно повесили на гвоздик в сарае и никогда больше уже не снимали, а ездили на Ишке без узды и без седла. Правили при помощи палочки, а то и просто рукой. Похлопаешь её по правой щеке или по правой стороне шеи — она заворачивает налево; по левой — направо. Если надо было остановиться, тянули за шерсть между ушами, и она останавливалась. Если же её тянули за шерсть по бокам у крупа, это значило— «вперёд, и поскорее». В таких случаях Ишка с места брала галопом.

Юля и Наташа прекрасно управляли Ишкой и очень любили ездить на ней. Мне и Соне это удавалось хуже. Нас Ишка не больно-то слушалась, брыкалась и возила всегда «трюх-брюхом», так что все кишки в животе перебалтывались.

Как-то меня послали разыскивать пропавших индюшат.

— Ты неправильно садишься,— сказала Юля.— Надо садиться подальше от шеи. Вот сюда.— И она хлопнула Ишку по крупу.

Я уселась, как она показала, на самый хвост и поехала. Палочка у меня была короткая и не доставала,— Ишка и отправилась куда глаза глядят, да ещё, как нарочно, полным галопом.

Во время езды я передвинулась поближе к шее. Тут Ишка вдруг на полном ходу — стоп! — и подогнула голову. Я так с размаху и кувырнулась вперёд.

Ишка мигом повернула домой и поскакала посередине улицы. Голову она гордо закинула кверху и, как руль, поворачивала её то направо, то налево. И при этом победоносно трубила: «И-аа, и-аа, и-а-а-а!», точно в самом деле сделала очень похвальное дело.

А Соня и совсем не любила ездить на Ишке.

— Где у этого животного седловина? — говорила она с сомнением, разглядывая совершенно прямую Ишкину спину.— У лошади, по крайней мере, знаешь, что надо сидеть в седловине. А тут — сиди где-то на хвосте.

А Юля и Наташа не задавались такими научными вопросами. Целыми днями они скакали на Ишке то одна, то другая, а то усаживались обе сразу и в «третий класс» сажали ещё кого-нибудь из соседских ребят.

Ишка так привыкла к их обществу, что ходила за ними, как собака. Это было очень удобно — иметь всегда под рукой готовое средство передвижения.

Как-то мы подметали двор. Я отошла к Соне, а моя метла осталась около ворот, шагах в тридцати.

Наташа стояла рядом со мной. Она очень серьёзно села на Ишку, поехала и привезла мне метлу.

Мама очень над этим смеялась:

— Этак вы, детки, совсем разучитесь ходить на собственных ногах.

С Ишкой многое у нас изменилось.

Раньше, например, если нужно было кого-нибудь из нас послать в лавочку или на базар, никого поблизости не оказывалось. Приходилось долго кричать, звать, а потом мама начинала просить:

— Юленька, ведь ты меня любишь...

— Ну, это ещё неизвестно,— недовольно прерывала мать любящая дочка.— Только не на базар, пожалуйста. А в лавку сбегаю, если дашь на конфету.

Теперь же было совсем не то.

— Мама, тебе не нужно ли съездить на базар?.. Мама, давай я съезжу в лавку,— предлагали девочки по нескольку раз в день.

Если Юле давалось поручение съездить на базар за сахаром и нитками, Наташа провожала её до ворот и говорила:

— Ну, смотри же...

Потом через весь город скакала маленькая серая фигурка Ишки и мелькала красная Юлина шапочка.

Вернувшись, она отдавала покупки, и оказывалось, что нитки она забыла купить. В таких случаях Наташа была под рукою и уже почему-то в шляпе.

И снова можно было видеть бойко скачущего вдоль улицы ишачка и подпрыгивающую красненькую шапочку.

С появлением Ишки наши игры стали куда интереснее. Теперь, если приходилось изображать, скажем, Индию, Ишку сейчас же разукрашивали перьями, яркими тряпочками, обрезками блестящей бумаги, покрывали ковром, на спину ей клали подушку и на подушку садилась Наташа.

Ишка была слон, а Наташа — раджа.

Если надо было удирать из плена, можно было сделать это по-настоящему — верхом на Ишке.

А путешествия! Ведь раньше это был просто смех один, а не путешествия: все верхом на палочках и воображают, что путешествуют. А теперь картина была очень внушительная: на Ишку нагружали палатку, съестные припасы и горшок для варки картофеля.

Впереди шёл предводитель отряда, сзади тянулся обоз (Ишка ведь была обоз), а дальше — все остальные путешественники.

Так мы ходили в горы за яблоками и за грибами, и ещё много было таких экскурсий.

Потом мы устраивали бега. Соня или я садились на старика иноходца и вызывали Ишку на состязание. Расстояние брали небольшое — ну, так примерно квартала

,

два. Мы жили за городом, и за нашим садом сразу начинался выгон. На этом выгоне мы и гонялись.

Нередко случалось, что Ишка прибегала первой. Но и здесь она брала больше хитростью.

Выстроятся они рядом — иноходец и Ишка.

— Рра-аз! Два! Три!

Иноходец бежит прямо, а Ишка плотно подожмёт свой хвостик, завертит кисточкой и так и норовит юркнуть иноходцу под морду. Если только ей удавалось занять позицию перед мордой лошади, победа оставалась за ней. Она не давала дороги. Старик иноходец невольно замедлял ход и старался хоть куснуть назойливое существо, задорно скакавшее впереди.

За сараем, среди разной рухляди и обломков, мы откопали как-то переднюю ось маленькой тележки. Два передних колеса и оглобли были в полной исправности. В разных местах мы отыскали всё остальное и с помощью старших смастерили себе маленькую арбу.

Ишка очень удивилась, когда её запрягли. Она всё оглядывалась на тележку, но не брыкалась и не протестовала. Единственное, что ей очень не нравилось,— это зачем на неё надевают уздечку и вожжи. Она сразу глупела, становилась злой и упрямой и совершенно не слушалась вожжей. Если тянули за правую вожжу, она дёргала головой, поворачивала налево. Пришлось и в упряжи ездить без узды, с длинным прутом, которого Ишка прекрасно слушалась.

Как-то нас послали на базар за покупками. Мы решили ехать на Ишке. Заложили арбу. Юля уселась верхом править, а мы с Наташей забрались на арбу. Поехали. Дорога шла всё под горку, Ишке было легко. Колёса тележки завертелись очень быстро. А пыль за нами поднималась прямо как от настоящей телеги.

Приехали на базар, стали ездить по рядам — покупать арбуз и дыни. Присмотрели один здоровый арбузище и заспорили с хозяином о цене. Во время спора об Ишке совсем как-то позабыли. Только вдруг я вижу — она засуну-

ла голову в корзину продавца и уписывает его виноград. Я подтолкнула Юлю. Она как ахнет да как стегнёт Ишку кнутом!

Ишка рванулась и сшибла с ног Наташу. А у неё в руках был арбуз. Он брякнулся на землю — и вдребезги...

Тут набежали продавцы:

— Платите за арбуз! Платите за виноград!

Требуют чуть не все деньги, которые нам дали для покупок. Мы говорим:

— Ведь арбуз же нечаянно...

А они:

— Нет, чаянно. Платите, и всё.

Что тут будешь делать? Пришлось заплатить.

Домой мы ехали печальные, присмиревшие. Главное, боялись, что не будут больше посылать на базар. А тут Ишка ещё кривляется: делает вид, что ей так тяжело везти — ну, просто надрывается. Налегла в хомут, голову нагнула чуть не до земли и уши как-то особенно вывернула и стрелочками поставила на макушке. Это у неё был знак, что ей трудно. Я встала с тележки и пошла пешком, а Ишка всё уши выворачивает.

Тогда мы решили её надуть. Незаметно слезли с тележки все. А она всё равно показывает, что ей тяжело.

Тут уж мы рассердились:

— Будет врать-то! Пустую арбу везти трудно? Сколько из-за тебя ещё неприятностей будет дома... Айда, садитесь все, пусть потрудится!

Мы сели. Ишка окончательно стала.

— Что такое? Неужели она вправду не может нас везти?

Подошли к Ишкиной морде и видим: Ишка смотрит на землю, а у неё около копыта что-то блестит. Нагнулись — золотой пятирублёвик.

— Вот так Ишка!

Мы купили всё, что надо, угостили на радостях Ишку и поехали домой. Теперь она бежала прекрасно, а мы всю дорогу пели песни.

Зимой на Ишке ездили в санях. Потом пришла весна, и была такая грязь, что нельзя было ездить ни в санях, ни в тележке, ни верхом: грязь доходила Ишке до колен.

Месяца два Ишка была совсем без дела. Но она не скучала. Недалеко от нас, на кирпичном заводе, было много ишаков. Ишка свела с ними знакомство и каждый день уходила к ним в гости.

Как только подсохли дорожки, мы опять начали бродить по окрестностям. Ишка, конечно, была с нами. Но раз кто-то из старших сказал нам:

— Вы теперь Ишку сильно не гоняйте. У неё будет маленький ишачок!

— Как ишачок?

— Ну как — очень просто: родится детёныш.

Наташа оглянулась на Юлю:

— Ага, что? Вот ты мне не давала ездить на Ишке, теперь она мне другого ишака принесёт, ещё лучше. Думаешь, она не видела, что мне завидно?

Все согласились, что Ишка это очень хорошо видела, а Наташа продолжала:

— Ну, уж этот мой ишак будет — так действительно красота! Никому не дам ездить на нём. Лучше и не просите— всё равно не дам!

С этих пор она изо всех сил стала ухаживать за Ишкой. Сама кормила её, следила, чтобы её не ударили и не напугали. А если нужно было куда-нибудь поехать на Ишке, она всякий раз долго торговалась:

— Ну, зачем непременно на Ишке? Не можешь ты, что ли, пешком пойти? Смотри, как она глаза закрывает. Может быть, она больная.

Сначала мы ждали ишачка каждый день. Наташа, как только вставала утром, сейчас же бежала к Ишке. Когда она возвращалась, мы спрашивали:

— Ну что, есть?

— Нету ещё, наверно, завтра.

Но вот прошло лето, осень, выпал снег, и мы с Соней уже давно ходили в школу, а ишачка всё не было.

3 Ребята и зверята

65

Ишка очень удивилась, когда её запрягли.

Наташу стали грызть сомнения:

— Должно быть, она забыла. А то, может, обиделась на что-нибудь. Скоро год, как обещали, и всё никак она не раскачается.

Она пробовала объясниться с Ишкой, но ишачка всё не было, и Наташа перестала её навещать.

К началу весны живот у Ишки сделался как лодка. Она перестала задирать корову и собак, ходила осторожно и всё грелась на солнышке. Уйдёт на огород, выберет себе местечко посуше, встанет и греется.

Как-то в воскресенье отец сказал нам:

— Ну, теперь надо смотреть за Ишкой: наверно, уже скоро...

Не успел он договорить, как в комнату вбежала Юля:

— Рождается... на огороде...

Все побежали туда. В небольшой ложбинке, там, где летом росли огурцы, лежал чудесный чёрненький ишачок. Ишка металась вокруг него и всё старалась поднять его носом. Отец хотел помочь ей, но она завизжала от ярости и бросилась на него. Тут мы заметили, что ишачок всё время лежит неподвижно.

Отцу показалось это странным. Он взял палку, отогнал Ишку и нагнулся над детёнышем.

Ишачок был мёртвый. Отец поднял его за ноги и понёс. Голова ишачка болталась во все стороны, а Ишка бежала рядом, лизала его и как-то беспомощно хрюкала, словно всхлипывала.

Оказалось, что ишачок родился вполне здоровым. Но он был у Ишки первый, и она сама убила его. Может быть, потому, что испугалась, а может, по неосторожности. Потом мы узнали, что у животных это часто случается с первыми детёнышами.

Ишачка понесли далеко в поле закапывать. Мы молча шли следом. Ишка тоже хотела бежать за нами, но её отогнали и заперли ворота. Она долго носилась вдоль забора, кричала и звала своего ишачка.

Вернувшись домой, мы хватились, что между нами что-то не видно Наташи. Она не ходила с нами в поле, и вообще, когда выяснилось, что Ишка убила своего детёныша, она куда-то исчезла.

Стали искать её. Я заглянула в полутёмную конюшню. Она сидела в углу под яслями и плакала. Рядом с ней стояла Ишка и облизывала на её лице слёзы.

— Уходи вон! — отмахивалась от неё Наташа.— Болван дурацкий! С ума ты, что ли, сбесилась?.. Моего ишачка уби-и-ила...

И она опять залилась слезами.

Прошёл ещё год. Хозяин продал городской дом, в котором мы жили, и мы переехали в наш милый лесной домик. Он стоял высоко в горах. Поблизости от него были только казахские юрты, и нам там было полное раздолье. Лошади, корова и Ишка были тоже очень довольны. Они целыми днями ходили на свободе, паслись в горных лугах, пили прозрачную воду.

Мы опять не ездили на Ишке: у неё скоро должен был снова родиться ишачок.

Однажды мы вели Ишку мимо аула. Юрты стояли ещё выше в горах, приблизительно в полуверсте от кордона. Там жили пастухи. Старый одноглазый пастух Якуб подозвал нас, окинул опытным взглядом Ишку и сказал, ухмыляясь:

— Скоро маленьке будет.

— Когда скоро?

— Кто знает! Можно — сегодня, можно — завтра.

— Якуб, миленький, помогите, как бы не пропустить опять... Она убивает своего маленького.

— Три рубля давай. Мой будет смотреть.

Мы огорчённо переглянулись:

— Нет у нас трёх рублей,— и тронулись было дальше.

— Эй, кыз, девчонки! Иди сюда. Ладно, мой смотру. Только эте... мамашка сахар таскай, чай таскай, тютюн — табак — таскай, мала-мала псё таскай.

Обрадованные, мы горячо поблагодарили Якуба и начали «псё таскай».

Ишку Якуб оставил около своей юрты. Он вынес на солнце кошму², разостлал её на камне, разлёгся и стал принимать от нас дары. Нечаянно или нарочно, но Якуб ошибся: ни в эту, ни в следующую ночь ишачка не было. Днём Якуб лежал около Ишки на своей подстилке, и мы его всячески ублажали, а на ночь он действительно брал Ишку к себе в юрту.

Оба эти дня были праздники. Дома пекли пироги, но ни единого пирожка мы не съели сами. Всё, что нам давалось, мы честно несли Якубу. К большому белому камню у юрты были принесены все наши сокровища.

— Эте што? — спрашивал Якуб, вертя в руках целлулоидную куклу.— Эте йок, не нада. Тащи ещё мала-мала чай.

Банку с чаем, сахар и табак мы доставили благополучно. Но вот была задача, когда Якуб потребовал, чтобы мы принесли рубаху и брюки. Мы обшарили весь дом, но ничего подходящего не нашли.

— Мама, нет ли у нас какой-нибудь рубахи и брюк?

— Зачем вам?

— Надо.

— Скажите — зачем, тогда поищу.

Но Якуб строго-настрого запретил нам говорить отцу или матери о нашей с ним сделке, и мы молчали.

— Неужели же во всём доме не найдётся какой-нибудь несчастной рубахи и брюк для своих же родных детей?! — воскликнула я, выбрав удобный момент, когда в комнате находился один только отец.

— А для чего им эта «несчастная рубаха и брюки»?

— Нужно, значит.

Отец полез в свою дорожную сумку и вытащил пару рубах.

— А брюк нету,— сказал он.— Не могут ли наши родные дети обойтись без брюк?

Мы взяли рубахи и отправились к Якубу. Он лежал всё там же, на своём камне. Около камня стояла Ишка, а рядом с ней... крохотный серенький ишачок.

Он уже обсох и хотя ещё нетвёрдо стоял на ножках, но уже пытался играть и брыкаться. Ишка не спускала с него глаз. Она лизала его, кормила и ревниво загораживала от нас своим телом.

— Девочка. Эте маленьке девочка,— сказал Якуб.

— Тоже ишка? Вот чудесно! Как же мы её назовём? Ишкой уже нельзя.

— Милка ты моя! Пушистая, как цыплёнок! — восторженно вскрикнула Наташа, погладив украдкой мягонь-кую ляжку ишачонка.

— Милочка, Милка! — подхватили мы хором.

Якуб взял Ишку на верёвку и повёл к кордону. Крошечный новорождённый мотнул в нашу сторону головкой и затопал за матерью, путаясь и спотыкаясь на не окрепших ещё ногах.

— Ну, спасибо тебе, Якуб,— сказала пастуху мама и принесла ему рубль.

А отец догадался, куда пошли его рубахи, и отыскал всё-таки для Якуба ещё и брюки.

Мы возились с Милкой, как с куклой. Она и в самом деле была игрушечная, точная копия Ишки, только до смешного маленькая. На другое же утро она прыгала, брыкалась, тянулась своей хорошенькой мордочкой к собакам и сердито лягала их, если они на неё брюзжали.

Улучив удобную минуту, когда Милка, насосавшись молока, резвилась на солнце, мы подхватили её на руки и утащили в дом.

Ишка оглянулась, заревела и принялась галопом носиться вокруг дома, заглядывая в окна. А Милка тем временем беззаботно расхаживала по комнате. Она доверчиво терлась мягким носиком о наши руки, шевелила ушками и разглядывала кровати, стулья и игрушки.

Вдруг в окно всунулась взъерошенная голова Ишки.

«И-a, и-и-их, ах-ах!..» — захлёбывалась она, делая попытки влезть в окошко.

— Давайте откроем ей дверь,— предложила Соня.

Она побежала открывать и позвала Ишку.

А мы пока придумали шутку: на Милку натянули юбку, передние ноги просунули в рукава кофточки, а голову повязали платком.

— Вот так девочка!

Милка была уморительная — совсем мартышка.

Ишкины копыта застучали по крыльцу. Она ворвалась, оглядела комнату, увидела у меня на коленях наряженную Милку и завопила от ужаса.

«Батюшки! Что с ребёнком сделали!» — так и слышалось в её вопле.

Я опустила Милку на пол. Она, забавно путаясь в юбке, подковыляла к матери. Ишка бросилась тянуть с неё зубами юбку. Вся она дрожала и шумно дышала от волнения: «Ах, ах, ах!..»

Мы помогли ей раздеть Милку, и она увела её из комнаты.

— Скажите мне, что это за животное? Разве она похожа на ишака? — спрашивала мама, постоянно натыкаясь на Милку в комнатах.— Она, наверно, считает себя собакой. Чего она толчётся под ногами?

Неизвестно, кем считала себя Милочка, но большую часть времени она действительно проводила не с животными, а с нами, в комнатах, около дома или в горах. Мы совсем избаловали Милку, так что, когда она подросла и настало время её объезжать, она оказалась капризным, непослушным созданием.

Ума и сообразительности у неё было достаточно. Вся премудрость дрессировки давалась ей легко. Но иногда на неё находил такой «стих», что она совершенно не хотела слушаться.

— Проучи ты её хоть раз,— уговаривала Наташу Юля.— Вот увидишь — ты потом с ней не справишься.

Но у Наташи не хватало характера. И потом, Милка очень хорошо знала, что у её маленькой хозяйки всегда имеется в кармане кусочек сахару или ещё что-нибудь вкусное. Должно быть, поэтому она не принимала всерьёз Наташины угрозы и наказания.

Бегала Милка ещё лучше и быстрее Ишки. Но у неё была тысяча всяких увёрток, и падали мы с неё без конца. Все предпочитали ездить на Ишке: у неё год от году характер становился всё положительнее и степеннее. Одна только Наташа охотно ездила на Милке. Она частенько потирала ушибленные бока, но не любила говорить об этом.

— Может, я это нарочно: на полном ходу взяла и завернула на землю.

Теперь, с двумя ишаками, мы целые дни путешествовали по горам и лесам. Бывало, спросит кто-нибудь о нас на кордоне — отец выйдет и смотрит на горы в бинокль. Где-нибудь высоко, на гривке горы или по её склонам, карабкаются, как козы, два ишачка и мелькают яркие ситцевые платьица.

— Вон они, бездельницы! Ишь куда забрались! И как только голов себе не посворачивают! Эх, заберу я, кажется, у них этих ишаков...

— Придётся к зиме продать ишаков,— сказал нам как-то отец.

— Это почему?

— Сена у нас не хватит всех кормить. А вам зимой надо о школе думать, а не об ишаках.

— Пожалуйста, не надо нам твоего сена. Мы сами заготовим корма для Ишки и для Милки.

— Хотелось бы посмотреть, как вы это сделаете.

— А вот увидите...

После этого разговора мы усердно принялись за заготовку сена. Дело ведь шло о сохранении Ишки и Милки.

С восходом солнца мы с большими мешками отправлялись в горы и целый день рвали траву, набивали ею мешки доверху, привозили домой и разбрасывали сушить на крыше сарая. В первую же неделю ладони у нас покрылись громадными водяными пузырями. Рвать траву такими руками было очень трудно. Соне удалось раздобыть откуда-то старый, заржавленный серп. Много понадоби-билось хитрости, чтобы наточить его потихоньку от старших.

Как всегда, рано утром мы отправились в горы, захватив с собою провизию.

В этот раз мы ехали верхом. Под Соней была большая кобыла Машка. Я ехала на старом гнедом иноходце, а Юля и Наташа — на ишаках.

Добравшись до места, мы слезли, стреножили лошадей и принялись за работу.

Соня уверенно взмахнула серпом, отрезала большой кучок травы и... подошву на своей сандалии.

Пока мы рассматривали сандалию, Юля ухватила серп и принялась жать. У неё дело пошло недурно.

— Ишь ты, как она ловко...

Вдруг она вскрикнула и бросила серп. Вся рука у неё залилась кровью.

— Что же теперь делать?

Я схватила бутылку с водой, намочила носовой платок и приложила к порезу. Кровь стала униматься.

— Ну, теперь, пока рука не заживёт, тебе нельзя работать. Сиди здесь, на опушке! Вари картошку и посматривай на кордон. Может, будут звать нас — тогда скажи.

А то вчера опять там бранились, что нас не дозовёшься.

Ладно. Сложи мне костёр и разожги, а я уж сама буду подкладывать хворост.

На ровном месте, у самой опушки рощицы, мы развели огонь под котелком и пошли рвать траву. Серпа не взяли: решили, что он неправильный. К полудню кое-как набили один мешок и вернулись на опушку завтракать. Картошка сварилась и успела остыть.

— Вот это хорошо. А то в такую жарищу горячее есть невкусно.

Мы разостлали под осинами кошму и растянулись на ней. Юля принесла еду.

Было тихо. В полдень в горах почему-то бывает особенно тихо. Пахло мёдом от цветов и кашки, в лесу перекликались две голосистые птицы, хрустели под ногами ветки, и снизу глухо доносился шум реки. Юля вышла на опушку рощи — посмотреть на кордон.

— Кто-то к нам приехал, и все бегут встречать!

Мы подошли к ней. Кордон внизу был как на ладони. Несколько верховых подъехали к крыльцу. У дома суетились какие-то человечки.

— Скачем домой, живо!—скомандовала Соня.— Может, ещё какого-нибудь зверёнка привезли.

Я взгромоздилась на своего Гнедка. Соня уже спускалась по склону горы осторожными зигзагами. Юля поехала следом за ней, также заворачивая Ишку ударами по щекам каждый раз, когда слишком слезала ей на шею.

Я для скорости стала спускаться прямо вниз и тотчас же, конечно, сползла иноходцу на самые уши. Он нагнул голову и мягко стряхнул меня себе под ноги.

Оправившись от неожиданности, я первым делом оглянулась: заметили ли это сёстры? Соня и Юля были заняты спуском и не обратили на меня никакого внимания. А Наташа возилась с Милкой ещё наверху. Она видела всё и хохотала, глядя на моё смущённое лицо.

Потом она отвязала Милку, уселась, и Милка, не слушаясь её, поскакала прямо вниз догонять Ишку.

Наташа сразу же перестала смеяться. Она пронеслась мимо меня. Руки её отчаянно вцепились в Милкину спину, а сама она изо всех сил старалась не свалиться.

Вот разыгравшаяся Милка перегнала уже Ишку и Гнедка. У самого конца спуска она вдруг круто повернула, опустила голову и брыкнула.

И мы все видели красный фартучек и две босые ноги, беспомощно чиркнувшие воздух.

Наташа покатилась через голову под гору и исчезла в середине высокого куста. А Милка, брыкаясь, полетела без седока дальше, к кордону.

Когда мы подбежали к кустам, Наташа, насупившись, сидела возле большого камня. На запылённом лице её виднелись две светлые полоски от слёз. Они уже высохли, и Наташа думала, что мы их не заметим.

Мы, разумеется, сделали вид, что ровно ничего нам на её лице не было заметно.

— Молодец, Наташа!—сказала Соня.— А я-то думаю — ревёт, поди, вовсю.

— Чёртовы эти ишаки! — мрачно проворчала Наташа.— До чего лее с них падаешь!

— А я ведь говорила тебе, что ты распускаешь Милку,— наставительно заметила Юля.— Правда, Ишка тоже непослушная, но всё-таки... А падать с неё тоже очень больно,— добавила она с большой искренностью.

— И что мне, главное, непонятно,— откликнулась я,— ведь падаешь же с лошадей постоянно, и хоть бы что! Хлопнешься и встанешь. А тут...

— Потому что лошадь высокая. Пока с неё летишь, ветер тебя поддерживает, а с ишака падаешь прямо в упор.

— Ну, это что-то не так... Выходит тогда, что с дома падать лучше, чем со стула...

— Не в этом тут вовсе дело,— прервала нас Наташа, с трудом поднимаясь с земли. Мы увидели, что она упала на камень.— Не в этом дело...

Она так и не сказала, в чём же тут дело, и пошла, прихрамывая, домой.

Было ясно, что она хотела сказать:

«Дело в том, что такой уж у Милки скверный, неблагодарный характер».

Разболевшиеся волдыри на ладонях заставили нас отложить на несколько дней наш «покос». Мы ворошили высохшее сено и складывали его в копну.

Заготовка быстро продвигалась вперёд.

Большая копна была уже высушена и приготовлена, да около половины копны сушилось.

Вот подвели нас эти противные руки! Такое хорошее время — и пропадает зря.

А время правда было прекрасное.

Была середина сентября. Жара уже спадала, вечерами было даже холодно.

С ледников дул прохладный ветер, а солнце грело ещё сильно, и днём было очень хорошо.

Осень уже тронула лес. Рябина и боярышник стали ярко-красные, осины пожелтели. Завились, запутались и повисли вниз курчавые гроздья дикого хмеля.

Дома видели, что мы уже несколько дней толчёмся около кордона без дела.

— Насбирали бы вы мне хмелю на зиму,— сказала раз мама.— Вот завтра я напеку пирожков — возьмите их на дорогу и отправляйтесь.

Рано утром мы двинулись в путь. Хмель рос вверх по реке, и мы решили захватить с собою сачок — половить в речушке рыбу.

— Только, пожалуйста, осторожнее, не разбейте себе голов,— проводили нас с кордона обычным напутствием.

Каменистая, крутая дорожка. С камня на камень — гоп, гоп! Ишаки застучали копытами, мы запели походную песню и бодро зашагали в гору.

Нам посчастливилось найти хорошее местечко. Хмелю там было пропасть. Мы привязали Ишку на длинную верёвку пастись и полезли на деревья, обвитые красивыми лозами хмеля.

— Нашла замечательный куст! Ух, сколько здесь хмелю!..

— А у меня-то! Идите сюда!

— Посмотрите, а вон-то... Эдак мы в полчаса наберём целый мешок.

Сначала мы ещё переговаривались, но вскоре замолчали и углубились в работу. От хмеля шёл какой-то сильный, душный запах. Я чувствовала, что руки у меня становятся ленивыми, а на голову мне словно надели тёплый ватник. Я махнула рукой и оглянулась кругом. Справа и слева раскачивались на ветках сёстры. И у них тоже руки как-то медленно шевелились.

Я только хотела спросить, не чувствуют ли они того же, что и я, как вдруг ветка под Юлей резко выпрямилась.

— Юля упала в кусты! — закричала я, с трудом стряхивая с себя оцепенение.

Мы спустились с деревьев и продрались сквозь кусты к тому месту, куда упала Юля. Она лежала на земле, глаза у неё были совсем сонные.

— Юля! Юля, вставай! — затормошили мы её.

Она встала, и мы вывели её из кустов.

— К привалу! Бежим отсюда!

Мы пробежали полянку, спустились к реке и стали мочить головы водой.

— Давайте купаться!

— Идёт! Выкупаемся, наловим рыбы, сварим уху, а потом досбираем этот злосчастный хмель.

— У меня в голове тошнит от него,— заявила Юля и первая, сбросив одежду, полезла в реку.

Мы накупались до синевы, так что зуб на зуб не попадал; исходили речушку, скользя и царапая босые ноги о камни; тыкали сачками под скалы и шарили в затонах. В сачок попалось пять маленьких рыбёшек.

Мы развели на берегу огонь и стали варить уху.

Уха вышла превкусная, с луком, с картошкой. Мы аппетитно хлебали ложками прямо из котелка и вели очень интересный научный разговор: почему Ишка, когда кричит, непременно оттопыривает хвост?

И заметили? Если его прижать ладонью, она сразу перестаёт кричать.

— Воздуху не хватает, наверно.

— А интересно! Милка тоже так или нет?

В это время раздался дикий рёв. Мы вскочили, прислушались — Ишка.

— Что-то случилось... Скорее! Бежим!

А случилось вот что.

Милка отправилась далеко наверх по совершенно отвесной горе. А Ишка была на привязи. Она закричала и тоже хотела пойти за Милкой, но запуталась в верёвке, покатилась вниз, и верёвка затянулась у неё на шее мёртвой петлей.

Когда мы прибежали, она висела над канавой и задыхалась. Язык у неё высунулся, вся морда была в пене. Ишка дёргалась и хрипела. Мы бросились помогать и

только хуже затянули верёвку.

Что делать? Ой, что делать?

Соня держала Ишкину голову. Мы с Юлей напрягали все силы, чтобы отвязать верёвку. Нет, ничего не выходило. Ишка издыхала у нас на руках.

И вдруг...

Наташа завизжала и бросилась ко мне:

— - Ножик... У меня же ножик... Вот он...

Она резала на привале лук и, как была, с ножом, побежало за нами. А потом и она сама, и мы все так растерялись, что не заметили его.

— Давай сюда! Скорей! Держи верёвку!

Дрожащими от волнения руками мы принялись кромсать толстый канат. Нож был тупой, не резал, а пилил.

- Сильней дави! Ещё...

Дзыг, дзыг...— визжал нож, вгрызаясь в верёвку. Юля и Наташа наклонились, следя за ножом, и скулы у них двигались, словно тоже перегрызали упругие волокна.

Наконец петля на Ишкиной шее ослабла. Она опустила голову на траву и глубоко вздохнула.

Несколько минут она лежала не шевелясь. Потом мотнула головой, вскочила на ноги и первым делом оглянулась, ища свою Милку.

«И-a, и-аа, и-ааа!»—хриплым, зычным басом затрубила Ишка и далеко откинула хвост.

«И-a, и-a, и-а!» — откликнулась Милка.

На склоне горы, в рамке из хмеля, показалась её озорная головка.

«И-a, и-a, а-ааа!»—закричало на разные голоса ущелье.

И мне навсегда запомнились это полное звуков ущелье и два трубных голоса, словно проигравшие в нём зорю.

ВАСЬКА

Мы играли в саду за домом, когда вернулись охотники. С террасы закричали:

— Бегите скорей, посмотрите, кого привезли!

Мы побежали смотреть.

По двору, описывая круг перед крыльцом, проезжали одна за другой телеги. На них были шкуры зверей, рога диких козлов и кабаньи туши. Отец шагал у последней телеги, а на ней, на передке, сидел, сгорбившись и озираясь по сторонам... тигрёнок. Да-да, самый настоящий тигрёнок! Усталый, покрытый пылью, он ухватился когтями за край телеги и так протрясся по двору. А когда лошадь остановилась перед крыльцом, где стояло много людей, он испугался, попятился и растерянно оглянулся на отца.

— Ну вот, Васюк, и приехали! — сказал ему отец.

Он взял тигрёнка на руки и отнёс его на террасу.

Тигрёнок был такой необычный, что мы тоже растерялись.

— Не надо его на террасу! — закричала Наташа, самая маленькая из нас.— Там мои игрушки.

— Тигры не едят игрушек,— сказала Юля.

Она подумала и добавила:

— Придётся его хорошенько кормить, а то как бы не стал кусаться.

— Да, уж это вам не котёнок какой-нибудь.

— А глаза у него какие большие... и хвост... Заметили хвост? Волочится прямо по земле.

— Ну уж и по земле! Всегда прибавишь.

— А давай посмотрим!

Мы гурьбой, толкая друг дружку, поднялись на террасу.

Тигрёнок расхаживал вдоль перил и старательно всё обнюхивал. После тряской дороги у него, наверно, кружилась голова и пол уходил из-под ног. Он шатался, как пьяный, часто садился и закрывал глаза. Но чуть только ему становилось лучше, он снова торопился обнюхивать, как будто его кто-нибудь заставлял.

С перил свешивался рукав ватной куртки. Тигрёнок уцепился за него лапой и сдёрнул вниз. Соня громко засмеялась. Он поднял голову и уставился на неё.

Теперь мы его хорошо рассмотрели. Он был с полугодовалого щенка сенбернара; у него была большая, широкая голова с круглыми зелёными глазами, широкий лоб и короткие уши. Передние лапы были тяжёлые и сильные, а задние — гораздо тоньше. Туловище было худощавое и щуплое, и хвост длинный, как змея.

— Совсем ещё ребёнок,— важно сказала Наташа.

И правда, он был ребёнок. Неуклюжий, маленький, одинокий, он прижался к ноге отца и потёрся об неё, как будто желая сказать: «Я здесь один, и я маленький, так уж ты, пожалуйста, не давай меня в обиду».

Пока отец отпрягал лошадей, разбирал вещи и умывался после дороги, мы взяли тигрёнка на руки, понесли его в комнату, положили на самое почётное место, на диван, и все стали вокруг.

Мы старались заметить в нём что-нибудь особенное и внимательно к нему приглядывались.

Тигрёнка накормили из чашки тёплым парным молоком. Он налакался, растянулся опять на диване и прищурился на свет большой лампы. Ему очень хотелось спать, но он не засыпал, а всё время шевелил ушами.

Как только накрыли стол для ужина и в комнату вошёл отец, тигрёнок поднял голову и потянулся к нему с каким-то странным звуком, похожим на громкое мурлыканье: «ахм-хм-гм-гм».

— Ишь ты, слыхали? Засмеялся от радости! — удивилась Наташа.

Отец погладил тигрёнка. Он снова улёгся на своё место и заснул под шум разговора.

...За ужином мы всё узнали про тигрёнка. Звали его Васькой. Его поймали далеко, за четыреста километров от нашего города, в камышах, около большого, пустынного озера Балхаш. Один охотник-казах, большой приятель отца, выследил логово двух тигров. Тигры в этой местности не водились, и эта пара забрела случайно из Персии. Казах дал знать отцу, а сам продолжал следить за тиграми. Он узнал, что тигры пришли сюда не охотиться, а прятаться в надёжное место, потому что у тигрицы должны были родиться детёныши.

Скоро тигрица куда-то скрылась. А тигр ушёл за перевал и больше не возвращался.

Охотник со дня на день ждал отца. Он обшарил все окрестности, стараясь отыскать тигрицу. И вот раз он наткнулся на свежие следы. Они шли по песку и спускались к реке.

Охотник притаился в кустах и оттуда внимательно оглядел прибрежный камыш. Вдруг на другой стороне он увидел тигрицу. Она осторожно пробиралась в зарослях

и несла в зубах что-то тяжёлое. Потом бросила свою ношу, переплыла реку, прошла мимо охотника и на виду у него стала удаляться. Охотник живо смекнул, в чём дело. Он ударил свою лошадёнку, но, вместо того чтобы гнаться за тигрицей, поспешил к тому месту, где она что-то оставила.

Он правильно рассчитал: в густом камыше, тесно прижавшись друг к дружке, сидели два маленьких тигрёнка.

Охотник сгрёб их за шиворот, сунул в перемётные мешки — коржуны — и сел в седло. Тигрята пищали, барахтались и вылезали из мешков. Казах только плотнее прижимал коленями мешки и знай нахлёстывал свою клячонку.

Он хорошо понимал, какая ему грозит опасность, если тигрица бросится в погоню. Ведь она в несколько прыжков догнала бы и убила и усталую лошадёнку, и похитителя тигрят. На ружьё у казаха тоже было мало надежды: оно было очень старинное, заржавленное, ствол у него давно разболтался и был тряпочкой привязан к ложе.

И вот с таким замечательным конём и оружием этот бесстрашный охотник рискнул увезти детей у матери-тиг-рицы.

Примчавшись в аул, охотник стал думать, как уберечься от ярости тигрицы. В это время подоспел на подмогу отец с другими охотниками. Тигрят спрятали в одну из юрт. Вокруг аула разбросали отравленные куски мяса и разожгли огромные костры.

В ту же ночь тигрица явилась в аул. С диким рыканьем металась она вокруг жалкой группы юрт, но огонь внушает зверям непреодолимый страх — она так и не решилась ворваться за пылающую черту.

В ярости задрала она лошадь и на рассвете ушла в камыши, чтобы к ночи явиться обратно, ещё страшнее и бешенее.

На следующую ночь она опять рыскала вблизи аула, и здесь её настигла смерть: она съела кусок отравленного мяса и околела. Наутро её нашли мёртвой.

Когда отец узнал, какой страшной опасности подвергался его приятель, охотясь с плохим ружьем, он снял с себя прекрасное охотничье ружьё и отдал его товарищу. Казах был в неописуемом восторге и отдарил отца шкурой тигрицы и одним из тигрят.

До нашего дома Ваське пришлось вынести длинное, тяжёлое путешествие. Почти половину пути ехали на верблюдах. От их качающейся походки бедному Ваське становилось плохо: его рвало, у него начинала идти носом кровь. Тогда отец слезал с верблюда и нёс тигрёнка на руках.

Отсюда и началась их крепкая дружба.

— Да, натерпелся Васька за дорогу,— кончил рассказывать отец.— Один раз он совсем перепугал меня: думал — вот-вот скончается. Лежит, глаза закатил, ноги дёргаются; пропал, думаю. Нет, ничего, отдышался.

— Ещё бы не отдышаться,— заметил один из охотников,— из-за него, шельмеца, на целую неделю пришлось задержаться в Рыбачьем посёлке. Ухаживали за ним, как за султаном турецким.

Мы засмеялись.

— А вы почему ещё не спите? — спохватилась мама.— Двенадцать часов. Живо по кроватям!

Уходя, мы почтительно погладили Васькин хвост, откинутый гордо на валик дивана. А мать с отцом стали обдумывать, как устроить тигрёнка на ночь. Мать тогда ещё не знала Васьки и опасалась оставлять его непривязанного. А отец говорил, что Васька ручнее котёнка и бояться его просто смешно. Ну, да в крайнем случае можно закрыть от него двери.

Так и сделали. Оставили Ваську на диване, лампу потушили и двери заперли на задвижку.

Только они ушли, Васька поднял голову. Видит — темно... пусто... тихо...

И вот этот «страшный» тигр соскочил с дивана, забегал по комнате, натыкаясь на мебель, и заорал с перепугу: «ба-а-ум... ба-а-ум... ба-а-ум...»

Отец думал — он покричит и перестанет. Но Васька не успокаивался и кричал сначала сердито, а потом всё жалобнее и жалобнее. Его пожалели. Пришли к нему. Он обрадовался, бросился к отцу и стал лизать ему ноги и мурлыкать. Ну конечно, его взяли к себе в комнату, привязали там на длинную цепочку под столиком, на котором стояла машинка, подостлали мягкий войлок, и Васька с довольным видом улёгся.

Пока мама причёсывала волосы и разговаривала с отцом, Васька лежал смирно. Но как только отец вышел, тигрёнок мигом вскочил и стал с тревогой смотреть ему вслед. Вернувшись, отец приласкал Ваську, и все спокойно заснули.

Утром мы проснулись, уселись на своих кроватях, и первые слова Наташи были:

— Тигрёнок Васька был вчера или не был? — Ей всю ночь снилось про тигрёнка, и она никак не могла разобрать, что во сне, что наяву.

— Я знаю наверное, что был,— ответила Соня, и мы пошли в столовую проверить, там ли вчерашний тигрёнок.

Приходим туда и видим — никого нет. Бросились к маме. Она показала под столик, а он сидит там и пучит на нас свои смешные глаза.

Сейчас же отвязали цепочку и с шумом, с криком повалили с тигрёнком в сад.

Там мы побегали, поиграли и познакомили Ваську со своими друзьями — собаками. Собаки росли и воспитывались вместе с нами. А игры мы всегда придумывали такие, чтобы они тоже могли принимать в них участие.

Васька держался с собаками очень вежливо, но они, видимо, сразу почуяли, что это за птица, и, поджав хвосты, убежали.

На солнце лежал старый охотничий пёс Заграй. Васька медленно подошёл и потянул к нему голову. Заграй лениво встал, покосился на Ваську и поскорее отошёл.

Тигриный запах заставлял дрожать охотничьих собак. Один только молодой дворняга Майлик не смыслил ничего в охотничьих запахах. Он перепрыгнул через Ваську, припал к земле, толкнул его лапой, вертанул хвостом и, звонко лая, затеял с ним игру.

Васька расшевелился и неуклюже поскакал за собакой.

