Повесть Владислава Крапивина "ВСАДНИКИ на станции Роса". Журнальная версия. Печаталась в журнале "Пионер" в 1973 году.
—
Владислав КРАПИВИН
Рисунки Е. МЕДВЕДЕВА.
ПОВЕСТЬ
Хорошее было у станции название. Очень для нее подходящее. Мальчик пришел сюда рано утром, и, пока он брел от дороги к домику, брюки у него до колен вымокли в росе. Потому что кругом стояли высокие травы, и на них дрожали крупные водяные шарики. В шариках зажигались огоньки: малиновые, золотые, синие.
Мальчик подошел к скамейке, поставил чемодан, бросил на него потертую рыжеватую курточку, сел и стал ждать поезд.
Ждал он долго и терпеливо.
Огоньки в траве давно погасли, пришел июльский безоблачный полдень.
*
Станционный домик стоял среди лопухов и высокой овсяницы. Он был небольшой, светло-коричневый, с белыми кружевными карнизами. На коньке крыши весело торчал жестяной петух. Он будто высматривал, не спешит ли сюда из-за дальних лесов какой-нибудь поезд. Но поезда появлялись редко: станция располагалась не на главной дороге, а на боковой ветке.
У крыльца в палисаднике стояла гипсовая скульптура: мальчик и жеребенок. Низенький постамент скрывался в траве, и можно было подумать, что мальчик с жеребенком стоят прямо на земле. Будто они играли на соседнем лугу и на минутку забежали на станцию взглянуть на круглые часы, не пора ли обедать, Наверно, было еще не пора, потому что они затевали новую игру. Мальчик правой рукой обнял жеребенка за шею и чуть нагнулся, словно хотел что-то ему на ухо прошептать. Жеребенок стоял смирно, однако в каждой жилке его звенело нетерпение. Он будто говорил: «Я тебя люблю и слушаюсь, но давай поскорее перестанем шептаться и пойдем еще поскачем».
Так по крайней мере казалось маленькому пассажиру. Ему нравились гипсовые мальчик и жеребенок, чем-то похожие друг на друга— оба тонконогие, маленькие и, конечно, веселые, — и он смотрел на них, как на товарищей. И даже немного им завидовал. Но все-таки они были ненастоящие…
Дверь в домик была открыта. В маленьком станционном зале громыхала ведрами пожилая уборщица. За домиком поднимался зеленый солнечный бугор с редкими и очень прямыми березами. За березами виднелись крыши и антенны дачного поселка. Еще дальше темнел сосновый лес. Он огибал станцию с трех сторон. А на юге, за рельсовой линией, уходили к реке светлые луга и кустарники.
Было жарко и тихо (только ведра погромыхивали). Пахло смолой и гудроном от разогретых шпал.
Из-за бугра пришел серый клочкастый пес. Ростом с козу. У него были полустоячие уши, толстые лапы и озабоченная морда. Он сунулся было в дверь, но увидел уборщицу и попятился, поджав похожий на веер хвост. Улизнув от двери, пес принял независимый вид и деловито оглянулся. Тут он заметил мальчика.
С полминуты они разглядывали друг друга с любопытством и чуть настороженно. Потом пес медленно двинулся к мальчику и остановился в трех шагах.
— Чего тебе? — сказал мальчик. Сказал не сердито, а с неловкостью, как говорят с маленькими детьми, когда не умеют с ними обращаться и боятся обидеть.
Пес нерешительно махнул хвостом. Один раз.
Мальчик чуть улыбнулся. Щелкнул замком чемодана и поднял крышку. Пес сделал еще шаг, торопливо сел, наклонил голову и совсем по-человечьи моргнул. Мальчик вынул газетный сверток с дорожным запасом. Это были два ломтика хлеба, а между ними— котлета. Песий хвост завертелся, замелькал, как пропеллер, с пушистых одуванчиков стайками взлетели семена-парашютики и осели у мальчика на брюках. Он засмеялся, разломил котлету и бросил половину псу.
Мальчик думал, что кусок моментально исчезнет в собачьей пасти. Но пес, получив угощение, перестал вертеть хвостом, лег и начал жевать котлету, деликатно придерживая лапой. При этом поглядывал на мальчика благодарно и хитровато.
Другую половину котлеты мальчик съел сам.
Потом они поделили хлеб. Он был не такой вкусный, как котлета, но пес охотно сжевал весь кусок и выразительно посмотрел на мальчика: «Нет ли еще?»
— Все, — сказал мальчик.
Пес глазами показал на газету: «А это?»
— Это же просто бумага. Видишь? — Мальчик повертел перед ним смятый газетный лист.
Пес не прочь был пожевать и бумагу, пропитанную таким вкусным котлетным запахом, но мальчик не понял. Он скомкал газету и оглянулся, куда бы кинуть. Кругом было чисто. В траве палисадника и на дорожке мальчик не заметил ни окурков, ни бумажных клочков. К тому же сердитое побрякивание ведер напоминало, что мусорить на станции не следует.
Уборщица уже вымыла пол внутри дома и мыла крыльцо. Мальчик подошел к ступеням.
— Скажите, пожалуйста, куда можно бросить бумагу?
Уборщица выпрямилась и глянула с высоты. Она сделала вид, что лишь сию секунду заметила мальчика, хотя давно украдкой наблюдала за ним. Она знала, что от мальчишек добра не бывает. Бывают лишь вытоптанные клумбы, шум, беспорядок, а то и окурки по углам. Она привыкла обходиться с этим народом сурово. Но сейчас привычка боролась в ней с симпатией к незнакомому парнишке — спокойному, удивительно ясноглазому, непохожему на скандальных поселковых пацанов.
Наконец она снисходительно сказала:
— Если уж так порядок любишь, снеси вон туда, за угол. Там мусорный ящик есть.
Он кивнул и неторопливо зашагал по тропинке, протоптанной вдоль кирпичного фундамента. Пес неодобрительно взглянул на уборщицу и пошел за мальчиком. Они свернули за угол.
Уборщица смотрела мальчику вслед. «Ишь, какой, — думала она со скрытым удовольствием. — Не хулиганистый, ладненький мальчонка».
Потом она взглянула на скамейку, где мальчик оставил вещи. Курточка сползла со спинки и свалилась в траву. Женщина вытерла о подол руки, спустилась с крыльца и подняла куртку — старенькую, с прожженным рукавом. «Из лагеря возвращается, — подумала она. — Чего же это он один-то? Самостоятельный…»
…К большому огорчению пса, мальчик бросил вкусную газету в побеленный дощатый ящик и хлопнул крышкой. Пес вздохнул и сел.
— Что вздыхаешь? — спросил мальчик. — У тебя тоже неприятности?
Пес замахал хвостом. Он как бы говорил: «Неприятности — чушь. Если хочешь, я готов быть веселым».
— Ты смешной, — сказал мальчик. — Ушастый, хвостастый, блохастый.
Пес наклонил набок голову. Одно ухо встало у него торчком, а другое совсем упало и закрыло глаз.
Мальчик засмеялся.
— Чучело репейное. Как тебя зовут?
Пес вдруг подскочил и припал на передние лапы. Он приглашал поиграть. Морда у него стала дурашливая и озорная.
Мальчик шлепнул его по косматому загривку.
— Ты ляпа! Догоняй!
Разинув большущую розовую пасть, пес рванулся за ним. Он тут же догнал мальчика и постарался ухватить его за ногу. Мальчик споткнулся и полетел в упругие заросли репейника. Пес вцепился в его штанину. Обрадованно заурчал. Но при этом косился золотистым глазом: «Тебе не больно? Ты не ушибся?»
— Эй-эй! — крикнул мальчик. — Брысь со своими зубами! Не имеешь права! Смотри, что ты грызешь, — укоризненно сказал мальчик. — Мои заграничные штаны. На них твой портрет, а ты — зубами…
И действительно, задний карман украшала кожаная заплата с отпечатанной головой овчарки и буквами «Scarik». Это был знаменитый Шарик из польского фильма «Четыре танкиста и собака». Но кудлатый станционный пес не смотрел многосерийных телефильмов, и ему было все равно. Он снова примерился, как бы сцапать мальчика за штанину.
— Ах, ты так?!
Мальчик прыгнул к нему и хотел повалить в траву, но пес увернулся и зигзагами бросился наутек.
— Догоню! — крикнул мальчик. И правда догнал, хотя и не сразу. Хлопнул пса по кудлатой спине. — Ты опять ляпа! А ну, поймай!
И пес бросился за ним. Он понял, что такое игра в «ляпки»…
Наконец они устали.
— Пойдем, — сказал мальчик. — Вдруг у меня украли чемодан со скамейки? Тогда мы с тобой бросимся по следу и поймаем преступников. Согласен?
Пес был на все согласен. Они пошли в станционный скверик. Чемодан оказался на месте, куртка тоже. Да и кто их мог взять? На всей станции, кроме мальчика, было всего три человека: в глубине домика дремал пожилой дежурный, в комнатке с квадратным окошечком шелестела журналом кассирша, а недалеко от крыльца чистила медный колокол уборщица. Она стояла на табурете и драила колокол тряпкой с белым порошком. Солнце отражалось в начищенной меди, как большая лучистая звезда.
— Извините, — сказал мальчик, — вы не знаете, как его зовут? — Он притянул к себе пса за шею.
— Этого-то зверя? — спросила уборщица хмуро и пренебрежительно. — Да никак его не зовут. Как его звать, если он бесхозяйный? Как хошь, так и зови. Он на все откликается, лишь бы кормили.
— Значит, он ничей?
— Может, и был чей, а сейчас не поймешь. Ребятня притащила откуда-то, а в дом никто не пускает. Кусок кой-когда кинут, ну и все… Кто Полканом кличет, кто Жучкой, кто Фантомасом.
— Спасибо, — сказал мальчик. Ему хотелось еще что-то спросить, но он не решался.
Псу было неуютно тут, рядом с сердитой женщиной, у которой в руках тяжелая тряпка. Он переступал передними лапами и нетерпеливо поглядывал на мальчика: «Пойдем отсюда, а?»
— Извините, что я вас отвлекаю, — сказал мальчик. — Я только хотел спросить: если его здесь не будет, о нем никто не станет беспокоиться?
— Да кому он нужен-то?
— Видите, почему я спрашиваю… Я хочу его взять к себе домой, если он правда ничей.
— Такого-то? — изумилась уборщица. — Да мать обоих вас из дому веником выгонит!
Мальчик тихо сказал:
— Что вы, никто не выгонит. Значит, я могу его взять?
— Да забирай на здоровье. Такое сокровище…
— Спасибо, — еще раз сказал мальчик и отступил к своей скамейке.
*
Пес оказался добрый и веселый. И когда мальчик понял, что эта ничья собака стала теперь его и не надо никогда с ней расставаться, все прошлые горести показались ему пустяками.
Он подвел пса к своей скамейке.
— Мы будем жить вместе. Понял? Ты меня не бросишь?
Пес фыркнул, чихнул и замотал головой: то ли семя одуванчика влетело ему в ноздри, то ли вопрос мальчика показался оскорбительным.