Догоняя друг дружку, они выбежали на залитый солнцем двор. Там охотники вынимали и развешивали для просушки шкуры привезённых трофеев¹. Мама с крыльца смотрела, как распаковывали чучело тигрицы — Васьки-ной матери. Грубое, наскоро сделанное чучело обмахнули веником от соломы и положили на середине двора. И Вась-кино сердчишко не выдержало: до сих пор он спокойно следил за людьми, а тут забыл всех, забрался на спину тигрицы, прижался к ней и стал её лизать и мурлыкать: «м-гм-гм... м-гм-гм...»—таким ласковым, дрожащим голосом.

— Вот видите, сразу узнал мать,— говорили мы, стараясь отвлечь Ваську от грустных воспоминаний.

Это в самом деле было печальное зрелище: чучело убитой тигрицы и нежно прильнувший к нему тигрёнок.

Чучело поскорее унесли.

Васька заметался по двору, отыскивая мать, но потом отвлёкся едой, заигрался и забыл про неё.

Убрав комнаты и окончив всю утреннюю работу, мы сели нить чай, а Ваську, во второй раз, решили покормить позже.

Не тут-то было... Тигрёнок взобрался на диван, повёл носом и определил, что это со стола так вкусно пахнет. Он бросился на колени к кому-то из сидевших за столом, сгрёб к себе передними лапами тарелки и чашки и угрожающе над ними зарычал.

Все переглянулись и повскакали с мест. Отец замахнулся на Ваську и закричал:

— На место! Где ремень?!

Но, видно, коса наскочила на камень. Васька в ответ зарычал ещё громче. Нам, ребятам, это понравилось: молодец Васька, не боится никого, умеет за себя постоять.

Мы стали упрашивать отца, чтобы он уступил и накормил тигрёнка. Но старшие побоялись: уступишь раз — он и полезет на голову. Отец схватил Ваську и вышвырнул в окошко.

Дверь со двора была закрыта.

Васька принялся ломиться в неё, крича сердито и грозно: «баум... ба-ум... ба-а-ум...»

Он так орал и стучал, что пришлось ему уступить: его впустили.

Он влетел в комнату, вырвал из рук чашку, в которую ему разбивали сырые яйца, сунул в неё голову и с жаром всё съел. Потом ему дали молока. Он выпил, ублаготворился и разлёгся на диване. Теперь, когда он был совершенно сыт, он спокойно смотрел, как ели другие.

После этого случая мы всегда сначала кормили тигрёнка, а потом уже сами садились за стол.

Так Васька показал, что он хоть и маленький, но всё-таки не кто-нибудь, а тигр, и с его характером нужно считаться.

Прошло несколько дней. Казалось, что Васька всегда жил с нами — так все к нему привыкли.

И какой же славный характер был у него! Он никому не надоедал, не вертелся под ногами, не мешал. Целыми днями он играл в саду или хозяйственно обходил двор, конюшню и разные закоулки. А если устанет, придёт в столовую, растянется на своём диване и поспит.

Кормили Ваську очень хорошо. Все помнили, какой он злой, когда голодный. Васька в точности знал время своего кормления. Бывало, только начнут ему наливать молоко или разбивать в миску яйца, а он уж тут как тут, идёт из сада.

— Вот, Наташа, учись. Васька — и тот умеет узнавать время по часам, а ты до сих пор не можешь научиться,— дразнили мы сестрёнку.

Кроме яиц и молока на завтрак и на ужин, Васька получал тот же обед, что и все в доме.

А как занятно он ел суп с пельменями или клёцками! Повылавливает зубами из супа все клёцки и разложит их рядком около чашки; вылакает жирный суп, а потом, на закуску, ест по одной клёцке.

Во время еды Васька свирепел. Ложился на пол, клал лапы по обе стороны миски, и тут уж не подходи! Раз сестра сунулась поправить ему что-то. Васька рявкнул в миску, подавился и тяжёлым ударом когтей рассек сестре РУку.

Собаки были осторожнее нас и сами избегали подходить к тигрёнку, когда он ел. Один только Майлик, тот, что играл с ним в первое утро, отваживался соваться к нему в чашку, и тигрёнок, правда с ворчаньем, позволял ему это.

Только во время еды да вот разве когда его хлопали по животу или трогали за хвост Васька разъярялся и кусал всех без разбору. Живот свой и хвост он считал неприкосновенными.

Однажды нас окликнул кто-то со двора. Мы все повы-совывались в окошко. Васька тоже положил передние лапы на подоконник и смотрел. В суматохе Соня наступила ему на хвост. Васька сердито обернулся и цапнул её за ногу. Показалась кровь. Соня испугалась. А Васька, только она освободила его драгоценный хвост, сейчас же перестал сердиться и даже принялся зализывать Сонину ногу, как будто извинялся.

Выдумали, что тигры звереют, как только почуют кровь. Посмотрели бы на нашего Ваську: и не подумал даже озвереть, а лизать стал, потому что сам понял, что хватать зубами чужие ноги — это не по-товарищески.

Как-то, проходя по террасе, Васька увидел веник. Он подкрался к нему, изловчился — и хвать в зубы! И, мотая и трепля веник, галопом умчался в сад. А когда вернулся, у него в зубах остались от веника всего два-три жалких прутика.

Мы посмеялись над ним, пошутили и забыли об этом. Но потом, дня через два, он разорвал ещё один веник, и ещё, и ещё... Мы убедились, что у него это вроде привычки. Он никак не мог пройти мимо веника равнодушно: увидит — и моментально в зубы и рвёт. Нам даже показалось, что у него при этом бывало какое-то особенно злое выражение, как будто он за что-то мстил веникам.

Оказалось, что это и в самом деле было так.

Когда Ваську везли в степи, отец остановился с ним передохнуть у одного своего приятеля-охотника. У этого охотника была очень строгая жена, и она колотила Ваську веником за то, что он оставлял грязные следы на её половиках. Вот здесь-то и зародилась у Васьки ненависть ко всем на свете веникам.

Отсюда же он унёс воспоминание о двух других, тоже очень интересных вещах: о юбке и сапогах. Когда сердитая хозяйка (человек в юбке) гналась за ним с веником, он, спасаясь от неё, убегал к людям другого сорта, одетым в сапоги,— к отцу и к хозяину. Тут уж его в обиду не давали, и он навсегда сохранил нежную привязанность к сапогам. А юбки, наоборот, выносил с трудом.

Мама давала Ваське еду и больше всех возилась с ним. Он заметно выделял её из всех женщин. Но юбок её он всё-таки терпеть не мог, и почти все они побывали в когтях и зубах тигрёнка.

Васька очень хорошо различал всякие запахи. Например, духи или цветы были тигрёнку неприятны. Понюхав невзначай цветочек в саду, Васька долго морщился и чихал. А запах колбасы он узнавал издалека и считал его, по-видимому, самым чудесным запахом на свете.

Едва зачуяв его, тигрёнок приходил в возбуждение и принимался кричать: «ба-ум! ба-а-ум! ба-а-а-ум!»

Другими словами, он кричал, как капризный, непослушный лакомка: «Где колбаса? Хочу колбасы! Отдавайте мою колбасу!»

Как-то вечером мы стали есть колбасу. Васька, только что накормленный, был в соседней комнате. Он ворвался в столовую и полез на стол.

— Ну нет, шалишь, дорогой! — сказал отец.— Ты поел— отправляйся-ка спать.— С этими словами он повалил Ваську на диван, а колбасу убрал в шкаф, повыше.

Васька не угомонился. Он положил передние лапы на стол, убедился, что колбасы там нет, и, как ужаленный, забегал по комнате, подняв морду кверху.

Наконец он догадался, влез на открытое окошко и оттуда повёл носом. Потом подбежал к шкафу и принялся прыгать на него, сердито рявкая.

— Интересно, достанет он колбасу или так и бросит, ничего не добившись?

Васька вертелся вокруг, царапал и грыз угол шкафа. И каждый раз, когда он кидался вверх, тяжело и неуклюже, как куль с отрубями, шлёпался на пол.

Наконец, совсем рассердившись, он снова полез на стол и хотел со стола перепрыгнуть на шкаф.

Тут уж мы испугались: упадёт — так ведь здорово ушибётся.

— Так и быть, дадим ему колбасы,— решили мы все.

Отец отрезал кусок колбасы:

— Лови, Васька!

Васька, всё ещё стоя на столе, широко раскрыл свою пасть. Колбаса ловко шлёпнулась в неё и мигом проглоти-лась. А Васька выпучил на нас глаза: это что же за надувательство? Куда же колбаса девалась, а?

Запомнилось мне одно скучное воскресенье. С рассвета и до самой ночи лил дождь и дул холодный ветер. Днём было темно, как в сумерки.

Мы все слонялись по комнатам и мёрзли.

— Давайте затопим печку и будем печь на углях сушёную кукурузу,— предложила Соня.

Все оживились и захлопотали: кто побежал за дровами, кто стал щепать лучинки, а мы с сестрой отправились на чердак, где у нас, под самой крышей, сушилась кукуруза.

Принесли дрова и стали растапливать печку.

Печка помещалась как раз напротив дивана, а на диване, положив голову на валик, лежал Васька.

Он внимательно следил, как вспыхнула спичка, загорелись лучинки и, потрескивая, стали разгораться дрова. Васька насторожил ушки и даже сел от удивления на диване: ай-ай-ай, какая интересная штука!

Среди оживлённых разговоров мы как-то не заметили, что он сошёл с дивана.

И вдруг раздалось громкое: «ффуууух!!!»

Глядь, а Васька засунул голову в печку да со страху как ухнет там! От этого уханья огонь сразу вспыхнул, а Васька, бедняга, так и окаменел на месте.

Хорошо, что отец не растерялся, подскочил и оттащил его за хвост.

У Васьки обгорели усы и брови, мордочка вся была в золе. Он забился в угол дивана и оглянулся на нас, такой жалкий и растерянный, что казалось, вот-вот заплачет.

Вот так обследовал печь!

... — Ребята, ребята! — смеясь, звала Юля.— Скорее бегите сюда!

Мы выбежали на крыльцо:

— Что такое?

Юля закрыла рот рукой и грозила пальцем:

— Тише! Посмотрите-ка, посмотрите... Васька-то наш старается!..

На верхней ступеньке спускавшейся в сад лестницы сидел четырёхлетний мальчик Павлик. Он всхлипывал, что-то обиженно бормотал и пихал тигрёнка рукой. А Васька не обращал на это никакого внимания. Он примостился на задних лапах, передние положил Павлику на плечи и так, придерживая, старательно его «причёсывал». Он был очень доволен своим занятием и всё время ласково урчал и приговаривал над Павликовой головой: «гм... гм... гм...»

Он лизал от затылка на лоб. Волосы стали мокрые от слюны и торчали дыбом. А Васька, наверно, думал, что это очень красиво, и глаза у него маслились от удовольствия.

— Надо его сейчас же прогнать! Не видите, что ли, Павлик обижается.

— Ишь, парикмахер какой выискался: лижет, главное, совершенно чужую голову.

— Пускай бы он лизал себе живот и лапы. А то ещё и лижет-то не по-человечески, а прямо напротив шерсти.

Соня сбегала, принесла кусок колбасы, дала Ваське понюхать и швырнула её на другой конец террасы.

Васька кинулся за колбасой, а мы захлопотали около Павлика.

Юля поливала из кружки, я тёрла ему замусоленные волосы, а Наташа держала пирожок с вареньем, чтобы угостить его за все обиды. Потом дали ему пирожок, он ел и жаловался нам на Ваську:

— Я играл, а он прилез. Положил свои руки мне вот на эту спину,— он показал на свои плечи,— и начал искать у меня в голове. И сразу наплевал мне на волосы.

Я его отпихивал: «Уходи, Васька, не хочу», а... а он только сме-е-ял-ся...

И Павлик опять всхлипнул, припомнив Васькино «причёсывание».

Мы все принялись его утешать, но он был такой уморительный: маленький, волосёнки во все стороны, личико обиженное и всё в варенье,— что мы не могли удержаться и расхохотались.

Павлик, увидев, что мы все хохочем, перестал плакать и тоже засмеялся. А потом, спустя несколько месяцев, Павлик даже полюбил Васькины причёски. И нередко можно было видеть такую же картину, только теперь уж Павлик не плакал, а весело напевал или разговаривал с Васькой, и у обоих были довольные, сияющие физиономии.

Пробовал Васька причёсывать и нас, девочек, но из этого ничего не выходило: у нас были длинные косы, всегда туго заплетённые и завязанные ленточками. И мы решительно отказывались у него причёсываться.

Был, кроме Павлика, ещё один человек, который позволял Ваське причёсывать себя. Это был отец. Часто по утрам он и тигрёнок отправлялись в сад, играли там, боролись. Васька обхватывал лапами сапог отца и так волочился за ним.

Потом отец садился на скамейку, а Васька, стоя сзади него на задних лапах, клал ему на плечи передние лапы и лизал его волосы.

Васька ни на минуту не отставал от отца, а иногда и порядочно надоедал ему. Пойдёт отец в сад читать, Васька увидит и за кустами крадётся за ним.

Отец, усевшись на низенькой скамье, погрузится в чтение. Вдруг Васька делает громадный прыжок, выбивает у него из рук книгу и, схватив её в зубы, летит в комнаты.

Какие забавные прыжки делал он по дороге!

Но Васька не только проказничал, иногда он приносил и пользу.

Был раз такой случай.

К отцу зашёл приезжий торговец и пристал, чтобы он купил у него разные вещи: походную кровать, прибор для снимания сапог, какой-то особенный мешок для путешествий по горам и ещё что-то в этом же духе.

Отец торопился докончить срочную работу и не знал, как отделаться от надоедливого посетителя. В это время в отцовский кабинет большими прыжками ворвался Васька. Он разыскивал отца по всему дому и наконец нашёл.

Торговец, увидев Ваську, побледнел и дрожащими губами спросил:

— А это кто?

— Это кошка такая — тигр,— спокойно ответил отец.

— Тогда я... До свиданья...

Торговец моментально собрал свои сокровища и исчез. Он забыл даже второпях свои калоши, а отец, смеясь, сказал Ваське:

— Вот молодец! Ловко выручил...

Васька очень скучал, когда отцу пришлось на неделю уехать в лес.

Он ходил по всем комнатам, заходил в кухню, обнюхивал всех и всё прислушивался.

На седьмой день вечером, когда Васька был привязан на ночь к своему столику, во дворе послышались голоса: это вернулся отец. Васька бросился навстречу. Цепочка натянулась, стол сдвинулся с места, и всё это с шумом застряло в дверях. Отец быстро подбежал к Ваське.

Как он обрадовался, Васька! Обнял его сапоги, лизал и мурлыкал: «ахм-ахм-ахм...»—словно смеялся с закрытыми губами.

Не помню, кто принёс нам книгу «Хижина дяди Тома», но на несколько дней мы забросили все игры, с утра уходили в сад и там читали вслух. Читали попеременно: старшая сестра, Соня, и я.

А младшие сёстры и соседские ребята рассаживались полукругом на траве и слушали раскрыв рты и затаив дыхание. Дошли до самого печального места — как дядя Том умирал, не дождавшись освобождения. И чтецы и слушатели заливались слезами.

К Юлиному плечу, сзади, с тяжёлым вздохом прильнула чья-то голова. Вдруг Наташа, сидевшая вся в слезах напротив Юли, ка-а-ак захохочет!

Я прямо обмерла: может, она с ума сошла от горя?

А она хохочет и машет рукой на Юлю.

Взглянули — это Васька положил голову на Юлино плечо, вздыхает и даже глаза закрыл, как будто ему тоже жалко дядю Тома. Пропало наше чтение — мы прямо по траве катались от хохота.

Больше месяца прошло с тех пор, как Васька сделался членом нашей семьи. Он заметно вырос, набрался силы и уверенности. Движения его были ещё по-детски неуклюжи, но иногда, особенно когда Васька подкрадывался, становились вдруг очень быстрыми и ловкими.

Шерсть на Ваське блестела и лоснилась, как бархат. Она была золотисто-красного цвета с яркими чёрными полосами. Полосы доходили до живота. Живот был свет-ло-серый, без полос.

Васька стал гладким и откормленным. Приятно было на него смотреть.

Целый день он умывался и лизал свои лапы и живот, отряхивался и прихорашивался. В такие моменты он очень напоминал кошку.

В комнатах он никогда не пачкал. Впрочем, случилось один раз, но это мы сами были виноваты: забыли вывести его вовремя, когда мы спохватились наконец, Васька, недовольный, сконфуженный, морщился и громко фыркал.

Его отвязали, и он пулей вылетел в сад.

В этот день он купался с особенным старанием.

А купался он не просто, а с фасоном.

В саду вырыли круглую яму около метра глубиной и

шириной. Маленький ручеёк почти до краёв наполнял её водой.

Приходила мама с мылом и щёткой. Отец приносил ведро или кружку, и появлялся Васька с целой свитой ребят.

Он очень любил купаться и этим совсем не походил на кошек.

Ваську поливали из кружки и намыливали зелёным мылом. Потом он лез в яму, становился в ней на задние лапы, передние протягивал отцу, и начиналось мытьё. Его тёрли щёткой и руками, обливали, полоскали, а он, торжествуя, стоял в яме и сопел от удовольствия. Когда мытьё кончалось, он выбирался на траву, отряхивался, катался и прыгал на солнышке.

Много было с ним возни и хлопот, но зато какой он вырастал красивый!

Васька нисколько не боялся людей. Напротив, он всячески старался привлечь их внимание.

Если случалось, что дома все были заняты и к тигрёнку никто ни с чем не обращался, не гладил его, не тормошил и не заговаривал с ним, Васька как будто обижался.

Иногда мы нарочно испытывали его терпение.

Возьмём, бывало, усядемся на полу в кружок и разговариваем.

Васька подходил и прислушивался. Он ожидал, что мы, как всегда, скажем ему: «A-а, Васюк пришёл!» —и погладим его.

А мы делаем вид, что совсем его не замечаем. Он послушает немножечко и начинает трогать лапой какой-нибудь кончик завязки у фартука или ленту в косе.

А мы ещё пуще разговариваем, но только между собой, как будто его совсем не существует на свете.

Тогда он садился тоже, пялил на нас свои широкие глаза, слушал и в удобных местах вставлял своё «угу».

Это означало, что ему уже невтерпёж становится одному.

Мы хохотали и говорили, нарочно не глядя на него:

— Ишь как он набивается! Только смотрите не называйте его по имени, а то он сразу догадается, что мы про него говорим, и не будет больше скучать.

Так мы изводили его часами.

Он старался вмешаться в разговор, заигрывал всячески, а потом, когда уже ничего не помогало, вдруг громко зевал, широко раскрывая огромную пасть.

А пасть у него была замечательная — красная, с ка-кой-то бахромой, и зубы, как нарочно, белые, острые и большие.

Мы забывали свой уговор, заглядывали к нему в пасть и восхищались зубами.

Васька сейчас же влезал в наш круг. Мы пробовали руками раскрыть ему рот, а он отворачивал морду и радовался: всё-таки заставил нас обратить на себя внимание.

Со всего города, из окрестных станиц и даже с гор приезжали люди поглядеть на нашего тигрёнка. Они звонили у ворот; мы бежали и откладывали палку-засов.

— У вас, говорят, ручной тигр имеется? Можно посмотреть? Мы заплатим, если нужно, за посмотрение.

Нам сначала очень хотелось, чтобы они давали нам копейки. Один раз мы набрали так два рубля — по пятаку брали с человека. Но отец сердился и не позволял нам брать деньги, а только требовал, чтобы смотрели издалека, не гладили Ваську и без разрешения ничего ему не давали.

Нам нравилось, что взрослые люди спрашивали у нас позволения.

— А сколько вас, много?.. Ну ладно, станьте вот здесь, у ворот. Мы его сейчас позовём. Только смотрите не гладьте и не давайте ему ничего, когда он придёт.

— Хорошо, мы всё будем делать, как вы велите.

Они становились, как мы показывали, и всем было очень интересно.

Потом мы шли в сад, звали Ваську, и он важно выходил к посетителям.

В первый миг они всегда шарахались в сторону, а он удивлялся и оглядывался на нас.

Мы успокаивали их:

— Ну, что же тут страшного? Он ведь совсем ручной.

— Он даже не понимает, кого вы испугались. Видите, он какой?

Мы клали ему в пасть руки, гладили по голове, за ушами и под подбородком. Поднимали его тяжёлую лапу и показывали зрителям ладонь.

— Глядите,— говорили мы,— все когти поджаты, и ничего такого нет, чтобы бояться.

Они смотрели на Ваську и не могли насмотреться. Потом он так им начинал нравиться, что они непременно хотели его погладить.

— Нет,— говорили мы,— погладить его никак нельзя, потому что нам за это достанется.

— Ну, не достанется.

— Нет, обязательно достанется.

Но они всё приставали до тех пор, пока мы не прибавляли нарочно:

— И потом, кто его знает, ведь он же всё-таки тигр... А вдруг вцепится, тогда что мы будем делать?

После этого они сразу переставали просить.

Один раз Васька гулял по саду и увидел в заборе дырку. Он просунулся между досками. Видит — улица, бегают собаки, извозчики ездят туда-сюда, в стороне ребята играют в лапту, а под забором на травке несколько человек играют в карты.

Васька оглядел всё это, втянул голову назад, фыркнул от волнения и сказал: «уф!»

Потом просунулся снова.

Но я уже говорила, что он не мог выносить, чтобы люди его не замечали. Поэтому он смотрел, смотрел да и вылез весь наружу.

Те, которые в карты играли, оглянулись и говорят:

— Вот так явление!

А Васька им в ответ: «угу».

4 Ребята и зверята

97

Они встали тогда с земли. Один говорит другому:

— Пойдём, брат Васька. А то как бы штаны наши не пострадали. Это, видно, лесничего тигра. Вишь, она вредная какая, полосатая.

Он сказал: «Пойдём, брат Васька»,— тигрёнок и подумал, что это к нему, и пошёл.

Они испугались и отбежали, а женщина одна даже завизжала от страха. Тигрёнок растерялся. Сел прямо посередине улицы в пыль и давай чесать за ухом.

В это время отец подошёл к забору. Выглянул — Васька сидит в пыли и задумчиво почёсывает за ухом, а соседи сгрудились поодаль, рассматривают его и смеются.

Отец перескочил через забор и хотел увести сейчас же тигрёнка. Тут соседи осмелели и стали просить:

— Подожди малость! Не уводи так скоро. Ишь, он какой интересный. Он кто же — кошка или иначе как определяют?

Отец рассказал им про тигров, потом заставил Ваську бороться и кувыркаться. Шлёпал в шутку его по щекам, а Васька отмахивался лапой и тоже норовил задеть отца.

Когда отец двинулся с тигрёнком домой вдоль забора, вся толпа провожала их и кричала вслед:

— Ай да Васька! Вот спасибо, что пришёл к нам!

У нас было много кур, и Васька поглядывал на них с большим интересом.

Как-то вышел погулять. Кругом во дворе стояли лужи: только что прошёл дождь. Васька пробирался осторожно, обходя лужи и отряхивая лапы, как кот.

Вдруг он заметил на солнышке наседку с малюсенькими, как ватные шарики, цыплятами. Васька прижал уши к затылку (так он делал всегда, когда подкрадывался) и припал к земле, чтобы прыгнуть к цыплятам.

Наседка почуяла опасность, заволновалась, собрала детей, распушила как можно страшнее свои перья и, вся дрожа от ужаса перед Васькой, бешено кинулась на него. Она хлопала крыльями, наскакивала на него и старалась выклевать ему глаза.

Васька перепугался, замотал головой и пустился бежать. Он уже не разбирал дороги, шлёпал прямо по лужам, только брызги летели во все стороны. А наседка — за ним; всё злее и злее налетала, клевала сзади. И только тогда, когда Васька дикими прыжками влетел на крыльцо, она повернулась, захлопала крыльями и гордо направилась к цыплятам.

Второе столкновение Васьки с курами произошло накануне праздника. В этот день все ходили голодные и озабоченные. С самого утра занимались уборкой и стряпнёй и в суматохе забыли покормить животных.

Голодны были собаки, голоден был и Васька.

Вдруг прибегает на кухню Соня:

— Мама, что собаки наделали!

— Что такое?

Оказалось, что собаки уже закусили: съели окорок, приготовленный для праздника. Они забрались в ледник и вытащили его.

Тут вспомнили, что Васька тоже ещё не накормлен, и решили поскорее накормить его. Но было уже поздно.

Васька, голодный и злой, сидел во дворе на солнышке и хмурился на роющихся кур. Трогать их он не решался: ещё не забыл, как клевала его наседка.

В это время мимо него проковылял на отмороженных ногах несчастный инвалид-петух.

Васька сделал прыжок — и петух забился в его стиснутых зубах. Мы увидели это с крыльца и хором закричали.

Из дома выбежал отец. Он схватил первую попавшуюся хворостину, стегнул Ваську и сердито крикнул:

— Брось сейчас же! Я вот тебе...

Васька свирепо зарычал, не выпуская из зубов своей жертвы. Глаза у него загорелись, он стал страшным. Отец понял, что если отступить перед ним в этот раз, то после с ним уж не сладить. Он стегнул ещё и ещё.

Васька дико рычал и прыгал, но петуха всё-таки не выпускал.

Тогда отец схватил его за задние лапы, приподнял вместе с петухом в зубах и трахнул головой о плетень.

Правда, это было очень жестоко, но зато бунтовщик сразу смирился. Выпустил из зубов задушенного петуха и сидел оглушённый и как-то сразу обмякший.

Мама поскорее накормила его, и он, обиженный, убрался в сад.

Долго не мог он простить этого отцу, избегал подходить к нему, не ласкался и вообще с ним «не разговаривал ».

А кур он больше никогда не трогал. Правда, случалось, что он неожиданно набрасывался на них из-за кустов. Но это была только игра: зубы его в этом не участвовали. Игра кончалась тем, что куры с отчаянным кудахтаньем разлетались, а Васька, напуганный собственной проделкой, удирал в другую сторону.

Мы, все четыре сестры, так ловко ухитрились родиться, что наши дни рождения приходились один за другим.

В дни рождения ведь всё-таки полагается испечь пирог, позвать гостей — и чтобы целый вечер был шум. Ну, и подарок какой-нибудь тоже надо. Один раз — это ещё ничего. А вот когда нужно четыре раза подряд печь пирог и четыре вечера устраивать шум, тогда это уж чересчур. Мама от этого уставала и сердилась. Вот мы и решили: соединить все наши дни рождения в один день, но зато уж чтобы в этот день и пирог, и гости, и шум — всё было как следует.

Накануне этого торжественного дня мы деятельно помогали маме. Подметали двор и сад, мыли полы, взяли на себя самую трудную часть стряпни: заботу о нашем сладком пироге. Мы так сильно беспокоились о нём, что всё время пробовали начинку. Когда её осталось почти половина, мама сказала:

— Ну хорошо! Будет уже помогать! Теперь я сама как-нибудь справлюсь.

И она велела нам ложиться спать.

А ещё позднее, когда мы крепко заснули, она тихо зашла в комнату и каждой под подушку положила подарок. Потом и она заснула.

Утром мы все, как только открыли глаза, сейчас же полезли под подушки. И каждая из нас нашла именно тот подарок, какой ей больше всего хотелось. Соня — толстую книгу про всех животных, Брэма, я — кукольный театр, Юля — ящик с красками для рисования, а Наташа— игру «Скотный двор».

Мы разложили подарки, стали рассматривать их и восхищаться. Мама тоже радовалась вместе с нами. Она пришла на минутку, чтобы позвать нас завтракать, да так и осталась у нас. И про завтрак мы все забыли.

А в это время к нам пришёл гость. Двери с террасы у нас были открыты, и никто не слыхал, как он вошёл в столовую. Это был сослуживец отца. Он подошёл к накрытому столу, полюбовался на наш пирог и прочёл румяную надпись из теста: «С днём рождения, детки».

«Ах, вон как! У них сегодня праздник»,— сказал он сам себе и стал расхаживать по комнате, напевая песенку.

Гость был маленький, щупленький человечек — ростом не больше десятилетнего мальчика. Но, несмотря на это, держал он себя так важно, даже величественно, что к нему нельзя было подступиться.

С детьми он здоровался только двумя пальцами и при этом страшно задирал кверху очки. Мы его не любили и тихонько подсмеивались над ним.

Разгуливая по комнате, он достал из кармана носовой платок и разгладил им свои усы. От платка распространился запах крепких духов.

Вдруг кто-то, совсем близко от него, с отвращением сказал: «Ф-фу!»

Он оглянулся: «Батюшки, кто это?!»

А это был Васька. Он потянул носом воздух и чихнул от крепкого запаха духов. Потом сел на диване, где он только что спал врастяжку, и понюхал ещё раз — фу, как нехорошо! У него даже морда скривилась. Язык сам собой высунулся, а вокруг носа сделались морщинки.

Бедный гость совсем растерялся. Как хотите, а это же не шутка: сидит в двух шагах не птичка какая-нибудь, даже не собака, а настоящий тигр и строит тебе этакие вот гримасы!

Васька снова чихнул и замотал головой. Дикому зверю никогда не понять, зачем это люди так резко пахнут. Звери, наоборот, стараются пахнуть как можно меньше, чтобы их не учуяли враги.

Гость лихорадочно придумывал, как бы ему удрать по-добру-поздорову. Он с тоской поглядывал на дверь, но не решался даже пальцем шевельнуть.

А Васька тем временем начал догадываться: должно быть, этот «мальчик» хочет с ним поиграть. Он слез с дивана, подошёл и гмыкнул, как будто спросил: «Ну хорошо. А как будем играть-то?»

Гость вздрогнул. Васька попятился. Его тоже начало разбирать сомнение: человечек вёл себя очень странно, резко пахнул, вздрагивал, не заговаривал с Васькой, как все остальные. Загадочное поведение!..

Тигрёнок забрал назад одну лапу, другую. Попятился к двери и стал на пороге.

— Ко-о-ше-чка, ми-лая! — заикаясь, пролепетал гость.— Уйди, милая, уйди!

И он махнул носовым платком. Васька снова яростно чихнул.

Гость шарахнулся за стол.

Ну, наконец-то «мальчик» перестал топорщиться и заиграл. Тигрёнок весело запрыгал вслед за ним. Гость взвился на диван, Васька — за ним. Гость прыгнул с дивана на стол и присел над нашим пирогом, среди посуды. На минуту Васька потерял его из виду.

Вот тебе раз! Так славно было разыгрались, и вдруг этот «мальчик» исчез куда-то.

Васька поднялся на задние лапы, положил передние на край стола и заглянул. Ах, вот он где! Сидит на столе и ждёт Ваську.

Тут тигрёнок от радости принялся выделывать такие замысловатые прыжки, что у бедняги гостя зашевелились волосы на голове. Он потерял всю свою важность и отчаянно, как утопающий, завопил:

— Ка-ра-уул! Помогите!.. Спасите!

Время от времени Васька останавливался, опять поднимался и заглядывал на стол. Гость, видя так близко от своих ляжек его морду и горящие оживлением весёлые глаза, только отмахивался душистым платочком и в полном изнеможении стонал:

— Спаси-те!.. Помоги-ите!..

Мы услыхали эти стоны и, страшно перепуганные, кинулись на помощь. Гурьбой влетели в столовую — и остолбенели: на праздничном столе, прямо над нашим сладким пирогом, скорчился зелёный от страха гость. Он в ужасе таращил глаза на пол, как будто оттуда на него надвигался разъярившийся мамонт. А там всего-навсего сидел Васька и топорщил от смеха усы.

Мы дружно захохотали. Гость тоже скривил улыбку, но всё ещё не слезал со стола и беспокойно озирался на Ваську.

Тут вошёл отец. Он снял гостя на пол, оправил на нём костюм и стал извиняться за Васькину выходку. Он даже сердито пихнул тигрёнка ногой, а нам приказал очень строго:

— Перестаньте сейчас же! Смеяться здесь нечего! Уберите немедленно эту гадину.

Мы взяли «эту гадину» за передние лапы, уволокли в сад и там уже насмеялись вволю.

...Всю весну, лето и осень мы холили и пестовали Ваську. А когда листья на деревьях облетели и сад опустел, заметили, что Васька стал большим.

Детские свои забавы он постепенно менял на другие: слежку, борьбу, прыжки.

Замашки настоящего тигра у него проглядывали и раньше: он очень любил подкрадываться, подкарауливать разных животных и птицу. С возрастом эти замашки становились всё резче и заметнее.

После неудачного нападения на наседку, и в особенности после того, как ему влетело за петуха, Васька никогда больше не трогал кур. Но должно быть, ощущение перьев и петушиного тела во рту ему очень понравилось.

И вот он придумал новую забаву.

Когда в нашей детской комнате никого не было, он тихонько пробирался туда и играл.

Особенно любил он стащить с кровати подушку, выкусить у неё угол и потом ударить по ней лапой: перья облаком взлетали во все стороны, и тогда можно было с силой зажать подушку в зубах и рычать.

Получалось полное впечатление охоты на дикую птицу.

Мы сбегались на рыканье и заставали Ваську на месте преступления: подушка на полу, Васька на ней, морда у него зверская и вся в пуху.

— Зубы у тебя чешутся, что ли? — ворчали мы, то и дело спасая от него разные вещи.— Ведь ни за что не пройдёт спокойно: всё ему нужно таскать в зубах и рвать!

И. мы придумали выход.

Подарили Ваське игрушку — истоптанный маленький валенок. Мы возили валенок на верёвке, а тигрёнок ловил его, как кошка мышку. Поиграв, мы оставляли валенок в Васькиных зубах, и он служил затычкой Васькиной пасти. С ним в зубах Васька не портил других вещей.

С валенком в зубах он важно отправлялся на конюшню. Васька очень любил следить за лошадью, и днём, когда лошадь выпускали в специально огороженную часть сада, он, затаившись где-нибудь в кустах, часами просиживал около неё.

Любимая наша с ним игра была такая.

Мы размещали своих кукол в игрушечных тележках и ехали, пробираясь в зарослях сирени, к небольшой полянке. Там «жили» эти куклы.

Соня, Юля и Наташа по узким тропинкам везли тележки. Я ехала сбоку верхом на палочке. Это был мой любимый конь, у него было отличное имя — Вихрь.

По дороге велись разговоры о том, что в «этой местности на мирных жителей часто нападают дикие звери».

А в кустах уже сверкали Васькины глазищи. Он, как кошка, следил за тележками, готовый прыгнуть в любую минуту.

Вот уяс скоро полянка. Оставалось проехать самую заросшую, опасную тропинку. Поворот. Тележки скрываются за углом: одна... другая...

Тут на караван бурей обрушивался тигр. Под отчаянные крики «мирных жителей» он хватал куклу и уносился с ней в чащу сада. Тогда и сад был уже не сад, а «джунгли».

Мы лихорадочно вооружались «карабинами» (карабинами были палки с картофелинами на концах) и отправлялись спасать утащенную «женщину». Частенько случалось, что после сражения, когда Васька отступал под градом пуль — картофелин, бедная «женщина» оставалась с растерзанным животом и без парика. Парик вместе со шляпкой застревал в Васькиных зубах.

Появилась у Васьки и ещё забава: он пристрастился прыгать на деревья.

Напротив дома росло старое, развесистое дерево. На него повесили обрывок войлока и любовались, как ловко Васька его доставал. Войлок висел довольно высоко, раза в полтора выше человеческого роста. Васька припадал к земле, прицеливался и кидался вверх.

Миг — и Васька, вцепившись зубами и лапами в войлок, качался высоко над землёй.

Васька, вцепившись в войлок, качался высоко над землёй.

Какая упругость и сила была в его гибком кошачьем теле, когда он раскачивался так на ветках!

Накачавшись, он прыгал на землю; бесшумно ступая, обходил несколько раз вокруг дерева и снова прицеливался к войлоку. Глаза у него разгорались, усы топорщились, а хвост беспрестанно хлестал по гладким бокам.

Диван, если Васька растягивался во всю свою длину, теперь становился для него уже мал.

Мы по-прежнему беззаботно играли со своим другом, но старшим всё чаще и чаще приходило в голову, что жизнь Васьки скоро должна измениться.

Однажды, сидя в гостях у начальника города, одна трусливая, слабонервная женщина разахалась и разохалась насчёт нашего Васьки:

— Ах, как это можно, помилуйте! В городе, совершенно на свободе, ходит тигр. Ах, ах, мне страшно подумать! Ведь от него всего можно ожидать... Зачем же так рисковать? Зачем наживать себе лишние неприятности?

После таких разговоров начальник города вызвал отца и объявил, что ему не разрешается больше держать Ваську на свободе и он должен посадить его в клетку; а пока клетка не будет готова, привязать на цепь.

Пришлось исполнить всё, что было приказано.

Первое время Васька никак не мог примириться с неволей и оскорблённо кричал басом: «а-ам, ахм! баум, баум...»

Морда у него была такая расстроенная, что хотя и было условлено, что его отпускать не будут, но мы потихоньку от взрослых (а взрослые потихоньку от нас) отвязывали его.

И тогда Васька по-прежнему бегал по саду, лежал на диване, прыгал на дерево за своим войлоком и вообще старался всячески поразмять застоявшиеся мускулы.

Проходили дни за днями, а клетки всё не было.

Заказать большую, надёжную клетку у нас не хватало денег, а заказать плохую и тесную не имело смысла: всё равно мы стали бы выпускать из неё Ваську.

Отец ждал новых неприятностей от начальника города и ходил хмурый и сердитый. А тут, как нарочно, выискался один торговец: «Продайте да продайте... Я буду его хорошо кормить, выстрою огромную, просторную клетку. Ему будет у меня прекрасно».

Отец и мать долго крепились: очень уж им не хотелось расставаться с Васькой. Но тигр стоил очень дорого, потом недовольство соседей, которые начали придираться к Ваське, и ещё многое другое заставило их поколебаться.

И, как назло, Васька опять наскандалил.

Как-то часов в двенадцать дня отец услышал страшный вопль. Он выскочил во двор. У крыльца металась мама. Она кричала и показывала рукой на плетень.

Там возле плетня лежал маленький дикий козёл. Он кричал буквально как ребёнок, а на нём, подпустив ему под рёбра когти и закатив от умиления глаза, сидел негодный Васька.

Когда к нему подбежали, он соскочил с козлика и бросился удирать. Хорошо, что после памятной порки за петуха Васька боялся отца. Но всё-таки, убегая, он цапнул его за сапог.

После этого нам строго-настрого запретили спускать Ваську с цепи: он целыми днями сидел теперь на привязи.

Прошло дней десять, и Васька опять учинил разбой. На этот раз он как-то сам отвязался и схватил жеребёнка. Правда, и в этом случае его сейчас же поймали, но Васька цапнул кого-то, и уже по-настоящему. Тогда старшие окончательно решили, что придётся с ним расстаться.

Они позвали торговца (поставщика зоологических садов) и, взяв с него слово, что он будет хорошо обращаться с Васькой и не отвезёт его в зверинец, согласились Ваську продать.

Мы сначала не поверили, что Ваську скоро увезут. А потом подняли такой крик, что родители прогнали нас в сад. Тут же в сад явился к нам и хитрый торговец. Он стал угощать нас конфетами, приглашал нас в свой зоологический сад и говорил, что очень-очень любит зверей.

Кроме того, он просил, чтобы мы рассказали ему про все Васькины привычки и научили его, как надо обращаться с тигрёнком.

Мы сначала не желали даже разговаривать с ним, но понемногу стали его учить, как кормить, как купать и как ухаживать за Васькой. И всё время мы подозрительно к нему приглядывались и брали с него бесконечное число клятв, что он будет его любить.

— Да, впрочем, очень ему нужна ваша любовь,— невежливо прибавляли мы тут же и уходили, чтобы погоревать на просторе.

И вот наступил грустный день.

Осенним вечером, когда над голым садом без конца кричали стаи галок, во двор со скрипом въехала телега. На телеге была железная клетка.

Отец подшучивал над матерью, но у него у самого дрожали руки, когда он отвязывал Ваську. Васька, испуганно прижимаясь к его ногам, вошёл с ним в клетку по доске. А когда отец вышел и Васька остался один, он закричал и стал биться. Потом, жалобно мурлыча, просунул лапы между железными прутьями и протянул их к отцу. Все домашние стояли вокруг молча, потрясённые Васьки-ным отчаянием.

Весть о том, что Ваську увозят, дошла до нас. Побросав все игрушки, мы вылетели во двор, остановили тронувшуюся было телегу и прижались лицами к прутьям клетки.

— Васька! Милый Васька! — твердили мы дрожащими голосами, а Васька из клетки мурлыкал и повторял: «уффф, уфф...»

У матери на глазах были слёзы. А мы, как только телега двинулась, схватили свои пальтишки и гурьбой, держась за прутья клетки, отправились провожать Ваську на его новую квартиру. Там мы возились до позднего вечера, помогая устраивать огромную новую Васькину клетку.

Потом устроили ему мягкую постель из сена, погладили его на прощанье и сказали:

— Завтра мы опять придём к тебе, Васька.

Мы уходили, а в клетке, в первый раз оставаясь без нас, тоскливо ревел и метался тигрёнок.

На другой день с утра мы помчались к Ваське. Разбудили сторожа, ночевавшего в саду около зверей, и потребовали, чтобы нас впустили.

— Мы пришли не для того, чтобы смотреть ваших зверей,— твердили мы не пропускавшему нас сторожу,— а просто мы пришли к Ваське. Понимаете? К нашему тигру... Он наш, мы имеем право.

Мы насильно пролезли мимо ошалевшего перед таким напором сторожа и так прытко пустились по дорожке, что он только махнул рукой.