— Молодец ты, умница. Только как мы с тобой поедем в поезде? Подожди-ка…
Мальчик достал из кармана складной ножик и расстегнул брючный ремешок. Ремень был длинный и опоясывал худенького хозяина почти два раза. Мальчик отрезал лишний конец. Затем проколол в отрезанном куске несколько дырок, вытащил из другого кармана колечко медной проволоки, протянул ее сквозь отверстия.
— Ну-ка, давай голову, примерю ошейник.
Пес отнесся к приглашению без восторга. Но не спорил. Он терпеливо ждал, когда мальчик закрепит у него на шее непонятную штуку.
— Ну вот, — с удовольствием сказал мальчик. — Теперь ты не бродяга, а вполне законная собака. И ничего, что ты худой и кудлатый. Ты еще станешь гладкий и красивый, когда подрастешь. Ты ведь еще не взрослый, хоть и большой. Ты почти щенок.
При последнем слове пес торчком поставил оба уха и моргнул.
— Ще-нок… — ласково повторил мальчик.
Пес переступил передними лапами и усиленно замахал хвостом.
Мальчик засмеялся:
— Нравится? Я и буду звать тебя Ще-Нок. А когда вырастешь, «Ще» мы отбросим.
Он вытащил из чемодана, из-под маек и рубашек, старенькие кеды, выдернул из них шнурки. Потом соединил шнурки узлом и один конец привязал к ошейнику. Поводок получился непрочный, но он и нужен был только для вида: пес по имени Ще-Нок и без привязи не отходил от хозяина ни на шаг.
— Пошли, — сказал мальчик.
Они отправились к кассе, и мальчик вежливо побеспокоил молоденькую кассиршу, увлеченную журналом мод:
— Скажите, пожалуйста, для собаки надо брать билет?
— А как же! Если до города, тридцать две копейки.
Мальчик обрадованно подмигнул псу: денег хватало. Теперь они оба станут пассажирами. Билет — это документ. Это — доказательство, что Нок — в самом деле его собака.
Он взял пса за ошейник.
— Пошли, товарищ пассажир.
И в этот момент мальчик увидел у своей скамейки человека.
*
Мальчик совсем не хотел с ним встречаться. Это был физрук лагеря Станислав Андреевич. Конечно, оказался он здесь неспроста.
Физрук пока не видел мальчика. Но все равно нельзя было ни спрятаться, ни убежать. Убегает и прячется тот, кто виноват. Или тот, кто боится. А мальчик знал, что не виноват, и не боялся. Правда, он испытал тоскливое чувство: смесь унылой тревоги и досады, но это был совсем не страх.
Придерживая пса, мальчик медленно пошел к скамейке.
— А-га… — растянуто сказал Станислав Андреевич. — А то я смотрю: вещички здесь, а хозяина нет… Ну как? Набегался?
— Я не бегал.
— Ну… нагулялся, значит, — сказал физрук примирительно.
— Я не гулял. Я поехал домой, вы знаете.
— Смотри-ка ты, домой! — воскликнул Станислав Андреевич почти весело. — Ладно, друг, кончай дурака валять. И давай топать в лагерь, а то к обеду не поспеем. Да не бойся, ничего тебе не будет, это я тебе по секрету могу сказать.
Мальчик удивился:
— «Не будет»? Я и не боюсь, что «будет». Я просто решил уехать домой.
— Обиделся!
Мальчик вскинул глаза.
— А что? Человек не имеет права обижаться?
— Человек… Если всякий будет на ерунду обижаться да из лагеря бегать, что тогда?
— Во-первых, это не ерунда, — четко сказал мальчик. — Во-вторых, я не убегал. Я сказал, что уйду, и ушел. Начальник сам говорил: «Убирайся».
— А ты и обрадовался! Мало ли что человек может сгоряча сказать! Может, ты хочешь, чтобы он у тебя прощения попросил?
Мальчик подумал.
— Нет, не хочу. Да он и не будет.
— Слава богу, догадался. Сам во всем виноват, а еще выкаблучиваешься.
— Я? Виноват? — опять удивился мальчик.
Станислав Андреевич вздохнул и сказал добродушно:
— Ну, ладно, парень. Не будем спорить, кто виноват. Я про эту историю подробно и не знаю. Мне что нужно? Чтобы ты в лагерь вернулся.
Мальчик мотнул головой:
— Не вернусь я… Теперь я уж совсем не могу, даже если бы и хотел. Видите, у меня собака. Куда ее девать? В лагерь ведь не пустили бы… Ну-ка, лежать! — Он ладонью нажал псу на загривок, и тот неохотно лег.
Физрук с усмешкой спросил:
— Где ты подобрал эту зверюгу?
— Подарили.
— Ну и подарочек!.. За версту видно, что он дурак и трус.
— Мне и такой хорош, — сдержанно сказал мальчик.
Станислав Андреевич щелкнул языком. Пес шевельнул хвостом, добродушно разинул розовую пасть и вопросительно глянул на мальчика. Тот сделал шаг вперед, словно хотел загородить собаку от чужого человека.
— Выходит, ты променял весь лагерь на бродячего пса, — сказал Станислав Андреевич.
Мальчик слегка растерялся.
— Да ничего я не менял… Ну, при чем здесь лагерь? Он без меня проживет. А собака не проживет. Мне ее отдали, значит, я за нее отвечаю.
— А за тебя отвечает коллектив. И администрация, — внушительно сказал физрук. — И покидать лагерь ты не имеешь права.
— А почему?
— Потому что порядок должен быть. Вот пускай приедут родители, напишут заявление, что хотят забрать тебя, и тогда — до свидания.
— Как же они приедут? Они не знают…
— Напиши им.
— Ага, «напиши», — насмешливо откликнулся мальчик.
— Да ладно тебе, — кисло сказал Станислав Андреевич. — Ты много о себе воображаешь. Думаешь, будто кому-то нужны твои письма? Если хочешь, можешь и это отправить, оно у меня. Тихон Михайлович велел отдать. Хоть сейчас опускай в ящик вот он висит.
— Давайте, — быстро сказал мальчик.
Физрук протянул ему помятый конверт.
Мальчик сложил его пополам и сунул в карман.
— Ну, а теперь поехали! — Станислав Андреевич по-кошачьи шагнул к скамейке, левой рукой подхватил чемодан и куртку, а правой взял мальчика за локоть.
В первую секунду мальчик замер от неожиданности: никогда в жизни ему не приходилось еще испытывать на себе злую силу взрослого человека. В следующий миг напрягся он, чтобы рвануться со всей обидой и яростью. Но тут же почувствовал: напрасно. Пальцы физрука, сильные, загорелые, с белыми волосинками и короткими ногтями, охватили тонкую руку мальчика с каменной прочностью. И он отчетливо понял, что выхода нет. Сейчас этот человек в самом деле уведет, утащит его отсюда, и никто не заступится. Если кто-нибудь и встретится по дороге, то поверит, конечно, взрослому, а не мальчишке, у которого сто грехов: нарушил дисциплину, сбежал из лагеря, не слушает старших…
«Но это же неправда! Как вы смеете! Вы не имеете права!» Мальчик хотел крикнуть эти слова, но помешали закипающие слезы. Отчаянные слезы готовы были прорваться вместо слов. Но в этот миг сзади раздался короткий хрипловато-горловой звук.
Мальчик и физрук разом обернулись.
Пес уже не лежал. Он стоял на широко расставленных лапах. Это был совершенно незнакомый пес — со вздыбленным загривком и глазами хищника. Верхняя губа у него некрасиво сморщилась и открыла очень белые зубы.
Мальчик опомнился первым. И торопливым шепотом сказал:
— Отпустите меня, он же бросится.
Пальцы словно оттаяли, стали мягкими и скользнули с локтя.
Радость мальчика была как теплый толчок. Он коротко засмеялся.
— Нок, — сказал он. — Ничего, Нок. Спокойно, Нок…
Пес шевельнул хвостом, но по-прежнему неотрывно смотрел на Станислава Андреевича, и шерсть на загривке не опускалась.
Мальчик подошел и взял Нока за ошейник.
Станислав Андреевич медленно отступил на три шага. И проговорил:
— Бешеный… Вот напишут тебе в школу такую характеристику, что на всю жизнь запомнишь.
Он отступил еще на несколько шагов. Потом осторожно повернулся и зашагал по тропинке к шоссе.
—
—
*
— Добрый день, Сережа. — На скамейке сидел, улыбаясь, незнакомый мужчина.
Если бы он просто сказал «добрый день», было бы не удивительно. Когда на пустой станции встречаются два человека, неудобно смотреть друг на друга молча. Но незнакомец назвал мальчика по имени. И мальчик встревожился, боясь новой опасности.
— Здравствуйте, — напряженно сказал он.
Все так же улыбаясь, мужчина объяснил:
— Ну, что ты удивился? Я прочитал твои анкетные данные на чемодане. Вон какой у тебя опознавательный знак.
Действительно, к боковой стенке чемодана был приклеен бумажный квадратик с печатными буквами: «Сережа Каховский, 5-й отр.».
— Правда, я и не догадался, — облегченно сказал Сережа. Он отпустил Нока и стал ногтями соскабливать с чемодана бумажку. Нок улегся рядом со скамейкой и вопросительно поглядывал на хозяина.
Сережа украдкой посмотрел на незнакомца. Тот сидел, неудобно согнув длинные ноги и откинувшись на спинку скамьи. На коленях у него лежала замшевая куртка, а правым локтем он придерживал пузатый желтый портфель. У незнакомца было длинное лицо с круглыми складками у рта, редкие волосы и длинные залысины. Он улыбался, показывая большие прокуренные зубы.
«Дон Кихот с портфелем», — подумал Сережа. Подумал без насмешки. Дон Кихот (не этот, а настоящий, из книжки) ему нравился. А у этого «дон Кихота» ему понравилась улыбка, хотя она могла показаться некрасивой.
— Из лагеря возвращаешься? — спросил незнакомец.
— Да… — вздохнул Сережа. — Возвращаюсь…
— Любопытно. Неужели ты и красавца этого из лагеря везешь? — Мужчина подбородком показал на Нока.
— Нет. Я его здесь… Ну, в общем, его мне подарили.
— А, понятно. Славный пес. Главное, порода хорошая.
Сережа удивленно посмотрел на «дон Кихота». Тот опять улыбнулся и повторил:
— Хорошая. Типичная среднерусская дворняга.
Сережа сказал слегка обиженно:
— Пускай. Мне породистая и не нужна. Зато он верный.
«Дон Кихот с портфелем» перестал улыбаться.
— Я не смеюсь, — объяснил он. — Такие вот дворняги очень часто бывают умнее породистых псов. Я знаю одну девочку, у нее совершенно беспородная собака первое место заняла на областной выставке. За выучку. Я про них писал — про хозяйку и про собаку.
Сережа перестал соскребать наклейку и выпрямился. И тихо спросил:
— Вы писатель, да?
— Ну почему писатель? Я журналист. В редакции работаю…
— А… — сказал Сережа и вздохнул.
— Почему «а»? — спросил мужчина слегка ревниво. — В том смысле, что понятно, отчего я любопытен? Или жаль, что не писатель?
— Что не писатель, — честно сказал Серёжа. — А то я хотел спросить…
— Д-да… А может быть, спросишь? Я кое-что в писательских делах понимаю. Или нельзя?
— Да нет, можно. Я просто узнать хотел… — Сережа замолчал, передвинул чемодан, присел на него и, глядя снизу вверх на «дон Кихота», спросил — Писатели про многое просто выдумывают, верно? Особенно фантастику или сказки. И никто над писателями не смеется, не кричит, что они все наврали… А если какой-нибудь человек… ну, не писатель, а просто… Если он какие-нибудь истории просто для интереса начинает придумывать, его сразу дразнят, что он хвастун. Почему?
— Бы-вает… — медленно сказал журналист. — Но тут, наверно, ничего не поделаешь. Просто не надо обращать внимания. Между прочим, над писателями тоже иногда смеются…
Сережа кивнул.
— Можно, я расскажу тебе маленькую историю? Ты не удивляйся. Понимаешь, мне очень интересно, что про эту историю скажет случайно встреченный человек. Ну, такой, как ты.
— Конечно, — сказал Сережа. — А про что история?
— Да простое в общем-то дело… Получили мы в редакции письмо. От одного гражданина. Пишет гражданин про председателя здешнего колхоза «Луч». Пишет, что председатель этот такой-сякой, с людьми не ладит, зазнается, обижает подчиненных. Колхозные машины для своих личных дел использует. Пионеров из лагеря на колхозную стройку не велел пускать, когда они там хотели в порядке шефской помощи поработать…
— Это, наверно, про наш лагерь, — вставил Сережа. — Здесь близко другого нет.
— Наверно, про ваш… А еще этот председатель заставил студентов дом для его родственницы ремонтировать. Там студенческий строительный отряд работает, новый конный двор строят ребята, так вот целую бригаду из этого отряда послал он частный дом чинить… Ну и еще кое-что понаписано… В общем, приехал я в колхоз разбираться. Вопрос-то серьезный. И действительно, вроде бы так оно все и есть, как в письме. На первый взгляд. А если поглубже копнуть, то в письме сплошная чушь. Конечно, есть в колхозе люди, которым председатель не по вкусу: лодыри это и прогульщики. Когда народ на поле выходит, они на свой огород или на базар. И насчет машин — чепуха. А насчет пионеров, так он правильно сделал, что не разрешил. Нечего на этой стройке ребятишкам делать, там такие бревна да шлакоблоки, что и студенты едва управляются. А что касается ремонта дома, то это вообще стопроцентное вранье, никакая она ему не родственница, а просто однофамилица. У нее муж в прошлом году умер, а был он, кстати говоря, инвалид, бывший партизан. Умер, не успел дом поправить. А студенты услыхали эту историю и решили помочь. Их председатель и не заставлял. Вот так, брат… Ну что?
Сережа смутился. Не привык он обсуждать такие «взрослые» вопросы.
— Ну так что… — сказал он с неловкостью. — Значит, все в порядке. Да?
Журналист шумно вздохнул и обрадованно заулыбался.
— Вот и хорошо. Ну, ты молодец, честное слово.
— Я… даже не понимаю, — растерялся Сережа. — Почему я молодец? Вы смеетесь почему-то…
— Просто радуюсь. Видишь, не везло мне сегодня с утра. Встретил двух знакомых одного за другим (у меня тут в округе знакомых полно), рассказал им эту историю, а они… Один меня жалеть начал: вот, мол, зря съездил, фельетон-то писать не о чем. А другой начал молоть: «Знаем мы этих председателей. Хоть и не подтвердилось ничего, а все равно они такие…» И ни тот, ни другой не порадовался, что человек-то оказался хороший, этот председатель. А ты вот сказал самое главное: «Все в порядке». Это здорово, что ты так сказал.
Сережа подумал.
— Да… Только знаете что? Получается, что человек, который письмо писал, плохой.
«Дон Кихот» кивнул.
— Правильно заметил, Сережа. Только это и так было видно сразу. Еще когда письмо не проверяли.
— Почему?
— Ну… это заметно. Злое письмо. И подписано как-то странно. Вроде бы и есть фамилия, а не разберешь толком. На букву «С». И должность под фамилией написана странная: руководящий работник. Не нашел я в колхозе этого «руководящего работника», хотя многим письмо показывал.
— А он, наверно, просто не хотел, чтобы его узнали, — догадался Сережа.
— Наверно… — сказал журналист и задумался.
«Интересно, как его зовут?» — думал Сережа. Но спросить было неудобно. И вдруг журналист (бывает же так!) встретился с Сережей глазами и сказал:
— Кстати, меня зовут Алексей Борисович… Ты не думай, что я на знакомство напрашиваюсь. Просто неловко получается: я твое имя знаю, а ты мое нет… Между прочим, тебя, наверно, часто спрашивают, не потомок ли ты знаменитого декабриста?
Сережа улыбнулся.
— Спрашивают. Ну, не часто, а так, иногда. Только тут декабристы ни при чем. У меня дедушка был красный конник. Мне папа рассказывал. Дедушка тогда еще совсем молодой был, ну не взрослый даже. И родителей у него не было, он беспризорничал. А красные его к себе взяли. Это было как раз под Каховкой, про которую песня есть. Ну и дали ему такую фамилию, потому что он свою настоящую даже не хотел называть. Говорил, раз жизнь новая, пусть и фамилия новая будет… Он потом здорово воевал, даже командиром стал. Только умер он давно, его даже папа плохо помнит. И фотокарточки ни одной не осталось.
— Это не самое главное, — серьезно сказал Алексей Борисович. — Фамилия осталась. Славная у тебя фамилия, Сергей, позавидовать можно… Ну, это я так, не подумай, что завидую. У меня фамилия тоже знаменитая. Иванов… Ты что смеешься? Я серьезно.
— Я не смеюсь, — запоздало сказал Сережа. — Это я… нечаянно. Извините.
— Думаешь, не знаменитая фамилия? Одних писателей Ивановых двадцать два человека, я специально интересовался. Вот так-то…
— У нас в классе Иванов есть, — сказал Сережа, чтобы сгладить неловкость.
— Один Иванов — это что! В нашем подъезде в трех квартирах Ивановы живут. Один, между прочим, тоже Алексей Борисович. Почтальонка замучилась, все время письма путает. Один раз открыл конверт, начал читать: батюшки мои, какая-то тетя Вера поздравляет меня с серебряной свадьбой. Смотрю — письмо-то соседу. Побежал извиняться.
— Ну, это ничего, — сказал Сережа. — Это же вы случайно, Алексей Борисович! А если какой-нибудь человек нарочно чужое письмо распечатывает и читает… Чтобы узнать что-нибудь про другого… Это как называется? Это очень плохо? Или… не очень?
Лицо Алексея Борисовича стало строгим и напряженным. Уж не подумал ли он, что Сережа про себя говорит?
— Вот вопрос!.. Ты же не маленький, Сергей. Наверно, и сам знаешь. Тут уж как ни крути, а называется это всегда одинаково — подлость… Да ты что вскочил?
— Ну вот, — сбивчиво заговорил Сережа. — Вот видите! Я ему так и сказал!
— Кому?
— Тихону Михайловичу. Начальнику лагеря…
*
Сначала Сереже понравилось в «Смене». В первый же вечер на лужайке за кухней развели костер. Вожатый третьего отряда Костя принес гитару и запел песню, от которой все притихли. А Сереже даже страшновато сделалось: песня была про очень знакомое, словно кто-то подслушал Сережину тайну.
Только говорилось в ней не про Сережу, а про маленького горниста.
И чтобы Алешка не нарушал режим, чтобы не разбудил кого-нибудь раньше срока, трубу у него взяли и заперли в шкаф. Ну что Алешка мог сделать? Может быть, даже плакал, закутавшись в одеяло, после отбоя, но трубу-то все равно не вернешь. Так и уснул.
Тут у Сережи, когда он слушал эту песню, каждый раз начинало щекотать в горле, и попавший под руку сосновый сучок он сжимал, как сабельную рукоять.
Как-то после костра Сережа задержался рядом с вожатым и негромко спросил:
— Костя, а кто придумал эту песню?
— Да так… — неохотно сказал Костя.—
Один человек… — И было похоже, что он смутился.
Странно. Вообще-то Костя смущался редко. Он был веселый, неутомимый, справедливый. Не выгонял ребят раньше времени из речки, таскал на плечах малышей-октябрят и никогда не кричал на мальчишек.
Однажды несколько парней (в том числе Вовка Силин из пятого отряда) нашли на берегу три бревна, кое-как связали плот и отправились путешествовать вдоль берега. Скоро плот попал на глубокое место, шесты не достали дна. А узлы оказались непрочные… Сережа видел, как на веранду, где сидел с ребятами Костя, примчался встрепанный октябренок Васька Клепиков. Васька не крикнул, не завопил о помощи, а что-то шепнул Косте. Костя сказал: «Минуточку», — прыгнул через перила веранды и ринулся сквозь кусты к берегу. Когда набежали любопытные, «мореплаватели» уже сушили на берегу штаны и рубашки. Они загадочно переглядывались и нервно хихикали. Всем, кто расспрашивал, они говорили, что плот рассыпался у самого берега, когда с него хотели порыбачить. Но от Вовки Силина Сережа узнал, что Костя выволок путешественников с «самой глубинки».
Костя носил зеленые шорты с широким командирским ремнем. Все знали, что начальник лагеря Тихон Михайлович Совков поэтому очень недоволен Костей. Начальник считал что взрослому человеку неприлично ходить в коротких штанах.
И вот, когда Сережа спросил про песню, Костя слегка растерялся. И Сережа не стал больше спрашивать, все и так было ясно. А Костя снял очки и затолкал их в карман, закинул на плечо гитару, взял Сережу за руку.
— Пойдем, Сергей… Не все ли равно, кто придумал песню? Главное, что поют.
*
Луна была не совсем круглая, но очень яркая. А на севере не гасла желтая заря. Лунный свет сливался с зарей, и на сосновые ветки словно золотистая пыль осела. Спать никому не хотелось. Ребята сдвинули кровати и стали рассказывать разные истории. Было не очень шумно и очень интересно.
Истории были, конечно, страшные. Валерка Сотников рассказал про то, как их соседка по квартире оказалась колдуньей и летала в стиральной машине.
А потом Витька Солобоев из первого отряда начал рассказывать про собаку Баскервилей. Только говорил он плохо, все путал, сбивался. Кроме того, Витька на ужине объелся и сейчас сильно пыхтел. Слушать стало неинтересно, тем более, что многие ребята историю про баскервильского пса знали лучше Витьки. Все заговорили просто про собак: ка кая порода лучшему кого какие были щенки, как дрессировать…
У Сережи никогда собаки не было, но слушал он все равно с интересом.
Вдруг, когда уже начал стихать разговор, маленький Димка Соломин сказал:
— У меня тоже была собака. Только я ее никогда не видел…
— Гы, — ухмыльнулся Вовка Падерин по прозвищу «Пудра». — Она меньше блохи была, ага? Смесь микроба с кабыздохом.
Несколько человек с готовностью хихикнули. Но остальные на них зашумели: почти всем хотелось послушать про Димкину собаку.
И Сереже очень хотелось. Дело даже не в собаке. Просто ему нравился Димка.