Нам казалось, что за одну эту ночь без нас с Васькой непременно что-нибудь случилось. Вот в конце аллеи показалась клетка. Живой и здоровый тигрёнок пристально глядел на дорожку. Он услыхал нас, когда мы спорили у ворот, и вскочил, чтобы бежать навстречу.

Соня подбежала к нему самая первая и крикнула:

— Как поживаешь, Васютка?

Васька сморщил в улыбку усы и ответил: «уфф, уфф...» Он протянул сквозь решётку лапу, и мы все по очереди её потрясли.

Пол в Васькиной клетке мы вымыли и насухо вытерли тряпками, солому аккуратно перетрясли, а насчёт миски сказали, чтобы мыли её получше и несколько раз в день, а то Васька брезгливый, он не станет лакать из нечистой посуды. И всё, что ему потом приносили поесть, мы очень внимательно проверяли. Дома мы подробно рассказали о том, как живётся тигрёнку, и в первый же свободный день отец с матерью пошли к нему вместе с нами.

То-то радость была у Васьки! Отец сейчас же открыл клетку и отпустил Ваську бегать по огромному саду. Васька прыгал, валялся на траве, а главное, тёрся об ноги отца, лизал ему руки, обнимал его и буквально не сводил с него глаз. И всё время у него под усами как будто шевелилась улыбка, так похоже на короткий смешок было его мурлыканье: «мм-мм, ахм-ммхм...»

Но вот все наигрались и нагостились, и наступило время уходить. Васька спокойно и доверчиво пошёл за отцом в клетку. Отец быстро выскользнул из неё, и дверь захлопнулась. Васька примирился даже и с этим. Он продолжал мурлыкать, несмотря на то что его запирали в клетку, и тёрся головой о её прутья. Но всё это только до тех пор, пока мы не начали двигаться к выходу и не исчезли в калитке.

Тогда Васька бешено кинулся на стенки и отчаянно закричал нам вслед, и это было очень грустно слышать...

Новый Васькин хозяин старался по мере сил окружить тигра таким же вниманием, каким он был окружён у нас, но он не любил животных, а смотрел на них только как на доходное дело. Притом же он очень боялся Васьки.

На счастье, казах Исмаил, который жил прежде у нас и всегда любил и баловал Ваську, согласился перейти к Васькиному новому хозяину специально для того, чтобы ухаживать за тигрёнком. Это очень облегчило Васькину участь.

С Исмаилом Васька стал меньше скучать по дому, и вообще жилось ему хорошо. Кормили его прямо как на убой.

Понемногу все привыкли, что Васька живёт не дома, а за несколько кварталов. Начались занятия в щколе, и мы приходили к Ваське теперь уже только по воскресеньям. Каждый раз, когда мы видели Ваську, нам бросалось в глаза, как быстро он вырастал. В течение какого-нибудь месяца он стал огромным, могучим тигром.

Однажды к отцу прибежал хозяин Васьки. Он был страшно расстроен и долго не мог рассказать, что случилось. Из его отрывочных восклицаний отец понял, что с Васькой что-то неладно. Он схватил шапку и бросился на помощь.

Прибежав к клетке, он увидел, что она открыта настежь и никого в ней нет. В это время к нему подошёл Исмаил и сказал, что Васька лежит в комнате.

Хозяин Васьки, услыхав это, помчался за ветеринаром, а отец пошёл к Ваське.

Он лежал, растянувшись на полу во весь свой огромный рост, и тяжело дышал. Он был без ошейника. Отец нагнулся над ним, погладил его и позвал. Но Васька не ответил: он был в агонии. Помочь ему нельзя было уже ничем.

Прошло несколько минут. Васька глубоко вздохнул, и его не стало.

Отец, очень расстроенный, стал расспрашивать Исмаила, как всё это случилось:

— Не ударил ли его кто-нибудь? Или, может, отравили какой-нибудь гадостью?

— Нет-нет, это ведь с ним давно уже началось. Последнее время он стал какой-то скучный, сонный. Не хотел бегать, не хотел играть, а всё старался поскорее лечь. Сегодня утром, когда я зашёл к нему в клетку, он не поднял головы. Я старался расшевелить его, но услыхал, что он очень тяжело дышит. Тогда я послал хозяина за вами, а сам перенёс его кое-как сюда, в комнату. Думал — может, здесь он хоть немножко оживится. Эх, бедняга Васюн!

Отец вместе с ветеринаром сделали вскрытие, и оказалось, что Васька умер... от ожирения сердца.

Его погубило то, что его стали кормить мясом и давали всё больше жирное мясо и воду, а прежде Васька ел суп, молоко, яйца и мяса ему давали гораздо меньше. И ещё оказалось, что ему очень мало давали бегать.

Вернувшись домой, отец не знал, как сказать нам о Васькиной смерти. Горько оплакивали мы нашего любимца и дали обещание, что никогда мы о нём не забудем и расскажем про него всем детям. Это обещание слышала опустевшая Васькина клетка да подвернувшийся Васькин хозяин. Впрочем, он услышал и ещё кое-что о «некоторых личностях, которые ничего не смыслят в обращении со зверями, а тоже туда же лезут».

— Подождите, ребята,— сказала Соня, заглянув в грустные и сердитые глаза лисёнка.— Чем надоедать ему своими разговорами, покормили бы его лучше.

Лисёнок сидел, отвернувшись, в углу за кроватью; его блестящие глазёнки сверкали, как будто на них навёртывались слёзы.

Он был совсем крошечный и, казалось, весь состоял из пушистого хвостика да пары остреньких, торчащих на макушке ушей.

Несколько часов назад лесной объездчик Федот Иванович подъехал к крыльцу кордона и позвал нас. Когда мы все прибежали, он вынул из сумки маленький дрожащий комочек. Нам показалось, что это был серый котёнок.

— Возьми его, Сонюшка,— сказал Федот Иванович,— отнеси в комнату и погляди, чтобы его не испугали: видишь, он дрожит.

Соня понесла лисёнка в комнату. Когда его поставили на пол, он, быстро перебирая лапками, убежал в угол, за кровать, и забился там как можно подальше.

А мы, видя, что он боится, сели полукругом на полу и начали шёпотом разговаривать.

— Ка-а-кой красивый! — прошептала Наташа, заглянув за кровать.

Она попробовала даже его погладить, но, как только протянула руку, лисёнок затоптался на месте, завертелся и, выгнув угрожающе спину, разразился потешным отрывистым лаем: «ках, ках, ках!» Он как будто кашлял, и в горле у него что-то клокотало: «н-нгрррр...»

— А что лисицы едят? — спросила Наташа, заложив руки за спину.— Наверно, петухов, я так думаю?

— Н-нда,— солидно ответила Соня.— Но мы не можем зарезать для него цыплёнка. Ты сама же поднимешь вой, если зарезать твою Хохлатку или Бесхвостика. И потом, он совсем ещё маленький и должен пить молоко. Сбегай-ка в чулан и налей в блюдечко молока.

Наташа заскакала на одной ножке к чулану, а Соня взяла лисёнка на руки и уселась с ним на полу.

— Лиска, лисонька, славненький, хорошенький ты мой...— приговаривала она.

А лисёнок топорщился и отталкивался от неё ногами.

Соня уложила его на колени и осторожно поглаживала у него за ушками. Это, видно, понравилось, и лисёнок перестал топорщиться и ёрзать во все стороны.

Он исподлобья взглянул Соне в лицо, вгляделся как следует и, доверившись, прижался к ней пушистой головкой.

Когда Наташа вернулась, он и не подумал убежать от неё в свой угол, а только крепче забился под Сонин локоть.

Блюдечко с молоком поставили на пол, и Соня придвинула к нему мордочку лисёнка. Он потянул носом, соскочил с колен и завертелся вокруг блюдца, смешно крича: «ках, ках, ках!.. н-гррр...»

Потом стал над блюдечком, выгнул спину и загородил его от всех. Он с тревогой озирался на нас, как будто опасался, что мы можем вылакать у него молоко.

— Давай-ка отойдём в сторону,— предложила я,— а то он волнуется и не ест.

Все спрятались — кто на кровать, кто на печку. Около лисёнка осталась одна Соня.

Лисёнок ещё раз подозрительно покосился на неё и начал лакать из блюдечка. Язык у него был длинненький и острый, с каким-то замысловатым крючком на кончике. Лакал он аккуратно, как кошка, и торопливо, как щенок.

Он, верно, порядочно проголодался, потому что теперь вся его рожица выражала блаженство, под усами зашевелилась улыбка, глаза сладко сощурились, а маленькие передние лапки в тёмных чулках дрожали от жадности.

Он был ростом с маленькую кошку. Ноги были довольно сильные, но туловище маленькое, щупленькое, поджарое и очень лёгкое. Шея тоже тонкая-тонкая и только благодаря пушистой шерсти казалась довольно круг-

лой. Голова большая, с острым носом и торчащими вверх ушами. Весёлые, круглые, как пуговки, глазёнки и подвижный кончик носа, чёрный и мокрый. Шкурка серовато-жёлтая с чуть тёмными подпалинами (тёмные лапки и кончики ушей); щёки, шейка и живот были белые.

Окончив есть, лисёнок вынул из блюдечка кусок хлеба, облизал с него молоко, взял его в зубы и трусцой побежал к печурке, держа хвост на отлёте.

Он положил кусок на пол и внимательно обнюхал насыпанный возле печурки песок для чистки ножей. Песок ему не понравился; он забрал свой кусок и стал озабоченно путешествовать по всем закоулкам.

Мы свесили головы и с интересом следили за лисёнком. Обойдя все углы, он возвратился обратно к печурке и, с коркой в зубах, передними лапками стал быстро-быстро разрывать песок. Вырыв ямку, он положил в неё корку и аккуратно примял её носом. И потом носом же принялся сгребать весь песок и старательно его утрамбовывать, пока не засыпал своё сокровище.

Сделав это, он вдруг повернулся и нагадил сверху на то место, где он зарыл еду.

— Ну, уж так нельзя! — громко сказала Соня.

Лисёнок вздрогнул от неожиданности, оглянулся, завертел хвостом и что-то залопотал. Он, верно, хотел объяснить, что у них, у лисиц, это так же принято делать, как у людей... ну, скажем, запирать еду в шкаф.

Мы хоть и не совсем поняли его объяснение, но всё-таки сказали:

— Ага! Ну ладно.

В это время послышались мамины шаги. Мы наскоро убрали за лисёнком, и она не узнала, что он уже успел провиниться.

К ужину лисёнок обнюхал и изучил все предметы, находившиеся в комнатах, и выспался на подстилке в своём уголке.

Пока он спал, Наташа сидела на сундуке у двери и с кнутиком в руке охраняла его покой. А теперь она держала лисёнка на коленях, вылавливала из тарелки кусочки вареного мяса и угощала его.

— Пусти-ка его на пол,— сказал отец, заметив её проделки.— Авось он и без тебя с голоду не подохнет. Ешь сама как следует!

За чаем мама достала из сахарницы кусок сахару и протянула его лисёнку. Лисёнок совсем повеселел. Он разгрыз сахар на много маленьких кусочков и потом не торопясь брал по одному кусочку и с наслаждением ел.

— Как его будут звать, дядя Федот? — спросили мы, окружив своего любимца-объездчика.— Вы привезли его — значит, вам и называть.

— Это вещь серьёзная,— шутливо отозвался Федот Иванович.— Его ведь не просто надо назвать, а как-нибудь позабористей. Вот что: у знакомого есть одна собака, остренькая такая, беленькая, и зовут её Джип. Знаете что? Давайте и нашего франта назовём Джип, а?

— Ну-уу... зачем Джип? Что это ещё за Джип? — запротестовала Наташа.— Лучше пускай он будет Франт, ладно?

— Франт... Франтик... Гм-м, а ведь и в самом деле подходяще,— согласились остальные.— Ну хорошо, быть ему Франтом.

А Франт тем временем, обходя комнату, вдруг сделал интересное открытие: под лавкой около печки он наткнулся на корзинку с яйцами. Он поднялся на задние лапки и заглянул в корзину. Ого, сколько их там! Его немного озадачило: что может он, маленький лисёнок, сделать с такой массой яиц? Но потом он, должно быть, решил потрудиться, насколько хватит его слабых сил.

Не теряя даром времени, он достал из корзины яйцо и унёс его в другую комнату. Прыгнул там на низенькую кровать, разрыл лапками одеяло, затолкал яйцо под подушку, примял её и отправился за другим яйцом.

С этим он долго суетился по комнате, пока, наконец, не остановился на войлочной туфле. Обнюхав её, он аккуратно засунул яйцо подальше, в самый носок, и побежал за следующим.

Тут Федот Иванович оглянулся и увидел у него в зубах яйцо.

— Эге, Франтик, уж больно ты поворотливый!— воскликнул он и переставил корзину повыше, на скамью.

Пойманный врасплох, Франтик попробовал было укрыться за сундук. Но, когда туда заглянула Соня, он решил, что всё равно яйцо спрятать не удастся, прокусил в скорлупе дырочку, выпил его и облизал язычком губы.

Правда, и без этого он был вполне сыт, но не бросать же яйцо зря?

Франт совсем перестал дичиться, и мордочка у него стала весёлая и необыкновенно забавная. Глазёнки задорно блестели, а от сытного ужина брюшко надулось, как резиновый мяч.

Он свернулся клубочком на Сониных коленях и внимательно следил за бабочками и жучками, кружившимися около лампы.

Поздно вечером, перед тем как идти спать, Франтика устроили на ночь в маленьком пустом чуланчике.

Приготовляя постели, мама нашла у Наташи под подушкой спрятанное Франтом яйцо.

— Ай да Наташа! — рассмеялась она.— Посмотрите-ка,. яичко снесла.

Все засмеялись, а Наташа сконфузилась, начала оправдываться и заплакала. Тогда её перестали поддразнивать и сказали, что это сделал Франтик.

— Ну, вот видишь, мама,— с упрёком сказала она,— а ты на меня...

Всех так рассмешил этот случай, что на Франтика забыли рассердиться. Но зато, когда отцу пришлось ночью надеть свои войлочные туфли, он очень на него рассердился: яйцо раздавилось и вымазало ногу и всю туфлю, и отец в сердцах обругал Франтика безобразным творением.

...Первое время Франт жил в комнатах. Когда все уходили в сад или во двор — а это случалось очень часто,— лисёнку становилось скучно, и он робко пытался выйти на крыльцо.

С людьми он уже вполне освоился, и его смущали только собаки и козлёнок, которые частенько заглядывали в открытые двери комнат.

Как-то утром Франтик всё-таки пробрался на террасу и свернулся калачиком на полу, на ярком солнечном пятне.

Вдруг по ступенькам загремели копыта, и на веранду взбежал балованный козлёнок Степан.

Франт в ужасе вскочил и собирался удрать в комнату, но Стёпка загородил ему дорогу. Что тут делать? У Франтика все поджилки затряслись от страха.

Он плотно прилёг брюхом к полу и не сводил пристального взгляда с козлёнка. Степан тоже оглядел Франта, фыркнул и вдруг ринулся на него, нагнув рожки.

Хоть и не очень опасный зверь — шестинедельный козлёнок, но Франт перепугался отчаянно. Выбрав момент, он, как мышонок, шмыгнул мимо Стёпки в комнату и забился под кровать.

Степан запрыгал вслед за Франтом и сунул голову под свесившийся край покрывала.

Нет, уж тут, под кроватью-то, Франт чувствовал себя дома, в своей собственной норе. Это не то что на террасе! Он высунулся из-под покрывала и пронзительно затявкал: «ках! ках! ках!.. н-ннггррр...»

Степан опешил и попятился. Как только он сделал шаг назад, Франтик осмелел и двинулся на него, не переставая кричать. Он поднял к нему мордочку и сердито прижал уши к затылку. Теперь уже забияка Степан очутился в критическом положении.

В это время мы услыхали лай Франта и прибежали на помощь. Стёпка сообразил, что совсем это не козлячье дело — травить лисят, вскочил на окошко, шаловливо кивнул головой вбежавшей Соне и выпрыгнул в сад.

А Франтик, ласково виляя хвостиком, побежал к нам.

— Бедняга, испугался как! Посмотрите, как у него сердце бьётся...

Франта погладили и дали ему в утешение кусок сахару.

После этого случая он долго не решался высунуть нос из комнаты и смотрел на нас из окошка.

Как только мы начинали играть в лапту, Франт усаживался на своём подоконнике и внимательно следил за всеми, сидя по-кошачьи, грациозно забросив пушистый хвост вокруг передних лапок.

Франтик всё больше и больше привязывался к своим хозяевам и становился совсем ручным. Ел он решительно всё: молоко, хлеб, яйца, сахар, варёные овощи, фрукты, варенье и траву.

У него был странный вкус: так, например, отведав варенья, он выкапывал откуда-нибудь из своих запасов кусок варёной требухи и с удовольствием закусывал ею.

Ел он помалу, но часто. Остатки еды никогда не бросал, а закапывал где-нибудь и припечатывал таким образом, как он это сделал первый раз с коркой хлеба.

Нельзя сказать, чтобы эта привычка доставляла нам большое удовольствие: в самых неподходящих местах находились куски припрятанного мяса, косточки, огрызки сахара, и в комнате, где жил Франт, несмотря на открытые днём и ночью окна, установился какой-то острый особый запах лисицы. Собаки, заходя в комнаты, подозрительно вертели носами и делали стойку на Франта. А Франт с громким кашлем-лаем спасался куда-нибудь повыше.

Потом собаки привыкли к Франту и перестали его обижать. Но никогда они с ним сильно не сдружались.

Франт тоже никогда не делал попыток сблизиться с кем-либо из собак или кошек, и они как бы не замечали друг друга. А когда замечали, это всегда было невыгодно для Франта.

Вероятно, всё объяснялось тем, что охотничьи собаки

никак не могли понять, почему эта «дичь» не прячется от них, не убегает, а, наоборот, так свободно вертится у них под носом.

— Фу, какое безобразие! — рассердилась мама, вытаскивая из моей шляпы кусок заплесневелого сыра, запрятанного туда Франтом.— Этот негодный лисёнок разведёт нам уйму мышей!

— Нет, мама, ты так не говори,— заступилась за Франта Соня.— Он, правда, может быть, и разводит их немножко, но зато сам же их и ловит.

Это было действительно так, и мама не нашла, что ответить.

Франт очень любил ловить мышей. Бывало, он часами расхаживал по комнате, то и дело останавливаясь и нюхая щели в полу.

Он плотно прижимал нос к щёлке, озабоченно фыркал и крутил головой. Или так: идёт тихонько по комнате, вдруг насторожит уши, смотрит, смотрит в одну точку на полу да как подскочит всеми четырьмя лапками! Значит, в этот момент под полом пробегала мышь.

Однажды Франту удалось поймать мышонка. То-то он был счастлив и горд!

Он долго, как кошка, носил его в зубах и играл с ним, подкидывая его лапой. Но кончилось это удовольствие большим огорчением для Франта. В самый разгар игры, когда Франтик, оставив полуживую мышь посреди комнаты, отбежал в сторону и, прижавшись к полу, следил за ней горящими глазами, откуда-то со шкафа спрыгнула кошка, схватила мышь в зубы — и была такова.

Франт заметался по комнате, но ничего не мог поделать.

— Вот видишь, Франтик,— назидательно заметила Наташа,— зачем не съел её сразу? Помучить хотел? Ну, а теперь мучайся сам.

Прошло около месяца. Несмотря на ловлю мышей и милый, неунывающий характер, Франтик, живя в комнате, причинял так много неприятностей, что его решили переселить во двор. Однажды утром мама закрыла дверь в комнату и, распахнув чуланчик, пригласила Франтика выйти во двор. Он вышел на крыльцо, а сойти вниз, на землю, ни за что не хотел и выжидательно поглядывал на закрытую дверь.

— Иди же, иди, трусишка!

Соня сняла его с крыльца и поставила на землю.

Франт растерялся. Он убежал под крыльцо и решил там спасаться.

На беду, в это время один наш петух разыскал возле крыльца какие-то зёрна. Он заботливо стал разрывать ногами песок и шумно заорал, сзывая кур. Тут уж Франтик забыл все свои страхи, сделал прыжок, схватил в зубы петуха, задушил его и торопливо потащил в угол двора. Воровато оглядываясь по сторонам, он вырыл ямку, затолкал в неё добычу и кое-как засыпал сверху навозом.

Франт воображал, что петух спрятан очень хорошо, но на самом деле он весь был виден из-под тонкого слоя земли, и ноги у него беспомощно торчали вверх.

Наташа подметала двор и наткнулась на эти ноги. Она вытащила несчастную жертву. Оказалось, что это был её любимец — Бесхвостик.

— Ах ты, дрянь! — горестно воскликнула Наташа, положив перед носом у Франта петуха.— Ведь ты совсем не хотел есть и всё-таки задушил Бесхвостика!

— Это он чтобы тебе досадить,— подшутил отец и серьёзно прибавил:—Придётся, видно, посадить этого разбойника на цепь.

Мы раньше всячески защищали Франтика, а теперь молчали.

И в тот же день его посадили на цепочку.

За угол конюшни, под самой крышей, зацепили один конец толстой проволоки, протянули её через весь двор и другой конец прикрепили к столбику террасы.

На эту проволоку надели блок, к которому была пристёгнута длинная лёгкая цепочка. Блок с цепочкой свободно скользил по проволоке, и таким образом Франт не терпел почти никакой неволи. Он мог свободно бегать по двору из одного конца в другой.

В первые дни Франт избегал долго оставаться на земле: боялся собак.

Около конюшни была сложена поленница дров, и Франт устроил там свою квартиру.

Здесь он спал, свернувшись клубочком, прятал между дровами еду и, сидя или лёжа на самом высоком конце поленницы, наблюдал за людьми и животными, которые суетились во дворе.

Франтик сделал прыжок и схватил в зубы петуха.

Франт вообще любил забираться повыше. Часто, когда на террасе пили чай или обедали, ему кричали:

— Франт! Франтик!..

Он мчался к крыльцу, ловко, как акробат, влезал по уступам террасы на перила и всегда получал в награду что-нибудь вкусное.

Однажды Наташа вышла во двор поделиться с Франтом полученной только что конфетой. Смотрит, а Франта нет. Что такое? Куда он девался?

На проволоке не видно ни блока, ни цепочки.

— Франт пропал! Идите скорей!

Все сейчас же сбежались. В самом деле, как это могло случиться, что проволока цела, а блока с цепочкой нет? Отец стал осматривать проволоку, проследил её до крыши конюшни и видит: в самом углу блок и под крышей вдоль стены тянется цепочка.

— Здесь он, нашёлся! — крикнул отец.— Только куда же он мог взобраться? — И отец с удивлением повёл глазами по цепочке.

Она шла на чердак конюшни, где был устроен сеновал. Внизу к сеновалу была приставлена лестница. Отец полез и заглянул в дверь сеновала.

— Здравствуйте! Вот он и сидит... Ах ты, чучело! — расхохотался отец.— Нет, поглядите только, как он важно расселся!

Франт с уморительно важным видом сидел напротив входа высоко на сене и любовался оттуда окрестностями кордона.

Увидев голову и плечи отца, Франт улыбнулся, вильнул хвостом, спрыгнул с сена и полез к нему на плечо. Отец спустился с ним на землю и комично представил его публике:

— Рекомендую: юный натуралист и любитель природы!

Франт сконфузился и убежал на свои дрова.

На сеновале, вдоль стенки, у нас стояло пять низких фанерных ящиков. В них были устроены гнёзда, и там ле

том неслись куры. Каждый день, часов в двенадцать, мы с Наташей лазили туда и собирали яйца.

Куры почти все неслись. В несушках всегда находилось по три-четыре яйца в каждой. Мама сказала: как наберём две сотни, так она сделает нам подарок — мне книжку, а Наташе — куклу.

У нас была уже сотня с лишком, когда куры вдруг стали нестись день ото дня всё хуже и хуже. В несушках мы начали находить по три, по два, по одному яйцу, а потом и вовсе ничего.

Что случилось с курами? Плохо кормят их, что ли? Попробовали лучше кормить — никакого толку. Может, наоборот, они чересчур разжирели? От этого иной раз тоже куры бросают нестись. Стали кормить меньше — опять ничего не вышло.

Мы с Наташей совсем забросили наши игры, всех других животных и зверей. Каждую курицу мы чуть не на руках носили, а до двух сотен ещё было далеко, как до звёзд.

Как-то рано утром мы услышали на сеновале беспокойное кудахтанье.

Наташа схватила меня за руку и, хотя мы были от сеновала шагов за сто, шёпотом сказала:

— Снеслась. Это моя Пеструшка.

— Нет, рыженькая. Ты что, разве по голосу не слышишь?

— Вот я и говорю: по голосу — Пеструшка.

— Давай посмотрим.

Мы полезли на сеновал и, чтобы не спугнуть курицу, долго крались затаив дыхание к несушкам. Наконец Наташа одними губами шепнула:

— Сидит.

— Рыженькая? — спросила я.

— Не знаю, тут плохо видно.

Она с большим трудом, на животе, подползла ещё немного.

— Кажется, Пеструшка... Нет, рыж...

Вдруг она встала во весь рост и сказала со злобой:

— Ах ты, негодный! Дрянь ты этакая! Я вот тебе сейчас...

Зазвенела цепочка. Я увидела, как из несушки выскочил и прошмыгнул мимо нас Франтик.

Так вот отчего мы перестали находить яйца! Оказывается, милый Франтик собирал их за нас.

Но неужели же он все эти пропавшие яйца съел? Может, припрятал их где-нибудь? На всякий случай мы стали искать. И очень скоро я наткнулась на кучу яиц. В ней было тринадцать штук. Это хранилище было довольно хорошо прикрыто сеном. Не поймай мы Франта на месте преступления, яйца, конечно, пропали бы: их сбросили бы вниз с сеном или раздавили.

Немножко подальше нашлась вторая куча, а ещё дальше, в углу,— третья. Всего нашлось двадцать яиц. Ничего себе, неплохой запасец для одного маленького лисёнка!

В тот же день вечером над Франтиком был суд. Решили укоротить цепочку так, чтобы он мог влезать только на поленницу и на веранду.

Но, даже сидя на такой короткой цепи, Франт умудрялся наносить большой ущерб куриному хозяйству.

Проделывал он это необыкновенно хитро.

Бывало, принесут ему кашу — он возьмёт рассыплет её носом около чашки, отойдёт в сторону, растянется на боку и закроет глаза: устал, дескать, до смерти.

Петух увидит рассыпанную кашу, подбежит к чашке и удивляется: «Ого-о-о-о!»

Франт спит изо всех сил, и слышно даже, как он похрапывает. Тогда петух приглашает кур. Сбегается суетливая стая, и начинается делёж.

Франт открывает один глаз... Прыг! — и курица бьётся у него в зубах, а вся стая с шумом разлетается прочь.

Франт прекрасно понимал, что курицу надо поскорее прятать. Зарывать было долго, да и собаки не давали, и потому он тащил ее на поленницу и спускал в свою кладовую, между рядами дров.

Сбросить курицу вниз Франту было легко, а вот достать её оттуда он уже никак не мог, так как щель между дровами была узкая и глубокая. Но это ничуть не огорчало рыжего разбойника: он был всегда сыт и ловил кур не для еды, а просто из любви к искусству.

Дни стояли жаркие, и скоро Франтовы запасы стали удушливо пахнуть.

— Что это за ароматы? — удивлялся отец, морща нос.— Дышать нечем, просто невозможно по двору пройти. По-моему, у Франта завёлся какой-то «секрет моей бабушки».

И вот однажды Соня взглянула за дрова и обнаружила там склад куриных трупов.

Нет, это было уж слишком!

Франта сильно отхлестали прутиком, разложив куриные останки перед его носом.

— Как тебе только не стыдно смотреть мне в глаза?!— кричала на него разъярившаяся Наташа.

А Франт, забираясь с обиженным видом на поленницу, злобно озирался и вопил: «ках! ках! н-нгрррр...»

Такого подвижного и юркого зверя, как Франтик, у нас ещё не было. Он положительно минуты не мог высидеть спокойно. Если он не спал и не был занят обдумыванием какой-нибудь каверзы, то непременно суетился, бегал своим курц-галопом от крыльца к сеновалу или карабкался на кирпичи у крыльца, на перила.

Франт не на шутку увлекался своими складами, хотя это накопление доставляло ему много неприятностей и волнений.

Собаки скоро применились к привычке Франта прятать еду, и, в то время как он всё более ухищрялся в припрятывании запасов, они научились всё лучше их отыскивать.

И в этом они оказались гораздо сообразительнее лисицы.

Франт почему-то считал, что прятать можно, только или спуская еду за дрова, или закапывая за конюшней в навозной куче. Все другие места он считал неподходящими.

Для того чтобы собаки не трогали припрятанного, он пропитывал его своим острым запахом. Но эта уловка не помогала: собаки только быстрее находили ароматные кладовые Франтика. Они скоро привыкли к его запаху и перестали считать его противным.

Франт был легкомысленный малый, а кормили его всегда досыта, и потому о половине спрятанной пищи он тотчас же забывал. Но одно-два места он обычно помнил и очень огорчался, если, долго пыхтя, отодвигал носом тяжёлое полено и под ним вдруг не оказывалось огрызка колбасы или требухи.

Злой и возмущённый Франт трусил к крыльцу, волоча хвост между задними ногами, забирался на перила и долго ворчал, прижав к затылку уши: «нн-грррррр...» И прищёлкивал языком: утащили, мол, обижают меня, бедного.

Франт не отличался чистоплотностью. Валялся часто в пыли и на мусоре, и в шкурке у него запутывались бумажки, стружки, разноцветные лоскуты — словом, он так «разукрашивался», что мы называли его ёлкой.

— Посмотрите-ка: Франт опять ёлка.

Все попытки Сони причесать и пригладить этого неряху ни к чему не приводили. Только, бывало, она повытаскивает у него из шерсти все верёвочки и лоскутики и причешет его, а он, глядишь, через час выкатался в пыли, слазил на сеновал и нацепил там репьёв на хвост, поиграл на мусорной куче и опять разукрасился ещё лучше прежнего.

Играл Франт всегда один или с Наташей. Они бегали друг за дружкой, прыгали и прятались. Франт забежит за бревно, нагнёт пониже голову и выглядывает. Хотя при этом весь он был виден, ему всё-таки, наверно, казалось, что он замечательно спрятался.

Франт очень любил всё сладкое. Мы, не слушаясь мамы, постоянно таскали для него сахар. Чтобы быть невинными, если она спросит, откуда у Франта сахар, мы выдрессировали его так, что он сам становился на задние лапки, засовывал мордочку в карман и доставал оттуда угощение.

Сунем, бывало, кусок сахару в карман и медленно идём через двор. Франт, сообразив, в чём дело, моментально подбегает, достаёт сахар и удирает во все лопатки.

— Как вы смели давать опять Франтику сахар?— кричит на ослушников мама.

— Да никто ему не давал ничего, он сам вытащил из кармана. Я взяла для себя, мне самой обидно.

Что тут прикажешь делать? Сахар из сахарницы пропадает, а виноватых нет.

Франт так привык шарить у нас по карманам, что никого не пропускал без обыска.

Как-то раз он сидел на своих дровах и скучал. Вдруг у калитки загремело кольцо, и во дворе появилось двое людей: женщина в кисейном платьице и мужчина в брезентовом плаще с огромными карманами.

Франтик сейчас же перестал зевать и деловито спустился с поленницы. Позвякивая цепочкой и не сводя глаз с брезентовых карманов, он побежал к посетителям.

— Смотрите, смотрите, Виктор Васильевич! — закричала женщина, отступая к калитке.— Вцепится в ногу, так будете знать.

— Жучка, Барбосик, ты нас не укусишь? — храбро спросил Франтика мужчина.

Нет, «Барбосик» не собирался кусать. Ему только хотелось заглянуть в карманы. Не может быть, чтобы в таких больших карманах не оказалось никакой поживы.

— Ну что он так смотрит?.. Да это и не собака, по-моему. Осторожней, Виктор Васильевич, это, наверно, какой-нибудь зверь.

Летом Франтик сильно линял. Мочалистая шерсть лохмотьями сбивалась на его боках. Хвост становился общипанным и тонким, как палка. И весь он был, как крючок,

5 Ребята и зверята

129

Франтик очень любил всё сладкое.

согнутый и поджарый. Глядя на такого урода, люди никак не могли решить: страшный он зверь или не страшный?

Впрочем, Франт живо сам решил все вопросы. Как только гость отвернулся на минутку к женщине, Франт подскочил и сунул голову в его карман. Ну, так и есть! Там лежал леденец.

Франт бросился с ним на крыльцо, сел на верхней ступеньке и стал грызть, приговаривая тонким голоском: «ках, ках, н-нннгрррр...»

Тут только гость сообразил, что это странное существо его ограбило, и захохотал:

— Вот жулик! А я понять не могу: что ему от меня надо?

— Как он набросился! Я думала, он вам полбока откусит, а ему... леденец... Ха-ха-ха!..

— Вот так воришка!

— И хитрый какой, сообразил ведь...

Отец выбежал на крыльцо и ничего не мог понять. Гости хохотали, а Франт глодал что-то и урчал.

Отец догадался:

— Это всё ребятишки мои балуются. Научили лисёнка всяким фокусам. Вы уж не обижайтесь, пожалуйста. Ведь экая бестолковая тварь! Лезет, не разбирая, ко всем в карманы...

А гости и не думали обижаться: они, наоборот, восхищались лисёнком.

Отец рассказал им и про другие проделки Франтика, и гости не переставали ему удивляться. Через четверть часа нам казалось, что этих славных людей мы знаем уже много лет. Это были двое молодых учителей из лесной шко-лы-колонии.

Мама предложила им выпить чайку. Мы с Соней мигом поставили самовар. Юля притащила на веранду чашки и стулья.

Гости стали пить чай, не переставая хвалить Франтика:

— Ну какая же прелесть! А давно он у вас? Хлопот всё-таки от него в хозяйстве порядочно. Знаете что: отдайте его нам в школу. Он у нас будет как сыр в масле кататься. А мы вам за него породистого охотничьего щенка подарим. Хорошо?

Отец заколебался. Но не тут-то было. Наташа сидела на ступеньках и слышала всё.

— Франтик, во-первых, мой,— сказала она сварливым басом.— Когда я разбила нос, мама сказала, что Франтик будет мой. А я не желаю, чтобы его отдавали за какого-то паршивого щенка.

Учителя улыбнулись её взъерошенному, боевому виду.

— Можете им подавиться, своим щенком! — воинственно прибавила Наташа.

— Наталья! Ступай вон отсюда! Совсем одичала девчонка. Сладу с ней нет. Не лучше своего Франта.

Наташа гордо спустилась с крыльца, взяла Франта, залезла с ним на сеновал и тут только, вытирая упрямые слезинки, стала рассказывать ему о том, как низко хотели с ним поступить. Франт выслушал, но ничуть не огорчился и, улучив минутку, сунул нос к ней в кармашек.

Пока Наташа изливала Франту свои обиды на сеновале, на крыльце, можно сказать, решалась судьба их обоих.

Молодые учителя расхваливали свою лесную школу. Эту маленькую лесную колонию устроили недалеко от кордона для детей, у которых было слабое здоровье. Им необходимо было пожить на чистом горном воздухе, среди душистых ёлок.

— Вы посмотрели бы, какие они приехали сюда дохленькие и бледные! А теперь их просто не узнать. Едят они так, что никаких запасов не хватает, и только кричат, чтобы давали побольше. Лазают по горам, купаются в речке и загорели, как настоящие индейцы.

— Где же вы разместились с такой компанией?

— Ay второго спуска. Под горкой. Там, где были раньше пчеловодные курсы.

— Вон где! Так ведь это совсем рядом с нами!

— Ну да.

Отец и мама сразу подумали об одном и том же:

— Вот если бы...

Учительница поняла:

— Устроить к нам ваших девочек, да? Отчего же... Я думаю, Виктор Васильевич, это можно было бы сделать.

— Пожалуйста, Виктор Васильевич. Две старшие у меня учатся в городе, а младших мне очень хотелось бы устроить поближе к дому.

— Наша школа им очень понравится. Народ у нас вольный. У ребят есть сад, огородик, много всяких зверюшек. Один мальчик обещал привезти из дома свою ручную лисицу, и наш воспитатель поехал с ним вместе, чтобы ему помочь в дороге. А ваши девочки могли бы захватить с собой Франтика.

— Да я уж вижу,— сказала обрадованно мама,— у вас они отлично устроились бы!

— С животными мы с Наташей всё умеем — кормить, убирать,— робко вмешалась из-за маминого плеча Юля. Она и Наташа давно мечтали о школе.

— А это которая — Наташа? — спросил Виктор Васильевич.— Не та, что предлагала мне подавиться щенком?

— Она ошиблась...— кашляя от волнения, пояснила Юля,— она ошиблась и просто напутала.

Старшие принялись обсуждать, как получше уладить это дело, а Юля на цыпочках вышла из-за маминого стула, выбежала во двор и, всё ещё кашляя, сдавленно закричала:

— Наташа!

— Что? — мрачно ответили ей с сеновала.

Юля вскарабкалась наверх и стала рассказывать. Через полчаса две девочки спустились на землю и, держа на руках вертлявого лиса, пришли на крыльцо.

Там весело разговаривали родители.

— Где учителя? — спросила Юля.

— Они уже ушли к себе в школу... Ну, Наташа, отличилась же ты сегодня, нечего сказать! Нам за тебя было просто стыдно.

На следующий день отец запряг Гнедка в дрожки. Мама надела на Юлю и Наташу белые шляпки, и все поехали в школу.

Наташа всю дорогу сидела тревожная и молчаливая. Она боялась, что учитель не захочет принять её в школу за то, что она вчера ему нагрубила. Ещё примут одну только Юлю — что ей тогда делать? В школе много детей, все будут учиться, играть, а она...

Наташа ещё пуще сутулилась и грустила.

Вот уже дрожки спустились с горы. Гнедко резво бежал по мягкой и гладкой дороге. Поднялись ещё на одну горку и внизу, под горой, среди рощи, увидели белые домики.

— Какое хорошее местечко! — сказала мама.

— Мама,— разжала вдруг губы Наташа,— я вчера вовсе не так думала сказать, а у меня только неправильно получилось. Я хотела сказать, что щенок у них очень маленький и может подавиться, потому что у нас всюду кости валяются.

Все засмеялись:

— Ладно уж! Не выдумывай теперь никаких объяснений. Не такой человек Виктор Васильевич, чтобы сводить счёты с глупой девочкой. Не мучайся тем, что уже брякнула, но вперёд думай, прежде чем сказать грубость.

Дрожки свернули к новой деревянной ограде, которая кольцом окружала сад и два дома в глубине аллеи. На воротах была дощечка: «Лесная школа».

Родители с улыбкой оглянулись на взволнованную Наташу.

Они вошли в калитку и поднялись на крыльцо дома. Девочка молча сидела на дрожках, ожидая решения.

Ждать пришлось недолго. Во дворе раздались голоса.

Отец вышел и направился к калитке. За ним шёл вчерашний гость.

Наташа густо, до слёз, покраснела и отвернулась: конечно, учитель всё помнит и непременно отомстит ей за вчерашнее.

— Ну, здравствуйте, девочки! — ласково сказал учитель и широко распахнул ворота.— Въезжайте-ка во двор. Пока мы будем разговаривать, вы пойдите познакомьтесь с ребятами. Они вам покажут школу. Идёт?

Смущённая ласковым тоном учителя, Наташа молча рыла босой ногой ямку в песке.

— Коля, Маша! — подозвал учитель двух румяных ребят чуть постарше Юли.— Вот познакомьтесь-ка с Юлей и Наташей и покажите им нашу школу и животных.

И он вместе с отцом скрылся в доме.

— Что же показывать сначала,— сказал Коля,— огород, классы или животных?

— Сперва классы,— попросили девочки.

— Ну, пойдёмте.

Что это были за прекрасные классы! Две большие, светлые комнаты с партами и чёрными досками, со шкафами для книг, сплошь увешанные картинами, таблицами и картами.

Наташа вздохнула, и так громко, что кошка, спавшая на подоконнике, проснулась и испуганно выскочила во двор.

Потом ребята провели их на кухню. Там дежурные школьники дружно работали и распевали.

То же было и на огороде.

Потом показали конюшню, корову, кур и индюшат. В саду, в просторных вольерах из проволочной сетки, чирикали и порхали разнообразные птички. Дальше, в углу сада, в больших загородках из досок и проволочной сетки, играло весёлое семейство кроликов.

— А эта загородка знаешь для кого? — спросил Наташу один из новых товарищей.— К нам скоро лисичка приедет, так это мы для неё приготовили.

Место было очень удобное. Большая полянка, как раз на склоне холма, огороженная проволочной сеткой. С наружной стороны сетки и внутри огороженного четырёхугольника росли ветвистые деревья и кустарники, так что сетки совсем как будто и не было.

— Ей тут будет хорошо,— одобрила Юля и невольно подумала: «А что, если бы и Франта сюда?»

Наташа тоже подумала об этом, потому что сама громко сказала:

— У меня дома тоже есть лис.

— Ну-у? Да что ты! Ручной?

— Со-овсем ручной. Хотите, приходите к нам на кордон — это здесь по дороге, выше по ущелью,— мы вам покажем его. Наш Франтик такой весёлый и славный. Он вам понравится, вот увидите.

У девочек немного отлегло от сердца. Хоть и очень счастливые это были ребята, а Франта у них всё-таки не было.