Они познакомились в первый же лагерный день. Сережа шел в пионерскую комнату и увидел, что прямо перед ним стоит на дорожке мальчишка лет восьми. Худой, золотоволосый, с боевой ссадиной на переносице. Стоит, крепко расставив ноги и заложив ладони за ремешок на штанах. Лицо у мальчишки было хорошее, с большим улыбчивым ртом и зелеными глазами.
— А я тебя помню, — сказал он и наклонил к плечу голову. — Ты учился в пятом «в», в нашей школе. Тебя Серегой зовут.
Сережа ни с кем еще не успел подружиться в лагере. И с Димкой тоже. Но Димка нравился ему больше всех, жаль только, что был он маленький…
Димка стал рассказывать:
— Я тогда жил у нашей бабушки. Не в городе, а в поселке. Там овраг, а кругом дома. Я в первую ночь ну никак уснуть, не мог. Потому что не привык. У нас в городе ночью в окошке сразу тыща огней видна, а у бабушки— никаких огоньков, потому что овраг за окном. Только луна. Ну, я не спал, не спал, а потом собака начала гавкать. Я сперва даже разозлился: чего спать не дает? А потом мне ее как-то жалко стало. Она так печально гавкала. Наверно, она все время на цепи сидела, и ночью и днем. Скучно ведь… У меня окошко открыто было. Я подошел и давай свистеть. Ну, не громко, а так, будто зову ее. Она замолчала. А потом гавкнула, будто спрашивает. Ну, я еще посвистел. А она опять: гав, гав. Будто отвечает… Вот так мы долго-долго перепаривались. А потом я три раза свистнул, кончаем, мол, разговор, и лег спать. Она тоже еще полаяла немного и замолчала.
Когда другая ночь наступила, мы опять так же переговаривались. И потом еще. Каждую ночь. Она меня уже узнавала по свисту, эта собака. И откликалась по-всякому. Если весело начну свистеть, она тоже весело так залает! А если потихонечку, грустно, она тоже жалобно так гавкает… В общем, у нас целые разговоры были. Я ее днем искал, да там у оврага огороды кругом и заборы высокие, не проберешься. А на свист она днем не откликалась.
— Какая же она твоя? — обиженно пыхтя, сказал Витька Солобоев. — Даже не знаешь, рыжая она или еще какая. Хозяин у собаки тот, кто ей жрать дает.
— Зато она со мной разговаривала, — тихо ответил Димка. — Потом я подрался с Вовкой КобасенкохМ, и у меня губа распухла. Я уже не мог свистеть. А она лаяла, лаяла. Всю ночь. Я просто не знал, что делать. Кричать, что ли? Но я же не знал, как ее зовут. И бабушка проснулась бы… А собака все лаяла, лаяла и вдруг как завизжит! И замолчала сразу… Я потом, когда губа прошла, всю ночь свистел, а она уж не отвечала.
Все сочувственно промолчали.
— Прибил кто-нибудь, — проговорил Женька Скатов, сердитый некрасивый мальчишка из первого отряда. — Есть такие гады. Им собаку убить, что клопа раздавить.
Сережа недолюбливал Женьку. Но сейчас Женька пожалел Димкину собаку и сразу показался Сереже симпатичным. И вообще все вокруг были сейчас хорошие и добрые. Сидели вперемешку на своих и чужих кроватях, привалившись друг к дружке и завернувшись все равно в чьи одеяла. И к Сереже приткнулся тоже какой-то парнишка из другого отряда, незнакомый, но все равно славный. Все ярче светила луна, и совсем не хотелось спать, и хорошо было рядом друг с другом.
Кругом были товарищи, и Сережа решил подарить им свою сказку.
Он сказал:
— А у меня есть всадники…
*
Это случилось позапрошлым летом. Сережа выпросил у тети Гали разрешение пойти с ребятами за город, на Песчаное озеро. Дни стояли знойные, все мальчишки были одеты совсем легко. Никто не думал, что в середине дня из-за кромки северного леса прилетит злой ветер с обжигающе холодным дождем.
Когда Сережа прибежал домой, его можно было выжимать и вешать на веревку вместе со штанами и майкой. Тетя Галя заохала, кинулась греть воду. Но не помогла горячая ванна. И малина не помогла. К вечеру Сережа осип, ослабел, задрожал от озноба…
Отец был в командировке, проверял работу охотничьего хозяйства на Красных озерах. Маринка — в детском саду, Наташка, та, что жила в соседней квартире, — в деревне у бабушки. На улицу Сереже запретили даже нос высовывать.
Да и что было делать на улице? Ветер и дождь хозяйничали, как хотели. Под окном растекалась унылая лужа, по ней разбегалась рыжая от глины рябь. Мотались на ветру ветки рябины и желтой акации. Красный столбик в термометре за окошком съежился и торчал на десяти градусах.
Сережа лежал носом к стене и весь вечер не поворачивался, разглядывал старые обои. Мелкий узор, пятнышки и царапины складывались в картинки. Можно было, если постараться, увидеть странных птиц, верблюдов, старинный пароход и хромую избушку бабы Яги. Но отчетливей всего виден был всадник.
Всадник сидел на тонконогом коне. У коня была вскинутая голова и взлохмаченная грива. Всадник был в остром шлеме и шинели. В одной руке — изогнутая шашка, в другой — длинное копье (эту прямую царапину Сережа нанес деревянной саблей, когда воевал с подушками).
Ресницы слипались, и узоры на стене начинали шевелиться. Конь перебирал ногами, и всадник оглядывался на Сережу, словно с собой звал.
Ночью опять шумел дождь. Сережу будила тревога: неужели и завтра не будет солнца? Всадник на стене был не виден в сумерках, но Сережа знал, что он здесь, и шепотом просил: «Ну, прогони эти тучи! Ну, пожалуйста…»
Утро было серое, но дождь умолк. Сережа прошлепал к окну. Циклон уходил. Темные облака откатывались к югу ряд за рядом. Они были похожи на армию, которая отступает, хотя еще не совсем разбита. К полудню синими проблесками стало мелькать небо, а потом в широкий разрыв пушечным ядром вылетело раскаленное солнце, и красный столбик термометра, салютуя ему, взлетел на девять делений.
Яркие лучи упали на стену. Все вечерние рисунки на обоях рассыпались от света, пропали. И всадник исчез. Но он-то не рассыпался, конечно: он ускакал бить отступавшего врага.
Ему, этому всаднику, трудно было одному в бою. Сережа сел к столу и стал готовить армию.
Сначала Сережа нарисовал на картоне одного кавалериста (может быть, не очень умело вышло, но он старался). Всадник получился ростом со спичечный коробок. Сережа вырезал его маленькими тети Галиными ножницами. Потом он по этой фигурке обвел еще одиннадцать — сколько хватило картона. И тоже вырезал, а потом разрисовал папиной цветной тушью. Получился эскадрон из двенадцати всадников. С тонкими пиками из рисовой соломы от веника, с блестящими саблями из серебристой обертки от чая, со звездами на шлемах.
Сережа выстроил всадников на подоконнике, чтобы они мчались вслед за убегавшими тучами.
И тучи, испугавшись, скоро совсем покинули поле боя. День стал яркий, сверкающий синими лужами и теплый. Над высыхающим асфальтом поднимался пар.
Попробуйте сидеть дома в такую погоду! Когда пришла тетя Галя, Сережа сказал, что умрет, если не выйдет на улицу. Тетя Галя повздыхала и разрешила. Велела только надеть резиновые сапоги, длинные штаны и свитер.
Ходить в таком наряде, когда на улице чудесный летний день, может только сумасшедший. Сережа так и сказал. Тетя Галя обиделась. Сережа тоже обиделся. Он даже хотел пустить слезу (в те времена он еще выкидывал такие шуточки), но распускать нюни перед лицом двенадцати всадников было неудобно. Сережа заявил, что гулять не будет, и начал строить на подоконнике вражескую крепость из костяшек домино. Эту крепость всадники взяли с налета. Они были такие же сердитые, как Сережа.
Однако долго сердиться не пришлось. Неожиданно вернулся из поездки отец. Он уронил у порога тяжеленный рюкзак, бросил на него брезентовую куртку, сунул в угол зачехленное ружье, из которого никогда не стрелял, и сказал:
— Ну что, уважаемое семейство! Не ожидали?
Он, оказывается, поторопился, чтобы успеть на день рождения к своему хорошему товарищу. Узнав, что Сережа нездоров, отец расстроился, В гости идти ему расхотелось. Но Сережа не желал, чтобы отец расстраивался. Он сказал, что ни капельки уже не болеет и, что пусть папа с тетей Галей идут, а то дядя Володя будет ждать и обижаться. Только пусть возьмут с собой Маринку, а то она весь вечер будет приставать, чтобы Сережа книжки читал. А у него своих дел много.
Вот так он и остался в тот вечер один.
*
Прежде всего он распахнул окно. Гулять не разрешают, ну и ладно! А сидеть у открытого окна ему никто не запрещал.
Вечер наступил теплый и слегка влажный. Над крышами вырастала груда желтого облака. Улица была тихая, пустынная, только в кустах шастали воробьи. Сережу стало клонить в сон. Может быть, он не совсем еще поправился, а может быть, просто утомился за день. Он прилег на кровать и стал смотреть в окно. Всадники по-прежнему были на подоконнике. Они словно мчались по вечернему небу навстречу желтому облаку.
Сережа уснул.
Он проснулся от громкого, как выстрел, удара. Это ветер захлопнул окно.
Над городом разворачивалась гроза, которая пришла на смену холодному циклону. Это была теплая гроза с голубыми вспышками и раскатистым, добродушным громом.
Сережа подбежал к окну, И увидел, что на подоконнике нет всадников. Ветер, прежде чем захлопнуть створки, подхватил картонных кавалеристов и унес неизвестно куда.
Конечно, Сереже стало обидно. И одиноко. Папа с тетей Галей еще не вернулись, хотя было поздно и темно, всадники умчались и бросили его. У Сережи даже защипало в глазах. Он не стал смотреть на грозу. Опять лег и ткнулся носом в подушку.
…И тут ему не то приснилось, не то придумалось, будто мягким толчком распахнулась дверь. И простучали от порога до кровати твердые, с металлическим перезвоном шаги.
Он открыл глаза и повернулся на спину.
В комнате нарастал свет, будто лампочки в люстре сами собой медленно набирали силу.
Недалеко от Сережиной кровати стоял человек в остром шлеме и шинели до пят. На нем были желтые тугие ремни со звездной пряжкой, коричневая кобура и длинная сабля в черных ножнах с медным наконечником. Крошечные капельки дождя блестели на шинели. Человек смотрел на Сережу устало, но по-доброму. Потом он протянул Сереже руку и сказал:
— Не сердись. Мы не успели предупредить тебя. Мы ускакали, потому что ждало нас очень важное боевое дело,
Сережа поспешно вложил свою ладошку в большую ладонь Всадника и поднялся.
То ли сон это был, то ли выдумка, но Сережа помнит все ясно-ясно. Как он встал перед Всадником, ухватился за его кожаный пояс и прижался к шинели. Сукно оказалось сырым и колючим, когда Сережа коснулся его голыми локтями и коленками. От ремня пахло, как от нового портфеля, а от желтой пряжки — кисловатой медью. Всадник был высокий, и Сережа доставал до пряжки только подбородком. Он так и стоял, вцепившись в ремень и задрав подбородок, и смотрел на чудесного гостя.
— А вы вернетесь? — спросил Сережа.
Всадник серьезно сказал:
— Если будет нужно. Мы не можем всю жизнь торчать на подоконнике, у нас еще много боев. Но если тебе придется плохо, ты позови. Мы примчимся.
— Как позвать? — спросил Сережа шепотом, потому что хотелось заплакать. Не от горечи, не от обиды, а, наоборот, будто от любимой песни, когда вспоминается что-то хорошее.
Всадник улыбнулся.
— Как позвать… Ну встань покрепче, локти согни, кулаки сожми, будто в одной руке поводья, в другой — шашка. И скомандуй тихонько, про себя: «Эскадро-о-он! Ко мне!» И мы сразу будем тут как тут… Может быть, нас никто и не заметит, мы умеем быть невидимками. Но ты обязательно знай, что мы рядом.
— Буду… — прошептал Сережа.
Всадник подержал на его плече тяжелую ладонь, повернулся и ушел за дверь, позвякивая шпорами. Тихо ржали за окном лошади, и откатывался за горизонт гром. Сережа снова лег…
Сквозь сон он услыхал, как пришли папа и тетя Галя, как хныкала Маринка, которой давно пора было спать.
Потом тетя Галя вошла в комнату и охнула:
— Батюшки, так и уснул, даже свет не погасил! И не разделся.
Она стала расстегивать на Сереже рубашку, а он притворялся, что никак не может проснуться. Лишь украдкой, одним глазком глянул на пол, нет ли следов от сапог. Но следы уже высохли. И только Сережино плечо все еще будто чувствовало тяжесть крепкой, дружеской ладони…
Нет, Сережа пока ни разу в жизни не звал на помощь всадников. Потому что не встречались еще настоящие враги.
Но он знает: если позвать, они примчатся.
Это уж точно…
*
Едва Сережа кончил говорить, как появилась дежурная вожатая и всех отправила по своим постелям и палатам. Так Сережа и не узнал, понравилась ли его сказка ребятам. Он только помнил, что слушали его внимательно, молча.
Если бы он знал, чем это кончится!
Пудру, Витьку Солобоева и Гутю начальник лагеря звал «мои мушкетеры». Они ездили в лагерь уже несколько лет подряд. Знали они и все порядки. Когда и кому их можно нарушать, а когда и кому следить за ними. В совет дружины «мушкетеров» не выбирали. Но они и так ходили в главных. Когда надо перегонять лодки из соседней деревни, ехать в село за сметаной или заготавливать в лесу дрова для костра и возить их на лошади, кого пошлешь? Завхоз дядя Вася на десять частей не разорвется. Не отправишь ведь по таким делам председательницу совета дружины Светку Мальцеву.
И когда малышовый отряд поднимает на тихом часе гвалт и начинает бой подушками, «мушкетеры» всегда тут как тут.
Ну, а если они искупаются лишний разок, когда наблюдают за порядком на речке, или оттянут по затылку нарушителя дисциплины, беда невелика. Зато все спокойно.
Главным среди «мушкетеров» был Гутя. То ли это имя у него, то ли прозвище, Сережа не знал. Девчонки из старшего отряда по Гуте вздыхали. Был он симпатичный: смуглый, темноволосый, стройненький. Всегда в отглаженной пионерской форме, как с картинки. И очень вежливый. Со всеми. Даже с теми пацанятами, которых он за провинности собирался тюкнуть по лбу.
Впрочем, Гутя редко пускал в ход руки. Для этого были Пудра и Витька.
Пудра был Гутин друг, хотя он на Гутю ну ни капельки не походил. Худой, длинный, в штанах с пузырями на коленях, в рубахе навыпуск, нескладный. У него была тонкая шея, круглая голова и желтые космы волос. Они торчали вразлет, и Пудра напоминал подсолнух.
Пудра умел притворяться дурачком. Как скажет свое «гы» да отпустит шуточку поглупее, сразу покажется, будто он недоразвитый. Но это тем покажется, кто Пудру не знает.
А Витька Солобоев ходил у Гути и Пудры в адъютантах. И ничего особенного в нем не было, кроме розовых щек и аппетита.
В этом году приклеился еще к «мушкетерам» Женька Скатов. Хмурый такой, неразговорчивый парнишка. Выбрали его в совет отряда, потому что, говорят, он в школе хорошо учился, но Женька отрядными делами не занимался, а все время гулял с «мушкетерами».
…Вот этих четверых и встретил Сережа, когда проводил Костю.
*
Костя уехал. Не мог он остаться: пришла из города телеграмма, что Костина мать заболела. Тяжело. Про Костин отъезд и телеграмму никто не знал, кроме вожатых.
Сережа узнал случайно. Он раньше всех закончил завтрак, выскочил из столовой и увидел, что Костя шагает к лагерной калитке с плащом на руке и с чемоданом.
Сердце у Сережи неприятно стукнуло. Он догнал Костю.
— Ты разве уезжаешь?
— Приходится, — откликнулся Костя. И коротко рассказал про телеграмму.
Сережа молча пошел рядом. Что тут скажешь?..
Потом он спросил:
— А почему ребята не провожают?
— Не сказал я никому. И так на душе муторно. А тут сорок человек — сорок расставаний. Девчонки еще слезу пустят.
«Не только девчонки», — подумал Сережа. И попросил:
— Можно я провожу? Я не пущу слезу
— Пойдем, Сергей, — сказал Костя.
Сережа взял у него плащ, и они зашагали к станции. Через лес, через луг. Молча.
Когда среди трав поднялся станционный домик, Костя остановился:
— Возвращайся, Сергей, а то потеряют тебя. Спасибо. Ребята пусть не обижаются, я им напишу.
«А песню я навсегда запомнил», — хотелось сказать Сереже, но он промолчал. Стоял и смотрел вслед Косте. Даже «до свиданья» не сказал. «До свиданья» — значит «до встречи». А где же им встретиться, если Сережа и адреса-то Костиного не знает. Постеснялся спросить. Какие уж тут адреса, если у человека несчастье!
*
«Мушкетеры» повстречались ему у самой калитки.
— Очень приятно. Еще один самовольщик, — лениво произнес Гутя. — Кто разрешил за территорию лагеря, уходить?
Сереже было грустно. Ему было не до «мушкетеров». Сережа и не подумал, что их четверо, а он один. Просто сказал:
— Тебе какое дело?
— Ух ты!.. — в один голос возмутились Пудра и Солобоев и хотели ухватить Сережу. Гутя удержал их движением ладони.
— А вот какое дело, — любезно сказал он. — Позвольте довести до вашего сведения, что начальник велел всех, кто из лагеря нос высовывает, отправлять на гауптвахту.
— Куда отправлять? — удивился Сережа.
— Под замочек. Пока он не придет и не разберется.
— Гы! Да ты не бойся, не заскучаешь, — вмешался Пудра. — Там уже три гаврика сидят, веселятся.
— Ну идите и веселитесь с ними, — хмуро сказал Сережа.
— Ты поговори! — пригрозил Женька Скатов. — Иди лучше добром. Нам начальник приказ дал.
— Приказ — дуракам напоказ, — сказал
Сережа. Ему было все равно, потому что Костя уехал. — Здесь не кадетский корпус.
— Взять, — сказал Гутя.
Пудра и Витька прижали Сережу к забору. Хотели повести насильно. А ему вдруг так обидно сделалось и такая злость нахлынула! Кулаки сами сжались.
— Ладно, отпустите, — вдруг распорядился Гутя. — Дитя готово разрыдаться. Маму звать начнет.
Пудра заупрямился:.
— Не-а… Пускай сказочку расскажет, тогда пустим. Это же тот сказочник. Он нам всю ночь про каких-то наездников мозги заправлял. У, потеха!
Видно, Пудра решил отомстить за Витьку, которого накануне вечером не захотели слушать ребята.
И сам Витька обрадовался:
— Точно! Он трепался, будто лошадиной дивизией командовал! Ты, Гутя, не слыхал, не знаешь. Будто, как свистнет, так все кругом без памяти валяется.
Стыд и ярость взметнулись в Сереже! Он им тайну открыл, сказку доверил, а они!..
— А ну пустите! — крикнул он с такой злостью, что «мушкетеры» отшатнулись.
— Что случилось? — раздался голос начальника лагеря. Совков подошел незаметно.
— Ничего страшного, Тихон Михайлович. Самовольщик нервничает, — объяснил Гутя. — За пределами лагеря гулял, а теперь брыкается.
Совков повернулся к Сереже.
— Кто позволил уходить из лагеря?
Глядя в землю, Сережа сказал:
— Я Костю провожал. Он мне сам разрешил.
— Надо было у меня спросить… Ладно, ступай.
Сережа плечом отодвинул с дороги молчаливого Женьку и шагнул в калитку. Но злость и обида вдруг снова поднялись в нем. Он повернулся.
— А они… пусть лучше меня не трогают! Я под их скрипку танцевать не собираюсь!
Он ожидал в ответ возмущения и угрозы. Но «мушкетеры» промолчали, а Тихон Михайлович сказал почти ласково:
— Ступай, ступай. Они не тронут. Я поговорю.
*
Они и правда не трогали Сережу. Но в тот же день он увидел на своей подушке листок с карикатурой: кривоногий всадник сидел на брюхатой лошади и держался за хвост.
На следующий день вслед Сереже то и дело звонко ржали наученные «мушкетерами» малыши. К вечеру кое в чем разобрался, видимо, Димка и навел среди октябрятской братии порядок: ржание прекратилось. Но перед ужином к Сереже подошла пионервожатая Рита и, хлопая длинными ресницами, заговорила:
— Послушай, Каховский, у нас завтра костер. Ты не мог бы рассказать всему отряду свою сказку?
— Какую сказку?
— Ту самую, про которую все говорят. Про каких-то волшебников, говорящих верблюдов, лошадей…
— Кто вам сказал про эту сказку?
— Падерин и Солобоев. А что?
— Скажите им, что они болваны, — четко произнес Сережа.
— Да ты грубиян! Тебя по-хорошему просят, а ты…
Вот в тот вечер Сережа и написал домой письмо. Написал и бросил в фанерный почтовый ящик у пионерской комнаты.
А на другой день, на вечерней линейке — как гром среди ясного неба!
*
Впрочем, сначала линейка шла, как обычно: рапорты, итоги, благодарности дежурным по кухне. Потом взял слово начальник лагеря. Это было тоже привычно: он часто выступал на линейках.
На этот раз он говорил о тех, кто самовольно уходит из лагеря в лес, на речку и в поле. Невысокий, кругловатый, энергичный, он стоял у мачты с флагом и при каждом слове резко дергал устремленным вниз указательным пальцем — словно кнопки нажимал или неумело печатал на большой пишущей машинке.