— Потом у нас есть ещё Мишка — олень. Только он очень драчливый.

Им тоже хотелось показать Коле и Маше своих зверей.

— Приходите непременно! Когда хотите приходите и можете играть с Франтиком сколько угодно.

— Спасибо, придём... А вы что же, у нас учиться будете?

— Ох, не знаем, примут ли только...

Девочки вернулись домой как в чаду. В школе сказали, что сейчас их примут только приходящими, но, когда наступят морозы и ходить каждый день в школу будет трудно, они будут жить вместе со всеми.

Начались ежедневные прогулки девочек в школу, а их новых товарищей — на кордон.

Ребятам очень нравился Франт. Они все так его баловали, что Франт вообразил себя в самом деле важной особой и ни за что ни на минутку не желал оставаться без компании.

В сентябре я и Соня уехали в город, а Юля и Наташа, сияющие и довольные, отправились в школу, окружённые толпой весёлых товарищей. Уходя, они дружно запели только что выученную песню:

Смело, товарищи, в ногу...

Звонкие, здоровые голоса заливались по дороге, и в такт им звякала цепочка, на которой вели Франтика.

Мама стояла на крыльце и грустно улыбалась:

— Наташа, Наташка-то!.. Франтик — и тот оглядывается на дом, а она уже с головой и с ногами в своей школе. И родителей уже забыли — оглянуться на мать не желают.

Это было неверно. Перед тем как скрыться за поворотом, вся компания остановилась, подняла на руки Франта и, замахав шапками, весело попрощалась с мамой.

«До свиданья, детки, до свиданья»,— смущённо проговорила сама себе мама.

Кордон опустел.

После обеда Франт храпел, свернувшись на бочке. Посередине огороженного питомника положили большую бочку без крышки и без дна. С обеих сторон к ней приделали крытые галерейки из широких деревянных желобов. Получилась любимая лисья нора с двумя выходами.

В дождливую погоду Франт располагался внутри норы. А сегодня было ясно, и потому он устроился на «крыше». Этим утром к Франту пустили подругу — лисицу Лизу. Лиза была очень милая, весёлая и совершенно ручная.

Встретились лисицы довольно холодно.

Франт подбежал, обнюхал Лизу и, не обращая больше на неё внимания, стал рыться в карманах у ребят.

Лиза тоже сначала как будто отшатнулась от Франта, но, когда он отошёл, она пошла за ним как привязанная.

Сейчас Франт спал на бочке, а Лиза сидела внизу, опершись о бочку спиной. Она задумчиво почёсывала задней лапкой за ухом и изредка становилась на цыпочки и обнюхивала Франта.

Ребята были разочарованы. Они ожидали, что лисицы запрыгают от радости при виде друг друга, а тут — на тебе...

— Ничего, ничего, это они фасон выдерживают,— обнадёживал их Виктор Васильевич.

И правда, прошло три-четыре дня, и Франт с Лизой играли, прыгали и барахтались, как будто родились вместе.

Самым большим удовольствием для ребятишек было, спрятавшись за деревьями, следить за их игрой.

К зиме лисицы оделись в красивые пушистые шубы. Здоровые и весёлые, они так интересно играли друг с дружкой, что приятно было на них смотреть. В начале ноября выпал снег и настали холода. В домах запылали печки, и дым из труб поднимался над запушённым снегом садом.

После Нового года Виктор Васильевич сказал:

— Вот что, ребята: давайте-ка построим из досок ещё одну загородку вокруг сетки, а то деревья стали голые и не загораживают Франта и Лизу от ветра, да и от нас самих.

— А зачем их загораживать от нас, Виктор Васильевич?

— Затем, что, если теперь их не тревожить, у них весной будут лисята.

— Ну, давайте тогда, давайте!

Соорудили три лёгкие стены из фанеры и стали ждать прибавления семейства.

Лисицы возились и шумели ночами, и Франт часто лаял своим забавным тонким голосом. Потом Франт перестал совсем обращать внимание на Лизу, а у Лизы стали заметно расти бока.

— Будут лисята?

— Наверно, будут.

Ребятишки баловали и угощали Лизу всякими вкусными вещами и поглядывали на неё с надеждой:

— Ну, смотри, Лизонька, не осрамись!

Старшие рассказывали им вечерами, что лисицы-матери, когда у них рождаются дети, становятся очень беспокойными.

В первые дни лисят нельзя трогать, даже смотреть на них нельзя, а то лисица начинает беспокоиться, прятать их, закапывать и часто замучивает до смерти.

— Смотрите же, ребята, не входите за загородку, пока я не скажу, что можно... У лисят откроются глаза приблизительно недели через три, и через месяц они сами повылазят из норы и будут играть на солнышке,— говорил Виктор Васильевич.

Прошёл март. В половине апреля у Лизы родились лисята.

— Только не подходите, не пугайте их,— упрашивали всех Юля и Наташа.

Но ребята всё-таки не удержались.

Один раз самая маленькая девочка открыла люк сбоку бочки и «только заглянула». И сразу испортила всё дело.

Лиза всю ночь бегала, суетилась, таскала в зубах то одного, то другого детёныша. Она запихивала их под корни деревьев и закапывала в холодную, мокрую ещё землю.

Утром Юля увидела, что она закопала, откопала и снова закопала в другом месте маленького пищащего лисёнка. Она побежала к учителю:

— Виктор Васильевич, скорей!.. Лиза закапывает лисёнка!

Полуживого малыша забрали у чересчур заботливой мамаши. Остальных трёх лисят нашли уже мёртвыми. Стали спасать последнего лисёнка и наперебой ругали лисицу:

— Дрянь эта Лиза, живодёрка такая!

— Нет, это не Лиза виновата,— сказал Виктор Васильевич.— Это значит, кто-нибудь из вас или трогал лисят, или смотрел на них. Иначе Лиза не стала бы их прятать.

Он наклонился над закутанным в вату, дрожащим слепым лисёнком.

— Виктор Васильевич, а этот хоть отогреется?

— Не знаю... может быть, и отогреется, но всё равно, если положить его Лизе, она его, беднягу, затаскает. Я читал, что можно положить лисёнка к кошке, и она выкормит его. Но где взять кошку с котятами?

Услышав это, Юля и Наташа наскоро оделись и помчались вниз по горе на соседнюю дачу. Вчера, по просьбе Виктора Васильевича, они относили газеты старику сторожу и любовались у него кошкой с тремя маленькими котятами.

Они долго и горячо упрашивали сторожа.

— ...и потом, иначе ему пропадать,— закончили они свою просьбу.

— Видите что, детки: кошка ведь старая, и она ни за что не станет жить на новом месте. Она всё равно убежит домой и котят перетаскает обратно: по дороге их только заморозит. Лучше уж принесите к нам вашего лисёнка, и пусть он сосёт кошку, пока не сможет лакать молоко из блюдца.

Так и сделали: отнесли лисёнка к приёмной матери. Кошка приняла его в свою семью без лишних разговоров.

Оставшись без детей, Лиза заметалась по питомнику, перестала есть и загрустила. Все сначала было забросили её за плохое поведение, но теперь пожалели и стали ласкать пуще прежнего. И счастливый же характер у этих животных!

Прошло дней пять, и Лиза играла так весело и беззаботно, как будто ничего не случилось. Лисёнок рос и прекрасно себя чувствовал в своих лисьих яслях — так в шутку называли кошкино семейство.

Кто посмотрел без разрешения лисят и был виновником несчастья, учителя не допытывались. Они прекрасно знали, что и без всякого наказания никто из ребят больше никогда так не сделает. Однажды, когда ребята отдыхали от работы, зашёл разговор о том, кто кем будет, когда вырастет большой.

— Я буду ветеринаром,— сказала маленькая девочка и вдруг расплакалась.— Если бы я была ветеринаром, я бы обязательно вылечила замёрзших лисенят. Это ведь я посмотрела тогда...

Учителя переглянулись:

— Ну, будет, не плачь, Маня! Ты же не знала, что это так кончится. Вот погоди, будешь ветеринаром — ты за этих лисят сколько добра сделаешь животным!

Они стали её утешать и, чтобы перевести разговор, обратились к Наташе и Юле:

— Ну, а вы кем будете, девочки?

— Мы будем учиться, как лучше разводить и оберегать леса,— разом отвечали обе девочки.— Пока будут целы наши густые, дремучие леса, будут в них привольно жить и разводиться звери. Лес — первый друг и зверю и человеку: так у нас всегда говорят дома.

— Верно, дружочки, это вы хорошо придумали! Вырастете — будете лесоводами, помогать будете отцу. И смотрите никогда не забывайте, что весной у всех зверей есть маленькие, беззащитные детёныши!

■ — Будьте покойны, Виктор Васильевич, мы никогда не забудем об этом.

ЧУБАРЫЙ

Не видать бы нам Чубарого как своих ушей, если бы не случилось с ним беды на перевале. Это был первоклассный конь — разве отдали бы его так просто нам, ребятам?

В первый раз его привели зимой. Все взрослые вместе с отцом ходили на конюшню, спорили о чём-то, мерили его сантиметром.

— Красавец! Не конь, а картинка! — с удовольствием говорили они, возвращаясь в тёплую комнату, румяные и озябшие.

Мы тоже пошли посмотреть.

Высокий гладкий жеребец плясал на снегу у столба, тёрся об него головой, грыз его зубами и всё время переступал с ноги на ногу. Внутри у него что-то похрустывало и переливалось.

Мы подошли ближе. Он ещё пуще заиграл, забрыкалея и покосился на нас тёмным глазом.

— Ничего себе конишка,— солидно сказала Соня.— Одно плохо — хрустит очень и дёргается так, что и погла-

дить его невозможно. Ба-а-луй! — закричала она басом и смело шагнула к столбу.

Лошадь тоненько заржала, ухватила Соню за капор и дёрнула направо и налево.

— Убивают Соню! — ахнула около меня Наташа.

Мы с Юлей закричали и замахнулись на Чубарого. Он удивился и выпустил капор. Соня попятилась.

— Сумасшедшая лошадь! Её в сумасшедший дом надо,— сказала она горько,— хватается прямо за чужую голову.

Лицо у неё стало белое. Отморозила, может быть, а может, от обиды — обиделась на Чубарого.

Летом, когда отец проносился по улицам на Чубарке, все выбегали за ворота и смотрели вслед. Собаки пролезали в подворотни и, напрягая мускулы, поспевали наперерез. Ни одной из них не удалось ещё вцепиться в Чубар-кин хвост. Они отставали одна за другой, захлёбываясь от ярости.

А из лошадей никто и не пробовал состязаться с Чубарым. Это было бы просто смешно. Вы посмотрели бы, как он, нигде не замедляя хода, духом пролетал двенадцать километров от города до нашего посёлка на озере Иссык-Куль!

Там перед домом, где мы жили, была зелёная лужайка. Чубарый огибал круг, останавливался у крыльца и, вытягивая шею, громко, продолжительно фыркал. А после этого дышал совершенно спокойно. Мы выносили ему кусок хлеба или сахару. Чубарый осторожно забирал губами угощенье, и не было случая, чтобы он прикусил кому-нибудь руку. .

— Нет, вы посмотрите! Вы только посмотрите, как он дышит! — гордился Чубаркой отец.— Ведь это какие лёгкие надо иметь! А?

Все просовывали пальцы за подпругу и говорили: «Да, действительно замечательно дышит».

Вот какой он был, наш Чубарка, когда однажды, в середине лета, отец снарядил его по-походному и уехал на нём через горы на областной съезд лесничих в город Верный, как тогда назывался наш теперешний город Алма-Ата.

Прошло около месяца. Отец всё ещё был в отъезде. Раз ночью меня разбудила гроза. Ветер и дождь стучали в окно. Над крышей трещали громовые раскаты, и вся комната разом освещалась молнией. Я только хотела спросить, не может ли она убить кого-нибудь прямо в кровати, как вдруг наступило затишье и за дверью послышался отцовский голос. Мы все очень обрадовались, завернулись в одеяла и вышли в соседнюю комнату. На полу валялось мокрое платье, на столе стоял самовар, и отец, переодетый в сухое, грелся горячим чаем.

— Какой ты красный,— сказали мы ему, едва успев с ним поздороваться.— Загорел так сильно, что ли?

— Загоришь тут, в такой передряге!

— Обещание своё не забыл — привёз нам конфет?

— Нет, не привёз.

— Почему?

— Не привёз, да и всё тут!

— Ну, может быть, какие-нибудь другие подарки?

— Нет, и другого ничего не привёз.

Мы переглянулись:

— Как же так? Сам обещал, а сам...

Отец схватился за виски. Он как-то морщился, ёжился, как будто замерзал.

— Убери ты их, пожалуйста! — сказал он матери.— У меня голова раскалывается от боли, а тут изволь оправдываться, объяснять...

— Он ничего не забыл, всё купил и привёз бы, конечно, но... в горах приключилось несчастье. Идите теперь, идите, не надоедайте. Хорошо, что хоть сам он вернулся живой и здоровый.

Нас вытолкали и захлопнули за нами дверь. Мы ровно ничего не понимали.

— Какое же несчастье может случиться с конфетами в горах?

— Размокли и утекли вместе с дождём. Очень просто,— сказала Наташа.

— Нет, не похоже на это.

— Сколько вы книжек перечитали и до сих пор ещё не знаете, что в горах всегда заблуждаются.

Соня презрительно дёрнула плечом и нащупала у себя под подушкой толстую книжку «Мир приключений».

— Небось проблуждаешь там без обеда, так не то что на конфеты — на что попало набросишься с голодухи! — пробурчал ещё кто-то.— Съел сам, подкрепил свои силы, и на здоровье...

На этом мы и заснули.

Утро после грозы было ясное. Взошло солнце и осветило верхушки деревьев. Земля ещё не просохла от дождя и была холодная и сырая. Мы вышли на пустынный двор и отправились в конюшню.

— Странно,— удивилась Соня,— тут кто-то совсем чужой.

— Да и не очень красивый.

:— Хуже нашего Чубарки?

— Ещё бы! Гораздо хуже.

— А Чубарый куда же девался?

Мы столпились возле маленькой, невзрачной лошадки с рыбьим глазом.

Лошадка фыркнула на нас, отвернулась и зашуршала в яслях сеном.

— Она, кажется, ничего, хорошая...

— На нас — никакого внимания.

— Нет, смотрите: машет хвостом.

— Глаза очень оригинальные,— сказала Соня. И непонятно было, хорошо это для лошади или плохо.

Пока мы обсуждали новую лошадь, в конюшню вошёл старик киргиз.

— A-а, кызляр! Аман-ба!³

— Аман, аман! Здравствуйте! Это чья лошадь, ваша?

— Моя. Якши ат⁴, хорошая? Нравится?

— Да ничего себе. Только мы не об этом. Мы хотим знать, где наш Чубарый.

— Чубарый? — Киргиз свистнул, махнул рукой и сказал: — Ульды⁵. Пропал голова.

С утра, не переставая, хлопала калитка. В посёлке уже знали, что ночью приехал отец, и приходили к нему за новостями.

Отцу нездоровилось, его сильно лихорадило. Он лежал на кровати под шубами и без умолку говорил: рассказывал, как он пробирался домой через страшный Койнарс-кий перевал.

Мы забились в уголке, за кроватью, ловили каждое его слово и всё-таки никак не могли выяснить самое главное: куда же он девал Чубарого? Едва он досказывал до середины, как приходили новые слушатели и просили начать по порядку.

Отец повторял всё сначала. И с каждым разом всё больше оживлялся, говорил всё громче и громче и как-то странно путался в словах.

— Послушайте, да у него жар! Бред! — прервал вдруг рассказ один из соседей.— Надо бы ему потеплее укрыться. А на ночь принять аспирину.

Нам велели сбегать в больницу за доктором. Больница была совсем близко, через дорогу.

Мы побежали изо всех сил.

Разыскали доктора и впопыхах передали ему поручение.

— Очень важно! — крикнули мы ему на бегу. Приходилось торопиться, а то доскажет без нас.

— Сказал, что придёт! — закричали мы, врываясь в комнату.

— Тише!..

Мать погрозила пальцем. Отец заметался и заговорил очень быстро:

— Как он прыгал, прыгал... Всё пропало... И ружьё, и деньги, и седло. Достать надо, помочь... Он так прыгал... Помочь... Я сейчас...

Он рванулся с кровати.

— Лежи уж ты, пожалуйста!

В комнату вошёл доктор.

— Всё пропало... Помочь...— сказал ему отец.

— Эге! Да тут пахнет горячкой. И лицо какое воспалённое!..

Потом стало очень скучно. Все ходили на цыпочках. Отец кричал, чтобы кто-то кого-то вытаскивал. Он говорил, говорил, говорил...

На следующее утро нас к нему не пустили. Юля стала подслушивать у двери и, смеясь, поворачивалась к нам:

— Детское какое болтает.

Она вплотную прижалась к скважине и долго не отрывалась. Мы тормошили её:

— Что, очень смешное?

. Вдруг она повернулась, в слезах.

— Да, тебе хорошо,— сказала она, жалко скривившись,— а они говорят — нарыв в горле...

К вечеру отцу стало ещё хуже, и доктор остался у нас на всю ночь.

Утром из больницы пришёл ещё один доктор. Они посовещались и разложили на столе какие-то блестящие щипчики и ножницы. Мама, испуганная и бледная, ходила за доктором и просила:

— Я не закричу... Я не помешаю... Вот увидите... Позвольте мне помогать. Я вам ручаюсь за себя... Ну, можно мне подержать что-нибудь?

Потом принесли таз. А нам сказали шёпотом, чтобы мы не совались под ноги, а шли бы подальше во двор и раздували самовар.

Отцу делали операцию: резали в горле нарыв. И если бы не прорезали, он мог бы задохнуться.

Мать вынесла нам на террасу несколько книжек и Наташины игрушки.

— Не унывайте, ребятки,— сказала она, видя, до чего мы расстроились.—Сидите только тихонечко и старайтесь быть хорошими. Может быть, всё как-нибудь обойдётся.

Она ушла, и мы стали стараться. Платок упадёт — все бросаются поднимать. Толкнут кого-нибудь или ногу отдавят нечаянно — сейчас же извиняются, просят прощения, спрашивают, не очень ли больно. Наташа в игрушках нашла непорядки.

— А кто это Вихрю выдернул хвост? И седло расклеил? Это ты, Ольга, я знаю...

— Ну, не-ет! — возмутилась я.— Довольно мне этих придирок! Не знает как следует, а уж врёт прямо на меня. Ладно же, прощайся теперь со своими кудельками!

Соня поймала мою руку на полдороге к Наташиным косичкам:

— Ты что это? Разве можно теперь шуметь?

— Она рылась в моём ящике! Она испортила лошадь! — не унималась Наташа.

— Ладно, вруша несчастная! Знаешь, нынче какой день? Ври на меня сколько хочешь, пользуйся моей доб-ростью. А я даже... плюнуть на тебя не желаю.

— Вот молодец! Сразу видно, кто любит своего отца, а кто нет.

Я уселась с книжкой в сторонке и старалась не слушать, как Наташа твердила, высовываясь из своего угла:

— Она, она виновата! Я знаю, что это она!

Время тянулось мучительно медленно. Книжки и игрушки вываливались у нас из рук. Мы бесцельно слонялись из угла в угол, прислушивались к каждому шороху. За нами по пятам, тоже грустная и тревожная, ходила наша собачка Джика.

Она чуяла, что в доме что-то неладно, и, словно спрашивая, в чём горе, настойчиво заглядывала в глаза.

— А, иди ты! Не до тебя сегодня,— отмахивались от неё, когда она пыталась приласкаться.

Джика поняла, что в чём-то провинилась, и, чтобы её простили и помирились с нею, она решила сама себя наказать. Она пошла в угол, села там за дверью и сидела, повесив голову. Порой из угла слышались вздохи, нервное позёвывание и жалобное «ску... ску...».

Наконец дверь из комнаты больного распахнулась.

Доктор и мама вышли какие-то сразу похудевшие, но радостные и сказали, что нарыв уже прорезан и всё теперь будет хорошо.

Мы встрепенулись, вскочили на ноги и ссыпались с террасы, чтобы на радостях пронестись вокруг дома. Тогда, осторожно скрипнув дверью, Джика тоже появилась из угла. Взглянула на нас и словно переродилась: припала к земле, подобралась в комочек... и, закинув голову, не помня себя от восторга, вылетела из комнаты впереди всех.

Съезд в Алма-Ате затянулся дольше, чем предполагалось.

Отец решил сократить обратный путь, чтобы на этом выиграть время. Он уговорился с лесником-киргизом и поехал напрямик по самой короткой, но зато и самой опасной дороге. Они должны были подняться почти до перевала, чтобы спуститься по другую сторону горного хребта, вблизи озера Иссык-Куль.

За день они добрались к белкам и заночевали у пастухов. А на рассвете поехали дальше.

Чубарый больше двух недель стоял в Алма-Ате без дела. Он разъелся, застоялся, и теперь ему было тяжело. В первый же день он сильно устал и подбился.

Узенькая козья тропинка пробегала по замшелым скалам и осыпям щебня. Она то заводила к крутизне и обрывам, так что приходилось возвращаться обратно и разыскивать другой путь, то терялась в середине расскаты⁶, и тогда Чубарка начинал беспомощно кидаться во все стороны, осыпая из-под копыт груды камней.

Нет, эта дорога была не по его величине и весу.

Отец видел, как дрожали у него ноги, как ввалились бока и как грустно опускал он во время остановок свою холеную голову.

Совсем иначе вела себя маленькая, как коза, тощая лошадёнка лесника. Это была местная киргизская лошадь. Она легко карабкалась на кручи. Садилась на круп и так, почти сидя, съезжала по отвесным спускам. А когда всадники останавливались, чтобы закурить, она, спокойно помахивая хвостом, норовила зацепить какую-нибудь колючку и подзакусить на досуге.

Солнце показывало полдень, когда путники остановились у высокой выветрившейся скалы. Это был вход в Койнарский ледник.

Белая-белая, до боли в глазах, мягкой и пушистой казалась долина ледника. Только чёрные зубы скал, кое-где оскалившиеся из-под снега, говорили о том, что надо быть очень осторожным, чтобы не остаться тут навсегда.

Дул порывистый, звонкий ветер. Дымком пробегал заверченный ветром снег. И что было особенно неприятно — небо начинало плотно затягиваться тучами.

Путники торопили коней. Чубарый уже несколько раз споткнулся, упал и разбил до крови оба колена. Киргизская лошадка тоже приуныла. А хозяин её, как только заметил тучи, принялся жалобно выть и причитать.

Уу-у-у! Уу-у-у!—тонко-тонко кричит ветер, пробегая по узкому, как труба, ущелью. Потом рванёт его как-то в сторону, и он басом скажет: гу!

Чубарый окончательно выбился из сил и едва передвигал ноги. Наконец он вовсе стал. Отец слез и пошёл пешком. Он попробовал вести Чубарого в поводу, но конь упирался. Приходилось тащить его силой.

Идти по крутой, неровной тропинке в длинной шубе да ещё тащить за собой лошадь — тяжёлая задача. Невольно разбирала досада: ведь едет же киргиз на своей клячонке! А тут здоровый жеребчина... такой откормленный, сытый...

Отец с раздражением дёрнул повод. Чубарый задрал голову и попятился. Это взорвало отца:

— А, так! Не желаешь идти в поводу — ладно...

Он снова сел в седло и несколько раз хлестнул лошадь нагайкой. До сих пор он не бил его. Чубарый, дрожа и поджимаясь, заторопился по уступам...

Снизу из ущелья большим мохнатым медведем вывалилась туча. Догнала, перегнала путников и закрыла от них долину ледника. Стало ещё темнее.

Голубая молния полоснула небо. Загремел гром. Тот, кто никогда не слыхал громового удара в горах, не в состоянии даже представить себе, как это звучит. Грянет он с чёрного неба, словно из бездны, а с земли великанскими голосами закричат в ответ гранитные скалы-исполины. И эхо повторит, усилит ещё жуткий хор; оглушит, притиснет к земле...

Ничтожной козявкой чувствует себя человек среди разгулявшихся сил природы. И даже самого храброго охватывает страх и сознание своей полной беспомощности.

Тропинку замело. Пробирались наугад. Буря усилилась, поднялся снежный буран. Темнота от туч переходила в глубокий мрак ночи.

Путники погоняли лошадей, чтобы поскорее выбраться из ледника. Киргиз уверял, что до конца снега осталось не больше километра.

Вдруг Чубарый остановился. Отец тронул поводья раз, другой — он ни с места; ударил его нагайкой — конь дёрнулся было вперёд, но опять заартачился, замотал головой и сделал движение в сторону.

Он ясно показывал всем своим поведением, что здесь очень опасно и нет никакой дороги. Но отец вынудил его повиноваться. Чубарый вздыбился, сделал громадный прыжок...

Что произошло в следующий момент, отец не мог сообразить. Он вылетел из седла и грохнулся об лёд.

То место, куда Чубарка отказывался идти, было фирновым мостом⁷. Между скалами намело снегу. Он перекинулся с края на край и сверху заледенел коркой. Всё как будто крепко и прочно. Но где-то внизу, на большой глубине,— пустота, сводчатая пещера.

Когда Чубарый прыгнул и всею тяжестью опустился на передние ноги, лёд не выдержал, проломился. Конь провалился по самое брюхо. Он сделал усилие и прыгнул ещё. Передние ноги высвободились, но задние увязли ещё глубже.

Он отчаянно забился, стал кидаться в разные стороны, расшевелил всю массу снега. И вот неожиданно вся лавина тронулась с места. Всею массой напёрла она на несчастного коня. Чубарый тоскливо, словно прощаясь с хозяином, заржал. Кровь хлынула у него из горла...

И так, стоя на задних ногах, полураздавленный, с гривой, дыбом поднявшейся над его измученной мордой, он стал медленно опускаться в пропасть.

Киргиз видел, как большая снежная оплывина исчезла в глубине трещины. При вспышках молнии он не мог разглядеть всего хорошенько и решил, что оба погибли — и лошадь и всадник.

Он слез с седла, сел на снег и заплакал.

Неизвестно, долго ли прогоревал бы он тут над пропастью, если бы не заметил, что лошадь его отошла на несколько метров. Он пополз за ней на четвереньках. Лошадь опустила голову и, нюхая дорогу, осторожно шла вперёд. Киргиз где ползком, где дрожащими от страха ногами пробирался за ней.

Вот и конец снегу. Лошадь остановилась и оглянулась. Киргиз поймал поводья, влез в седло. Через два часа он сидел у жаркого очага в кибитке верхнего аула и рассказывал о том, как шайтан⁸ унёс в пропасть лесничего.

Молния, блеснувшая в момент гибели Чубарого, погасла. Наступила продолжительная темнота. Отец поднялся и напряжённо вглядывался туда, где только что билась несчастная лошадь.

— Не может быть, не может быть...— громко твердил он сам себе.— Какой умница!.. Как он упорно боролся, чтобы спасти жизнь себе и мне...

И с надеждой он ждал новой молнии. Вот сейчас она блеснёт, и он снова увидит Чубарого. Надо только постараться поддержать его за повод. И он выкарабкается... наверное выкарабкается.

Молния ракетой взвилась в небе. И отец увидел... тёмную пропасть и белый столб взлохмаченного снега, который плясал над Чубаркиной могилой.

Один в разбушевавшемся леднике...

При первых же шагах он провалился в яму: вокруг намело огромные сугробы.

Собрав все силы, он засвистел и закричал леснику:

— О-го-го-го-гоооу!..

Прислушался. Буран заревел сильнее.

«Нет, где уж тут! Может, он и близко, да разве тут услышишь!»

Он почувствовал озноб, нахлобучил поглубже ушастую шапку. Пальцы закоченели и не сгибались. Нестерпимо захотелось закутаться в шубу, лечь на снег и заснуть. Но он превозмог это желание и двинулся в путь,

Чубарый стал медленно опускаться в пропасть.

разговаривая и споря сам с собой. Спотыкался, падал, увязал в сугробах. Вставал и снова шёл всё дальше и дальше, не зная, куда идёт.

Длиннополый тулуп путался в ногах. Отец скоро устал, запыхался и вспотел. Добравшись до камней, он уселся, чтобы отдохнуть и покурить. Но табак и трубка были на седле, на лошади, а лошадь...

«Что же это такое?! Не бред ли, не дурной ли, кошмарный сон?! Чубарый спас мою жизнь... Нет, он не может погибнуть...»

В отчаянии он затряс головой. Схватил горстью снег, сделал несколько глотков и поднялся.

Лицо горело, голова была лёгкая, а ноги ныли от усталости.

...Яркое горное солнце. Жгучий ветер с ледников. Оранжевые альпийские маки под синим небом.

Двое киргизов слезли с коней и наклонились над человеком, спавшим на камне.

«Что за человек? Откуда он? Где его лошадь, оружие? » — вертелось у каждого на языке. Но, верные своим обычаям, киргизы, казалось, не удивлялись. Они присели на корточки, не торопясь достали из-за пазухи флакончик с жевательным табаком, закинули по щепотке за губу и поглядели друг на друга. Суетиться, проявлять любопытство неприлично взрослому мужчине. Киргизы молча сосали табак, цыкали слюной в сторону и раздумывали.

В это время подъехал новый всадник — высокий, костистый старик. Он ночевал в ауле, куда забрёл лесник, и слышал его рассказ.

— Это лесничий,— догадался подъехавший.— Так он, значит, спасся? А там из аула джигиты поехали, чтобы вытащить его тело из пропасти. Вставай, джолдаш!¹ Нельзя спать на солнце!

Отец с трудом поднял голову. Ах, как она гудела!

В ушах прямо стон стоял. Он тупо оглядел всех и снова улёгся. Тогда старик взял его за плечи, поднял, посадил на свою лошадь и к ночи доставил к нам домой.

Прошло около месяца. Отец выздоровел. После тяжёлой болезни выздоровление всегда радостно. Он целые дни насвистывал весёлые песни, хорошо ел, много спал и часто смеялся.

Мы с осуждением поглядывали на него.

— Смеётся,— говорили мы, собравшись за конюшней.— А зачем он лошадь сгубил? Что ему Чубарочка сделал плохого?

Один раз нам велели проветрить постели. Мы навьючились подушками и одеялами и караваном вышли во двор. Солнце палило вовсю.

Подушки поджарились, словно на плите. Мы перевернули их на другую сторону и хвалились, кто лучше проветрил.

— Моя горячее всех!—кричала Наташа.— Вот попробуй-ка сядь-ка. Прямо... встанешь.

Она садилась, вскакивала и предлагала нам делать то же.

— А я свою ещё выхлопаю палкой, чтобы не было больше микробов.

Палки дружно захлопали.

— Ну вот, после такой работы уже не выбьешь пылинки.

— А это мы поглядим.

Я размахнулась.

Одновременно с хлопком раздался отчаянный крик Юли:

— Не смей биться! По голове меня прямо...

— Чего же ты подходишь сзади?

— А чего ты размахиваешься?

— Так я же не видела.

— «Не видела»! А ты бы посмотрела.

— Что ж нам теперь делать? Голову закинь назад, а то кровь очень...

При виде крови Юля принялась громко плакать.

В это время из-за угла вылетела Соня.

— Не реви, постой,— торопливо сказала она Юле.— Там про Чубарого новости. Казак-объездчик там, на крыльце, рассказывает.

И она исчезла, подхватив Наташу.

Про Чубарого? Новости? Какие же про него могут быть новости?

Я пожала плечами.

Юля вытерла фартуком глаза и распухший нос. Мне очень стало неприятно, что у нас так нехорошо получилось. Я извинилась, и мы, помирившись, побежали к дому.

Объездчик уже начал рассказывать. Шапка на затылке; ружьё гюставил меж колен; разгорячился, размахивает руками. А все слушают внимательно, смотрят ему прямо в рот.

— Тише,— говорят нам, когда мы, запыхавшись, подбегаем,— это про Чубарого.

— Ну вот, значит, скидаю я полушубок и говорю: «Ну, вы своего шайтана боитесь, а мне на шайтана начхать. Да и нет их вовсе, шайтанов ваших. Вяжите, айда-те, мне под грудями аркан и спущайте. И уж будьте надёжны: и вьюк, говорю, и седло — всё в аккурат представлю». Ну, а киргизы — они, конечно, рады. Потому им спу-щаться по их суеверию боязно. Обвязали они меня всего вдоль и поперёк и спущают. Качусь я по льду. Крутизна— смерть! Эх, думаю, отпустят аркан — поминай как звали! Вниз лучше и не смотреть: конца-краю никак не видать. Бездонная, словом сказать, пропасть. Треплюсь я себе, как червяк, на верёвочке... Вдруг — стоп!.. Льдина одна, здоровенная, выперлась боком, на манер палочки, и дорогу мне загораживает. Стал я на неё обеими ногами, огляделся и... Мать честная! Что это — ровно храп какой? Вижу, стоит он. Весь вдавился в снеговую стену. Белый, обмёрзлый. Грива, хвост — сосульки одни. Из носу тоже сосулька топорщится. И над глазами — вместо ресниц. Стоит, на стену навалился, да так и примёрз к ней боком. А под льдиною!..

Казак зажмурился и покрутил головой.

Потом продолжал, ещё пуще разгораясь:

— И вот ведь — животная, а глядите, до чего смышлёная! Трое суток ведь так простоял, не шелохнулся. Только глазами водит, да ноздри так и трепещутся, так и дрожат. Прижался я к нему. Ах, думаю, горе-то какое! И помочь, главное, нечем. А конь-то уж больно обнадёжен — меня прямо ест глазами. Что ты будешь делать? Дёрнул я верёвку три раза, как было положено. Стали меня подымать. А конь!.. Как увидел, что я ухожу и опять его одного бросаю, повернул за мной морду, слёзы в глазах, и хрипит — зовёт: помоги, мол, брат, не уходи, не дай замёрзнуть живому!..

Соня отвернулась. Юля прижала руками наброшенный на лицо фартук. Наташа совсем близко подошла к рассказчику, гладила его колено маленькой загорелой ручкой и шептала:

— Ну, а потом... потом чего?..

— Наверху обступили меня киргизы. Почему, дескать, ты не снял седла и вьюк не захватил с собой? Тут меня разобрало. Тварь живая, может, говорю, погибнет, а вы с седлом пристаёте! Коня выручить беспременно, говорю, надо. Трясут головами: «Ой, бой! Как можно, никак этого не можно. Провалился жеребец — пускай там и сдыхает. Человек дороже коня». Они своё, а я своё. Тут вызвался киргиз — лихой джигит — спущаться со мной. Взяли досок, кошму — и айда. Насилу опять разыскали. Не позвал бы конь — прошли бы мимо. Шибко уж белый он — в снегу вовсе теряется...

Казак замолчал и завозился с табаком и бумагой. Но скрученная цигарка так и осталась незаклеенной, потому что все наперебой заторопили его вопросами:

— Ну что же, вытащили вы его из пропасти?

— Как же вам удалось, а?

— И что же он, правда живой?

— Трое суток во льду! Шутка ли дело!

— Я и сам не надеялся. Да ведь вот удалось — вытащили. Обернули его войлоком, обвязали арканом, доски под живот подвели — и айда... Тянули, тянули... и вытянули. Размотал я верёвки. Из тюка сразу — пар. Чубарый отогрелся, вспотел, шерсть на нём закурчавилась. Лежит весь мокрый, слабый и головы поднять не может! Прикрыл его снова кошмами. Стонет лежит. Киргизы все в одну душу: околеет конь. Всё едино, говорят, сдохнет. А я говорю: дайте срок — отдышится. Оно по-моему и вышло. Отдышался.

Казак широко улыбнулся. Наташа снова ласково погладила его по колену.

Чубарый не мог поднять головы и долго не притрагивался к еде. Но потом, когда он обсох, у него проснулся волчий голод. Ему дали немного овса. Натаяли в казанке снега и напоили тёплой водой. Потом поставили на ноги. Он не мог переступать и всё валился на бок. С него сняли тяжёлый вьюк и седло и, подпирая, поддерживая со всех сторон, потихоньку сводили с горы.

Через каждые десять — пятнадцать шагов Чубарый падал. Ему давали полежать, потом снова поднимали и так, почти на руках, вели дальше. Каждый шаг от своей ледяной могилы Чубарому приходилось брать с бою. Ледник остался позади. До жилья было уже недалеко. Но киргизы выбились из сил и решили оставить лошадь на дороге.

Снова жизнь Чубарки висела на волоске. Ночью больную, беспомощную лошадь, конечно, заели бы волки. В это время сквозь верхушки ёлок полыхнул огонёк, и осипшая киргизская собака простуженно залаяла невдалеке.

Из аула спешила подмога.

— Живой! — послышались восклицания.— Неужели живой?!

— Живой, живой! Вытащили живьём из могилы.

Ещё несколько сотен неверных, дрожащих шагов — и Чубарый тяжело рухнул возле кибитки.

У костров забегали люди. Подбежали кудлатые, оборванные щенки и с ворчаньем обнюхали коня. Мимо с тревожным фырканьем и ржаньем пронеслись лёгкие тени кобылиц.

А Чубарый лежал, вытянув на траве свою большую простуженную голову, и трудно, хрипло стонал.

Больше месяца жил Чубарый в горах, на пастбище. Одна за другой приходили о нём вести: Чубарый уже поднимается, Чубарый уже может ходить, Чубарый заржал.

Каждую новую победу Чубарки над болезнью мы встречали шумной радостью.

— Чубарку приведут завтра утром,— услышали мы однажды за обедом.

— Конюшню для него мы уже давно приготовили,— поспешно заявила Соня.

Отец мельком взглянул на неё и как-то невесело усмехнулся.

Несколько дней назад он объезжал леса и по дороге наведался к Чубарому.

— Ничего не осталось от прежней лошади. Это теперь какой-то живой укор совести,— проговорил он как-то непонятно.

Потом Наташа приставала с расспросами:

— Что это было у Чубарки? Болело у него что? Папа говорил — укор у него какой-то.

— Укор совести,— поправила Юля.— Нет, просто лёгкое у него одно выболело. Он примёрз боком к стенке ледника — оно и простудилось. А потом вовсе выболело. Нужно два, а у него одно лёгкое осталось.

— А укор?

— Ну что—«укор»? Что ты повторяешь чужие слова?.. Соня! А, Соня! Разве укор совести — болезнь?

— Конечно, болезнь. Ещё как страдают от этого.

— И Чубарка тоже страдает?

— Кто?

— Чубарка.

— Тьфу, глупые какие!

Она возмущённо повернулась ко мне и сказала про Наташу:

— И всё это оттого, что всякие микробы лезут во взрослые разговоры.

Мы всегда немножко гордились Чубарым.

И теперь, узнав, что его ведут, решили устроить ему торжественную встречу.

— Вот у нас лошадь,— говорили мы на посёлке,— трое суток в ледяной трещине — и хоть бы что! Одно лёгкое только начисто выболело. Завтра Чубарика нашего приведут. Идёмте встречать его с нами!

После таких разговоров утром к нам присоединилась целая ватага ребят.

Вышли со смехом и песнями. По дороге мы рассказывали о том, какой молодец наш Чубарка:

— Другим лошадям тяжело, а ему всё нипочём! Да вот вы сами увидите.

Прошли километра четыре. Дошли до конца большой карагачевой аллеи. Выпили воду из фляжек (хотя, по правде, пить никому не хотелось) и повернули домой.

По дороге проезжало много людей. Ехали верховые киргизы кавалькадами по пять — десять человек. Ехали одинокие всадники. Тарахтели по камням неуклюжие повозки. Верховые были и на клячах, и на бегунцах-аргама-ках, и на быках, и даже на коровах. Часто бывало так, что едет киргиз на малюсенькой, захудалой клячонке, а рядом его жена — маржа — на корове. У маржи на руках ребёнок, а у коровы к хвосту привязан телёнок. Вся компания трусит дробной рысцой. А ребёнок и телёнок ревут что есть силы, стараясь перекричать друг друга.

6 Ребята и вмрят*

161

Мы пристально вглядывались в проезжающих. Были среди них и такие, что вели в поводу лошадей или гнали их перед собой. Но нашего красавца Чубарого мы не видали нигде.

— Нет, сегодня его не приведут,— решили мы наконец и отправились домой.

— Не приведут его сегодня! — закричали мы, входя в калитку сада.

— Кого? Чубарку? Да он давно уже здесь. Не узнали небось?

— Как!.. Привели? Уже? Как же мы его проглядели? А где же он? В конюшне?

От нетерпения мы никак не могли отложить тяжёлый засов. Толкались, мешали друг дружке.

— Пусти — я...

— Стой-ка, ты не так...

— Дайте-ка я лучше попробую.

Нам не терпелось взглянуть на Чубарого, погладить его, попотчевать сахаром, почувствовать, как он осторожно собирает с ладони мягкими, как пушинка, губами.

Вот сейчас он почует, что мы несём ему сахар, звонко заржёт и весь заиграет от радости.

Наконец распахнули конюшню.

Худая, как скелет, костлявая, вся какая-то встрёпанная кляча лея^ала в стойле на соломе. Она с трудом повернула к нам голову, хрипло застонала — заныла вместо ржанья и сейчас же закашлялась.

— И это Чубарка? — горестно вырвалось у нас.

— Бедный, бедный...

— Нет, как же это?..

— Ну что же! Он теперь ещё лучше прежнего. Добрее... А умный какой...

— Он теперь совсем-совсем добрый,— сказала Наташа, едва удерживая слёзы.

— На, Чубаренький, кушай,— хлопотала около него Юля.

Мы с Соней долго молчали. Но, когда я разжала губы, первыми моими словами были:

— Так вот что значило «живой укор совести»... Но разве можно его, больного, куда-нибудь отдавать!

— Да,— сказала Соня со вздохом и прибавила очень решительно: — Никуда мы его отдавать не позволим!

До самого вечера сидели мы на корточках, поглаживая больную лошадь; разговаривали вполголоса, словно боялись её утомить. К чаю пришли молчаливые и решительные.

— Ну что? — спросили нас.

— Хороший он какой — добрый, умный...

— А вы разве не заметили?..

— Чего? Он лучше стал гораздо.

— Да. И мне он теперь лучше нравится.

— И мне!

— И мне!

Четыре голоса дружно прозвучали один за другим. Никто не замешкался, не отстал. Чубарый теперь нуждался в нашей защите. Пускай не беспокоится: не выдадим.

Мать поглядела на наши взволнованные лица.

— А молодцы у меня девочки,— сказала она.

В тот же вечер отец с матерью поссорились. Они оба разгорячились и кричали на весь дом.

— Никуда и никому я его не отдам! — слышался за дверью звонкий голос мамы.

— Да пойми же ты: всё равно ведь он сдохнет!

— Ну что же! Пускай! Сдохнет так сдохнет. А может быть, выживет. Он спас твою жизнь и пусть теперь доживает в покое и холе.

— Но мне для разъездов нужна лошадь, а не персональный пенсионер!

— И прекрасно. Заводи себе другую лошадь. А Чубар-ку оставь ребятам. Выходят его — их счастье.

Соня не удержалась и хлопнула в ладоши:

— Ну и мама! Ну и молодец!

Она толкнула дверь, и мы со смущёнными и радостными лицами гурьбой ввалились в комнаты.

Утром мы нашли Чубарого в том же положении, что и вчера. Только солома вокруг него была помята и разбросана. В чёлке и гриве запуталось много соломинок. Видно было, что он бился о землю, стараясь подняться. Это вчерашний длинный перегон отнял у него последние силы.

Когда мы подошли, он снова попробовал подняться: вытянул передние ноги и с усилием привстал.

Напрасный труд.

Задние ноги и круп совсем не слушались его. Чубарый тяжело повалился, вздохнул и заколотился головой о подстилку. Потом снова рванулся.

— Встаёт!.. Ну-ка, поддержим.

Соня подставила плечо. Я помогла ей.

Мы видели: так делал один извозчик, когда у него упала лошадь.

— А ну! А ну!

Юля и Наташа ловили негнущиеся Чубаркины ноги и старались найти для них точку опоры.

— Ага, ага, встаёт! Но-о! Чубарик, ннооо!

— Ах, чтоб тебя!..

— Что ты кричишь?

— Да, самой бы тебе так...

Чубарый стоял, растопырив ноги. Соня морщилась и скрежетала зубами: одно из своих копыт он поставил ей на босую ногу.

Я бросилась на помощь.

— Нет, нет, не толкай его так... Ты только чуточку подними... Ну, вот и ладно.

Нога была запачкана навозом. Сквозь грязь виднелась огромная ссадина.

— Заживёт,— решила Соня.

Наташа разыскала в углу конюшни какую-то грязную

бумажку, послюнила и прикрепила её к Сониной ране.

— А то мухи нагадят,— пояснила она с видом опытного доктора.

Пока Чубарый не мог пастись сам на лугу за оградой, мы рвали для него траву руками. Он лежал недалеко от конюшни. Иногда там светило солнце, но трава около него никогда не бывала вялой: мы без конца приносили свежую. Кроме того, мы таскали ему всё, что попадалось на глаза: овёс, краюху хлеба, сахар. Замешают ли пойло для коровы — мы непременно улучим минутку, стащим для Чубарого отрубей или свёклы. Или посечём сухой клевер, обдадим горячей мучной болтушкой, прибавим «по вкусу» соли и угощаем нашего больного.

Чубарый долго был костлявым и некрасивым, но нам он казался красавцем.

По утрам мы чистили его скребницей и щёткой, расплетали и заплетали его гриву, чёлку и хвост в тугие косички. И каясдую такую косичку завязывали на конце яркой косоплёткой. Наташа целыми часами разговаривала с конём, трудясь над его причёской. Чубарый с удовольствием слушал её голос и смех. Конь лежал, и большая голова его приходилась как раз вровень с животом девочки. Иногда она шептала ему что-нибудь в ухо. Конь тряс головой, а Наташа заливалась смехом и говорила:

— Нет, правда! Ты что трясёшь головой, не веришь?

Чубарый привык, что мы около него постоянно возимся, разговариваем. Без нас он скучал. И если мы куда-нибудь отлучались, он всё ещё через силу, с надрывом и кашлем, принимался ржать. И нам было веселее возле Чу-барки. Мы даже читать собирались к нему.

Дома начинали ворчать:

— Вы уж захватывайте заодно свои постели и перебирайтесь совсем жить в конюшню.

Труды наши не пропали даром.

Чубарому с каждым днём становилось лучше. Сперва он, осторожно передвигая ноги, бродил по двору. Потом

стал спускаться через огород к озеру. Там, на берегу, согретый яркими лучами, он стоял и дремал.

У купален всегда было весело. Мы с десятком поселковых ребят целый день полоскались в воде, а когда выбирались на берег, Чубарый открывал глаза и тянул к нам вздрагивающие ноздри.

— Чубарка! Чубарка! — звали его из воды.

Чубарый поднимал голову и пристально вглядывался

в синеву озера. Разглядев наши стриженые, круглые, как шары, головы, он принимался ходить по берегу, ржать, а то даже спускаться в воду. Мы хватали его за гриву и тянули вглубь. Чубарый упирался. Первое время он не отваживался заходить глубоко, но постепенно освоился и полюбил купанье.

Как-то маме понадобилось послать нас за чем-то. Она покликала нас во дворе. Не нашла никого и пошла за нами в купальню. Щурясь от солнца и ветра, взошла она на мостки, далеко уходящие в воду, и начала звать.

На зов из купальни выплыла пара собак, косматая голова Чубарого и с полдюжины загорелых крикливых чертенят.

Весь обсыпанный ребятами, Чубарка вышел из воды, фыркнул, отряхнулся и по-собачьи передёрнулся всей шкурой.

— А знаете, ведь он и вправду поправился! — удивлённо заметила мама.

Этот день был последним днём Чубаркиной болезни.

Прошло ещё несколько недель.

И вот однажды во дворе раздался радостный клич. Мимо окна прогарцевал сытый, отлично вычищенный конь. На спине у него восседали четыре девочки в красных шапочках.

Соня — впереди всех — держала поводья. За ней сидела Юля, обхватив её руками поперёк живота; дальше точно таким же образом умостилась я, а Наташа — четвёртая — повисла над самым хвостом.

Чубарого разукрасили на славу: грива и хвост пестрели яркими лоскутками. Над чёлкой красовался пучок красного мака. И весь выезд имел очень торжественный вид.

— Тпрруу-у! — сказала Соня, натягивая поводья.— Ну, мы поехали в город. Покупать ничего не надо? А то мы можем...

— Ишь ты, какая у них прыть! Только в город — это слишком далеко, а здесь, около дома, пожалуйста, покатайтесь. Осторожнее только, чтобы Наташа...

— Но-о, Чубарый! Работай ногами! Гоп-ля!

Четыре шапочки раскланялись. И Чубарый мягким ходом — переступочкой — понёс нас по широкой пыльной дороге.

Добрую половину дня мы проводили на лошади. Ездили и без седла и в седле, прыгали через канавы, заборы, учились слезать и садиться. Нам с Соней — старшим — было удобно, а вот Юле и Наташе сильно мешал малый рост. Наташе приходилось влезать на седло в три приёма: сначала, уцепившись руками, подтягиваться на стремя, потом перехватиться за луку и лечь животом на седло, а там уже перекинуть ногу через спину и умоститься как следует. Но такие мелкие затруднения никого не смущали.

— Это что — научиться ездить! Нет, вы научитесь падать — тогда я скажу: вот это здорово! — пошутил однажды отец.

Весь следующий день мы упражнялись в падании: надо было проезжать рысью мимо разбросанной возле стога соломы и, не замедляя хода, падать на неё с лошади.

Долго нам это не давалось: руки как-то сами натягивали повод. Да и падать было неприятно.

— Падать очень трудно,— признавались мы после отцу.

— А разве вы пробовали?

— Пробовали. И не смогли. Только Соня одна...

И мы рассказали ему про наши упражнения.

...Незаметно подошла зима. Каждый день Чубарого запрягали в сани и отвозили нас в город, в школу. Он так привык подъезжать в семь часов утра к дому, что его только запрягали, а дальше уж он сам: открывал мордой ворота, выходил и становился у крыльца.

Мы с Соней (Юля и Наташа тогда ещё не были в школе) выбегали с сумками, садились в сани и торопили:

— Скорей, Чубаренький, а то опоздаем!

Дома часто все бывали заняты, и за кучера сажали Юлю. В армяке, в шапке с ушами и в больших рукавицах, она влезала на козлы. А на крыльце в это время заканчивалась очередная схватка между мамой и Наташей:

— Ия тоже с ними! Что я, каторжная, что ли,— дома сидеть?

— Да зачем же тебе подвергать себя лишней опасности?

— Мне лишняя опасность — дома оставаться.

— Да ты себе нос отморозишь!

— Ну и пусть...

— Как же ты тогда — без носа? Нет, не пущу... Трогай, Юля!

— Нет, подожди, постой... Ай, подожди!.. А-а-а!..

Громкий рёв, крики, и через минуту Наташа, сияющая,

со слезинками на глазах, громко и торжествующе сморкается в санях.

Юля испускает залихватский свист, Чубарка берёт с места, и мы несёмся вниз по гладкой, наезженной дороге.

Правила Юля отлично. Послушали бы вы, как она гикала, щёлкала языком и на опасных поворотах говорила, успокаивая коня: «Ооо... ооо...»

В базарные дни дорога была очень оживлённой: сани, розвальни, пары и даже тройки торопились на базар.

Обычно же народу было немного — ехали мы да ещё двое-трое соседских саней. Мы постоянно вызывали их на соревнование. Нагоним и крикнем:

— А ну, понатужьтесь!

Поднимется смех, всё оживает, защёлкает кнут.

Чубарый дрожит от нетерпения и всё налегает на узду.

— Ооо... ооо!..— басом воркует Юля, а в глазах у неё так и пляшут бесенята.

Соседские лошади бегут что есть силы. Мы поспеваем сзади. Дорога узкая. Но вот удобное местечко...

— Ии-и-иих! — звонко вскрикивает Юля.

Мы все вскакиваем на ноги: это самый захватывающий момент. Как будто кто взял и переставил сани вперёд... Вот они сразу поравнялись... Тяжело храпящие морды чужих лошадей проходят мимо наших лиц и остаются за спиною.

Чубарый, всё разгораясь, всё набавляя ходу, летит впереди.

В наших санях неописуемый восторг.

— Тише! Тише! — кричат нам прохожие и проезжие.

— Ооо... шш... Тише, тише, Чубарый! Подождём этих черепах.

Мы останавливаемся и великодушно поджидаем соседей. У них кучером маленький злой старичок.

— Погоди вот, сорванцы! Сегодня же скажу лесничему, чтобы больше вас одних нипочём не пускали. Ещё мода — ребят без кучера!

— А что? Мы вам мешаем, что ли?

— Людей покалечить хотите? Разве так можно ездить? Нет, уж сегодня папашке вашему скажу. Всё как есть ему объясню.

У нас в санях тишина, уныние.

— У вас отличный коренник! — восторгается вдруг Соня.

— Но, но, ты мне зубов не заговаривай!

— Мы небось ни разу ещё ни на кого не наехали. А вы вот вчера задели санями.

— Ладно, ладно. Поговори у меня! Экие зубастые, прости господи!—ворчит старик, снова озлясь.— Это уж там видно будет. А только езде вашей больше крышка.

А ну как и вправду не дадут больше править? Старикашка ехидный — пойдёт и нажалуется. Скажет: гоняют как сумасшедшие, не смотрят куда.

Мы не на шутку беспокоились.

В школе вызвали меня по географии:

— А ну вот ты, сидишь тут — галок считаешь. Иди-ка лучше сюда, к доске, и проведи карандашом по карте. Как бы ты проехала по Волге, скажем, от устья к истокам? От устья к истокам, понятно?

Я вышла к доске. Стала у карты, а сама всё про езду нашу думаю.

— Ну, что ж ты? — спрашивает учитель.— Не знаешь, как нужно ехать?

И вдруг я как во сне:

— Конечно, осторожно,— говорю.— Мы ездим всегда очень осторожно и никого ни разу не задели.

Потом меня задразнили за это.

Кто не видел Чубарого раньше, никогда не поверил бы, что этот конь провёл трое суток в ледяной пропасти.

К нему вернулись и статность и красота. Только голову он держал не так гордо, как прежде, да ноги у него часто отекали, да ещё на крутых подъёмах он задыхался, а выбравшись наверх, долго не мог отдышаться. Зато в долинах, по ровной дороге, Чубарый давал почти прежнюю резвость.

Однажды мы лихо катили из школы. Впереди на дороге, у самого посёлка, чуть замаячил одинокий пешеход. Юля присвистнула, и мы мигом его обогнали. Вдруг видим — он машет нам и смеётся.

— Постойте! Да это папа!

— Тпрру! Садись, папа, подвезём!

Чубарый заплясал на месте. Отец подошёл и, всё так же улыбаясь, оглядел коня:

— А молодчина стал опять мой Чубарый. Придётся вам... ишака купить, что ли?

— Что же, купи — это очень хорошо.

Отец любовался конём.

Он протянул руку и хотел потрепать его по шее.

Но Чубарый всхрапнул и рванулся в сторону. Уши он плотно прижал, зубы оскалил. Глаза у него зажглись злым огнём.

— Ты что это, брат? Неужели всё ещё на меня в обиде?!

И мы не могли понять, что это вдруг Чубарому померещилось. Отец попытался ещё — Чубарый опять рассердился.

— Ну ладно. Пускай... Поезжайте.

— А ты?

— Нет, мне надо зайти здесь по делу.

Юля нарочно пропустила отца вперёд. А когда он отошёл на порядочное расстояние, взяла Чубарого в вожжи, и он в полном блеске пронёсся мимо отца.

Мы были удивлены и очень обрадованы обещанием папы: Чубарка да ещё ишак! Целый день обсуждали, как мы тогда разместимся.

Решили так: один кто-нибудь на ишаке, а трое — на Чубарке. Отлично!

За обедом отец сказал матери:

— Чубарый-то наш совсем понравился. Я думаю опять начать на нём ездить. А ребятам я обещал вместо него ишака.

— Вместо Чубарки! — ахнули мы в один голос.

— Ну, уж это дудки!

— Сначала отдали, а теперь отбирать...

— Так хорошие родители не поступают! — сказала Соня с дрожью в голосе.— Ты, папа, конечно, сейчас велишь нам выйти из комнаты, но мы и сами уйдём, а только... нехорошо так!

Она встала и гордо направилась к двери. Я и Юля молча последовали за ней.

— Мама! — сказала Наташа, слезая со стула и тоже отправляясь за нами.— А ты что же молчишь?

Мама вступилась за нас. Она что-то долго говорила вполголоса.

— Не могу же я отдать здоровую, сильную лошадь вместо игрушки! — громко ответил отец.

— Зачем вместо игрушки? На нём ездят в школу, по всяким поручениям. Чубарый дома несёт всю работу. А для объездов он теперь не годится: он может опять простудиться. Ведь у тебя же есть для этого служебная лошадь. Наконец, ты можешь купить себе любую лошадь. Но Чубарого выходили ребята...

— А мне больше нравится именно Чубарый. Я считаю, что нельзя так потакать всем ребячьим капризам.

Они замолчали. Мы тоскливо переглянулись: вот так похвастались Чубаркой! Что-то будет теперь?

Чубарка сам решил этот спор.

Страшные дни ледника и долгая болезнь навсегда запомнились лошади. Он положительно боялся отца, боялся его вида и голоса.

Из его рук он отказывался брать лакомства и всегда прижимал уши, когда отец поглаживал его.

Отцу это было неприятно. Чубарка прежде очень любил своего хозяина, и отец старался опять с ним подружиться.

Как-то вечером отец в прекрасном настроении возвращался домой. Проходя мимо конюшни, он вздумал зайти приласкать Чубарого и угостить его яблоком.

В конюшне было темно. Отец прошёл в стойло. Лошадь сердито всхрапнула.

— Но-но! Не узнал? — примирительно крикнул отец.

Нет, Чубарка узнал его сразу. Он подобрался и вдруг

изо всей силы грохнул копытами в стену.

Отец бросился в угол. Лошадь тоже притихла и вгляделась в темноту.

— Чубарка! Чубарка, ты что это? А? Хозяина? Своего собственного хозяина? Ах ты, злопамятная скотина!

Через несколько дней к нам во двор привели горячего серого иноходца.

— Годен только под седло!—с довольным видом объявил отец.— Сидишь на нём, словно в кресле. А в ушах ветер свистит, да столбы знай мелькают вдоль дороги.

Мы с увлечением исполнили за конюшней танец «диких с острова Фиджи».

Вскоре после этого отец совершенно помирился с Чубарым, но никаких попыток отобрать у нас нашего верного друга он больше не делал.

В Озёрный посёлок перебрался новый доктор. Это был весёлый толстый человек, и карманы у него всегда были набиты конфетами, крючками для удочек, свистульками и другими прекрасными и полезными вещами. Нашего Чу-барку он называл «ледниковый период».

Нам очень нравилось, как он красиво и научно выражался. Карманы его тоже пришлись нам по душе. Докто-рята были нам сверстники. И всё было бы отлично, если бы не лошади.

Докторские гнедые не давали нам жить. Каждый день они летели в школу впереди Чубарого. Они были отличные лошади, эти докторские гнедые, мы должны были это признать. А вы думаете — это приятно?

С первого же дня докторята стали задевать Чубарого:

— Куда вам с вашим «периодом» до Орлика и Змейки!

— Да если бы Чубарый только захотел...

— А что же он не захочет?

— Стоит тоже... со всякими гоняться.

— «Со всякими»!.. У, хвастунишки несчастные!

Мы долго крепились. Гоняться по дороге в школу нам запретили, пригрозив отобрать Чубарого. А докторские думали: мы боимся — и дразнили нас всё пуще.

И мы не выдержали:

— Ну ладно. Вставайте только пораньше — поглядим, чья возьмёт.

Назавтра, в шесть утра, мы выехали из ворот и ждали на дороге.

Юля старательно завязала под подбородком тесёмочки от шапки.

Мы оглянулись на докторский дом.

У них ворота были настежь. Тёмно-гнедая пара стояла в глубине двора. Вот все выходят, усаживаются. Тронулись...

Стуча копытами, кони пробежали по мосту. Исчезли за поворотом. Ага, вот они...

— Трогай! — закричала я вдруг неоясиданным каким-то голосом.

Сани дёрнулись. От толчка у меня звонко стукнули челюсти.

Мы выехали в поле.

Гонка должна была начаться сразу же, за первым поворотом, а закончиться у спуска возле мельницы, около каменных столбов.

Мы волновались за Чубарого и молчали. Был сильный мороз, но Юля стянула рукавицы.

— Жарко,— сказала она и бросила их на дно саней.

Лошади выровнялись и понеслись.

Мне хорошо запомнилось это утро. Над белым полем холодный дым. Солнце только-только начинало выглядывать. По гладкой, пустынной дороге с визгом скользили двое саней.

Сегодня уж Юля не решилась пустить противника вперёд (как она иногда делала), а старалась держаться всё время наравне.

Чубарый шёл превосходно. Мы ждали только первого лога. После него сразу всё будет ясно. Там, за поворотом, дорога настолько узкая, что двум саням рядом ни за что не проехать. Либо проскочить вперёд, либо пропустить докторские сани.

Юля это хорошо понимала и торопилась изо всех сил.

Вот лог уже совсем близко, а сани всё ещё идут вровень.

За поворотом спуск и небольшой подъём на гору. Рядом ещё есть старая, почти заброшенная дорога. По ней и спуск и подъём короче, но гораздо круче.

Юля оглянулась на нас.

— Айда по старой! — махнула рукой Соня.

И в тот момент, когда докторские сани проскакали вперёд, мы резко повернули, провалились в сугроб, выбрались на старую дорогу, ахнули вниз и вылетели наверх под самым носом у гнедых.

— Ой-ой!—вырвалось у киргиза-кучера.— Кондай яхши!'

Теперь только не пропустить их в узком повороте у реки.

Сзади слышны удары кнута. Это докторский кучер в сердцах хлещет по гнедым. Наш Чубарый мчит впереди вдоль самого берега. И вон уже виднеются каменные столбики...

Последний разворот.

— Р-раз!..

Сани сильно накренились, раскатились, и мы, как горох, посыпались на лёд.

Падая, я видела, как мелькнули гнедые и, тяжело дыша, стали у финиша⁹.

Вытряхнув нас, сани выпрямились. Юля сильно ударилась, но осталась в санях. Она выехала на дорогу, остановила Чубарку и сконфуженно глядела, как мы, прихрамывая и потирая бока, подбирали свои шапки и книжки.

Подбежали докторский кучер и старшая девочка.

Они участливо спросили, скрывая торжество:

— Ну что, все целы? Костей не поломали?

— Не поломали! — буркнула Соня.

Докторские, широко улыбаясь, вернулись обратно, что-то крикнули, и гнедая пара спокойно покатила дальше.

«Тогда считать мы стали раны...»

Соня вывихнула большой палец. Юля разбила зубы, стукнувшись о передок саней, и всё время плевала кровью. У Наташи была шишка на лбу и ссадина на носу, а мне отдавили ногу.

Всем было больно. Но что это за боль! Главное, первыми пришли всё-таки гнедые!

К весне Чубарка совсем выправился и стал, как прежде, драчуном и забиякой. Только забудут запереть ворота, он уже на улице и уже дерётся с чужими лошадьми.

Он умудрялся затевать драку даже в упряжке. Увидит, бывало, на другой стороне улицы лошадь, насторожит уши, выгнет шею гоголем, так, что со стороны даже смотреть трудно, и медленно поворачивает сани. Подходит и начинает обнюхивать.

Долго, изгибая шеи и нетерпеливо топая ногами, стоят лошади, ноздря к ноздре. Потом вдруг завизжат, вздёрнут морды и снова внюхиваются.

Так бывало, если в упряжи. А без неё — другой разговор. Раз, два понюхались — и хвать зубами за загривок! Или повернутся и угощают друг друга увесистыми ударами.

Весной на холмах за посёлком паслось много лошадей. Чубарка неудержимо к ним стремился. И если это ему удавалось, домой его приводили покрытого рубцами, изодранного и искусанного.

Один раз ему так разбили глаз, что сделалось бельмо. И долго мы возились: лечили Чубарку, вдувая ему в больной глаз сахарную пудру.

А то ещё было — от удара напух у него под мышкой здоровый нарыв. Мы ставили ему согревающие компрессы, отгоняли мух, тучей лепившихся к ране, и целую неделю от нас несло йодоформом, как из аптеки.

— Чубарка убежит к лошадям — и его заколотят!.. Запирайте ворота, Чубарый убежит!.. Запирайте конюшню, Чубарый... Кто это оставил открытой калитку? — только и слышалось целые дни.

У нас росли звери и домашние животные, но ни за одним из них не было такого надзора, как за Чубаркой.

Из-за такого несуразного Чубаркиного поведения Наташа рассорилась в детской группе со своей учительницей. Они никак не могли столковаться.

— Какие животные называются дикими, а какие домашними? — спросили у неё.

— Которые живут дома — те домашние, а которые убегают — дикие.

— Ну, назови какое-нибудь дикое животное.

— Лошадь,— не задумываясь, ответила Наташа и пояснила: — Чубарка наш всё время убегает.

— Ну, а домашние тогда кто же?

— Домашние? Лиса, волк. Они никуда не убегают. Только в погреб очень лезут и в курятник.

Взрослым оставалось только расхохотаться.

— Вот история! Всё в голове перепуталось.

Наташу это обидело.

— Нет, ничего у меня не путалось. Жеребец — самое беглое животное. А лиса у нас только по шкафам роется, за сахаром. Я это знаю наверное: лиса у нас живёт целых три года. И волки. И никуда никто не убегает.

Так они и не поняли друг друга.

Учительница не стала доказывать, что исключения только подтверждают общее правило.

А Наташа, когда выросла, сама поняла и очень посмеялась над своей ошибкой.

Соня и я болели свинкой. Шеи у нас распухли, выходить нельзя. Мы сидели и тосковали, запертые отдельно от всех в комнате с надписью «свинюшник».

Снаружи весна, солнце, ласточки, всюду гроздья сирени, и все знакомые ребята уезжают в поле, встречать Первое мая.

Юлю и Наташу тоже пустили встречать. Они прибежали к нашему окошку круглолицые, загорелые и, прижимая к стеклу уже облупившиеся от солнца носы, что-то кричали, рассказывали нам и хохотали. Приводили к окошку Чубарого. Он смотрел через стекло на наши закутанные головы.

Сквозь ограду виднелись линейки с ребятами. Учитель из Михайловки с флейтой, руководительница детской площадки с гитарой... Кто-то принёс фотографический аппарат. Подъехало ещё множество народу.

Стало по-весеннему весело и оживлённо.

Наташу посадили на одну из линеек, а Юля и двое докторят покатили верхом. Мама вышла за калитку, помахала им вслед, а Юле, сверх того, погрозила. Потом пришла к нам в «свинюшник» ставить компрессы.

— Ты что это, мама, грозила?

— А то я грозила, чтобы помнила что надо и ехала поосторожнее.

Юля ехала сбоку линейки и отлично всё помнила. Но эти докторские — ох, и отъявленные же были ребята! — опять стали приставать к ней, чтобы гоняться. Пришлось согласиться.

Тележки пропустили вперёд. Остановились, сгрудились и стали уславливаться, докуда скакать.

С вечера прошёл дождь. Рыхлое, ещё не просохшее поле тянулось к горам и вдалеке словно провалилось в черноту ущелья. Там, где исчезала дорога, чуть маячило сухое дерево.

— Скачем до дерева!

Досчитали до трёх и поскакали.

— Смотрите, гоняются! — закричали впереди на тележках.

Три годовалые тёлки стояли у края дороги. Они повернули головы навстречу лошадям и ждали. Потом задрали хвосты, замычали и ринулись вперёд.

На беду, одна замешкалась перед Чубаркиной мордой. Он споткнулся на полном ходу и сразу упал на колени.

Юлию словно сорвало с седла и бросило о землю.

— Я глянула,— рассказывала после Наташа,— она упала, и голова у неё откатилась в сторону, как арбуз. Ох, как я испугалась! Соскочила с повозки, подбежала, вижу — это шляпа пустая. А Юля лежит с закрытыми глазами. И Чубарый стоит рядом, отряхивается. Потом стал толкать её носом. Тут подбежали чужие и спугнули его. Я закричала: «Чубарку ловите!»—и скорее за ним.

Учителя не успели опомниться, как коротенькие Наташины ноги замелькали вдогонку за лошадью. Все окончательно растерялись: одна в обмороке, другая куда-то умчалась.

Не долго думая, михайловский учитель пустился за Наташей. Замечательная это была картина: вниз по дороге, балуясь и играя, рысил жеребец. За ним, расстегнув пальтишко и сдвинув шапочку на затылок, поспевала толстенькая девочка, а за ней, придерживая рукой падавшее пенсне, бежал учитель:

— Наташа, Наташа, подожди!

Он махнул рукой. Пенсне моментально свалилось. Этого ещё недоставало! Учитель сощурился, замигал глазами и, встав на четвереньки, пристально уставился в грязь.

А Наташа тем временем мужественно топала калошами, не теряя Чубарого из виду:

— Чубарик, Чубарка! Ну остановись ты хоть на одну минуточку!

И Чубарый как будто услыхал — пошёл всё тише, тише и остановился. Он поднял голову и загляделся на коров.

Ну, Наташа, теперь разводи пары! Долой калоши — мешают только. Раз, два — калоши полетели в разные стороны.

Наташа ринулась в обход.

Ох, и жаркий же это был день! Пальто и шапка отправились за калошами.

— Чубаренький! Чубаренький! Тпрусь, тпрусь!

Наташа собрала подол платья мешочком и сделала вид, что несёт овёс. Конь недоверчиво покосился, вздёрнул мордой, отбежал несколько шагов и снова покосился.

— Тпрусь, тпрусь! — твердила Наташа с отчаянием. Она как будто помешивала и пересыпала овёс в подоле, а сама подбиралась всё ближе и ближе.

Чубарый потянулся, шевельнул ноздрёй и заглянул в платье.

Наташа быстро ухватила повод. Попался! Теперь уже незачем притворяться. Она опустила платье. Чубарка не поверил, что его надули, и принялся разыскивать овёс. Он дул Наташе в лицо, дёргал её зубами за платье и даже куснул за живот.

Он тормошил её до тех пор, пока она не шлёпнула его по большой лоснящейся щеке:

— Нагнул бы лучше голову, дурной! Надо же мне перебросить поводья.

Ну вот, теперь всё как следует. Остаётся только сесть в седло. Вы думаете, это легко сделать, если стремена подняты так высоко, что до них не дотянешься?

Наташа огляделась.

Недалеко от дороги лежал большой камень. Она подвела к нему Чубарого, взобралась в седло и поехала обратно, устало отдувая красные от солнца и беготни щёки.

Первым ей встретился учитель. Он подобрал на дороге Наташины пальто и калоши и всё удивлялся, не понимая, откуда взялись эти вещи. Пенсне он так и не разыскал и прищурился на Наташу, задумчивый и сосредоточенный.

Наташа подумала, что он сердится и потому щурится и проходит мимо. Она придержала Чубарого и закаш-л яла.

Учитель не обратил на это никакого внимания.

— Тогда отдайте калоши,— не выдержала Наташа.— Вы что, уже домой идёте?

— А-аа, это ты? А я не узнал тебя на лошади. Куда ты помчалась? Чубарый и без тебя отлично нашёл бы дорогу домой.

— Вот этого-то я больше всего и боялась. Прибежал бы домой, напугал бы всех. Мама могла бы подумать, что Юля насовсем убилась. Я затем и бежала, чтобы его не пустить.

— Скажите, какая догадливая! А мне это даже не пришло в голову. Так, значит, ты его здесь, на дороге, поймала, не дома?

Учитель пошёл рядом с лошадью. Наташа рассказывала, как она обманула Чубарого. Учитель внимательно слушал. Несколько раз он пристально вглядывался в простодушное лицо рассказчицы, закидывал голову и хохотал.

— Ну, ты прямо молодец! А я вот потерял очки и теперь не знаю, что делать.

— А где вы их потеряли?

— Да вон, кажется, там...

— Давайте я поищу. Подержите Чубарика.

Наташа спустилась на землю и стала ходить, согнувшись в три погибели.

— Вот же они! — крикнула она вдруг, поднимая залепленное грязью пенсне.

— Ну, теперь я живу! — повеселел учитель. Он вытер пенсне носовым платком, надел на нос и сказал: —Куда же мы теперь? Домой или к Юле?

— Зачем домой? Дома, пожалуйста, ничего не говорите. Напрасно только достанется Юле, да и Чубарку могут отнять. Лучше поедемте к Юле поскорее. Хотите, садитесь сзади меня... Да не так! С левой стороны надо садиться.

Учитель, улыбаясь командирскому Наташиному тону, полез на спину лошади. Чубарка повернул голову и с удивлением смотрел. Он сразу же почуял, что учитель — неважный ездок. Только учитель занёс ногу, Чубарый изловчился и куснул его за ляжку. Учитель умостился за седлом, потёр ляжку и поправил пенсне.

— А правь ты сама. Я ведь не умею,— сказал он и сконфузился.

Теперь уж и Наташа повернула голову и взглянула на этого странного большого человека.

...Юлина голова быстро поправилась, и всё пошло по-старому. Потом, долгое время спустя, стала она у неё сильно болеть.

— Может быть, это от того удара,— сказал доктор.

Боли мучили Юлю круглый год. А зимой ещё и Соня

сломала себе руку. Раз вечером возвращалась она мимо колоды, где поят лошадей.

Там стояли чьи-то кобылицы. Чубарка, конечно, заартачился, заплясал на льду, поскользнулся и упал.

Падая, Соня вытянула руку вперёд, и рука сломалась. Кость хрустнула в двух местах — у кисти и чуть пониже локтя. Это было так больно, что, по словам Сони, во рту у неё стало «ужас как сладко, а в голове сразу замигали звёзды».

В это время проходил какой-то знакомый. Он подбежал, поднял лошадь и Соню:

— Что, больно?

— Очень,— сказала Соня сквозь зубы.— Ох, не троньте руку! Домой! Ведите Чубарого в поводу.

Мы с матерью разматывали нитки. Вдруг открылась дверь. В комнату вошёл пар, потом Соня, неся перед собой согнутую руку, потом знакомый, поддерживая её.

У Сони слетела шапка, голова растрепалась, и одна бровь вздёрнулась, как у мамы, высоко, до самых волос.

— Не пугайся, пожалуйста,— сказала она матери,— я просто сломала руку.— Но Чубарка тут ни при чём. Он сам тоже упал и ударился.

Мать посмотрела на неё широкими глазами и схватилась за голову:

— Полжизни... Всю жизнь вы у меня отняли со своим Чубаркой! Что мне только делать с вами, не знаю!

А после что поднялось! Все забегали, засуетились. С Сони начали снимать тулупчик. Только дотронулись до рукава — Соня как закричит! Стали резать рукав. Вынули руку. Она распухла, стала как полено. Кто-то сказал, что надо её в горячую воду. Опустили в горячую воду. Потом стали спорить:

— Зачем в горячую? В холодную надо.

Вынули из горячей, опустили в холодную. Соня даже посинела от боли. Молчит, молчит — и вдруг громко так:

— Ой! Ой! Ой! Как больно!..

Подоспел отец с толстым доктором. Доктор нагнулся к Соне и всплеснул руками. Воду сейчас же унесли. Потом приготовили бинты, какие-то палочки и что-то белое, как мел.

Доктор снял пиджак, засучил рукава, подбежал к Соне, а отец с матерью держали её за плечи. Соня страшно закричала:

— Ай, ай, не могу-у-у-у! — и лягнула доктора ногой в живот.

Он отскочил, как мячик.

— Деточка, деточка...

Соня от боли потеряла сознание.

Руку вложили в лубки, забинтовали и дали Соне ка-ких-то капель. Потом её уложили в кровать. Но она не могла улежать на месте. Рука так болела и ныла, что Соня всю ночь металась по комнате.

Просыпаясь, я слышала, как она ходит из угла в угол, качает забинтованную руку и баюкает её со слезами в голосе:

— А-а-а! А-а-а!..

У нас с Чубарым была настоящая дружба, и Чубарка надеялся на нас так же, как мы на него.

— Наш Чубарка не выдаст. Уж Чубарый-то небось не сплохует,— часто говаривали мы.

И правда, Чубарый ни разу не сплоховал.

Оттого ли, что всё время он проводил с нами и мы очень баловали и холили его, или уж это нужно было приписать его уму и понятливости (в чём мы, впрочем, не сомневались), но он отлично нас понимал. Мы часто с ним разговаривали, и он был настолько чуток, что по тону голоса догадывался, в каком настроении его хозяева.

Был с нами такой случай. Меня и Наташу послали в город с поручениями. На базаре я слезла и пошла в ряды покупать, а Наташа на Чубаром отъехала и стала в сторонке.

Через некоторое время я оглянулась, смотрю — около неё стоят какие-то люди. Гладят Чубарого, смеются.

После покупок мы устроились в тени. Дали Чубарому клеверу, проверили расходы и покупки и сидим дожидаемся, когда кончится жара, чтобы ехать домой.

Тут вспомнила я, что мне надо ещё забежать к сапожнику.

Оставила лошадь и вещи с Наташей и побежала на другой конец города.

Вернулась — уже темнеть стало.

Наташа сказала, что к ней опять приходили какие-то «дяди». Спрашивали, далеко ли она живёт.

— Я сказала, что около озера... А у них лошадь какая красивая!

Эти «дяди» мне что-то не понравились. Как раз накануне я слыхала, что у соседей украли двух лошадей.

— Поедем-ка лучше, Наташа, поскорее домой. А то как бы из-за этих дядек с нашим Чубариком чего не случилось.

Мы лихорадочно собирались. Но пока запаковали покупки, сложили их в мешок, съездили к колодцу, напоили Чубарого, стало совсем темно.

Дорога шла по длинной тёмной аллее до лога. По логу бежала река, которую нужно было переезжать вброд. Потом подъём на гору. И дальше до озера ровное поле.

Мы выехали на аллею, и Чубарый пошёл своей превосходной рысью.

Наташа крепко уцепилась за меня руками. Мы ехали без седла. Она сидела за мной. Я правила.

Не успели мы проехать двух километров, как я убедилась, что за нами кто-то скачет.

— Ну-ка, Наташа,— сказала я, останавливая Чубарого и вытягивая ступенечкой босую ногу,— перебирайся-ка ты вперёд.

— Зачем?

— Мы сейчас поедем очень быстро, и ты можешь и меня стянуть и сама упасть. А впереди ты будешь держаться за гриву.

Наташа быстро перелезла.

— Ну, поехали... Чубарый, айда!

Чубарый рванул и понёсся. Никогда он не бежал так хорошо, как в эту ночь.

Поднялся ветер, и деревья, кланяясь, уходили назад.

Задача заключалась в том, чтобы успеть добраться до лога.

Там, у реки, на мельнице — знакомый мельник; если попросить, он, наверно, не откажется проводить нас до дому.

Ветер дул нам в спину, и с его порывами всё ближе раздавался топот погони. Догонявшая нас лошадь шла полным карьером.

Я поняла, что нам не убежать, и решилась на опасную уловку — спрятаться, чтобы погоня проскочила вперёд нас.

Я свернула с дороги, подъехала под ветвистое дерево и остановилась.

Карьер послышался совсем близко. Чубарка насторожился.

Вдруг я вся похолодела: кобыла!.. У них была кобыла! Это значило, что Чубарый непременно заржёт.

— От кого мы спрятались? — спросила меня шёпотом Наташа.

— Молчи, Наташа! Ох, молчи!.. Чубарик, и ты молчи,— как-то невольно прошептала я, поглаживая его горячую шею.

В лунных просветах замелькала быстрая, лёгкая тень. Кобыла бежала, как кошка, беззвучно касаясь земли.

Наташа что-то шепнула Чубарому. Мы обе тряслись, как в ознобе.

Кобыла исчезла за поворотом.

— Проехали, кажется?

— Подожди. Ещё нельзя... Они ещё близко.

В это время Чубарый поднял голову, прислушался и звонко заржал.

Вот было! Мы тихо ахнули...

Один, два, сразу три лошадиных голоса ответили на его ржанье. На дорогу выехали телеги.

Я думала, что они едут к озеру, и прямо подпрыгивала от радости: тогда не надо тревожить мельника — за телегами и мы отлично доедем.

Мы проехали уже и мельницу и лог. Дальше дороги расходились. Телеги неожиданно свернули налево, и мы опять остались одни.

Светила полная луна, и дорога была гладкая и белая, как полотно.

— Ну, Чубарый, лети!

Не успели ещё телеги скрыться из виду, как знакомый стук копыт снова послышался у нас за спиной.

Наташа вцепилась в Чубаркину гриву. Я сжала коленями бока коня и почти что не правила.

По белой от луны дороге, ныряя, мчалась чёрная тень.

— Ну, Чубарый, вся надежда на тебя. И-ии-их!

Чубарый сорвался в карьер. Наше волнение и страх передались ему. Это была бешеная скачка.

Вот и первые огоньки посёлка. Мы влетели в улицу, завернули за угол... и опомнились на траве перед нашей калиткой.

Чубарый остановился так резко, что мы обе перелетели через его голову.

На крыльце затопали чьи-то ноги. Кто-то с фонарём шёл к воротам.

— Я прекрасно слышала: примчался как сумасшедший и остановился у наших ворот,— услышали мы Сонин голос.

Чубарый заржал.

— Ага, видишь? Чубарка. Они! Они!

— Неужели вернулись? — закричала мама с крыльца.

— Это мы. Откройте! — откликнулась я немножко вздрагивающим голосом.— Что же вы не открываете?

Мы с Наташей взяли Чубарого под уздцы и вместе с ним прошли в ворота.

— Миленький ты мой, умница моя! — шептала ему Наташа.

— Наташа, смотри только никому не проболтайся об этом.

Но сохранить приключение в тайне не удалось. Соня и Юля пошли посмотреть Чубарого и вернулись со скандалом:

— Что вы сделали с Чубаркой? Пойдите посмотрите, на кого он похож! Хоть выжми. До сих пор отдышаться не может.

— Свинство какое! Так гонять... Никогда не получите больше лошади!

— Мы не гоняли,— растерянно ответила Наташа и оглянулась на меня,— мы потихоньку ехали.

— «Потихоньку»! Что ты врёшь? По лошади небось сразу видно.

— Правда, Наташа, зачем ты говоришь неправду? Мы же ведь ехали быстро, мчались во весь опор.

— А зачем же ты сказала, чтобы никому не рассказывать?

— Чего не рассказывать? — заинтересовалась мама.

— Да что мы с ней удрали.

Я увидела, что Наташа проговорилась, и рассказала тогда уже всё.

Мы так привыкли всем делиться с Чубаркой, что предлагали ему, не разбирая, всё, что ни попало. Как-то Юля ела котлетку. Чубарка потянулся к ней. Юля отломила половинку и угостила его. Он съел с большим удовольствием и стал искать ещё.