Слова начальника были привычные и скучные:
— Отдельные безобразные случаи превратились в систему… Администрация будет вынуждена… Есть меры, которые заставят нарушителей…
Потом он передохнул и заговорил попроще:
— Ну, чего вам не хватает? Территория благоустроенная, аттракционы всякие. Порядок надоел? Так порядок этот не назло вам, а чтобы избежать несчастных случаев. Мы, взрослые, за вас отвечаем. Понимаете? От-ве-ча-ем! Совести у вас нет, вот что. Безобразничаете, а потом еще жалуетесь родителям. Приезжайте, мол, заберите отсюда, а то как в тюрьме…
— А кто жалуется? — насмешливо спросили из рядов.
— Да есть такие… «Папа, приезжай, а то все плохо». Купаться, видите ли, нельзя… А тонуть можно, я спрашиваю?
Сережа в первый миг почувствовал себя так же, как при стычке с «мушкетерами», когда они издевались над его сказкой. А потом стало ему тоскливо и очень одиноко. И уже ничего не боясь, он спросил:
— Это вы про мое письмо говорите?
— А что? — ответил начальник. — Может быть, я говорю неправду?
— Значит, вы его читали?!
— Может быть, ты хочешь сказать, что я лгу? Я могу прочитать письмо на линейке.
И тогда при напряженном молчании отрядов, в ясной вечерней тишине, когда не колышутся листья и флаги, все до единого человека услышали Сережины слова:
— Но ведь это подлость!
— Понимаете, Алексей Борисович, я совсем не хотел нагрубить, — сказал Сережа. — Ну, нисколечко. Так получилось. Просто другого слова не нашлось… А он раскричался, конечно: «Хулиган, как ты смеешь! Раз тебе наши порядки не нравятся, убирайся из лагеря! Чтоб твоего духу здесь
Ну, я сказал: «Хорошо» — и ушел. С линейки ушел и хотел сразу на станцию идти, но уже поздно было, сумерки.
— И страшновато, — добродушно уточнил Алексей Борисович.
— Ну… да. Не потому, что вечер, я темноты не боюсь. Просто на станции стали бы спрашивать: куда один едешь ночью? В общем, я переночевал, а утром ушел. Хорошо, что чемодан был не на складе, под кроватью: я его как раз взял со склада, чтобы рубашку сменить…
— Никто не знал, что ты уходишь?
— Я Димке сказал, чтобы предупредил всех. Я рано ушел, на рассвете…
*
На рассвете он проснулся, будто по сигналу. В окошке за черными соснами розовели клочковатые облака. Сережа неслышно оделся, подхватил чемодан и курточку, отодвинул на окне марлевую занавеску и прыгнул на песок.
Осторожно прошел он вдоль всего корпуса к самому крайнему окошку. У этого окошка в палате шестого отряда спал Димка.
Оконные створки были распахнуты. Видно, утренний холодок донимал Димку, и он завернулся в одеяло по самую макушку. Торчал только затылок с пшеничными растрепанными волосами.
— Дим, — позвал Сережа и лег животом на подоконник. Димка не пошевелился, лишь. волоски на затылке вроде бы насторожились, как маленькие антенны.
— Ди-ма!..
Димка откинул одеяло и сел. Поморгал. И внимательно, будто и — не спал, посмотрел на Сережу.
— Я ухожу. Домой уезжаю. Ты скажи вожатой… и всем, кому надо.
— Насовсем уезжаешь? — шепотом спросил Димка.
— Насовсем. Что ж теперь делать?
— Правильно, — серьезно сказал Димка. — Только жалко… Костя уехал, ты тоже.
— Что же теперь делать? — снова сказал Сережа.
— Я понимаю…
— Я тебе письмо напишу, — пообещал Сережа.
Димка растянул в улыбке свои большие губы.
— Ты длинное напиши, чтобы долго читать. Ладно?
И тут же насупился.
— Нет, не надо. Это письмо, наверное, тоже распечатают. Ну их!..
— Я так заклею, что никто не распечатает, — пообещал Сережа. — Ну, ты ложись, Спи, рано еще.
Димка кивнул, но продолжал сидеть.
— Спи, Дим… Укладывайся.
Димка лег на спину, но продолжал во все глазищи глядеть на Сережу. Сережа до подбородка натянул на него одеяло.
— Ну, я пошел.
Короткая хлесткая злость на начальника лагеря, на его «мушкетеров» обожгла Сережу. Он резко оттолкнулся от подоконника и зашагал к забору. Он успел еще заметить, что Димка снова сел и смотрит вслед. Но оглядываться не стал. Потому что все равно нужно было уходить. О том, что можно бы и остаться, он даже не думал.
Лагерь спал таким глубоким сном, что можно было никого не опасаться. Но все-таки Сережа не пошел к калитке; сторож мог и проснуться. Доказывай тогда, что Сережа не убегает, а просто уходит, потому что… В общем, сторожу трудно что-нибудь доказать.
Сережа пробрался сквозь колючки к забору. Серые головки репейника приклеились к брюкам, острый сучок разорвал штанину, Сережа отодвинул в заборе доску — открылась щель. От нее убегала тропинка…
*
— Да-а. Заварил ты кашу! — сказал Алексей Борисович. — И знаешь что, Сергей? Тебя будут обвинять в дезертирстве. Скажут, не уходить надо было из лагеря, а доказывать свою правоту, раз уж ты уверен, что прав.
— Кто скажет?
— Да кто угодно. Ребята. Или тот же начальник лагеря.
Сережа медленно покачал головой.
— Я не дезертир. Я не из-за трусости ушел. Просто противно стало. А доказывать там некому. Одни смеются, другим все равно. Ведь знают, что нельзя чужие письма читать, а молчат… А Тихон Михайлович тоже… Ну что я ему докажу? Он думает, что с ребятами что хочешь можно делать!
— Сейчас он так уже, наверное, не думает, — заметил Алексей Борисович,
Сережа осторожно поднял на него глаза.
— А вы… не думаете, что я дезертир?
— Нет, — сказал Алексей Борисович и почему-то нахмурился.
Потом он спросил:
— А почему этого Тихона Михайловича так разозлило письмо? Что ты там такого понаписал?
— Да ничего особенного! Вот посмотрите!
Он вытащил из кармана помятый конверт.
— Постой, Сережа. А откуда оно у тебя? Разве начальник вернул его?
— Физруку отдал. Ну… он меня тут догнал, уговаривал вернуться.
— Понятно. Это тот гражданин, с которым ты беседовал, когда я подходил к станции?
— Тот самый…,
— Так… Значит, можно почитать письмо?
— Читайте, пожалуйста.
Алексей Борисович вынул из конверта большой коричневатый лист в крупную клетку. И удивленно глянул на Сережу.
— А где ты взял такую бумагу?
— Да в лагере ее сколько угодно. Это такие конторские книги, мы из них отрядные дневники делали. А что?
— Да так, любопытно…
И он стал читать.
Сережа придвинулся и тоже стал перечитывать знакомые строчки.
Письмо было написано на развернутом листе, вырванном из конторской книги. Половина листа осталась чистой.
— Можно, я возьму эту бумагу? — спросил Алексей Борисович. — Здесь ничего не написано.
— Возьмите, конечно!.. А зачем?
— Да так, пригодится. В морской бой можно поиграть, тут клетки подходящие. До поезда все равно еще много времени. Ты умеешь играть в морской бой?
Сережа снисходительно усмехнулся.
— Ну и отлично! — Алексей Борисович аккуратно оторвал листок, а письмо отдал Сереже.
— А вы… — нерешительно сказал Сережа. — Вы ведь сейчас прочитали. Как вы думаете, что в нем… такого?
— «Такого» ничего.
Сережа сунул письмо в конверт, а конверт — в карман своих просторных брюк. Алексей Борисович глянул мельком и спросил:
— Не успел поменять штаны на фонарик?
— Не успел, — вздохнул Сережа. — Да тетя Галя, наверно, и не разрешила бы.
— А тетя Галя… она кто? Твоя тетя?
Сережа просто сказал:
— Она папина жена. Мама у меня умерла.
— Извини, брат.
— Ну а что ж такого? — спокойно откликнулся Сережа. И вдруг спросил — А вы были в Сибири?
— Был.
— Мама в Сибири умерла. Поехала в командировку к геологам и простудилась. Быстрая какая-то простуда. Врач на вертолете прилетел, да уж поздно… Алексей Борисович! — Сережа глянул так, будто очень-очень о чем-то просил: — Это шесть лет назад было. Может, вы встречали маму?
Алексей Борисович покачал головой.
— Нет, малыш. Не хочу я тебя обманывать, не встречал. Я бы запомнил такую фамилию.
— А у мамы другая фамилия — Ласкина.
— Нет, Сережа. Не знаю… Сибирь громадная. Где это было?
— Где нефть. Под Сургутом. Она там и раньше бывала. И с папой там познакомилась. Он биолог-охотовед.
— В тех краях я бывал. Да разве всех запомнишь? Может быть, и встречались когда-нибудь.
Почти шепотом Сережа сказал:
— А у меня карточка есть. Хотите покажу?
— Покажи, конечно.
Из нагрудного кармана курточки Сережа достал блокнотик и вынул из него фотографию. Она была размером с карманное зеркальце.
Алексей Борисович положил снимок на ладонь. Посмотрел полминуты и снова покачал головой.
— Нет, Сережа. Я запомнил бы… Красивая у тебя мама. И молодая совсем.
Сережа кивнул:
— Двадцать четыре года. Я ее хорошо помню, хотя мне всего пять лет было.
— И карточка всегда с тобой?
— Всегда.
Он вложил снимок между страничками и спрятал блокнот в карман.
*
Морской бой — игра нехитрая, но тоже требует умения. Алексей Борисович один раз уже потерпел полный разгром и теперь слегка нервничал.
— Не понимаю, как ты ухитряешься? По теории вероятности шансы у нас должны быть примерно равные… Слушай, а ты не подсмотрел?
— Да честное пионерское! Просто у меня особый способ… Дэ-один.
— А вот тебе и способ! Промазал! Жэ-семь.
— Мимо. Е-три.
— Тьфу, черт! Угробил канонерку. Бей еще… Ты что, Сережа?
А Сереже сразу стало не до канонерок. Он увидел, как на дороге затормозил знакомый лагерный «газик». И от машины к станции шагал по заросшей тропинке сам Тихон Михайлович Совков.
— Ну вот — тоскливо сказал Сережа. — Начальник приехал.
Алексей Борисович быстро оглянулся.
— Ишь ты! — непонятно сказал он.
Сережа сидел, сощурившись и сжав губы.
— Начнется теперь все снова, — шепотом сказал он.
— М-да… — неопределенно откликнулся Алексей Борисович.
Сережа думал, что он заступится, а он «м-да».
Сережа резко сказал:
— В лагерь я все равно не поеду.
— Смотри. Это в конце концов — твое дело.
— Не поеду я! — повторил Сережа.
Алексей Борисович вдруг улыбнулся.
— Ну а если не поедешь, тогда зачем нервничать? Давай играть дальше. Посмотрим, что будет.
*
И было вот что.
Начальник лагеря подошел и остановился, выжидающе глядя на Сережу.
— Вэ-один, — напряженным голосом сказал Сережа.
— Может быть, Каховский, ты обратишь на меня внимание? — спросил Тихон Михайлович.
— Я обратил, — сказал Сережа. — Вэ-четыре, Алексей Борисович.
— Может, ты хотя бы поздороваешься? — спросил начальник.
— Здравствуйте… Мимо, Алексей Борисович. Вэ-шесть…
— Вляпал, — с сожалением сказал Алексей Борисович. — В подводную лодку.
— Гражданин, я, кажется, разговариваю с мальчиком, — с достоинством произнес товарищ Совков. — Я просил бы не мешать.
Алексей Борисович поднял на него добрые свои зеленоватые глаза.
— Этот мальчик сбежал из лагеря! — возмущенно известил директор. — Вам это известно?
Услышав слово «сбежал», Сережа шевельнул плечом, но промолчал.
— Мне Сережа изложил, так сказать, ситуацию, — откликнулся Алексей Борисович. — В общих чертах. Правда, не совсем так, как вы. Он сказал, что не сбежал, а ушел из лагеря. В соответствии с вашим распоряжением. Кажется, вы не сошлись во взглядах на тайну переписки?
— При чем здесь тайна переписки? Вы что, угрожаете мне?
— Ну что вы! — с мягким упреком воскликнул Алексей Борисович. — Чем я вам угрожаю, посудите сами? Разве я похож на человека, который может угрожать?
— Тогда почему вы вмешиваетесь? Собственно, кто вы такой?
— Да я и не вмешиваюсь. Я, простите, отвечаю на ваши вопросы. Кто я такой? Сережин попутчик, вместе ждем, когда поезд придет… А вообще-то, Тихон Михайлович, я думал, что вы ^меня не забыли еще Мы с вами как-то разбирали один сложный вопрос о выгрузке овощей из вагонов. Тоже не сошлись во взглядах. Помните? По правде говоря, я думал, что вы по-прежнему складом заведуете, А вы — бывают же чудеса! — на посту начальника лагеря! Поздравляю. Хотя удивлен до крайности. Всегда считал, что дети чем-то отличаются от овощей.
Сережа заметил краем глаза, что во время этой речи Тихон Михайлович начал часто мигать, и лицо у него порозовело.
— А, это вы… товарищ корреспондент. Я должен был догадаться. У вас удивительная способность возникать где не надо.
— Ну, видите ли, тут у нас точки зрения очень разные. Когда вы считаете, что не надо, я как раз думаю, что надо.
Тихон Михайлович тяжело задышал и стал ощупывать карманы, словно искал сигареты. «А ведь он чего-то боится», — с удовольствием подумал Сережа.
— Да вы не волнуйтесь, товарищ Совков, — усмехнулся Алексей Борисович. — С Сережей-то я случайно познакомился. Я в этих краях по другому вопросу оказался. Точнее, по другому письму. Понимаете, какой-то гражданин — не то Сапогов, не то Сачков — написал про председателя здешнего колхоза. Будто председатель этот — сущий жулик. Не длинное письмо, но… выразительное. Кстати, написано на такой же бумаге, что и Сережино. Хорошая бумага. Где вы ее для лагеря раздобыли, Тихон Михайлович?
Совков отступил на два шага и вздернул подбородок.
— Я вас попросил бы… Кто вам дал право делать намеки и клеить на меня ярлыки? Я не писал никаких писем! У меня с председателем отличные отношения.
— Ну и прекрасно! Тем более, что не подтвердилось письмецо.
— Я не понимаю, зачем вы мне про это рассказываете…
— Да просто так. Делюсь своими заботами. Думал, вам интересно.
— Я попросил бы… Давайте, закончим разговор, — сказал Совков. — Я выполняю свои обязанности. Ребенок самовольно покинул лагерь, и я должен увезти его назад. Почему вы мне препятствуете?
— Я препятствую? — Алексей Борисович даже отодвинулся от Сережи. — Помилуйте, каким образом я препятствую? Ну, увозите, пожалуйста. — Он поймал растерянный Сережин взгляд и в ответ улыбнулся глазами.
*
Начальник лагеря перестал обращать внимание на Алексея Борисовича. Он всем корпусом повернулся к Сереже, слегка наклонился и стал говорить настойчиво и в то же время добродушно:
— Ну, вот что, Каховский. Надо заканчивать эту историю, ты и сам понимаешь. Давай, дорогой товарищ, забудем все эти грустные события, сядем в машину — и в лагерь. Нас дела ждут.
— Извините, Тихон Михайлович, я не поеду. Я же сказал, — негромко, но твердо проговорил Сережа. Он не смотрел на Совкова. Разглядывал бумажку с нарисованной эскадрой и с нетерпеливой досадой думал: «Когда он наконец уедет?»
— Видали его! — уже без всякого добродушия воскликнул Совков. — Он «сказал»! Фигура! Ты думаешь, что ты лучше всех? За что ты всех возненавидел?
— Кого? — удивился Сережа.
— Весь лагерь!
— Я никого не возненавидел. Просто мне в лагере не нравится.
— Не нравится сейчас — потом понравится.
— Нет, — тихо сказал Сережа. — Все равно хорошо уже не будет… Да еще и собака. Где она там будет жить?
— При чем тут собака? Я приехал не за собакой, а за тобой? Я не могу забирать в лагерь всех бродячих псов.
— Он не бродячий, а мой. Я его бросить все равно не смог бы. Раз он мой, я за него отвечаю.
— А я отвечаю за тебя! Понимаешь? За тебя! И я не имею права отпустить тебя из лагеря.
Сережа пожал плечами.
— Вы меня и не отпускаете. Я сам уезжаю.
— Вот именно, сам! Самовольно! Ты думаешь, это тебе так сойдет? Не думай, голубчик. Мы и родителям сообщим и в школу. Про все твои фокусы. И как собаку натравливал на Станислава Андреевича! За такие дела, знаешь что? В колонию!
— Я не натравливал! Он меня схватил, а Нок зарычал!
— Эти сказки ты потом будешь рассказывать. Не здесь и не мне. Станислав Андреевич врать не будет.
— Прошу прощения, — вмешался Алексей Борисович, — но Станислав Андреевич несколько преувеличивает, так сказать. Я как раз подходил к станции и был свидетелем этой сцены. Собака вела себя вполне интеллигентно…
Совков резко повернулся к нему.
— Я не понимаю, чего вы хотите? Чтобы я отпустил его одного домой? Интересно, что вы сделали бы на моем месте?
— На вашем месте, — с усмешкой сказал Алексей Борисович, — я бы помнил, что никто не имеет права читать чужие письма. Помнил бы также, что у детей тоже есть чувство собственного достоинства, которое никому не позволено оскорблять, да еще публично. И что каждый человек имеет право порвать отношения с тем, кто его оскорбил… А посоветовать вам я мог бы вот что: раз мальчик категорически отказался жить в лагере, надо назначить ему провожатого: пусть доставит его домой.
— Если каждый мальчишка начнет бегать из лагеря, у меня людей для провожания не хватит. У меня вожатые, а не провожатые.
— Ну, если у вас начнут бегать все мальчишки, значит, в лагере что-то не так… А о провожатом для Сережи не беспокойтесь, я эту услугу могу вам оказать, раз уж так получилось.
— Знаю я ваши услуги. Они, извините, медвежьи… Каховский, я последний раз спрашиваю: ты поедешь в лагерь?
Сережа вздохнул и молча покачал головой.
— Ну, прекрасно. Так и запишем. А про вас, товарищ корреспондент, я напишу в редакцию. О вашем поведении. Имейте в виду.
— Буду иметь в виду. Только подписывайтесь разборчиво…
Совков круто повернулся и зашагал к машине, широко размахивая руками. Нок поднял уши и смотрел ему вслед.
Хлопнула дверца машины. «Газик» подпрыгнул и запылил по шоссе.
Сережа с облегчением сказал:
— Кажется, все.
— Будем надеяться… Хотя должен сказать, что Тихон Михайлович Совков — человек упрямый.
— Вы его знаете, да?
— Встречались. Не всегда он был начальником лагеря.
— Вот вы сказали… про овощи. Неужели он был жулик? Он овощи воровал, да?
Алексей Борисович засмеялся.
— Да нет, Сережа, не придумывай. Ничего он не воровал. Все это гораздо сложнее… Хитрил он, чтобы лишнюю премию получить, а из-за этого дело страдало. Вагоны простаивали, график срывался. Впрочем, в своем деле он разбирался и работать мог, если хотел. Но кто его начальником лагеря поставил? Много я видел смешных вещей, а такой не помню… Да ну его… Ты что приуныл?
— Я не приуныл. Все в порядке.
— Тогда продолжим? Бой еще не закончен.
— Не закончен, — вздохнул Сережа.
*
Подошло наконец время поезда. На станции появились еще три пассажира: старичок с белой бородой и пухом вокруг блестящей лысины, румяная старушка с корзиной, в которой кто-то крякал и шевелился, и девочка, крошечная, но резвая, в красном с белыми горошинами платочке.
— Как из сказки, — сказал Сережа. — Дед, бабка и внучка Маша.
Из-за леса выскочил зеленый поезд. На крыльце показался старик дежурный в красной фуражке и со свернутыми флажками— красным и желтым.
— Дождались, — сказал Алексей Борисович и поднялся со скамейки.
Поезд зашипел и остановился.
Двери. открылись только в двух вагонах. Видно, сходить на этой станции никто не собирался, а для посадки пяти пассажиров достаточно было и двух дверей. Так, наверно, решили проводники.
Дед, бабка и внучка засеменили к ближнему вагону.
— Пойдемте в другой, — торопливо сказал Сережа. — А то они сейчас вход закупорят, и мы не успеем.
Он подхватил чемоданчик, потянул за поводок Нока и вприпрыжку двинулся вдоль вагонов. Алексей Борисович обогнал его и широко зашагал впереди. Он первый вскочил на подножку и крикнул:
— Давай Нока!
Протянул руку, чтобы ухватить ошейник.
Позади возникла юная проводница с круглым неприступным лицом.
— Гражданин, вы куда с собакой?
Алексей Борисович оглянулся.
— Как куда? В вагон, разумеется.
— В вагон нельзя. Вы что, маленький? Правил не знаете?
— У нас билет есть! — крикнул снизу Сережа.
— Билет ни при чем. Намордника-то нет!
— Да что вы, девушка! — вкрадчиво сказал Алексей Борисович. — Ну, зачем ему намордник? Это же еще совсем щенок.
— А нас не касается, щенок это или нет. Намордники для всех обязательны… Гражданин, кому я сказала! Не смейте втаскивать собаку, я не пущу.
— Ну, что нам делать-то? — взмолился Алексей Борисович. — Не бросать же пса! Сердце-то у вас есть?
— Сердце здесь тоже ни при чем. Если контролер по вагонам пойдет, ему до моего сердца дела не будет. Я из-за вас премии лишусь.
— Да пока контролер пойдет, мы какой-нибудь намордник сообразим!
— Вот сначала сообразите, а потом садитесь в поезд… Сойдите с подножки, гражданин. Слышите, отправление дали? Или оставьте собаку.
Алексей Борисович взглянул на Сережу.
— Нет, — шепотом сказал Сережа и обхватил Нока за шею.