А в другой раз — на прогулке. Мы уже собирались домой и приканчивали оставшийся провиант, чтобы не тащить его обратно. Все были сыты до отвала, а ещё оставался хлеб и бутылка молока. Хлеб отдали собаке, а молоко вылили в клеёнчатую Юлину шляпу и шутя предложили Чубарому.

Он выпил всё до капли и аппетитно закусил краюшкой хлеба.

Понятно, что после этого мы часто удивляли старших своими рассказами о том, что лошади питаются молоком и котлетами.

— Откуда вы это берёте?

— От Чубарки от нашего. Он всё это с удовольствием ест.

Мы забирались на кручи, в самую отчаянную глушь, и всегда у нас была твёрдая уверенность, что Чубарый вывезет. Случалось нам заблудиться. Тогда мы бросали поводья, и он сам находил дорогу.

Мне запомнилось, как мы ездили в Михайловку за картошкой.

Село стояло на горе, и подъём к нему был очень крутой.

Как раз за день перед тем прошёл снег с дождём, потом ударил мороз, и была страшная гололедица.

Перед нами ехало ещё трое саней, но все они замялись перед подъёмом. Лошади наотрез отказывались идти: делали несколько шагов в гору и потом пятили сани назад.

Мы выскочили вперёд.

— А ну-ка, Чубарик!

С торжеством мы увидели, что Чубарка послушно и сильно влёг в хомут.

Начали подниматься.

С первых шагов стало ясно, что мы сделали безобразную глупость.

По горе ещё вчера сбегала вода, а сегодня она застыла ледяной коркой. Подъём был невозможно трудный.

Чубарый беспрестанно скользил.

Дорога шла узкой лентой. Слева — стена, справа — обрыв.

Назад теперь уже не повернуть. Хочешь не хочешь, а приходилось взбираться. Снизу нам что-то кричали, но мы ничего не слышали, не понимали и только со страхом глядели на Чубарку.

Он карабкался, падал... И опять карабкался из последних сил.

Скоро конец. На хребте показались люди.

В это время Чубарый упал на колени.

— Ну, ну, ну, Чубаренький! — взмолилась Соня, сжимая руками передок саней.

Чубарый, тяжело дыша, пополз на коленях.

А сверху уже бежали крестьяне. Один подхватил его под уздцы, другой подпрягся к оглобле, третий толкал сани сзади.

— Эээй-эй! — кричали они разом.— Поднатужься-ка ещё немного, родной!

Мы выбрались наверх и стояли, не веря своим глазам.

— Ну лошадь! — раздалось вокруг.— Вот это конь! Этот не выдаст: на коленях доползёт.

Мы опомнились и с благодарностью оглянулись. Чубарый стоял окружённый людьми. Дрожащую переднюю ногу он выставил вперёд и на неё склонил усталую, взмыленную голову. Бока у него мучительно вздымались. Меня точно кольнуло:

— Дышит как... И всё из-за нас, подлецов...

Вскоре после этого Чубарый начал прихварывать.

Однажды, придя в конюшню, мы увидели, что он лежит. А в яслях — нетронутое сено.

— Чубаренький! Что с тобой? Уж не заболел ли ты опять?

Мы сильно встревожились, но решили подождать до обеда.

Дома в это время были какие-то неприятности, и, когда Соня стала говорить про Чубарого, отец с матерью ответили:

— Не до вас сейчас, не приставайте.

Чубарый пролежал до самого вечера.

На ночь мы укрыли его попоной, напоили тёплой водой и придвинули к нему сено.

Пил он охотно, а к сену совсем не притронулся.

Вечером у нас был совет. А на рассвете я и Соня собрались и пешком отправились в город к папиному товарищу — ветеринарному врачу.

До города было далеко.

Мороз стоял крепкий. Лица у нас налились краской, на ресницах повисли снежные звёздочки, а кончики пальцев немилосердно щипало. Но мы как-то не замечали ни мороза, ни усталости. Мы шли, молчали и под монотонный визг и хруст снега думали о больном Чубарике.

Врач был дома. Он расположился около самовара с горячими лепёшками и сметаной и был в прекрасном настроении.

— А, амазонки! — закричал он при виде нас.— Давайте-ка вместе разделаемся с этими лепёшками.

— Спасибо. Мы не за этим.

Мы поздоровались и в волнении остановились у стенки.

От тёплой комнаты меня стало знобить. А у Сони глаза и нос блестели сильнее медного самовара.

— Ну, я вижу, у вас что-то случилось. Рассказывайте. Папа с мамой здоровы?

— Чубарый у нас заболел.

— Да ну! Что же с ним такое?

Мы рассказали всё, что успели заметить: он не встаёт, совсем не ест. А ведь он не очень здоровый: ведь он был в леднике и теперь у него только одно легкое...

— Та-ак! Ну, вы хорошо сделали, что обратились сейчас ко мне. Может быть, мы вылечим его ещё. Я приеду, девочки, непременно приеду, только попозже, к вечеру.

— К вечеру? А если он... А сейчас вы не могли бы? Дома у нас там... ссорятся. Денег им всё не хватает. А что лошадь заболела, до этого никому дела нет. Хоть умри — не обратят внимания!

Соня незаметно протянула ко мне свою руку: нет ли у меня с собою носового платка?

Я пошарила в кармане: нету. Забыла тоже. Тогда она просто смахнула около носа рукой и небрежно сказала:

— Мухи тут у вас...

Доктор взглянул на неё исподлобья и опять улыбнулся:

— Ну-ну, не надо плакать...

Мы сразу повеселели: теперь он наверное поедет. И правда, он стал распоряжаться:

— Жена, погрей-ка моих гостей чаем, а я пойду разыщу валенки и соберу лекарства.

Нас усадили за стол. Доктор всё время шутил и болтал:

— Ну, вот я и готов. Вы как припутешествовали, амазонки? Верхом или в санках?

— Нет, мы просто пришли. Мы ведь ушли рано, в пять часов. Дома все ещё спали.

— Как — пришли? Пешком, с озера?

— Ну да. Из дому.

— Амазонки, вы мне положительно нравитесь! — захохотал славный ветеринар. Он переглянулся с женой и пошёл запрягать свою лошадь.

Мы досыта напились чаю. Поблагодарили хозяйку и вышли за доктором. Дорогой мы расспрашивали его, много ли он вылечил лошадей. Оказалось, что очень много. Мы совсем успокоились.

Завиднелся посёлок. Показались наши ворота.

Не успели мы въехать на мостик, как ворота сами растворились. Это Юля с Наташей: они всё выбегали смотреть. И как только разглядели, что мы едем, заранее вытащили закладку от ворот и распахнули их перед нами.

Мы сейчас же пошли в конюшню.

Чубарый лежал всё так же. Врач начал внимательно его осматривать. Пробовал поднять, но Чубарый не мог держаться на ногах. Он повалился на землю и застонал. Наташа заплакала. Мы со страхом посмотрели на доктора.

— Плохо. Совсем плохо, ребятки. Вашего Чубарого разбил паралич. Тут уж ничего не поделаешь. Больше двух-трёх дней ему не протянуть. А лучше бы пожалеть его и пристрелить сразу. Это одна секунда, а так мучиться будет, бедняга... Да что это вы? Что вы так на меня смотрите?.. Где отец?

Он пошёл в дом, а мы стояли над Чубарым, не смея взглянуть друг на друга. Наконец я подняла голову. Никогда больше не видела я таких жалких лиц...

К вечеру Чубарому стало ещё хуже. Он начал стонать и колотиться о землю. Мы как потерянные бродили около него.

Наутро Соня и я, не сговариваясь, вошли к отцу.

— Чубарый мучится...— сказала я так трудно, как будто в горле у меня перевернулось яблоко.

— Хорошо,— ответил отец.— Я знаю. Доктор говорил мне о Чубарике. Не горюйте, дочурки, это одно мгновение.

И он вытянул ящик, где лежал револьвер.

Мы забились по углам и не видели больше друг друга.

Но я знаю наверное, что все приходили проститься.

— Где же девочки? — удивлялась мать.— Отчего никто не обедает?

— Оставь их,— ответил отец.

Мы скрывались до поздней ночи. Так прячут только большое горе. И никто из домашних не видел, как грустные, заплаканные дети молча уходили из опустевшей Чубаркиной конюшни.

МАРМОТКА

В 1926 году, возвращаясь с Телецкого озера, я на несколько дней задержалась в небольшой алтайской деревне Важаихе.

Мне не повезло. Над Важаихой зарядили дожди. Грязь на улицах раскисла до полметра. Она грузла на сапогах, громко чавкала и глотала прямо с ног калоши.

Бородатые важаихинцы, словно озорные мальчишки, рассаживались вдоль улиц, по обочинам, на брёвнах изгородей. Случалось, вязли они и в середине улицы, и на перекрёстках.

Во всех этих случаях они принимались «реветь»¹⁰ своим отпрыскам и хозяйкам.

Самостоятельные кержацкие² сыны не спеша заводили в оглобли коней и доставляли «утопших» на твёрдую землю.

Раз я тоже утопила в грязи обе свои калоши.

Время было к вечеру. «Реветь» на всю улицу своего квартирохозяина я не решалась. А надеяться на случайных проезжих не приходилось. Хитрые важаихинцы ездили не по улицам, а всё больше кругом деревни.

— К забору! — кричали мне женщины с твёрдой земли.— К забору ступай. Э-вон забор-та!

К какому забору? В середине площади одиноко стоял неогороженный деревянный двухэтажный дом, чайная или столовая, с тёмно-зелёной вывеской «Аппетит». Но сколько я ни оглядывалась, нигде не было и признака забора.

А женщины у колодца продолжали кричать:

— Говорят тебе, выбирайся к забору, не то утонешь в грязи!

При этом они упрямо указывали пальцами на «Аппетит».

Я пожала плечами и рванулась из грязи к этому самому ихнему «забору». Взошла на крыльцо и потянула к себе ручку двери.

В обоих этажах было по крохотному «залу». Они соединялись деревянной лесенкой. Под лесенкой помещалась кухня. Возле кухонной двери находился буфетный прилавок.

— Вы что, обедать желаете? — спросил басом буфетчик, похожий на тумбу.— Забор!..— прогудел он куда-то вверх.— Забор Иваныч, дай-ка им, что ли, рогожу ботинки обчистить.

Опять забор! Да что же это такое?

По ступенькам между тем стало спускаться что-то грузное, коротконогое, обросшее густым и лоснящимся мехом. Сверху, со спины, оно походило на огромную мягкую черепаху, с полметра в длину и почти столько же в ширину. Я метнулась к двери.

— О-о-о, не бойтесь, пошалюйста! Он вас не будет укусить,— произнёс наверху старческий голос.— Это ошень послюшны, ошень короши Мармотка — сурок. Мармот, ком гер!

И на лестнице наконец появился этот таинственный Забор, Забор Иваныч, как его называли в Важаихе. А на родине у себя, в Германии, он назывался Зобар Иоганнович Мейер.

Маленький» щуплый, с розовой доброй улыбкой, укутанный в очень широкий поварской балахон, он как-то сразу располагал к себе.

— Вы думаете, я — это есть одна изгородь? Забор? Ха-ха, это здесь так меня называют, Забор Иваниш. А я не обижаюсь. Мармотка тоже по-русски полушается Обормотка, а... а... он тоже не обижается, ха-ха...— весело объяснил он, поглядев на моё растерянное лицо.

И тут я удивилась ещё больше. Огромный, раскормленный сурок услыхал своё имя. Он, видимо, решил, что мы уже достаточно знакомы, сел по-собачьи на жирный задок и протянул мне переднюю лапу.

— Что же ты левую? Правую надо давать,— сказала я в шутку.

Сурок шмыгнул носом и сейчас же исправил ошибку.

Я остолбенела.

— А ну, снова левую! А ну, правую! Даёт! — Я присела на пол возле сурка.— Ну, а обе лапочки сразу?

Обе чёрные лапки охотно шлёпнулись на мою ладонь, и сурок выразительно скривил нос в сторону.

— Угостить тебя? Ладно. Дайте мне для него сладкую булку и яблоко... Где вы достали эту прелесть, Зобар Ио-ганнович?

— Д оста ль,— ответил с неожиданной сухостью немец и поспешно прибавил:—Вы что желаете, борч или, как это, чи?

Я выбрала столик, подозвала Мармотку и принялась его угощать.

Он взял булочку когтистыми тонкими пальцами, прижал к мягкой груди и стал откусывать по маленькому кусочку. Каждый комочек он долго жевал и переваливал то за одну щёку, то за другую. Круглые щёки, мясистая, толстая губа, ловкие пальцы напоминали детскую голову и руки.

Глаза у Мармотки были тоже как у ребёнка, внимательные и толковые.

...Нигде я не едала таких вкусных щей и бифштекса.

Я сказала об этом Зобару Иванычу. Он прилёг грудью на соседний столик, и мы разговорились.

В 1914 году он попал в плен и жил в Сибири, в глубоком тылу. Никаких отзвуков войны не долетало тогда в тайгу, немец жил своим человеком в семье пчеловода Ка-питоныча за далёким городом Бийском. Вместе с этой полюбившейся ему семьёй переехал Зобар Иваныч ещё дальше в глубь Алтая. И этот сказочно-чудесный край окончательно покорил его сердце.

Но война кончилась. Прошло несколько лет. И Зобара Иваныча всё-таки потянуло на родину. Он оставил свою пасеку «Капитонишу» и уехал в Германию.

В Берлине он увидал множество нищих калек, жалкие обрубки и обломки людей — это были его несчастные товарищи по окопам. Защищая заводы и фабрики капиталистов, они всё потеряли на фронтах. А вернувшись домой, увидали, что места их на этих фабриках заняты и они — калеки — никому больше не надобны.

Те, у кого уцелели в боях руки и ноги, вздумали было протестовать. Среди них у Зобара Иваныча было несколько близких товарищей. И вот — товарищей у него больше нет: их замучали в тюрьмах.

— Я есть повар. Я много работаль в ошень богат и замечательны ресторан. Они судили, мучили товарища, потом кюшали сладки, жирны пирог. Это — генерал, буржуа, судья. Все продаваль свои совесть. Богач немец — это первый подлец. Я еказаль! Россия делаль революций. Германия будет, тож... Будет... тут опять чисты лес, рек красота...

— Но по вашей профессии вам надо жить в городе... В Москве есть фабрики-кухни. Там больше нужны ваше искусство и знания.— И в шутку прибавила: —Мармотка поехал бы с вами.

При этих словах Тумба за стойкой крякнул, а Зобар Иваныч сердито швырнул на поднос ножи, вилки и ушёл.

...Столовую заполняли гости. Мармотка по-хозяйски обходил столики. Он ласкался к посетителям и собирал с них обильную дань. Особенно ласково и даже подобострастно встретил он уже знакомого мне по рассказам Зо-бара Иваныча пасечника с пегой бородой Аксёна Капито-ныча.

— Почтение! — сказал бородач.— Ну, как живёшь, Забор Иваныч? Воюешь? Когда в Москву соберёшься, а? Всё с этой скотинкой своей никак не расстанешься? Погоди, вот хлопну его из поганого ружья и руки всем развяжу,— пробурчал он про себя и с неожиданным озлоблением покосился в Мармоткину сторону.

Я давно уже кончила есть. Но мне не хотелось уходить из столовой.

Сурок приютился возле меня. Он положил голову мне на колени. Я гладила его, и он вежливо блестел чёрными глазами.

Вдруг дверь с шумом распахнулась. В комнату, гремя сапогами, ввалился долговязый заспанный парень. Огромные кулаки висели у него почти до колен.

— Водки и закусить! — прохрипел он буфетчику.

В эту минуту я почувствовала: к моему колену тесно прижалось что-то мягкое — и услышала, как под мохнатой шубой сильно забилось чьё-то сердце. Глянула под стол и увидела, что сурок страшно таращит глаза и, словно ожидая удара, испуганно втягивает голову в плечи.

Парень шагнул к столикам.

«Вжиг!» —охрипнув от страха, крикнул Мармотка. Он кинулся в кухню. По дороге он налетел на табуретку, опрокинул её и совсем задохнулся.

Долговязый грубо захохотал и поддал ногой упавшую табуретку.

Тут из кухни выбежал Зобар Иваныч. Я не узнала кроткого старичка, он был в бешенстве.

— Опять ти?! — закричал он на парня и с размаху вцепился ему в куртку.

Все кинулись их разнимать. Двое ухватили долговязого за руки. Остальные столпились вокруг и кричали ему в уши:

— Забор ошибся! Слышь ты, Акентий? Он думал, что это ты швырнул скамейкой в Мармотку.

— Погоди ты у меня, тухлая сосиска! Я те научу на людей с кулаками бросаться. Ты у меня, брат, накланяешься. Где сурок?—Парень выругался.— Подавай его мне сию минуту! — Опять ругань.— Где мой сурок, спрашиваю?

Долговязый стряхнул с себя чужие руки, вытащил из-под буфетного прилавка мешок и побежал на кухню.

— Послюшь, Кеша,— остановил его Зобар Иваныч.— Ти немножко пил. Ну, и я... я тоже ошень виноват. Прошу извиненья. Пойди, пошалюйста, спи. Мы говорим лютша завтра. А?

— Прочь с дороги, свинина! — заревел долговязый.— Не желаю я никаких разговоров. Где сурок?

Парень тыкался во все кухонные углы. Залезал под стол, отодвигал мусорные ящики.

Я взглянула на Зобара Иваныча. Лицо у старика кривилось, словно от боли.

— Где сурок?! — продолжал орать парень. Он обшарил все закоулки, трахнул кухонной дверью и выскочил на улицу.

Ну и дела!

Я обернулась к Аксёну Капитонычу. Он, по моим наблюдениям, во всём должен был сочувствовать Зобару Иванычу. Но, представьте, вместо сочувствия он во время драки потихоньку куда-то убрался. Ни за столиками, ни вообще в помещении столовой его не оказалось.

Я засиделась у Зобара Иваныча. Старик был, видимо, очень расстроен стычкой с Акентием, но старался этого не показать.

Когда все ушли, мы составили столики, убрали посуду, навели чистоту в кухне. Зобар Иваныч вскипятил самовар и радушно угощал меня мочёной брусникой и медовым черничным вареньем.

Перед уходом я заглянула наверх, в комнату Зобара Иваныча. В ней были только кровать, белый некрашеный стол и старинный кожаный кофр — сундук. Но удивительная опрятность придавала комнате вид необычайно достойный.

Над столом висели три карточки.

— Это ваши родные? — спросила я, вглядевшись.

— Родные.

Я подошла ближе. На одной фотографии щупленький мальчик с бубном обнимал сидящего у него на коленях сурка. Вторая фотография изображала молодого человека в светлом костюме и мягкой шляпе. У него на ладони сидел осанистый сизый голубь. Молодой человек смотрел на голубя и смеялся. Третья фотография была сделана уже тут, в Важаихе,— Зобар Иваныч в поварском балахоне и бескозырке сидел на брёвнах возле «Аппетита». У ног его вытянулся столбиком Мармотка.

— Этот, первый, тоже звать Мармотка,— глядя на первую фотографию, тихо сказал Зобар Иваныч.

Этот первый Мармотка обошёл с маленьким Зобаром всю Германию. Мальчик пел и тряс бубен, а весёлый сурок кувыркался, танцевал и, кланяясь, обходил с картузиком круг зевак. У маленького Зобара была в жизни большая привязанность. Тёплый мохнатый комок, укладываясь после рабочего дня рядом с мальчиком, согревал его сердце. Однажды в тихом лесном городке Шпрейбурге мальчонка собрал необычно много денег. Голова у него закружилась. Он почувствовал себя богачом. Проходя мимо кассы бродячего цирка, он купил билет на вечернее представление.

Вечером он хорошо накормил Мармотку, уложил его спать и побежал в цирк.

Никогда в жизни он так весело не смеялся...

И никогда в жизни так горько не плакал...

Вернувшись в каморку, где оставил Мармотку, он нашёл окно открытым. Сурка и котомку украли.

— Я в детстве был нищий, и все люди, и нищие и богатые, клевали мне в темя. Друзей у меня взяли в тюрьму. Теперь мне друзья... О, вот и вспомниль... Где же Мармот-ка? Какой умный! Сидит и не дышит.

Зобар Иваныч перегнулся через перила и позвал в темноту кухни:

— Мармотка, Мармот, ком гер!

Я не стала ждать появления сурка.

— До свиданьи, голюбшик! Приходите к нам завтра. Я буду приготовить сладкий рисовый пудинг с компотом. Ошень, ошень прошу... Ауфвидерзейн!¹¹

Утопая в грязи на вечерних улицах, я больше нисколечко не раздражалась. Я даже твёрдо решила и завтра так же тонуть.

Обязательно приду на пудинг с компотом.

Ночью снился мне толстый сурок. Он тихо вылез из-под кровати и смотрел на меня не мигая.

Вверх по реке, к Аргуту, недалеко от монгольской границы лежит высокогорное каменистое плато. Пустынное, дикое место. Кажется, местность эта совершенно безжизненна, мертва...

Но это так только кажется.

В долине ни на минуту не прекращается жизнь. На протяжении десятков километров тянется здесь под землёй огромный сурчиный «город».

Сверху город совсем неказист: лысые холмики, круглые норки под прикрытием камней, и от каждой норы — аккуратно протоптанная дорожка. Сурок бежит к норе всегда по одной и той же дорожке. Это хорошо знают промысловые охотники. Они ставят на пути ловушки, и сурок редко минует её.

Весной в этом сурчином городке родился Мармотка.

Кроме него, в норе были ещё два сурчонка. Нора была очень хорошая. Два коридора, отполированные спинами старых сурков, сходились в сводчатой комнате. В боковом проходе помещалась уборная. Отсюда же, в случае опасности, можно было выбраться вторым ходом в укромное место за грудой камней.

Сурчиха-мать не отходила от маленьких. Сурчата быстро росли и уже начинали высовывать из норы пучеглазые мордочки.

Наверху, словно дачник, гулял вперевалочку старый сурок. Он был толстый, коротконогий; брюхо у него висело почти до земли. Он ходил по своему путику¹², срезая острыми резцами степные травы — кипрей, горичавку, типец, и раскладывал их на камнях для просушки. Сурок готовил подстилку. Он ворошил её, перебирал и перекладывал с одной стороны на другую.

С наступлением холодов сурки перетаскивали сено на зимнюю квартиру. Она была больше летней.

Родители и подросшие молодые, все разжиревшие и толстые, как будто они к зиме укутались в тёплые фуфайки из сала, зарывались в сено, плотно прижимались друг к дружке и без еды, без питья, без движения замирали на несколько месяцев.

Но сейчас было лето.

Сурчиха и молодые только ещё собирались вылезать наверх.

Мармотка был из сурчат самый шустрый. Он первый начал вылезать из норы и подолгу грелся на солнышке. Он смотрел, как отец отходил по дорожке, вытягивался столбиком, двигал мокрым носом и мелодично свистел. Среди холмиков и на камнях возникали такие же стоячие фигурки. Они осматривались по сторонам и словно кланялись друг другу. Их хорошо развитые голоса звучали выразительно и напоминали людской разговор.

Маленький сурчонок во всём подражал отцу. Он тоже вытягивался столбиком и старательно отставлял распушённый коротенький хвостик.

Однажды старый сурок сидел, опустив вдоль тела тёмные лапки, и, морща, по обыкновению, мокрый нос, определял направление ветра. Вдруг он беспокойно потянулся вверх.

«Вжиг, вжиг!»—резко крикнул сурок и исчез под землёй.

В мгновение ока наверху никого не осталось.

Ширококрылый беркут, проплывая над горной долиной, даже своими зоркими глазами не мог разглядеть ни одного зверька. Сурки притаились в норах. Беркут покружил над городом и хотел уже лететь прочь. Но вдруг опустился ниже, ещё ниже... и неподвижно повис в воздухе. Между сурчинами¹³ бегала удивительная белая собачка. На хвосте у неё висел колокольчик, и собачка, виляя хвостом, непрерывно звонила.

Собачонка была одна. Только у камня лежала куча сухой травы. Это была та самая трава, которую сурок готовил на зиму для подстилки.

Орёл опустился ещё ниже. Тень его крыльев скользнула по собачке. Она подняла голову и залаяла.

Орёл рассматривал собачку сверху. Снизу, из нор, таращились на неё сурки.

Колокольчик позвякивал. Собачонка была робкая, слабая. А сурки были непуганые, смелые. Сначала они фыркали и ворчали на собачку из нор. Но вот Мармоткин отец выскочил и зафукал на неё, словно кот.

Собачонка отбежала.

Увидев, что враг так легко отступил, наверх вылезло ещё несколько старых сурков. Они все принимали угрожающие позы и поднимались на цыпочки, чтобы получше рассмотреть кисточку на собачкином хвосте и услышать звяканье колокольчика.

Собачка между тем отбегала всё дальше от нор.

Любопытные сурки отходили по своим путикам.

Вдруг сухая трава у камня выбросила гром и молнию. Сурки бросились к норам. Юркнул вниз и Мармоткин отец. Дорожка за ним стала красной от крови. Он дополз до сводчатой комнаты и там умер.

А наверху в это время вот что случилось.

Над сурчинами низко пронёсся орёл. Из кучи травы выскочил человек. Он кричал и грозил кулаком. Но орёл не оглядывался. Ритмично вздымались широкие крылья. Орёл улетал. В сильных лапах он уносил собачонку.

Акентий целый час простоял на дорожке, ругаясь и проклиная жителей злосчастной норы.

Но от ругани и проклятий ему не сделалось легче. Он взял лопату и принялся копать.

Акентий был здоровый детина, но и для него раскопать сурчиную нору было нелёгким делом. Сурки роют свои норы глубоко. Кроме того, нужно ещё знать расположение ходов и выходов.

Акентий ничего не знал о сурчиных повадках. Он вовсе не был охотником. Отец его был первым кулаком и богатеем в огромном алтайском селении. С помощью Зобара Иваныча он выгодно торговал в своей частной харчевне. «Аппетит» был всегда переполнен.

Папаша торговал за буфетной стойкой, а сынок целые дни проводил, развалясь за столиками: он считал свою персону необходимым и обязательным украшением каждой компании и быстро спился.

Однажды в «Аппетит» собралась после охоты промысловая артель. Охотники два месяца «сурковали» в горах Тарбагатая. Они добыли много дорогих шкурок сурков-тарбаганов, сдали их в кооперативы охотсоюза и сейчас с деньгами, обновками и гостинцами для своих семейств

Над сурчинами низко пронёсся орёл.

возвращались домой, вспоминали трудные дни промысла, словно занятную прогулку.

Акентий, по обычаю, грубо встрял в их разговор. Захмелев, он стал орать, стучать кулаком по столу и доказывать, что уж если он возьмётся промышлять, то сразу же утрёт всем носы первой же своей охотой.

Но промыслить сурка оказалось труднее, чем орать о своих доблестях,— собачка погибла, сурки попрятались. Придётся возвращаться с пустыми руками.

Парень копал и ругался, ругался и копал, пока, наконец, совсем не выбился из сил. Он уже собирался бросить это дело, как вдруг лопата обрушила потолок сводчатой комнаты. Парень яростно всадил её ещё раз. Этим рывком он перерубил одного из сурчат. Мать-сурчиха с другим сурчонком спаслась через запасной ход. Старый мёртвый сурок и Мармотка попались в руки верзиле.

Акентий ободрал шкуру с убитого сурка, бросил её вместе с живым сурчонком на дно кожаной алтайской сумины, сел на лошадь и, полный злобы, отправился домой.

Целые сутки сурчонок провёл без пищи и отдыха. Лошадь шла тряской рысью. Бедного Мармотку толкало, подкидывало. Он замирал в неудобной, мучительной позе. Он пробовал жаловаться и пищать. Вконец измученный и обозлённый, он вгрызался зубами в ни в чём не повинную шкуру своего отца.

Но вот лошадёнка вбежала во двор «Аппетита». Мармотку вытряхнули из сумины, и он, еле волоча ноги, подполз под огромный чёрный ларь.

Вернувшись домой, Акентий запьянствовал и десять дней не вспоминал, что у него под ларём голодает несчастный сурчонок. Мармотка совсем подыхал. Изредка ему удавалось подобрать на полу корку хлеба. Он утаскивал её под свой ларь и там ел.

Однажды, протрезвившись, Акентий заметил под ларём мордочку. Он набросал хлеба на середину комнаты. Мармотка не вытерпел, вылез.

Акентий швырнул в него тяжёлым подкованным сапогом и перебил ему лапу. Кость хрустнула в двух местах. Мармотка бился и скрежетал от боли зубами. Акентий и его тумбообразный папаша — хозяин столовой — собирались прикончить зверька.

Тут вступился Зобар Иваныч. Убить — это всегда ус-пеется. Он хотел попробовать вылечить сурчонка. И ему охотно выкинули тогда эту «бесполезную падаль».

Сурчонок переехал через двор в тёплую кухоньку «Аппетита». Зобар Иваныч выстрогал две лёгкие деревянные планочки-лубки, сдавил ими сверху и снизу перебитую лапку и туго забинтовал. Мармотка кусался, царапался и смотрел на мучителя ненавидящими глазами.

После операции Зобар Иваныч уложил своего пациента в низкую круглую корзинку, угостил его молоком, обрезками моркови и свёклы. Он гладил его взъерошенную головёнку и ласково приговаривал:

— Мармотка, Мармотка!

В этот вечер Зобар Иваныч с особенным старанием убрал всю кухню. Ослепительно начищая медные кастрюли, старик, впервые за много-много лет, запел немецкую песенку. В песенке говорилось о нищем мальчике, собиравшем милостыню, и о славном, весёлом сурке.

И мой всегда, и мой везде,

И мой сурок со мною...—

торжествующе повторял Зобар Иваныч в конце каждой строфы.

Мармоткина лапа медленно заживала. За время болезни сурчонок отъелся. Шерсть на нём стала лосниться и блестеть.

Каждый вечер, подсчитав выручку, Каменная Тумба уходил через двор к себе во флигель. Зобар Иваныч закладывал дверь засовом и принимался за уборку, громко распевая свою песню.

Заслышав знакомые слова припева, Мармотка сейчас же вылезал из-под стола и, прихрамывая, ковылял к Зо-бару Иванычу.

Он теперь по любому куплету и даже по любой ноте из музыкальной фразы узнавал эту песенку. Он радостно приседал, улыбался и подметал хвостом пол перед своим покровителем.

Зобар Иваныч не только вылечил Мармотку, но и дал ему хорошее воспитание: Мармотка научился здороваться, умирать, кувыркаться через голову и танцевать.

В Важаихе в базарные дни после торга не говорили больше: «Пойти, что ли в «Аппетит»? Там немец такие пироги загибает!», а говорили теперь: «Пойдёмте, ребята, в столовую. Поглядим на Обормотку. Вот зверюга занятная! Чисто в цирке на представлении».

Счастливая жизнь наступила для Мармотки. Он был всегда сыт.

Посетители «Аппетита» восхищались им и наперебой баловали его. Мармотка свободно ходил по столовой, выходил во двор и даже на площадь. Он стал таким большим, раскормленным и смелым, что собаки боялись его, и, когда он столбиком выстраивался на крылечке, они все лаяли на него до хрипоты, но только издали.

Казалось, всё в Мармоткиной жизни шло отлично. Но было одно, что омрачало Мармоткино существование. Это Акентий. Когда Мармотка издыхал, Зобар Иваныч не договорился с Акентием о своих правах или о продаже ему сурчонка. Теперь же, когда Мармотка поправился и сделался любимцем важаихинской публики, достойные родственники — Тумба и Акентий — на все просьбы старика отвечали: «Мы сурками не торгуем. Мармотка у нас не продажный».

Акентий сам хотел показывать всем «своего» сурка. Но Мармотка боялся его как огня. Долговязый приходил в бешенство. Он пробовал уносить к себе сурка. Он гонялся с мешком за несчастным Мармоткой, и для Зобара Иваныча эти дни были тяжёлым испытанием.

Очутившись у Акентия, Мармотка сразу терял все свои хорошие манеры. Он забивался за ларь, скрежетал зубами, ворчал и не дотрагивался до пищи.

Кончалось тем, что Зобар Иваныч шёл к хозяину «Аппетита» и упрашивал его отдать Мармотку обратно в столовую.

Каменная Тумба милостиво соглашался попросить Кешку.

— Только,— прибавлял он между прочим,— Зобар Иваныч за это должен уважить хозяина и работать на кухне без судомойки.

Что было делать?! Кулак выжимал все соки из батрака.

Зобар Иваныч шёл на всё.

Мармотка опять распластывался у его ног и радостно слушал знакомую песенку.

Зобар Иваныч готовил, мыл посуду, убирал всё помещение, ходил за покупками и выполнял всё больше и больше разных тяжёлых обязанностей.

Пасечник Аксён Капитоныч ссорился со стариком. Он кричал ему, что Акентий и Тумба вытянут из него все жилы.

Зобар Иваныч отмалчивался. Только песенка, которую так знал и любил Мармотка, день ото дня звучала печальнее.

На другой день после встречи с Зобаром Иванычем я прямо не могла дождаться обеденного часа.

Наконец часы доползли до двенадцати. Тут, случайно взглянув на улицу, я увидела старого мастера. Старик шёл прямо ко мне. Сегодня он показался мне гораздо старше. Щёки у него были не розовые, а серые. Под бескозыркой не было улыбки. Да, впрочем, и бескозырки самой тоже не было.

На голове у Зобара Иваныча был тёплый вязаный колпачок, шея замотана таким же шарфом, а в руках — большой старомодный чемодан.

— Здравствуйте, голюбшик мой,— невесело сказал старичок.

Поставил свой чемодан. Сел. Сгорбился, как большая зябкая птица.

— Ну зоо,— продолжал он, немного помолчав.— Вы уже замечаете? Я еду в Москву мит с вами, цузамен. Это нам дешевле и лютше. На железной дорог два шеловека — это ошень хорошо. Ошень, ошень весело...

Он глубоко вздохнул и прижал носовой платок к покрасневшим глазам.

— Шлусс — конечно! Фарфлухте — разбойник! Бешеные люди! Акентий пьянствовал и разбойствовал кругл у ношь. Он в сарае. Хрыпит. Как он ругаль!.. Как он гро-зиль!.. Ах ты, гадин такой! Шоб ти потраскался!! — тонким, срывающимся голоском проговорил Зобар Иваныч.— Он... Он сделал Мармотку самое хужее... Убиль такой славный Мармотк... убиль...

Старик затрясся от рыданий и махнул рукой.

Я ахнула...

В Москве мы долго искали, бегали по разным объявлениям, пока не наткнулись на одно, вывешенное на двери громадного дома. В объявлении говорилось, что здесь, при модном ресторане-столовой, открываются курсы по подготовке поваров.

— О-о-о! — сказал Зобар Иваныч и поднял вверх указательный палец.— Это есть то...

Прошло несколько недель. Разбирая алтайские заметки, я нашла запись, сделанную в Важаихе: «Не забыть узнать для пасечника Аксёна Капитоновича про новые части к ульям Да дана Блата».

Я навела справки и написала обо всём пегобородому пасечнику. Заодно я сообщила, что его старый приятель отлично устроился и готовит сейчас новые кадры знаменитых поваров. Ученики его любят, но Зобар Иваныч часто скучает по Алтаю и, когда приходит ко мне, всегда вспоминает Капитоныча и бедного Мармотку.

Зобара Иваныча я видела почти каждый день. Я любила бывать в белой кухне, похожей на дворец. Розовый и торжественный Зобар Иваныч, в белом халате и в бескозырке, дирижировал у кафельной плиты яркими медными кастрюлями. А кастрюли кипели, бурлили, клокотали и выстукивали победные марши звонкими крышками.

В девять часов вечера Зобар Иваныч снимал халат и аккуратно вешал его в стенной шкаф.

Мы выходили через боковой коридор в общежитие курсантов. Тут же помещалась комната Зобара Иваныча.

Однажды в этой комнате, на знакомом мне кожаном кофре, мы увидели посылку. Она с утра стояла около радиатора и порядком нагрелась.

— Срочная, ценная — на сто рублей,— сказала я, разглядывая обшитый мешковиной ящик.

— Ошибка,— спокойно заметил Зобар Иваныч.— Кто мне будет присылки присылать? Мейер, Майер, а кто есть такой Майер? Неизвестно.

Я хотела ответить, но тут посылка... чихнула.

Когда мы отодрали крышку, Мармотка, укутанный в тёплые тряпки, уже привстал в ящике на ноги и сладко потягивался.

Мы вытащили и раскутали его.

— Мармотка, Мармотка! — повторял Зобар Иваныч.— Так ты зовсем живой, голюбшик Мармот!

Сурок, видимо, не узнавал его и недоуменно, как сова днём, хлопал глазами.

«...Спервоначально, как я его уволок, он бунтовать у меня взялся. Есть ничего не ел. И шибко стал нужный¹⁴. Жить я ему определил в старом омшанике. Подале, к зиме, как захолодало, стал Мармотка нору копать и завалился в неё на всю зиму...» — писал в письме, засунутом между тряпками, пасечник Аксён Капитоныч.

...Вечером у Зобара Иваныча был настоящий бал. Я как-то рассказала курсантам о нищем детстве и одинокой, безрадостной жизни Зобара Иваныча. Они прекрасно знали историю двух злосчастных Мармоток и всегда были бережны и ласковы с одиноким стариком.

Теперь они все явились порадоваться вместе с ним. Стол заставили угощением и подняли стаканы с ситро.

— Глюклихь бин их, зер клюклихь — я ошень, ошень шастлив...— бормотал Зобар Иваныч,— спасибо, спасибо, дети мои!

Никогда в жизни возле него не было столько друзей.

— А у нас всегда так, у нас народ дружный! — кричали ему ребята.

На полу у стены стояли тарелки и блюдечки. Мармотка ходил между ними, ел, пил, громко чмокал и поднимал при каждом глотке кверху голову, словно гусак.

В конце вечера появилась гитара. Мы все по очереди пели, плясали и декламировали. Мармотка со своей программой выступил тоже. Он со всеми поздоровался, всем подал лапку, потом два раза перекувырнулся через голову и «умер». Пришлось воскресить его яблоком.

Дошла очередь выступать и до Зобара Иваныча.

— Ну, гут! Я вам хочу петь. Только я... я ошень... их ауфге... брахт — я ошень волную.

В комнате стало тихо-тихо.

И тогда дрожащий старческий голос запел о нищем мальчике и сурке. Зобар Иваныч пел по-немецки. Я тихонько переводила эту чудесную песенку:

По разным странам я бродил,

И мой сурок со мною.

Куска лишь хлеба я просил,

И мой сурок со мною.

И мой всегда,

И мой везде,

И мой сурок со мною...

Старый Зобар Иваныч кончил петь. Ребята окружили его, трясли ему руки и упрашивали спеть ещё. Зобар Иваныч повторил песенку три раза.

Только я больше её не переводила. Я смотрела на одного из слушателей. При первых же звуках песни он вытянулся, как на параде. Он всё узнал: и слова и напев — и, как полагается музыкальному сурку с хорошим голосом и слухом, принялся присвистывать и подпевать, весело тараща на нас блестящие, словно мокрые, глаза.

РАЙТ

Он поселился у нас, когда мне исполнилось ровно три года. Мы с ним были ровесниками. Райт был тоже трёхлетка. Только он — премированный английский пойнтер¹⁵— был в ту пору уже в полном расцвете, а мне ещё часто помогали вытирать мокрый нос: нелегко управляться с платком человеку в три года.

Пока Райт привыкал, его одного не пускали на улицу. Отец брал его на сворку и гулял с ним в саду и под окнами.

Я сидел на подоконнике и не мог налюбоваться Райтиком. Он был белый, с жёлтыми пежинами, мускулистый и сильный; глядел гордо и весело и, казалось, был всем на свете доволен.

Как-то утром, когда дома никого не было, я взял со стула шнурок, прицепил один конец к ошейнику Райта, а другой к своим брючкам и тоже повёл его, как большой, за ворота.

Райт тотчас же принялся обнюхивать пни и заваленки и потащил меня за собой в переулок.

Сначала дома меня не искали. Потом хватились. Мама заглянула в одну комнату, в другую... Обежала весь дом, поискала в чулане, на чердаке, под кроватями, покричала во дворе и в саду, побежала к соседям... Все стали раздумывать и гадать: что же такое могло с малышом приключиться?

Не свалился ли я в самом деле с окошка?! Если в сад—то ещё не беда, а вот если на улицу?! Проходили коровы, и меня «очень просто» мог и затоптать и запороть деревенский бугай...

От таких разговоров и утешений мама громко заплакала.

Но тут кто-то припомнил, что недавно на выгоне резвился чей-то мальчонка с собакой.

Побежали на выгон.

Там, в траве, устав и наплакавшись, спал я. Райт сидел надо мною и тихонько скулил. Он давно отвязался и мог бы отлично уйти, но он видел, что его малолетка-хо-зяин совсем обессилел от беготни и с ним что-то неладно. Пёс остался на месте и грустил надо мною, а когда я уснул, охранял мой сон.

С этого дня зародилось во мне уважение к Райту. Оно стало гораздо больше, когда я подрос и увидел его на работе.

Каждой осенью к отцу собирались охотники. Вся артель уходила в заросли, в плавни, на утиный перелёт.

Хлопали ружья, хлюпали по воде сапоги, собаки плавали вдоль островков, словно маленькие пароходики.

А охотники то и дело просили отца:

— Павло, а Павло! А ну, иди выручай! Моя собака никак не разыщет утки. Ты пошли своего Райтика. Этот найдёт!..

Райт охотно шёл в воду, и верно — никогда не возвращался без утки.

Высоко подняв голову, он бережно и старательно подносил добычу отцу и, словно не желая расстаться с мягким комочком, медленно укладывал её у хозяйского сапога.

— Вот собака! Вот это помощник! — восхищались охотники.

И я тоже ласкал славного Райта и гордился, что наша собака всегда всех выручает.

Год за годом...

И вот нам обоим уже по десять лет. Райт стал старой, морщинистой, заслуженной собакой. Я — загорелым, здоровым мальчишкой.

— Ну, теперь ты взрослый,— сказал в день моего десятилетия отец.— Получай от меня подарок.

Он достал своё второе ружьё и разложил на столе полное к нему снаряжение.

— Тут в мешочках порох и дробь. Это ящик с патронами. Здесь два шомпола. Это сумка для дичи. Приучайся, сынок, промышлять. И Райтика моего можешь брать на охоту. Он тебя лучше всяких профессоров охотничьей сноровке обучит.

Я обернулся. Райт сидел, как всегда, у отцовского стула. Короткошёрстый, почти голый, белый с жёлтыми пежинами. Длинные уши свесились на морду, как жёлтые тряпки. На лбу он собрал многодумные складки и загляделся на мух у себя на хвосте и на лапе.

«Хам!» — он громко и неожиданно щёлкнул зубами. Мать вздрогнула и выронила чашку.

— А чтоб ты сдох! — сказала она плачущим голосом.

Пёс задумчиво улыбнулся, развесил губу и пустил до самого пола струйку прозрачной слюны.

Ранним утром мы шагали через село. Райт воспитанно шёл у ноги.

На одном плече у меня висело ружьё. На другом плече — сумка. А на поясе — патронташ с патронами. Мы направились через поля к просам и подсолнухам, где водились перепёлки.

Я взял ружьё в обе руки и скомандовал Райту:

— Вперёд!

Старый пёс сразу весь загорелся. Глаза у него стали тёмные, большие, уши насторожились, мускулы заиграли под шёлковой кожей. Он опустил голову и, помахивая своим прутом¹⁶, стал искать. Челноком сновал он передо мною: слева — направо, справа — налево... И на повороте взглядывал, слежу ли я за его работой.

— Да-да, я вижу,— отвечал я ему еле слышно и кивал головой.

Стоп! Райт пригнулся, крадучись сделал шажок, другой и замер, подняв переднюю лапу.

Долго он держал перепёлку.

Наконец я поднял ружьё.

— Пиль!

Райт рванулся. Перепёлка взлетела. Я выстрелил. Райт помчался искать в бурьянах, за подсолнухами, возле снопов. Искал, искал, но ничего не нашёл.

От конфуза, что он, Райт, вдруг не может найти дичи, он стал шумно дышать: «Ах-ах! Ах-ах!..» Фыркал, чихал, волновался.

Он ещё и ещё раз внимательно обыскал всё до самого ничтожного кустика. Потом озабоченно уставился на меня.

«Представь себе, ничего не могу найти»,— сказала мне его расстроенная морда.

— А ты больше бы суетился,— ответил я, покраснев.— Что же ты ищешь, когда ничего вовсе и не падало? Умён больно!..

Райт прислушался. Поглядел куда-то вбок и чихнул...

Пошли дальше. Я второй раз послал Райта искать. Вот он снова присел, снова крадётся. Опять вытянулся и оцепенел над притихшей пичугой.

— Пиль!

Взлёт. Я старательно прицелился, аж язык высунул. Выстрелил. Снова Райт мечется по полю, ищет добычу, вопросительно смотрит сквозь бурьян на меня. И опять ищет, ищет, ищет...

Вот он вернулся. Сидит. На лбу — глубокие складки.

Он старается сообразить, что это за охота такая. Почему ни одной перепёлки нет ни на земле, ни в сумке?

— Ну, чего ты расселся, лентяй? — кричу я запальчиво.— Ну, чего ты уставился? Узоры на мне нарисованы, да? Не попал и не попал. И не твоё это дело! Ступай дальше работай! Вперёд! Ну! Вперёд!

Райт — ни с места. Он нахально зевает. Чешет за ухом ногой...

— Я кому говорю?! Райт!..

Я ударил его ремнём по спине. От обиды у него за-

тряслись губы и он стал приговаривать: «Аа-бу... бу... бу!»

Но после третьего моего позорного промаха пёс повернулся, заломил одно ухо назад и, не слушая ничего, побежал прямо к дому.

— Райт! Назад! Сейчас же назад! Райтик! Ра-а-а-а...

Я бежал за ним через поле, махал ружьём, кричал, уговаривал.

Собака решительно уходила от меня домой.

На бегу я споткнулся о камень и растянулся.

Это было уж слишком. Я громко, отчаянно заплакал и зарылся носом в траву.

«Умру, вот!.. И пусть этот бессердечный пёс радуется тогда у меня на могиле».

Вдруг что-то прохладное ткнулось мне в щёку. Это был Райт. Он вернулся, услыша мой плач. Он заботливо меня осмотрел, обнюхал и лизнул прямо в нос.

Я ухватил руками его губастую морду и выплакал ей всё своё горе. Райт ещё раз лизнул меня в губы, поискал зубами у меня на виске блох, и мы с ним, помирившись, снова отправились в заросли.

Я совсем не надеялся больше на свою стрельбу. Я понял, что никакое уменье не даётся так, сразу. Я только думал о том, что вот, например, в сказках получаются же разные чудеса! И со мной тоже может случиться — вдруг я попаду...

И ещё я думал, как бы мне так, незаметно, вернуться домой, чтобы меня не подняли на смех товарищи.

Пока я, прихрамывая, плёлся по полю, Райт кружил по кустам, фыркал, нюхал, оглядывался. Один раз он убежал далеко за подсолнухи и минут пять пропадал там. Когда он показался снова, в зубах у него была перепёлка. Что это? Ведь я же не стрелял?! Откуда же он раздобыл птицу?

Райт положил добычу к моим ногам и приветливо повилял: бери, мол, не стесняйся!

Я понял, что, не надеясь больше на охотника, пёс сам поймал и задушил перепёлку.

Воровато оглянувшись, не идёт ли кто, я положил мёртвую птицу на камень и выстрелил в неё почти в упор. И «попал», разумеется, в цель.

Хитрый пёс второй раз подал её мне.

До заката мы с ним таким образом «убили» ещё двух перепёлок.

Солнце уже село, когда мы снова проходили деревней.

Ушибленная коленка у меня сильно болела. Голодный живот сердито бурчал. Но вид был геройский. На плече висело ружьё, у ноги шёл всем известный, прославленный Райт, а из сумки висели головки «убитых» перепёлок.

— Сколько взял? — спросили мальчишки, столпившись для встречи у брёвен.— Кажись, небогато...

— Три штуки всего,— ответил я равнодушным, охотничьим голосом и скрылся в воротах.

А они от восхищения так и остались с открытыми ртами.

Я стал учиться стрелять. Возле грядок, за коноплями, был у нас маленький домик — уборная. Я нарисовал там на дверке бекасика и целыми днями за ним «охотился».

Каждый раз, когда я снимал со стены ружьё, Райт, кряхтя, вылезал из-под кровати и шёл вместе со мною к дощатому домику.

Я начинал палить и считать дробинки, а Райт бегал вокруг домика, искал в конопле, в крапиве и всё удивлялся, на кого это я так упорно и глупо охочусь: стрельба, шум, а приносить нечего!

Зато во вторую нашу охоту я вскидывал ружьё, как настоящий охотник. За первым же выстрелом Райт поднёс мне комок в мягких перьях. Уже две перепёлки приятно оттягивали мою сумку. Райт восторженно хлопотал в бурьяне.

Мне казалось, что пёс стал глядеть на меня с уважением. Но тут... третья перепёлка улетела вслед за выстрелом. И четвёртая тоже не захотела почему-то упасть.

Райт нахмурился и повернул было к дому.

В это время в стороне где-то хлопнул выстрел. Райт помчался туда. И успел как раз вовремя. Чужой пёсик старательно нёс перепёлку хозяину. Райт сшиб его с ног, забрал у него дичь и без всяких стеснений приволок её мне.

— Ну, собака!.. Ну что за собака! — приговаривал я, засовывая в сумку неожиданный Райтов подарок.

...Мы сделались неразлучными. Дома Райт не сидел уже возле отца. Он всюду искал меня, и я замирал от блаженства, когда он клал свою умную слюнявую голову на мои колени.

Я сам не знал, до чего я полюбил эту собаку!

Целыми днями мы с ним бродили по зарослям и пашням. Теперь я стрелял много лучше и уже не боялся звать с собой на охоту товарищей.

Мы все почернели от солнца и полны были охотничьими приключениями, в которых первое место всегда занимал Райт.

Зимой мы помогали охотникам: загоняли зайцев. Только Райт с нами не выходил.

Он зимой всегда зяб и дрожал. У него была очень короткая шерсть, а живот — почти голый.

Он встречал нас восторженным лаем, вертелся, прыгал и стучал своим гибким хвостом по коленям и стульям.

На крыльце повисали убитые зайцы. В комнате сильно пахло от ружей жжёным порохом, дичью, псиной и мокрыми портянками. В печке пылали дрова. И у меня после холода нос разгорался, как головня.

Мы любили рассказывать, что было с нами в степи, на охоте. Все смеялись, расспрашивали. Райт обязательно садился напротив меня и слушал. Если я говорил про него, он стучал своим голым прутом об пол. Когда разговор затихал, Райт закрывал глаза и, засыпая, покачивался из стороны в сторону.

— Шёл бы ты спать, старичок,— пытались согнать его с места родные.

Райт встряхивал головой, бурчал, упирался и снова внимательно слушал, пока не начинал опять кунять носом.

На другой год родители устроили меня в городскую школу, за сотни километров от нашей деревни. Отец сам отвозил меня на станцию.

— А с учителем своим ты попрощался? — спросил он, когда мы с вещами сходили с крыльца.

Райт сновал между домашними. Отец свистнул ему.

— До свиданья, Райтик,— сказал я и протянул ему руку.

Он серьёзно вложил в неё лапу. И тут, словно поняв, что я уезжаю, кинулся мне на грудь.

В школе все мои одноклассники знали о подвигах Райта. Я всем показывал его карточку.

— Вот приедете на лето к нам в деревню, увидите его сами,— говорил я друзьям.

И мы все вместе мечтали о будущих наших охотах.

В каждом письме мне писали о моём верном товарище, и я всегда посылал ему свой привет.

Но вернуться домой мне пришлось только через три года.

Мы с товарищем не стали дожидаться подводы и отправились со станции пешком. Нам навстречу с крыльца бросились родные. Прибежал какой-то чужой, золотистокоричневый пёс, с волнистой мягкой шерстью. Повилял, попрыгал, порадовался.

— Это новый, ирландский сеттер. Отцу в премию дали. У него золотая медаль есть и грамота. Красавчик на редкость и очень культурный.

— А где же наш Райтик? — спросили мы разом.

— Райт совсем постарел: глухой стал, да и видит неважно. Вот он тоже бежит.

По половицам застучали когти. Сгорбленный и седой, в комнату вбежал Райт. Я его приласкал. Он потёр об меня один бок, другой, пробубнил: «Аа-бу-бу» —и улёгся на солнышке.

— Он тебя не узнал,— догадались родные.— Он ко всем теперь так ласкается.

Не узнал! Выжил старый из памяти. Я вздохнул. Райт лежал на полу и дремал. Не узнал!

За обедом ко мне подошёл новый сеттер. Я погладил его, и он сел у моего стула.

Райт поднялся. Рявкнул и сразу отбросил его к двери. После этого он потоптался на месте, поглядел мне в лицо и обрадованно сунул ко мне на колени свою голову.

— Нет, узнал! Ишь узнал как! Другого никого ко мне не подпускает.

Да, Райт вспомнил меня. В этом я убедился.

На другой день, когда все ещё спали, мы с товарищем улизнули на охоту с золотистым Красавчиком.

С первого выстрела мы убедились, что он никакой нам не помощник: то он поднял птицу раньше, чем нужно, то спугнул её ненароком. Уши у него развевались, хвост суетливо вилял, глаза были невнимательные, и весь он — оголтело-весёлый и непослушный.

— Привязать его мало на цепь, этакую дворнягу! — огорчённо сказал мне товарищ.— Только зря распугивает всю дичь...

Мы, измучившись, сели на землю и стали думать, куда нам податься теперь. Вдруг на бахчах закачались подсолнухи. На открытое место вышел кто-то белый и важный.

— Райтик! — крикнули мы.

Райт услышал и радостно кинулся к нам.

Первым делом он откатал по земле злополучного сеттера и велел ему «не соваться вперёд батьки в пекло». Потом, прочитав у меня на губах команду «вперёд», весь зажёгся, помолодел и уверенно засновал передо мною: слева — направо, справа — налево.

Стойка. Выстрел. Товарищ мой в полном восторге пошёл колесом и скорчил отчаянную рожу золотистому франту.

Перепёлка упала близко возле Райта, и он торжественно подал мне птицу.

— С полем, Райтик! С полем, верный, старый товарищ!

Мы взглянули на сеттера.

— Вот учись, рыжий неук! Следи, наблюдай и во всём подражай.

Щенок не вынес стыда, повалился на спину и жалко откинул заднюю ногу.

Мы все весело двинулись дальше.

Снова стойка. И выстрел. И опять Райт приносит добычу... Третью птицу нашёл и по всем правилам замер над нею, поджав лапу, щенок.

Товарищ прицелился. И Райт, отобрав у щенка перепёлку, вручил её мне.

Мы решили тогда разделиться. Товарищ с Красавчиком двинулись влево, а мы повернули направо.

Вскоре Райт опять отыскал и поднял для меня перепёлку.

Только что это с ним? В смятении он ищет убитую птицу и не может найти... Спотыкается, мучительно дышит: «Ах-ах!.. Ах-ах!»

Перепёлка упала за кочкой. Вон она там лежит, а старик уже в третий раз пробегает мимо неё.

Он не чует её и не видит.

Я украдкой достал перепёлку и подложил ему на пути. Так уж Райт не сможет её не заметить! И он, правда, сейчас же наткнулся на птицу и, роняя её от спешки, подал мне.

Долго Райт держал перепёлку в зубах. Он вилял, словно радовался, что сегодня я бью без промаха, не мажу позорно, как мазал когда-то, в первые наши охоты...

Славный, славный старик!..

Подбежал мой товарищ.

— Что? Ещё перепёлка? Вот это работа! Молодчинище Райт!

А я повесил ружьё на плечо и не стал больше стрелять. Мы в тот день просто долго бродили по плавням. Побывали на озере. Обошли все любимые наши места...

Это было в последний раз. Райт их больше уже не увидел.

БЕРДЯГИНСКИЙ ВНУЧЕК

Ивана Васильевича вы, наверное, знаете? Это тот, в очках, который ходит с бидончиком в молочную на углу Смоленского рынка и Шепетьевского переулка. У него пушистая борода на две стороны, а посерёдке торчит голый подбородок.

Он в мягкой толстовке и в мягких кавказских сапогах. И на голове у него тоже мягкая шляпа. И сам он весь мягкий, пушистый, так и хочется потрогать рукой.

Ну, что? Вспомнили теперь? Видали его, конечно.

Его все знают. Много лет тому назад он поселился тут поблизости, в Кривом переулке, в стареньком двухэтажном домике.

В двух крошечных комнатках помещается он со своей семьёй: с Марьей Петровной и Дамкой.

Когда Иван Васильевич приносит молоко, Марья Петровна варит кофе. Потом Иван Васильевич уходит на службу в статистику. Марья Петровна провожает его на лестницу и только успевает захлопнуть дверь, как вспоминает самое нужное.

Она бежит к окну, высовывается и кричит в переулок:

— Носовой платок взял? Очки не забыл?

И глядит ему вслед, пока он не скроется за углом.

Проводив Ивана Васильевича, Марья Петровна принимается за уборку. В синем переднике, с очками на носу, ходит она по всей квартире и собирает цветочные горшки. Составляет их на пол, поливает, осматривает и потом опять расставляет по окнам и на лесенке. У Марьи Петровны много цветов, и она очень ими гордится.

Потом она надевает на щётку мокрую тряпку и подсовывает её под мебель, во все уголки и щёлочки. Марья Петровна протирает пол, но Дамке кажется, что щётка гоняется за ней.

Шмыгает противная тряпка, а собака ворчит, огрызается и, спрятавшись под кроватью, следит за тряпкой злыми глазами.

Наконец всё расставлено по местам, всё блестит чистотой. Тогда Марья Петровна надолго, до самого обеда, исчезает в кухне. Кухня у неё маленькая, похожая на шкаф, тоже аккуратная и тихая. Блестят на полке кастрюли, и каждый раз, когда по переулку проезжает ломовик, звенят в коробке ножи и вилки.

А в комнатках совсем тихо.

Только кряхтит зажиревшая Дамка, устраиваясь на своей подстилке.

Под вечер Иван Васильевич приходит домой. Они обедают. Потом снова работают. Марья Петровна убирает посуду и садится со штопкой поближе к лампе.

Яркий свет на столе. Мелькают спицы. Стучат костяшки счётов. Иван Васильевич ведёт пальцем по странице. Тут уже не до разговоров, а то как раз собьёшься.

После работы Иван Васильевич достаёт свою шкатулку с шахматами и говорит:

— Пойду ненадолго, сражусь и сейчас же обратно.

Он спускается на первый этаж, и это уж на весь вечер.

А дома опять тишина. Лампа горит ещё ярче. Дамка со вздохом кладёт голову на колени своей хозяйки и глядит не мигая ей в лицо. Она-то понимает, что бедной хозяйке скучно: человеку обязательно нужно с кем-нибудь разговаривать. И Дамка глядит до тех пор, пока Марья Петровна не начинает выкладывать ей все свои заветные мечты и планы.

Иван Васильевич поздно пришёл от соседа. Пока Марья Петровна собирала чай, он ходил по комнате и хвалился:

— Сейчас был редкий, прямо небывалый случай. Одним несчастным конём я залепил ему мат.

Марье Петровне не совсем понятно, что тут такого удивительного, но на всякий случай она говорит:

— Да ну?

— Честное слово! Но постой. Это ещё не всё. Дал я ему мат, а он на попятный: просит два хода назад. Ну, я не люблю спорить. Ставьте, говорю, всё обратно. Мы начали ставить, а двух коней нет. Искали, искали — нигде нет. Как сквозь землю провалились.

— Вот тебе раз! Куда же они делись?

— Куда? У ребят. Они всё вертелись около стола; положат мордочки на стол и смотрят, как мы двигаем шахматы. Пока мы спорили, они ухитрились незаметно стащить двух коней. Сели с ними на полу и играют — надвигают коней друг на дружку, потом тычут одного на другого носом и ржут: «И-го-го! И-го-го!»

Марья Петровна сначала смеялась, а потом перестала и задумалась. Сильно задумалась, загляделась на Дамку и по привычке заговорила с ней вслух:

— Вот были бы у нас такие ребятки! И не надо было бы к соседям спускаться. Они бы и дома все шахматы растаскали.

— А что, Марья Петровна, не взять ли нам вправду ребёнка? Возьмём у кого-нибудь из большой семьи. Поможем людям, воспитаем его, образуем. Всё лучше, чем даром небо коптить.

— Да кто же нам его отдаст? Это ведь нужно, чтобы их было слишком много. Да и чтобы нас с тобой родители знали, доверяли бы нам, не боялись.

— Погоди! Помнишь старого деда Бердягина, алтайского пасечника, на Бобровой речке, в Сенном? У него своих ребят дюжина да внучат, верно, с десяток. Растут они все в тайге дичками.

— Что же ты, Иван Васильевич? Гостил целое лето, небось из-за своих охотничьих похождений об этом и подумать не успел.

— Вот и не угадала, Марья Петровна! И думал и даже говорил с этим преподобным дедушкой.

— Говорил? Ну, а он что?

— Обиделся даже. Ничего, говорит, у нас своего хлеба хватает, вырастим сами. Стариц ведь упрям, хоть на выставку.

— А молодой как, отец мальчика,— тоже не хочет?

— Какой не хочет! Он небось сам меня напустил на дедушку. Семья у них старинная, кержацкая, староверская. Деды и отцы — пасечники да охотники. А молодой — Гермогеном звать — в армии был. Тянется к образованию. Мечется и сынка обучить. Только боится скандала. Без старика не решится, не смеет.

— Ах ты, несчастье какое! А внуки правда хорошие?

— Прямо герои.

— Ишь ты ведь горе какое! Ну, да я им сама напишу. И ты напиши, Иван Васильевич. Должны же они позаботиться, образовать мальчишек, воспитать, довести до ума! А где там в тайге? Пользу свою сами должны понимать...

С тех пор пошла переписка. Много дней путешествовало письмо в тайгу. И обратно двигалось не быстрее. Марья Петровна получала письма и каждый раз волновалась: всё ждала, когда пришлют мальчика. Но дед Бердягин об этом пока помалкивал. Он писал про хозяйство, про пасеку, про охоту. Благодарил за присланные охотничьи припасы.

«...С твоего зелью¹⁷, друг любезный Иван Васильевич, пошла мне удача. Рябцов ныне, белок, зверька у нас дивно¹⁸. Намедни копалуху¹⁹ принёс и глухаря, до полпуда каждый вытянет. Марье Петровне скажи от нас поклончик. Коли приедешь и нонче гостить, заберёшь для ей глухариных хвостов. Огромадные, что колесо. Дюже баско²⁰ в избу на стенку прибить. Что пишешь насчёт внуков, то покорно благодарим. Растут они молодцами. Карпей намедни со мной промышлять просился. И Миша — тот хоть и вовсе мал, а тоже проворный такой, башкова-тенький...»

Марья Петровна читала и только расстраивалась. Обидно, знаете, читать про чужих внучков, когда своих нет.

Долго обхаживала она упрямого старика. Слала ему и дроби, и пороху, и всякого охотничьего снаряжения. Старик был славный охотник. Подаркам радовался, как малый ребёнок, и всё звал к себе в тайгу, прельщал ягодами и грибами.

И вот однажды пришёл почтальон и принёс телеграмму.

Марья Петровна прочла и обомлела от радости. Почтальона угостила горячими пирожками, а Дамке так спать не давала: всё роняла то ножи, то ложки. Пролила в кухне сметану. Дамка ходила, подлизывала с полу.

Насилу дождалась она Ивана Васильевича и выскочила встречать с телеграммой в руке.

Иван Васильевич тоже очень обрадовался.

— Ну, поздравляю, поздравляю! Очень рад. И ты небось довольна, Марья Петровна?.. Так, так!

— А который из них Миша, Иван Васильевич? Старшенького у них будто Карпушкой звать?

— Карпушкой. А Мишка — это, верно, второй. Бело-брысенький такой.

— Хороший?

— Отличный паренёк.

И оба они, весёлые и как будто сразу помолодевшие, сели обедать.

Только Марья Петровна обедала плохо. Она всё оглядывала комнату и в конце обеда попросила:

— Иван Васильевич, помоги мне переставить шкаф. Боком поставим, и тут получится комнатка.

— Уже загорелось! Приедет, тогда всё устроите с ним вместе.

Но шкаф всё-таки передвинули и потом ещё столик переставили иначе.

До приезда Миши оставалось два дня. Это время потратили на то, чтобы получше устроить для него уголок. Иван Васильевич прибил над кушеткой красивые рожки — вешать полотенце или сумку с книгами. Марья Петровна получше расставила цветы.

Они вытащили все письма Бердягина и перечитывали их.

Марья Петровна смотрела только те, в которых описывались внучата, а Иван Васильевич увлекался местами об охоте.

— Замечательно пишет Герасимыч! Ведь какие каракули, а читаешь — интересней всяких писателей: прямо картину рисует, честное слово! — каждый раз приговаривал он, откладывая прочитанное в сторону.

Восьмого Марья Петровна с утра хлопотала на кухне: в честь нового своего воспитанника пекла пирог.

А Иван Васильевич топтался по комнатке, обыскивал свои ящики и карманы. Он засунул куда-то телеграмму и никак не мог её разыскать.

В телеграмме был указан номер вагона, и без неё нельзя было ехать встречать.

— Марья Петровна! — закричал Иван Васильевич на кухню.— Да иди же ты сюда! Надо же наконец отыскать телеграмму.

— Я не могу отойти от духовки: пирог сгорит.

— А тут поезд пропустим. Это поважнее твоего пирога.

— Ну, что делать! Я не могу разорваться.

— Да пойми же ты... Ребёнку, может, опасность угрожает. Заблудится вот где-нибудь, тогда узнаешь пирог.

— Ну, иди, посмотри вместо меня. Я поищу.

С этими словами Марья Петровна бросилась в комнаты и в темноте коридора налетела на Ивана Васильевича:

— Нужно же смотреть! На пожар, что ли?

— А ты сам чего смотрел!

— Так у меня же поезд...

— Ну, так нечего разбрасывать телеграммы.

Иван Васильевич махнул рукой и пошёл в кухню. Он уставился на пустую плиту, сгорбился и вздохнул.

— Интересно, на какого чёрта мне здесь смотреть? — сердито ворчал он, пока пирог сгорал у него в духовке.

Марья Петровна принялась за поиски по-своему. Вытряхнула из портфеля всё на кровать и сразу нашла телеграмму.

— Ну, поезжай скорее,— сказала она, подавая её Ивану Васильевичу,— положи в бумажник, а то опять затеряешь. Э, да что это?! Пахнет горелым...

Иван Васильевич пробурчал что-то невнятное и выскочил поскорее на лестницу. Внизу, у входа, его, как назло, задержал почтальон.

— Добрый день! А я вам письмишко...

— Отдайте там. Я тороплюсь.

— Нет уж, пожалуйста, получите самолично. Письмецо, извольте видеть, заказное. Вот карандашик, распишитесь!

Иван Васильевич расписался, сунул письмо в карман и побежал к трамваю. Вагон уже тронулся, Иван Васильевич, спотыкаясь и размахивая палкой, побежал за подножкой.

Он выбрал удобный момент и подцепился. За ним следом подцепился какой-то парнишка. Иван Васильевич второпях упустил палку и спрыгнул за нею. Тут он увидел, что её на лету поймал парнишка и машет ею из трамвая.

Иван Васильевич ринулся снова. Несколько рук протянулись, подхватили его и втащили на площадку вагона.

В тесноте, весь вспотев от беготни и волнения, Иван Васильевич поехал на вокзал.

Всю дорогу его грызла мысль: опоздал или не опоздал? Он протискивался на площадку и вытягивал шею, чтобы первым увидеть вокзал. Поэтому издалека он мог убедиться, что опоздал.

На вокзале было много народу. Приезжие рекой катились из дверей по широким ступенькам подъезда.

Иван Васильевич обратился к носильщику. Но тому было недосуг: он тащил два чемодана, корзинку, портплед и плетёную сумочку. И последние четыре вещи норовил захватить одной рукой. Он только сказал:

— Ишь, дьявол, ведь не захватишь никак.

Иван Васильевич бросился к справочному бюро. Там ему сообщили, что товаро-пассажирский с Алтая пришёл. И давно уже. Скоро состав начнут разводить. А искать товарный вагон следует на третьем пути, у товарной станции.

Иван Васильевич выбрался на платформу и, держа телеграмму в руке, пошёл вдоль состава.

Ну, наконец-то! Вот он, вагон 3226. Обыкновенный товарный красный вагон. Створки дверей раздвинуты, и видны мешки, ящики и кадушки, в беспорядке наставленные на полу. Поверх ящиков устроена постель. На постели сидит какой-то бородатый дядя и переобувается.

Иван Васильевич подошёл и помахал телеграммой.

— Здравствуйте! Это 3226? Я за мальчиком, Ефима Герасимовича Бердягина внучек. Так вот, за ним. В телеграмме сказано: товарный 3226.

— Это мы самые и будем. Только насчёт парнишки нам ничего не известно. Старший-то у нас Данила Ассоно-вич, подрядчик. Это он вам телеграмму ударил с дороги. Он в настоящее время отлучился. А вот, может, зайдёте через полчасика, так он будет.

— Что же, придётся так и сделать,— в раздумье проговорил Иван Васильевич.

Он прислонился плечом к вагону и задумался.

Кто-то тихонько тронул его за плечо. Иван Васильевич оглянулся. В темноте вагона сверкнули красные огоньки, и мохнатая лапка воровато укрылась за бочкой.

«Собаки в вагоне, чёрт знает что такое...» —выругался Иван Васильевич про себя.

— А может, он скоро вернётся? Тогда не уходить, что ли? — снова обратился он к бородатому.

— И то погостите у нас. Он не сказал, куда пошёл. Может, и подойдёт, на ваше счастье.

Пришли железнодорожные служащие и стали толковать, в какой тупик загнать вагон.

Бородач стал о чём-то спорить. Показывал документы.

— А вас тут как бы не зашибли,— сказали железнодорожники Ивану Васильевичу.— Обождали бы лучше в сторонке.

Иван Васильевич узнал, куда они отвезут вагон, и отправился в скверик около вокзала. Купил, чтобы не было скучно, газету, расположился на скамеечке и думал погрузиться в шахматный отдел. Он полез в карман за очками и вдруг нащупал толстый нераспечатанный конверт.

— А-а,— сказал он,— интересно знать, кто это пишет,— и распечатал его.

С первых же слов лицо у него расплылось в улыбке. Письмо прилетело за много тысяч километров — от Герасимыча, и в нём как будто бы маленький кусочек Алтая.

Иван Васильевич крякнул, расположился поудобнее — и вот он уже не в Москве, он уже не видит корявых старинных буквин кержацкого грамотея...

Перед ним, как в кино, выдвинулось откуда-то из тумана большое бородатое лицо. Блестят красные, обветренные щёки, дальнозоркие пристальные глаза смотрят вприщур из-под густых бровей. Вот и знакомые могучие плечи и вся осанистая фигура великана Герасимыча. На нём длинная, до колен, посконная рубаха, потёртые, тоже домотканые штаны и ботилы²¹. На голове войлочная шляпа, а из-под шляпы — волосы, волосы, волосы.

Герасимыч стоит на полянке. Кругом густой пихтовый лес—«чернь» по-алтайски. Он наклоняется, разбирает пальцами траву и говорит про себя, вполголоса (но звук получается такой, как у капитана, когда он говорит в рупор с капитанского мостика): «Не иначе как сам пожаловал».

На земле следы крупного медведя. Несколько саженей Герасимыч проходит по следам. Потом он останавливается и раздумывает. Следы ведут к полянке за притором²². Крутые выступы загораживают полянку справа и слева, стеной поднимается сзади поросшая мхом скала, а четвёртый подступ к полянке запирает бурная горная речушка Боб-ровка. Вся она поросла тальником и высокой травой. Словом, это отличное местечко, чтобы медведю прийти сюда зоревать.

Герасимыч по-хозяйски огляделся. Отбросил с дороги сухую корягу и отправился на стан за ружьём.

Солнце маленьким краешком высунулось из-за леса. На траве лежал иней. Было холодно. Герасимыч взобрался на верхушку притора и залёг, поджидая добычу.

Он не ошибся в расчёте — медведь пришёл. Герасимыч увидел, как зашевелились кусты, показалась широкая бурая голова и загривок. Тогда он тихо поднялся на одно колено, приложился и спустил курок.

Эхо, ударившись о стены притора, коротко повторило: «Бум-бу!..»

Бурая голова уткнулась в траву и замерла. Герасимыч выстрелил ещё раз, на всякий случай. Ему показалось, что кусты как-то странно закачались. Но нет, это только показалось. Медведь лежал неподвижно.

Убедившись, что медведь убит, охотник стал спускать-

ся к реке. Это было нелёгкое дело. Ноги скользили под откос. Приходилось цепляться руками за кусты шиповника, кислицы. Куст вырвался с корнем, и Герасимыч скатился вниз, держа его в одной руке, а другой крепко сжимая ружьё.

На одежде у него оборвались какие-то застёжки, но разве обращают внимание на такие пустяки, когда тут, в двадцати шагах, лежит убитый медведь?

Герасимыч подошёл и наклонился над зверем. Длинная густая шерсть на загривке была чуть-чуть опалённой. Герасимыч приподнял тяжёлую голову медведя, чтобы посмотреть, куда прошла пуля. Нижняя челюсть была влажной от крови.

— Хороший удар,—буркнул Герасимыч... И вздрогнул.

Над головой у него раздалось какое-то неясное ворчание. Он поднял голову и увидел на пихте двух маленьких медвежат.

Они испугались выстрелов, влезли на дерево и сидели там на ветках, крепко обняв лапками ствол.

Они, верно, думали, что хорошо спрятались, потому что глядели на охотника с удивлением, но без страха.

По их мутным ещё, синим глазам, толстеньким, чуть покрытым пухом животам и по тому, как по-детски они на него глядели, Герасимыч понял, что они совсем ещё крошечные сосунки и, может быть, это в первый раз мать вывела их из берлоги.

Герасимыч убил медведицу.

Нужно было снять с неё шкуру.

Он по привычке поднял руку к поясу и тут только заметил, что потерял его вместе с ножом.

Что же теперь делать?

Пока Герасимыч раздумывал над этим вопросом, медвежата жалобно заныли и задвигались на своём дереве.

Герасимыч снял обоих на землю и, держа за шиворот по медвежонку в руке, поднёс и положил их около медведицы.

Медвежата сейчас же уткнулись рыльцами в её живот, а Герасимыч, пользуясь тем, что они лежали рядышком, связал их верёвкой.

Потом он снова забрался на скалу и, медленно спускаясь той же дорогой, разыскал пояс с ножом. Он висел, запутавшись на колючке.

Медвежата спали, прижавшись к тёплой ещё медведице. Они, как дети, сопели и причмокивали во сне.

И старому охотнику вдруг стало не по себе.

Осторожно, чтобы не разбудить, взял он осиротевших малышей на руки и унёс за дерево. Там он устроил им гнёздышко в своём полушубке. Медвежата открыли глаза, зевнули и, капризно хныча, опять перебежали к матери.

Герасимыч ещё раз попробовал их унести. Они заурчали. Герасимыч заскрёб в бороде:

— Неужто при них так прямо и обдирать? Ишь ведь бестолковые — не оттащишь никак.

Но тут он сообразил: с ним были неразлучные алтайские сумины²³, а в них туесок²⁴ с мёдом и калач. Он достал хлеб, окунул его в мёд и, разломив, протянул медвежатам.

Они сразу же распробовали лакомство и ожаднели. Каждому хотелось захватить сразу оба куска. Посыпались шлепки. Медвежата барахтались на траве, рычали. Мёд растёкся у них по шёрстке, и они стали облизывать лапы.

Потом один из них подсел к другому и стал лизать ему мордочку. Малыш сначала сидел спокойно. Но ему тоже захотелось облизать брата, а тот не давался. Они опять поссорились. Стали бегать друг за дружкой, бороться и так разыгрались, что не заметили, как рядом с ними охотник снял шкуру с их убитой матери.

Герасимыч свернул шкуру и всунул её в одну из сумин. В другую он «поклал» медвежат и, перекинув сумины через плечо, отправился домой.

Идти было трудно.

Шкура была сырая, тяжёлая, а медвежата всё возились, не хотели сидеть спокойно.

Герасимыч спустил их на землю, достал из сумины шкуру и приладил её на манер плаща так, чтобы конец волочился по земле.

Медвежата побежали за шкурой. Они приняли её за медведицу и боялись от неё отстать. Так, торопясь за нею, они не заметили, как вышли на опушку и вбежали за поскотину бердягинской заимки²⁵.

«...Вечерком завернул ко мне Данила Ассонович. Пришёл забирать мёд и масло и цену давал хорошую. Артель ихняя в Москву подрядилась пригнать до полсотни пудов и вагон схлопотала себе отдельный. Я думаю: «Стой, ведь там у меня дружочки есть!» И договорился с ними насчёт мишки. Так что не сегодня завтра жди, милый друг Иван Васильевич, мишку — мой алтайский подарочек...»

Так заканчивалось письмо Герасимыча.

— Подожди! — закричал Иван Васильевич, делая рукой такое движение, точно он хотел кого-то удержать.— Что, что такое? А как же Миша? С мальчиком-то как же?

Опять из бумажника вылезла на свет злополучная телеграмма: «Встречайте восьмого алтайский товарный 3226 Мишку Бердягина Ассонович».

— Тьфу, пропасть! Ну, дела-а!..

Всё это Иван Васильевич бормотал себе под нос, а ноги его уже шагали к красному вагону.

Подрядчик Данила Ассонович вернулся и очень обрадовался Ивану Васильевичу.

— А я вас на вокзале высматривал. Вот, пожалуйста, записочка вам от Бердягина Ефима, знаете? А вот к ней подарочек. Доехал на славу.

И перед Иваном Васильевичем появился маленький пузатый медвежонок. Он поднялся на задние лапы, выпятил живот и заканючил, словно бродяжка на ярмарке.

— Сахару просит,— объяснил подрядчик.— Получайте, пожалуйста. Здоровенький, свежий, как огурчик.

— Благодарю вас,— растерянно ответил Иван Васильевич.— Только куда же мне его взять? Донести как?

Он надвинул поглубже шляпу и взял медвежонка, как портфель, под мышку поперёк живота.

Мишка заболтал всеми лапами, выгребаясь из-под мышки.

Ассонович и бородатый чуть заметно улыбнулись.

— Нет, так не пойдёт. Сейчас мы ему ошейник приладим.

Мишку забрали назад в вагон. Иван Васильевич вытер потный лоб. Подрядчик разыскал где-то в углу кусок кожи, достал из шапки иголку с дратвой и принялся снаряжать Мишку.

А пока он всячески расхваливал его.

Рассказывал, как его, сонного, завернули в юбку бер-дягинской хозяйки и унесли с заимки. Как доехал он на седле до большущей реки Бухтармы. Там его посадили на плот с бочками мёда. И он по Бухтарме и Иртышу проплыл до Семипалатинска.

Здесь все погрузились в вагон и отправились в Москву.

Ехать пришлось больше двух недель, но Мишка так всех забавлял, что никому не было скучно.

Пока подрядчик рассказывал, Мишка сидел на полу, напротив него, и внимательно слушал. Потом он встал на задние лапы и снова потребовал сахару.

Когда ошейник был готов, в него продёрнули ремень и свободный конец дали Ивану Васильевичу.

— Вот теперь ведите. Счастливо!

По дороге медвежонок часто останавливался, садился и, закинув кверху голову, с интересом оглядывал здание вокзала.

На улице их сейчас же обступили. Пришлось поскорее взять извозчика. Мишке это не понравилось. Всю дорогу до Москвы на каждой остановке вокруг него собирался народ. Мишка кувыркался через голову, вставал на задние лапы — так он и привык зарабатывать от весёлой публики немало вкусных вещей.

А тут почему-то не дали куска сахару да ещё куда-то увозят. Мишка рассердился, заупрямился и не захотел ехать на сиденье, а вот непременно на козлах.

— Ну уж ладно, пущай его садится. Иди, Мишка!

Извозчик посадил Мишку рядом с собой, обхватил его

правой рукой, и они покатили по улицам Москвы.

Пока ехали быстро, всё было хорошо. Но на одной из площадей извозчик остановился: проезжали трамваи и милиционер поднял руку в белой перчатке.

Мишка воспользовался остановкой и проворно слез на мостовую. У тротуара стояло лукошко с вишнями. Мишка набил себе полный рот и бросился обратно к извозчику.

Он, мошенник, отлично понимал, что так делать нельзя. Забравшись по оглоблине на козлы, он чинно, как ни в чём не бывало, уселся на своём месте.

А Ивану Васильевичу пришлось уплатить раскричавшейся торговке за все убытки.

После этого Иван Васильевич без разговоров стащил Мишку с козел и усадил рядом с собой. Для того чтобы он не так обращал на себя внимание, Иван Васильевич снял тужурку, накинул её на Мишку, а крючки воротника застегнул ему под подбородком.

Голова Мишки торчала наружу, а так как тужурка была ему очень к лицу — вышло, что Иван Васильевич добился как раз обратного: теперь уже все прохожие, без исключения, останавливались и заглядывались на медвежонка, хохотали и показывали на него пальцами.

В таком виде он важно подъехал к домику в Кривом переулке.

Марья Петровна давно уже приготовила завтрак и в нетерпении перебегала от одного окна к другому: «Что это они так долго не едут? Уж не случилось ли чего с мальчиком?»

Вдруг у подъезда застучали колёса. Она побежала встречать.

— Батюшки! —сказала она, протирая глаза.— Кто это с тобой, Иван Васильевич?

— Это, видишь ли... После объясню. Вот только отпущу извозчика.

Пока Иван Васильевич рассчитывался с извозчиком, медвежонок слез с пролётки, вошёл в открытую дверь и отправился вверх по лестнице. Рукава и полы тужурки волочились за ним по земле, а толстенькие ляжки с куцым хвостиком торчали сзади наивно и голо.

По лестнице в это время спускалась кошка. Увидев такую фигуру, она содрогнулась и проюркнула сквозь перила на выступающий за ними кусочек ступеньки.

Мишка бросился за ней. Кошка перепрыгнула на другой выступ, повыше. Мишка тоже дёрнулся. Но не тут-то было! Он с размаху так засадил между прутьями голову, что теперь не мог высвободить её.

Он упёрся в перила лапами и осадил назад. Прутья ещё больше сдавили голову возле ушей. Медвежонок испугался и заревел во всё горло.

Подбежали Иван Васильевич и Марья Петровна, стали поднимать его, поворачивать боком — никак не вытащат головы. Пришлось звать дворника. Он принёс лом, понатужился и разогнул железные прутья. Мишка вытащил голову и так жалобно заплакал, обхватив её лапами, что Марья Петровна взяла его на руки и принялась утешать.

А когда все вошли в квартиру, Мишке достался кусок пирога, который был испечён для бердягинского внучка.

Прошло несколько дней. Шкаф снова поставили на прежнее место, а Мишке дали такую же подстилку, как и у Дамки. Первые дни его почти не было заметно. Он наслаждался покоем и отдыхал после дороги.

Потом он начал провожать Марью Петровну на кухню и сидел там на полу, пока она готовила: А когда она усаживалась штопать, Мишка устраивался у неё в ногах и засыпал, уткнув нос в её колени. Иногда он громко всхрапывал и бормотал что-то во сне. Марья Петровна тогда опускала чулок и ласково глядела поверх очков на его мохнатую головёнку. Она с каждым днём всё сильнее привязывалась к нему, и бедная Дамка обиженно ворочалась на своей подстилке. Из-за Мишки Марья Петровна как-то меньше разговаривала с собакой.

А медвежонок, как только отдохнул с дороги, начал приставать к Дамке со своими играми.

Дамка была старая, почтенная собака, и ей совсем не нравилось, когда её дёргали за хвост или лупили лапой по физиономии.

Спасаясь от Мишки, она прыгала на кровать или на стол. Там Мишка не мог её достать. Он раздражался и валил на пол всё, что ему попадалось под руку.

На стук вбегала Марья Петровна, легонько шлёпала Мишку, а Дамку выпускала за дверь.

Но Мишка не успокаивался. Он начинал разыскивать собачку по всей квартире, засовывал нос под все шкафы и кровати, сдёргивал половики и грыз зубами ножки у столов.

А Дамка сидела скрючившись на верхней ступеньке лестницы, и вся её горестная фигура как будто говорила: «Из-за такого прохвоста и так страдаю!..»

Единственное, что осталось у Дамки,— это ходить с хозяйкой на базар. Здесь не было противного медвежонка, и хозяйка по-прежнему разговаривала с собачкой, называла её Дамочкой и заставляла носить лёгонькие покупки.

Однажды, когда они расхаживали по базару, Мишка проснулся дома на своей подстилке и заскулил. Он пососал лапу, полюбовался на муху, которая ползала по стене, зевнул и опять заскулил.

Но недолго скучал медвежонок. Он видел, как Марья Петровна возилась каждое утро с цветами, и решил, что нечего ему валяться без дела, когда кругом столько работы.

Аккуратно и старательно он снял с подоконников горшки с цветами и поставил их посредине комнаты. Отошёл, полюбовался и стал сюда же составлять стулья и табуретки. Потом ему захотелось перенести всё это в другую комнату и так же красиво составить там.

Марья Петровна и Дамка вернулись в то время, когда Мишка возился над швейной машиной. Он обхватил её лапами и силился поднять, чтобы перетащить в общую кучу.

Дамка прямо захлебнулась от ярости. Она решила грудью защищать свою квартиру от разгрома. Вскочила на кровать, залаяла, подавилась, закашлялась и развизжалась.

Марья Петровна смеялась до слёз, разглядывая невероятную Мишкину городьбу. А Мишка продолжал деловито швырять в кучу всё, что ни попадалось под руку.

К обеду все вещи стояли уже по своим местам.

Но Марья Петровна шутя рассказывала Ивану Васильевичу про Мишкину уборку.

Она думала, что он посмеётся вместе с нею, а он вдруг рассердился, снял ремень и пребольно отстегал Мишку.

Мишка не мог понять, за что его наказывали: ведь после уборки прошёл почти целый день. Он кричал, отбивался, а потом забился за шкаф и просидел там весь вечер.

Утром, перед тем как уйти на службу, Иван Васильевич вбил около косяка гвоздь и повесил на него плётку. Он взял с Марьи Петровны честное слово, что она накажет Мишку, если он будет переставлять вещи.

Мишка уже забыл вчерашнюю обиду и был очень весел. Марья Петровна украдкой наблюдала за ним. Она хотела знать, понял ли Мишка урок.

Мишка кувыркался на полу. Он сгрёб лапами половик, обернулся в него несколько раз и в восторге дрыгал всеми четырьмя лапами. Потом он вскочил и с половиком вокруг туловища проскакал под окнами. Тут, верно, он вспомнил вчерашнюю игру. Он поднялся на задние лапы, а передними подтянул к себе цветок.

— А-а-а! Ты что это делаешь?!—закричала Марья Петровна.

Горшок с треском разлетелся на куски. Мишка бросился наутёк. Марья Петровна схватила плётку. Но медвежонок и без того припомнил вчерашнюю порку. Он так далеко забился под кровать, что Марья Петровна никак не могла его вытащить.

Долго он не вылезал оттуда, спасаясь от наказания.

С этого дня и началось то, что Иван Васильевич выразил словами: «Этот безобразник совсем распоясался».

Может быть, Мишка не так уж и «распоясывался», как казалось, а просто в шмидтовской квартире чересчур привыкли к тишине и покою. И конечно, трудно приладиться к такой жизни непоседе Мише, у которого словно муравьи ползают всё время под шкурой. Что же ему прикажете делать? Сидеть и заниматься статистикой? Или вязать чулки у окошка?

Ясно, что Мишка проводил время, как это требовал его характер. А характер его требовал невозможных вещей. Вот, например, его давно интересовало, что это за сумку таскает хозяин под мышкой. Уж тут не без сладенького!

Он украл портфель и перепортил все бумаги, отыскивая в нём сласти. Пробовал он жевать ведомости Ивана Васильевича. Но нет. Любая сырая морковка была вкуснее этой дряни.

Мишка мужественно перенёс немилосердную порку, которая обрушилась на него в то же утро. Он только громко ухал, когда ремень ударял слишком сильно.

Иван Васильевич так разъярился, что Марье Петровне нельзя было и подступиться к нему.

Ни борода, ни толстовка, ни сапожки — ничто не казалось у него теперь мягким. Марья Петровна только хваталась за виски. Она положила шахматы на самое видное место, а когда Иван Васильевич ушёл к соседу играть, скормила Мишке целую банку варенья.

Однажды Мишка, по обыкновению, торчал в кухне. В припадке неудержимой резвости он вскочил на табуретку, а оттуда на кухонный столик. Столик помещался рядом с открытым окном. Мишка прошёлся по краю стола и вдруг увидел, что на подоконнике стоит медвежонок, такой же боевой и вихрастый, как и он сам, и точно так же боком подбирается к нему, поднимает лапу...

Мишка изо всей силы смазал по нахальной морде медвежонка.

Самовар покачнулся и выкатился на мощёный двор.

Дворничиха принесла его, весь исковерканный и смятый. Мишка притаился на подоконнике. Он ничего не понимал и с самым воинственным видом ждал, чтобы чужой медвежонок снова двинулся на него из окна.

А Марья Петровна тем временем прятала разбитый самовар в чулане за ящиками.

Тогда же единственная драгоценность Марьи Петровны — рубиновые серёжки — переселилась напротив, к соседке. На вырученные деньги Марья Петровна купила новый самовар.

Иван Васильевич так и не узнал правды и радовался вечером, что Марье Петровне удалось выгодно обменять старый, большой и тяжёлый самовар на маленький, новый.

— Смотри, какой он лёгонький! — расхваливала его Марья Петровна.— Как раз на двоих. А вскипает как быстро!

Мишка возился тут же, за ширмой. Он подсовывал лапу снизу и, ухватившись за обивку ширмы, старался выворотить её на свою сторону.

Вечерами, когда Марья Петровна ложилась спать, Мишка укладывался рядом с её кроватью на коврике. Но перед тем как заснуть, он становился на задние лапы, клал голову возле хозяйкиной подушки и не мигая смотрел ей в лицо. Марью Петровну умиляла эта молчаливая ласка.

— Ну, чего ты, шалун? Пришёл пожелать мне покойной ночи? Ну, хорошо, хорошо! Ложись себе, миленький.

Она проводила рукой по Мишкиной голове, а он тепло дышал на неё.

Иван Васильевич почему-то невзлюбил Мишку и не пропускал случая, чтобы не поязвить над ним:

— Фу-ты, ну-ты! Нежности какие! Прямо хоть сейчас картину пиши.

А Мишка, услышав его голос, ещё ближе прижимался к плечу Марьи Петровны. Похоже было, что они тихонько шепчутся друг с дружкой.

Мишка совсем обжился в маленьком домике. Он очень вырос и похорошел.

Однажды к Марье Петровне зашла сварливая соседка. Она была чем-то раздражена и ругала весь белый свет. Марья Петровна попробовала что-то ей возразить. Тогда она принялась кричать и ругать Марью Петровну. Она расходилась всё больше и больше, и Марья Петровна уже не знала, как от неё избавиться.

А в соседней комнате Мишка, обеспокоенный криками, расхаживал взад и вперёд. Он несколько раз подходил к двери и прислушивался. В голосе этой чужой женщины ему явно слышалась угроза.

Наконец Мишка не выдержал и просунул голову в дверь.

Чужая наступала на хозяйку, держа кулак у её побледневшего лица.

Ярость внезапно охватила всё Мишкино существо. Шерсть дыбом поднялась на загривке. Он вломился в комнату и заревел.

Соседка отскочила к выходу. Марья Петровна, держась рукой за сердце, тяжело дышала. А Мишка стоял посредине, глядя на врага красными, как уголья, глазами и рычал, рычал...

Соседка ушла.

Но Марья Петровна долго ещё гладила и ласкала медвежонка.

Об заклад можно побиться, что ни одна медведица на всём Алтае не баловала так своих медвежат, как баловала после этого Марья Петровна своего Мишку.

Они ни на минуту не расставались. Марья Петровна расчёсывала его щёткой, пела над ним песни.

А Мишка тёрся об её ноги, садился около её стула и целыми днями ходил за ней по пятам. Он даже проказить стал меньше.

Но вот тут-то и случилось несчастье.

Как-то Марья Петровна занималась стряпнёй. В кухне были только она и медвежонок. Было тихо. В кастрюльке клокотало кипящее масло. На соседней крыше, стуча лапками по железу, расхаживали голуби.

Мишка стоял на задних лапках, положив морду на стол, и глядел в окошко. Соседняя крыша подходила почти к самому окну. Ну, может, около метра было между ними расстояния. Голуби расхаживали по гривке крыши и ворковали.

Марья Петровна спохватилась только тогда, когда со двора донеслись ругань и крики. Она выглянула в окно и обомлела.

Внизу, во дворе, столпился народ. Все кричали и показывали на крышу. А там, оседлав трубу, устроился Мишка. Он отламывал от трубы кирпичи и сбрасывал их вниз. Кирпичи катились по крыше и шлёпались на землю. Мишка, очень довольный, следил за ними из-за трубы.

Но вот внизу ещё сильнее загалдели и задвигались. Сквозь толпу пробирался милиционер. Соседка бросилась к нему и с воплями стала жаловаться на медвежонка. Милиционер схватился за наган.

— Мишка! — закричала Марья Петровна.

«Не стреляйте! Мишка, убегай скорее!..» —хотелось ей крикнуть, но голос куда-то пропал.

Она в отчаянии сжала пальцы и почувствовала в них ручку от кастрюльки.

— Мишка, на! — неожиданно вырвалось у неё.

Она взмахнула кастрюлькой.

Мишка понял, что она хочет его угостить, и его босые пятки зашлёпали по крыше. Вот он уже у самого края.

P-раз! Он прыгнул и повис, уцепившись за подоконник. Марья Петровна дрожащими руками помогла ему вскарабкаться.

И в это время, когда она втаскивала его в комнату, пчелой зыкнула пуля и зарылась в глину под окном в том месте, где только что висел медвежонок. Милиционер опоздал на четверть секунды.

Марья Петровна захлопнула окно и в отчаянии схватилась за голову:

— Что теперь делать? Мишка, Мишка, что ты наделал?! Несчастный!..

Снаружи застучали.

Руки у неё тряслись, когда она отворяла дверь.

— Я заплачу! За все заплачу!—обратилась она к соседям.— Простите, пожалуйста, недосмотрела. Он ведь играл. Он ведь играл! Он ведь ничего не понимает...

Мишка чесал ногой за ухом и весёлыми глазами оглядывал вошедших.

Марья Петровна задобрила соседей, и они ушли со смехом и шутками.

Вернулся со службы Иван Васильевич, и день прошёл, как обычно. Марья Петровна начала успокаиваться. Но руки у неё всё ещё дрожали, и на сердце было неспокойно. Она отложила штопку и прилегла отдохнуть. Мишка пристроился с нею. Незаметно оба уснули.

Резкий, продолжительный звонок разбудил Марью Петровну. Она услышала, как Иван Васильевич прошёл в переднюю. Он недолго там оставался. По квартире разнёсся его раздражённый голос:

— Завтра же в собачий ящик! Довольно! Будет! Пора и честь знать!

Марья Петровна похолодела.

Дверь отворилась. Вошёл Иван Васильевич, а за ним участковый милиционер. Он вынул бланк и стал писать протокол.

Марья Петровна попробовала было сказать, что всё она уже уладила, помирилась с соседями. Тут Иван Васильевич вышел вдруг из себя и стал кричать, что он сейчас же сам застрелит Мишку. Он даже бросился за ширмы, но оттуда раздалось знакомое Марье Петровне рычание.

Мишка почуял недоброе и, весь напряжённый, ощетиненный, приготовился отражать нападение.

Заполнив бланк, милиционер распрощался. Марья Петровна всю ночь не спала. В темноте слышался её умоляющий голос и сморкание. Иван Васильевич молчал и курил. Мишка и Дамка ворочались на подстилках.

Потянулись длинные дни. Наконец пришла повестка: Ивана Васильевича вызывали в отделение. Ему пришлось заплатить значительный штраф и выслушать выговор от начальника отделения. Из милиции он прямо отправился в зоологический сад и полчаса беседовал с директором.

Вскоре после того как он вернулся домой, по Кривому переулку прогромыхала телега с клеткой, и перепуганного Мишку увезли от Марьи Петровны.

Недавно я бродила по зоопарку. Было рано, и посетителей ещё не впускали. Поэтому я удивилась, столкнувшись на пустынной дорожке с двумя фигурами — сухонькой, пожилой женщиной и крепким, загорелым мальчуганом. Мальчуган был одет не по-московски: толстая стёганая куртка, козловые сапожки и какой-то витиеватый картуз. В руках он держал берестяной туесок.

Их провожал служитель зоопарка. Женщина вопросительно указала на какую-то клетку и потом кивнула ему головой. Он повернулся и ушёл. Женщина и мальчуган подошли к клетке. В ней лежал большущий бурый медведь.

— Здравствуй, Мишка! — сказал ему мальчуган.— Это вот тебе от нашего Бурчика. Он тоже вырос большой, а всё добрый, гуляет пока что на воле.

И он протянул в клетку туесок. Медведь уткнул в него нос, понюхал туесок и, сразу оживившись, стал когтем поддевать крышку.

В туеске был сотовый мёд. Мишка заурчал от радости. Он выгреб его лапой и, громко чавкая, обсасывал каждую каплю.

А мальчик пока рассказывал ему о том, что делает его брат Бурчик на алтайской заимке.

— Ну, будет, пойдём теперь, Мишка,— позвала его Марья Петровна.— Мы будем часто приходить к нему в гости.

При этих словах медведь вздрогнул. Одна из его лап так и застыла в туеске, а другой он ухватился за железный прут, проводил глазами Марью Петровну и настоящего бердягинского внучка.

ТЮРЯ

Конец мая. Солнце жарит, как в печке. Всё в цвету. И в полях так просторно и тихо, как только бывает на юге, в степях.

Агроном из совхоза шагал по широкому простору полей, любовался волнами поспевающих хлебов, прикидывая что-то в уме, улыбался.

Вдруг у него из-под ног с резким хлопаньем крыльев взлетела тяжёлая, грузная птица и низко, медленно потянулась над полем.

По шумному взлёту, но величине и защитному серова-то-жёлтому оперению агроном сразу же определил в ней степную дрофу-дудака.

Это — зоркая, осторожная птица.

Она издалека приметила человека, но всё выжидала, всё не решалась расстаться с гнездом.

В тревоге и страхе следила она за его приближением и только плотнее прижималась к земле и моргала большим влажным глазом.

Агроном так увлёкся подсчётами, что едва не наступил на неё.

Тут только она поднялась. Но летела так, нехотя, как будто манила, давалась в руки, отводя врага от гнезда.

Человек проводил могучую птицу глазами и перевёл

их к земле: у самого его сапога, в тени стеблей, лежали два крупных продолговатых яйца. Коричневые и зелёные пятна скорлупы и свежий помёт (погадка), которым дрофа, улетая, успела залить гнездо, маскировали их так, что они были совсем неприметны.

Агроном обтёр их травой. Они были тёплые. Он в задумчивости сунул их в карман и продолжал свой путь к дому.

Андрюшке было тогда восемь лет. Он любовался находкой и всё переспрашивал:

— Ну, а потом что? А дрофа что? А ты ей что?!

Он уже выспросил, что дрофу, за дородность и величину, называют ещё «степным страусом»; что у неё на ногах только три пальца, а под горлом кожаный мешок для запасов воды, потому что в безводных степях с водой плоховато; у неё развиты и открыты ушные раковины и что пищу она переваривает не в зобу и в мускулистом желудке (который хозяйки называют «пупком»), а есть у неё настоящий желудок.

Раньше она водилась большими стаями в стенных районах России, Украины, Кавказа и в Средней Азии, а теперь, с распашкой степей, она стала редкой и, вероятно, скоро совсем исчезнет...

— Ну, до этого мы не допустим,— по-хозяйски решил Андрюша,— нужно будет её приручить и начать разводить на фермах! Раз они бывают до пуда весом и вкусные, как индюшки, так есть смысл делать их домашними, и всё!..

— Вот, вот! А тебя поставить заведовать этим делом! — предложила Андрюшина мама.

Она подошла к столу с ножом и горячей сковородкой и собиралась испробовать вкус дрофиной яичницы.

Яйца лежали на столе. Андрей не сводил с них глаз.

— Мама, мама! Смотри-ка! Трясутся!..

И верно: яйца чуть-чуть — еле заметно — дрожали.

— Не надо их разрубать в сковородку! В них кто-то живёт. Пусть разводятся! Пусть приносят пользу!..— взмолился Андрюша.— Вот дотроньтесь-ка, совсем тёпленькие...

Как раз в этот день под скамейкой угнездилась парить наседка.

Курица давно перестала нестись, клохтала, топорщилась и пряталась в тёмный угол под лавкой. Там она просиживала целые дни без еды и питья.

Хозяйка долго с ней воевала: окунала в холодную воду, запирала в чулан, привязывала за ножку. Но курица твёрдо решила обзавестись семьёй. Вид у неё был всклоченный и отчаянный. И, несмотря на голод, холод, купанье в холодной воде, она упорно лезла и лезла под лавку.

Пришлось ей уступить.

Собирались подложить под неё яйца породистых кур. А пока, в виде опыта, сунули к ней в корзину два дрофиных яйца.

Весь день курица их согревала. И только на следующий день к вечеру принесли с птицефермы десяток отборных яиц. Хозяйка стала их осторожно подкладывать под наседку.

Курица кричала на весь дом, трещала языком, выпрыгивала из корзины. У гнезда валялись обломки коричневой скорлупы. А в темноте, у стены, кто-то громко стонал: «А-а-аа! А-аа-ааа!»

Хозяйка пошарила рукой и поймала... птенца!

Это был дрофёнок.

Как только он вылупился, тотчас же отполз от гнезда и на первое время притих. Так всегда поступают все степные детёныши.

Курица возилась в гнезде, искала под собой новорождённого, но нашла только скорлупку.

Вскоре вылупился и второй дрофёнок. Но и этот младенец не принёс матери радости.

Он вывалился из низкой корзинки на пол и на кривых, ещё слабых и гнущихся ножках тоже отполз в темноту.

Мать снова рылась в гнезде, искала детей, вскрикивала, выскакивала на пол и снова лезла в корзину.

Детей не было. Валялись скорлупки. И с двух сторон слышались какие-то странные и совсем не цыплячьи голоса.

Наконец Андрюша решил навести в этом деле порядок. Он разыскал по углам «степных жителей» и устроил их в своей шапке-ушанке.

Для обычных птенцов это было уютное, тёплое гнёздышко.

Птенцы приумолкли. Курица тоже начала успокаиваться.

Наконец-то! Согрелись! Успокоились! Блаженствуют! Мальчик обрадованно заглянул в свою шапку... а младенцев там уже и след простыл!

Удрали, забились туда, где им нравилось, каждый отдельно, и в самых, конечно, неподходящих местах.

Защитная окраска их совершенно скрывала, и только стоны, унылые, странные, томные, сразу же наводили на след.

Эти стоны никому не давали покоя.

Курица будто взрывалась, вскрикивала как ошпаренная и устремлялась на стоны детей.

— А шоб вам посчезнуть! Як домовые. И стогне, и стогне! И курица з ими сказилась,— ворчали жители дома, хватаясь за головы.

— Ну ты, директор дрофиного заповедника! Убирай их куда хочешь, но чтобы сейчас же была тишина! Голова от этого воя и стонов раскалывается,— приказал Андрюше отец.

Андрюша вытряхнул птенцов из шапки на середину комнаты. Курица бросилась к своим ненаглядным «цыплятам» и до самого пола распушила пуховую юбочку.

Птенцы зарылись клювами в пух, прижались к горячему телу наседки, и... сразу же в доме наступила приятная тишина.

Не повезло хозяйке с наседкой: столько дней она не могла отбить у неё охоту парить яйца, а сейчас, когда понадобилось, не могла, наоборот, удержать её на гнезде. Не втолкуешь ведь, что для неё специально купили яйца от породистых кур.

Она не желала больше сидеть на гнезде, в темноте и под лавкой. С какой стати?! Её дети уже вылупились. Правда, это были какие-то чудаковатые, странные цыплята. И уроды притом необыкновенные! Но курица была мать. А для матери её дети всегда лучше других.

И сколько же горя приняла она из-за них!

С первой минуты птенцы оказались совсем непослушными. Не они ходили за матерью, а мать целыми днями носилась за ними. Она хлопотала, чтобы их покормить, подзывала к себе, расклёвывала на крупинки и предлагала им пшённую кашу, крутое яичко, творог; рылась для милых цыпляток в навозе, а они только ныли, стонали, разгуливали рядышком, где сами хотели, и брали у неё редко-редко червячка или личинку.

«Яйца курицу не учат», но эти зелёно-коричневые очень даже нахально учили. Заставляли мамашу бегать за ними, не слушались её совершенно и вообще не обращали на неё никакого внимания. И только когда она приседала к земле и распушала свою пуховую юбочку, они дружно бежали к ней греться и спать.

И мать всё им прощала, баюкала и согревала их с нежной заботой.

Вместо уютного, сонного цыплячьего щебета слышалось унылое: «А-аа-ааа!»

— Умирают от голода! — волновался Андрюша. Ведь он целыми днями слышал эти сиротские стоны.

Как большинство совхозных ребят, он привык бережно, по-хозяйски относиться к природе, к животным, к птицам и растениям. С детства он твёрдо знал, что живое существо — не игрушка, не забава, и так же, как и он сам, оно хочет есть и пить. Надо дать ему пищу и отдых, и тогда оно будет довольным, здоровым, и людям от него будет радость и польза.

Но как накормить этих уродов, когда они не хотели подбирать ничего на земле и от курицы ничего не брали?! Они всё целились по верхам на мух и букашек, топтались у стен и возле стеблей, а все мошки и букашки от них без вреда улетали. Топтались, прицеливались — и всё без толку.

Андрюша пальцем пытался пропихнуть им в глотку крошки яйца, творогу. Так иногда удаётся выкармливать квёлых, слабеньких индюшат. Но дрофята оказались упрямее индюшат. Они вырывались из рук, упирались и немедленно выплёвывали всю пищу. И стонали... стонали... стонали...

— Ни одной даже самой малюсенькой мушки за весь день! Ни одной!.. На глазах погибают от голода. А мы всё только на это любуемся! Э-эх, мы!..— И Андрюша, чтобы помочь неудачникам, рывком смахивал в ладошку со стола мух, а заодно уж, случалось, чашки, тарелки и блюдца.

Дрофята становились наказанием для дома специалистов.

Андрюша и его соседки по дому — дочери зоотехника Галя и маленькая Катря — жертвовали им все гостинцы: конфеты, пряники, пастилу. Но дрофята отворачивались даже от этого. И всё пуще стонали.

Нельзя было видеть такое страдание спокойно:

— Не может быть, папа, чтобы в твоём институте не изучали, чем нужно выкармливать разных птенцов! Не учили? И мама не знает?! А что же тогда вы изучали? — Хлопчик с укором глядел на родителей.

А на другом конце террасы, в квартире другого специалиста, Галя тоже грызла родителей — зоотехников.

— Это же недопустимо! — не без яда восклицала она.— Для зоотехников это же неприлично: у них на глазах погибает от голода молодняк! А они, видите ли, не знают, чем выкармливают дрофят! Пойдём-ка, Андрюша, к деду на пасеку... Он хоть вовсе неграмотный, а уж придумает, как нам помочь...

От деда, с пасеки, ребята притащили кусок сота с белыми живыми личинками трутней. Полуживые от слабости, птенцы мигом их разглядели и начали подпрыгивать и выклёвывать личинки прямо из рук. Проглатывая с воском, давились, торопились, выклёвывали и всё время восторженно тюкали.

На другой день Галя помогала хозяйкам пропускать через мясорубку фарш.

Дрофята вылезли из-под курицы и опять подковыляли к столу.

— А всё-таки они у нас бледные какие-то, неустроенные. Как вылинялые... и шатаются... Может, фаршиком их подкормить? — Андрей протянул птенцам мясо.

Дрофята аж затряслись. Толкаясь и опять тюкая, засуетились они у стола. Глаза у них загорелись. Они прыгали, хватали, глотали, давились, хватали опять и дрожали от жадности.

С этого дня началось их благополучие.

Теперь ребята знали: требуется доставать мясо, червей, лягушек, насекомых. Ведь у дрофы есть желудок! Всё устроилось неожиданно легко. В хозяйстве было много мышей, крыс, разных вредителей полей. Тушки их никому не были нужны.

Скоро дрофят нельзя было узнать: они выросли, пополнели, похорошели (то есть стали ещё безобразнее) и ещё независимее гуляли, где только хотели.

Курица всё ещё бегала за ними и по-прежнему пыталась их опекать. Но её «дорогие цыплята» вспоминали о матери, только когда им хотелось поспать. Они лезли под её пуховую юбочку и почти поднимали маму на окрепших плечах. И хотя сыты они теперь были по горло, их стоны звучали так же голодно-сиротливо.

Время шло. Дрофята ещё подросли, и курица бросила их.

Дрофичи и в ус не дули. А у них, правда, к этому времени отросли возле клюва белёсые усы, жёсткие, как щётка. Под подбородком болталась пустая кожа — мешок для запаса воды — и вместе с пушистой грудью походила на окладистую белую бороду. Дрофята были крупнее и массивнее петухов. И крепко стояли на собственных, одетых в короткие штаны мускулистых ногах.

Вскоре дрофичи начали надуваться и топорщиться друг перед другом. Покрасовавшись и с этой и с той стороны, они, как индюки, смешно закидывали кверху носы и делали что-то вроде: «Пых!»

— Плюнул! — кричала, заливаясь смехом, маленькая зоотехникова Катря.— Вот этот на этого... плюнул! Вот так подступил и в лицо ему: пых!

Но почему-то как раз в такое хорошее время курица — бывшая мать — вздумала к ним придираться, постоянно ввязывалась в их игру и клевала обоих. Находила их спящими и тотчас принималась бить.

За нею и весь курятник вдруг с яростью разглядел в них чужаков. Петух с криком гонял их по двору. Куры слетались на крик, сбивали их с ног, наступив на крылья, топтали, долбили.

Большие, но неуклюжие дрофята, со своими смешными движениями и деликатными индюшачьими ужимками, совершенно терялись перед таким оголтелым натиском.

Несколько раз ребята отнимали дрофят, жестоко избитых в кровь.

Сменили драчуна-петуха! Продали соседям подлую курицу!

Но только это успели исполнить, как одного из дрофи-чей увезли в город и подарили в зоопарк.

Оставшись один, дрофёнок не отходил от ребят. Мотался за ними хвостиком на бахчи и огороды, ходил на реку добывать червей и лягушек и даже по воду, на колодец, бегал вместе с Андрюшей и Галей.

Стоило только громыхнуть ведром — он являлся, как из-под земли, и первый бежал к колодцу, развевая по ветру смешные штаны.

И ребята привыкли к нему. Чуть, бывало, упустят его из виду, сейчас по всему дому тревога:

— Где Тюря? Не видели Тюрю? Тюря! Тюречка! Тюря!

А Тюрей звали его потому, что дрофёнок, расхаживая по дому, целый день бормотал: «Тю-рю! Тю-рю!»

Это его негромкое и однотонное «тю-рю» слышалось и под окнами, и на террасе, и на улице, и под лавкой, куда теперь заваливался спать одинокий Тюря.

К осени Тюря стал совсем взрослым. В совхозном посёлке все его знали. Но он знал и любил только своих маленьких воспитателей.

Вот обычная картинка тех дней: несётся над выгоревшей степью знойный суховей, гонит по улице из степи шары перекати-поля, колючки, сухие гребни кукурузы, пустые, сухие шляпы подсолнечника.

При таком ветре принести из колодца воды — трудная задача.

Андрюша с полным ведром пробивается сквозь сильный ветер. Он идёт боком, защищая локтем глаза от песка. Иногда, чтобы перевести дух, подставляет под ветер спину. Ветер рвёт из рук ведро, расплёскивает воду. Трещат завязки у шапки-треуха, козырёк совсем навис на глаза.

Но глаза сверкают и улыбаются: рядом с мальчиком стойко воюет с порывами ветра дрофич.

Ветер парусом надувает его крылья, то вздымает его на воздушной волне чуть не вровень с крышами хаток, то швыряет на землю далеко от Андрюши. Тюря то снуёт понизу, припадая к земле, то летит, распушившись, вперёд. Но и помысла нет у него, чтобы вернуться домой, переждать в затишке, расстаться хоть на мгновение с Андрюшей.

Ведро вырвано! С грохотом катится оно по земле. Опять предстоит пробиваться к колодцу! Но не это тревожит Андрюшу. Его беспокоит дрофич: с целым облаком мусора подхватил и унёс его ветер.

Не закинуло бы его на крышу! Не запутало бы в проводах! Не швырнуло бы в трубу! Не ударило бы о столб!..

Зной и пыльные вихри сменились дождями. Освежилась осенняя степь, зацвела. Наступили хорошие, ясные, тихие дни.

Старое здание школы заняли под курсы для бригадиров, а в новой, построенной только что, заканчивали отделку и уборку.

И ребята прощались, прощались и всё не могли распрощаться с бахчами и огородами.

Каждое утро от дома специалистов быстро катилась по улице низкая детская коляска. Везли её Галя с Андрюшей.

В коляске восседала Катря, а рядом с нею так же чинно и важно красовалась усатая Тюрина голова.

Тюря был теперь с крупного индюка и такой же обидчивый, недотрога.

Он закрывал глаза и приговаривал: «Тю-рю! Тю-рю».

А когда тележку встряхивало на ухабах, Тюря и Катря забавно кивали прохожим.

Приехав, дрофич не выскакивал. Он солидно оглядывал грядки и ждал, чтобы Галя его высадила.

Ребята принимались ломать кукурузу, копали бурак²⁶ и картошку, скатывали в кучи арбузы и тыквы, рвали снова отросшую после дождей свежую траву для телёнка.

Тюря, будто танцуя, вприпрыжку бегал по грядкам. Он вдруг припадал к земле, прижимался к ней грудью, вертел лихо усами, нервно щипал и ел траву по сторонам. Это так он шутил, забавлялся.

В шалаше у сторожа вместе с дедом проживал развесёлый пёсик Матрос. Он любил порезвиться: гонялся за Тюрей по грядкам и лаял. Но Тюря и с Матроской держался геройски.

Набегавшись, он вдруг взлетал к нему на спину, стукал клювом Матроску по лбу и гарцевал на нём в полное удовольствие.

Он чувствовал силу и никого теперь не боялся.

После полудня та же тележка, но только тяжело нагруженная, медленно двигалась к дому. Одна «лошадь» тащила тележку, а другая сгибалась под туго набитым мешком.

В тележке опять восседали два пассажира и так же, на кочках, кивали прохожим усатая Тюрина морда и личико Катри.

Коляска, скрипя, подъезжала к крыльцу. Галя высаживала Тюрю.

Дрофич отряхивал перья, бормотал и с достоинством делал «пых».

А Катря смеялась, как будто её щекотали:

— Ой, плюнул! Заместо спасибо, вдруг пых на... неё...

В новой школе мыли полы и окна. Ребята любовались новыми классами, списывали расписания, узнавали, какие получены учебники. Все гордились введением форменной одежды: серое в клеточку платье и белые передники девочкам и серые костюмчики для мальчиков.

Мать Гали купила ей в кооперативном магазине и платье, и фартук, и красного атласу на галстук.

И к вечеру Галя явилась на террасу в полном параде.

Все родные — Галины и Андрюшины — рассматривали каждую мелочь, хвалили и восхищались.

Вдруг послышалось чьё-то дыхание. Весь натянутый, насторожённый, глядя куда-то вбок, к девочке странно, на цыпочках, подходил... Тюря.

Белая жилетка у него на груди высоко поднималась, он вытягивал шею, что-то в волнении проглатывал и косился с опаской на новое серое Галино платье.

Так, припрыгивая, он обошёл вокруг девочки и вдруг кинулся на неё... Он цеплялся когтями, бил злобно крыльями, клювом...

Бросились его унимать. Он отбивался ото всех, проклюнул несколько рук и всё порывался допрыгнуть до Галиных глаз.

Весь парад был испорчен. С обидой и вся в слезах Галя скрылась в своей комнате.

— А что, если Тюря взбесился и его нужно будет теперь пристрелить? Вот несчастный!..

Но как только девочка вышла опять в своём старом

Тюря и с Матроской держался геройски.

розовом платье, Тюря, радостно тюкая, подбежал к ней, будто бы никогда и не думал с ней драться.

Он, видимо, не узнал её в форме. А может быть, серая клетка связывалась в его представлении с расцветкой змеи. За эту Галину догадку все ухватились и, так как у Гали язычок от природы был острый, как жало, девочку стали поддразнивать— «Галя-змеюка».

Но огорчения дрофёнка не кончались битвой с незваной «змеюкой». Для него огорчения только ещё начинались.

С этого дня ребята с утра стали куда-то убегать. И часто оставляли Тюрю одного до обеда. Разлюбили они его, что ли?

Дрофёнок искал Галю с Андрюшей повсюду. Он был очень встревожен и раздражён; обижал Катрю, долбил в голову курицу (бывшую мать), гонялся за петухом, дрался с собакой. Раз двадцать он сбегал уже на колодец, запрыгивал к соседям во все окошки и, стоя на подоконниках, стонал и жаловался: «Тю-рю! Тю-рю!»

И вот, отчаявшись наконец найти своих милых друзей, он вдруг услыхал голоса возвращавшихся школьников и среди них голоса Андрея и Гали.

Он с восторгом помчался их встречать, добежал до ребят—-и замер, задышал, вытянул шею и ударил первую подвернувшуюся «гадюку».

Визг... Крик... Все разбежались. А Андрюша схватил драчуна и набил его по щекам.

Дома Тюря по-прежнему ходил за ребятами по пятам, глядел им в глаза, наглядеться, нарадоваться не мог.

В воскресенье он бегал с ними, играл в лапту, «толпился» со всеми над новыми книжками, ел вкусный обед и не подозревал даже, что всё это веселье — в честь нового школьного года.

А с понедельника с утра ребята исчезли...

И он снова томился, искал их дома и у колодца... Подолгу стоял, прислушиваясь, на улице и наполнял дом и сад горестными жалобами.

Он всем надоел, все об него спотыкались, бранили его и гнали за ограду. Так было с утра до обеда. Потом появлялась «гадюка». Галя переодевалась и выбегала из комнаты в своём обычном платье. И дрофич торжествовал и до вечера не расставался с друзьями.

И так пошло каждое утро и каждый день. Ребятам теперь не всегда удавалось раздобыть мяса для Тюри. Но он вырос уже, брал и кашу, и хлеб, и траву, и всё без разбору.

Ребята просили, чтобы Тюрю всегда запирали в сарай на то время, пока они в школе. Они опасались, как бы он не проведал дороги и не явился бы на урок. Сорвёт им ещё всё ученье! Нарушит дисциплину! Двоек ещё из-за него нахватаешься!

А кроме того, старшеклассники из озорства и из зависти могли увести его в степь, на далёкие фермы. Ищи-сви-щи тогда Тюрю по кошарам и фермам!

Долго дрофич не догадывался, куда исчезают ребята.

Но как-то раз Андрей так блестяще решил и рассказал у доски задачу, что учительница воскликнула в восторге:

— Вот это, ребята, ответ так ответ! А ну, дай-ка дневник! Я ему ставлю, ребята, пять с плюсом и ещё с другим плюсом! Молодец, Андрюша!

А дневник-то, как назло, Андрей в этот день забыл дома. В замешательстве он выпалил:

— Можно, Надежда Степановна, я мигом слетаю за ним?

Надежда Степановна разрешила, и Андрей пулей вылетел из класса.

Примчался домой, схватил, ни слова не говоря, со стола дневник и, как гоночный автомобиль, с победным воем сирены, завернул в переулок.

Впопыхах «автомобиль» не заметил, что за ним выбежал (так же победно завернул за угол) Тюря.

Дрофич мчался, отставив крылья и вытянув шею вперёд.

Дунул ветер, и Тюря наполнился воздухом. Перья у него ощетинились, как иглы дикобраза, и, огромный, взъерошенный, он устремился за мальчиком вместе с ветром и пылью.

Так они долетели до школы, и тут Тюря вдруг потерял Андрея из виду. Мальчик хлопнул входной дверью и вбежал в класс.

— Вот,— сказал он, задохнувшись от бега.

— Ну зачем же ты так торопился? — засмеялась Надежда Степановна.— Мы ведь всё равно не раздумали бы...

И она чётко вывела пять с плюсом и ещё с другим плюсом.

— Ох, спасибо! — сказал Андрей, немного отдышавшись.— Нет, я торопился потому... чтобы... просто... не было бы из-за меня никакой вам задержки...

И только раздался в классе его запыхавшийся голос, в открытом окне послышалось «тррр», захлопали крылья и кто-то на подоконнике выпалил: «Пых!»

Как будто в ком-то взорвалось горючее...

Тюря пыжился и красовался в окне. Он глядел на Андрюшу, на учительницу, на весь класс. Он словно говорил: «Вот и я! Что? Хорош?»

— Это Тюря,— смущённо представил его Андрюша и подумал: «Нет, не сумеет он вести себя в классе...»

И верно, дрофич без разрешения спрыгнул на пол, надулся, распушил косицы и бороду, вздёрнул голову и... зареготал.

И весь класс, и Надежда Степановна, и Андрей, и Галя не смогли удержаться от смеха.

— Ничего! — просмеявшись, сказала учительница.— Какой он забавный! Ничего! Не смущайтесь! Пусть присутствует на уроке. Мы уже хорошо сегодня позанимались. И скоро звонок...

Андрей крепко держал Тюрю на коленях, но он успел разглядеть ненавистные серые платья и начал вырываться, дышать, и пыхтеть, и коситься. В это время раздался звонок. После урока весь класс отправился провожать Тюрю.

— А у нас на уроке кто сегодня при-сут-ство-вал!!! — хвастались они всем по дороге.

Дрофич, окружённый весёлой свитой, шествовал к дому.

Изредка он замирал, сильно дышал и косился на серые платья. Но «змеюк» было много, они были невредные; Тюря был рад, что Галя с Андрюшей наконец отыскались, и не очень лез в драку.

Скоро он совершенно освоился со школьной одеждой и стал любимцем всей школы.

Арык — оросительный канал, ручеёк.

Кошма — войлок.

Трофей — добыча, захваченная при победе.

A-а, девочки! Здравствуйте!

Хорошая лошадь...

Умер, издох.

Белки — вершины гор, покрытые вечным снегом.

Фирн — оледенелый, слежавшийся снег.

Шайтан — чёрт, бес.

Джолдаш — товарищ.

Финиш — конец, конечный пункт на бегах.

Реветь — звать.

Ауфвидерзейн — по-немецки «до свиданья».

Путик — тропинка, по которой бегает промысловый зверь.

Сурчины — кучки земли, которую сурки выбрасывают из своих нор.

Нужный — по-сибирски «тощий, худой».

Пойнтер — порода охотничьей собаки.

Прут — так называется голый, мускулистый хвост пойнтера.

Зелье — порох.

Дивно — много.

^! Копалуха — глухарка.

Баско — красиво.

Ботилы — самодельная, выворотная обувь.

Притор — нагромождения скал, преграждающие течение реки.

Алтайские сумины — кожаные мешки длиной без малого в метр; их две, они связаны ремнями с пряжками. Сумины перекидываются через седло.

Туес, туесок — берестяная посуда.

Заимка — лесной хутор, участок с домом.

Бурак — свёкла.