Алексей Борисович чертыхнулся и спрыгнул на землю. Проводница старательно закрыла дверь. Вагон лязгнул и пошел, наращивая скорость.
— Фу ты, как глупо вышло! Юная бюрократка… И не придерешься — ведь инструкцию соблюдает, — сказал вслед вагону Алексей Борисович.
Сереже было очень стыдно. Ну как он не сообразил, что нужен намордник! И Алексей Борисович из-за него остался..
— Вам надо было ехать, — проговорил Сережа. — Я виноват, вот и сидел бы здесь. А теперь вы из-за меня застряли.
— Ну, брат, что за чепуху ты говоришь, — недовольно произнес Алексей Борисович.
Сережа виновато помолчал и спросил:
— А что теперь делать?
— Ну, что делать… Сначала намордник. Потом еще раз сыграем в морской бой. Через полтора часа, насколько я помню, должен еще поезд быть… Только вот есть хочется. А? Что за станция, даже завалящий бутерброд купить негде! Прямо хоть ремень жевать начинай. У тебя кожаный?
Сережа улыбнулся все еще виновато.
— Кожаный. Только его жевать нельзя. Из чего тогда намордник делать?
— А может быть, от моего аппарата возьмем ремешок для намордника? У меня в портфеле фотоаппарат. Жалко, конечно, но… с тебя же штаны свалятся, если ты ремень снимешь.
— Нет, что вы, не надо от аппарата! — даже испугался Сережа. — Да пусть они свалятся— у меня другие есть. А эти я под мышкой понесу, раз они в чемодан не влазят.
— Попробуем в мой портфель затолкать, — решил Алексей Борисович.
Они вернулись к скамейке. Алексей Борисович забрал у Сережи ремень, моток проволоки и ножик. Он сказал, что никогда в жизни не делал намордников и хочет попробовать. Подозвал Нока и стал обмерять ему морду. Нок мотал головой и дергал ушами. Попробовал даже улизнуть, но Алексей Борисович ухватил его за ошейник.
— Стой спокойно ты, беспризорник… Никакой культуры в тебе, никакого воспитания. Вот нацепим намордник, сразу почувствуешь, что такое дисциплина.
Сережа переоделся. Вместо брюк надел синие шорты от пионерской формы, а заодно сменил рубашку, которую помял и перемазал, когда возился с Ноком. В коротких штанах и белой футболке он сделался тоньше, словно повыше ростом. И стал похож немного на того мальчика с жеребенком. Особенно, когда подошел к Ноку и взял его за шею. Правда, Нок совсем не был похож на изящного жеребенка.
— Отпусти его, пусть побегает, — сказал Алексей Борисович. — Может быть, он себе что-нибудь съестное отыщет.
Сережа отпустил. Нок отошел, но искать ничего не стал, а сел и с укоризной поглядел на Сережу: «Эх ты, хозяин! Взял, а не кормишь!»
Подошел старичок в красной фуражке, дежурный по станции. Спросил с интересом:
— Что это вы, граждане пассажиры, не уехали? Понравилось, видать, у нас?
— Да вот так получилось. Из-за этого пассажира. — Алексей Борисович кивнул на Нока. Тот сидел в трех шагах и чесался с такой силой, что от него разлетался ветер.
— Не пустили без намордника, — объяснил Сережа.
— Правило такое существует, — сказал старичок сочувственно. — А вообще-то как повезет. На кого, значит, наткнешься. Когда пустят, а когда нет… А сейчас, я думаю, для вас, граждане, самый правильный выход — это шагать до тракта да ловить попутку до города. Ежели только вы, конечно, ночевать не расположены.
— Это почему же ночевать? — встревожился Алексей Борисович. — А поезд?
— А какой же поезд, милый ты мой? Сегодня поездов в ту сторону больше не будет.
— Как же не будет? А в шестнадцать двадцать девять? Я же на прошлой неделе ездил на нем.
— Эйэ, вон ты про что! Ты, верно, в субботу или в воскресенье ездил. Это точно. Есть такой поезд по выходным дням. Дополнительный, значит, чтобы дачников возить. А сегодня нету.
— Ну, дела-а… — сказал Алексей Борисович, жалобно глядя на Сережу. — Все, брат, одно к одному.
— Все из-за меня, — убитым голосом произнес Сережа.
— Нет, Сергей, ты эти речи брось, — тут же воспрянул Алексей Борисович. — Что ты в самом деле сразу нос опускаешь… Давай думать. Значит, так: на шоссе нам идти не стоит, мало надежды. Грузовики нас не возьмут, их за это автоинспекция греет. А в легковую машину нас, такую компанию, тоже никто не пустит.
— Может быть, пешком? — робко предложил Сережа.
— Шестьдесят-то верст? Да на голодное брюхо… Нет, брат, это не та романтика.
— Это верно, — вставил слово дежурный. — Пешком — это не тот фасон. Так что самое вам хорошее дело — сходить в поселок, в столовую, да остаться ночевать. Ежели негде, то я могу вас у себя устроить, раз уж так случилось. Глядите, в общем… — Он вздохнул и побрел к домику.
— Спасибо, — сказали ему вслед Сережа и Алексей Борисович.
Затем Алексей Борисович решительно встал.
— Ночевать нам, Сергей, не годится. Мне вечером надо быть дома. Да и тебе не стоит зря болтаться здесь… Есть один способ. Хватай чемодан и пошли. Только быстренько!
Он затолкал в карман почти готовый намордник Нока, взял портфель и куртку и, не говоря больше ни слова, зашагал куда-то через кусты, через канаву, прямо в поле.
— Нок, за мной! — крикнул Сережа. Схватил свой чемоданчик и бросился догонять \лексея Борисовича.
Они шагали гуськом по тропинке, которая то и дело терялась в траве. Позади, рассеянно вертя головой, семенил Нок. Под носом у него пролетали желтые бабочки, и Нок щелкал пастью.
Алексей Борисович шел впереди. Он оборачивался и объяснял на ходу:
— На реке, километрах в полутора отсюда, стоит на приколе баржа. К ней иногда катера швартуются. Если какой-нибудь мимо пойдет — посигналим. Может, повезет нам. Катер, конечно, не экспресс, но в сумерках до города, возможно, доберемся… Ну, а если не повезет, что же, будем считать, что у нас еще одно приключение.
Слово — удивительная вещь. Если скажешь «неудача» — кисло на душе делается. А если скажешь «приключение», то сразу веселее. Сережа догнал Алексея Борисовича и зашагал рядом — не по тропинке, а прямо сквозь траву.
Травы цвели. Высоко, иногда у самых Сережкиных плеч, качались длинные розоволиловые свечки иван-чая. Желтел в путанице листьев львиный зев — смешные цветки, похожие на щенячьи мордочки. Чиркали по Сережкиным локтям головки мелких белых соцветий, которых мало кто знает названия. Путешественники незаметно перевалили плоский пригорок, и когда Сережа оглянулся, то уже не увидел станции. Только башенка с петухом торчала среди травы.
Иногда открывались лужайки с темнокрасными головками клевера. Над клевером неподвижными мохнатыми шариками висели шмели. Неторопливо пролетала очень крупная коричневая бабочка. Нок не выдержал, гавкнул и бросился в погоню.
— Несолидно он себя ведет, — с улыбкой сказал Алексей Борисович. А Сережа с беспокойством следил за Ноком: не слопал бы пес в самом деле такую симпатичную бабочку.
Не слопал, не догнал. И, виновато моргая, вернулся к хозяину.
— Будешь пиратничать — намордник наденем, — пообещал Сережа. Нок дурашливо фыркнул и замотал головой. К морде прилипли травинки.
— Смотрите, Алексей Борисович, он траву ел! Говорят, если собака траву ест, значит, дождь будет.
— Да нет, едва ли. Это он просто с голоду. Я и сам готов подорожник жевать. А дождя не должно быть: небо вон какое хорошее.
В небе замерли желтовато-белые груды облаков, которые никогда не закрывают солнца и не грозят ненастьем. Ветра совсем не было. В прогретом воздухе стоял густой запах луга. Солнце припекало плечи.
— Придем к реке, искупаться можно будет, — мечтательно сказал Сережа.
Реки еще не было видно. Она лежала вровень с низкими берегами. Темные полоски прибрежных кустов и высокие травы закрывали воду. Лишь изредка пробивался вдали сквозь зелень синевато-стеклянный блеск.
Но вот кусты приблизились, расступились. Сразу же распахнулась перед путешественниками голубая вода с отраженными облаками. Нок бросился к песчаной полоске, ступил в воду передними лапами и принялся лакать с таким усердием, что внутри у него забулькало.
— Алексей Борисович, я окунусь, можно? — заторопился Сережа. — Мы с Ноком. На минуточку.
— Подожди-ка, дружище, — быстро сказал Алексей Борисович. Он смотрел вдоль берега. — Нам, кажется, повезло больше, чем я ожидал!
В сотне метров от них стояла на отмели баржа, а к ней приткнулся бортом крупный катер с белой рубкой и тонкой мачтой.
— Поднажмем, — сказал Алексей Борисович, и они «поднажали». Нок припустил за ними — по самой кромке воды, с плеском и брызгами.
— Точно, — отдуваясь, произнес Алексей
Борисович, когда различимы стали белые буквы на корме — «Азимут». — Ну, как здорово, честное слово!
По тонкой сходне они поднялись на баржу. Здесь пахло отсыревшей деревянной обшивкой бортов, сухими досками палубы и дегтем. Нок медленно переступал и повизгивал: нагретые доски обжигали лапы. «Не ходи босиком», — мельком сказал Алексей Борисович. Нок обиделся и ушел в тень высокого кормового люка.
Катер был ниже баржи. Алексей Борисович перегнулся через борт и позвал:
— Эй, на крейсере!
Из рубки выбрался широколицый веснушчатый парень и заулыбался.
— Володя! — воскликнул Алексей Борисович. — Ну, как я рад! Здравствуй… Сережа, это капитан Володя. Он прошлой весной снял меня с необитаемого острова, на котором я оказался из-за происков местных браконьеров. Я там почти сутки добросовестно играл роль Робинзона.
— Да вы и сейчас, мне кажется, товарищ Иванов, вроде Робинзона, — смеясь, проговорил Володя. — Хоть на что могу спорить, что до города транспорт ищете. Только не один вы сейчас Робинзон, а с Пятницей. Ага?
— Угадал. Насчет транспорта. А насчет Пятницы — это ты зря. Мы с Сергеем равноправные попутчики.
— Да я не к тому… Я про Пятницу вспомнил, потому что сегодня день-то как раз пятница.
— Ну-ну, вы опять путаете, мой капитан. Сегодня четверг.
— Вот уж тут-то я, товарищ Иванов, не путаю, — заупрямился Володя. — Я здесь стою как раз потому, что пятница. Витька, это наш новый моторист, взял на пятницу билеты в цирк, на семь вечера, а к семи нам не успеть. Мы на базу, в Решетниково, запчасти отвозили, да там нас проманежили. Вот он и побежал звонить в город девушке своей, чтобы не волновалась. Тут рядом водоразборная станция, а на ней телефон есть…
— Ч-черт, — сказал Алексей Борисович. — Как же это я? Неужели пятница? Сергей, что же ты молчал?
— Ну, Алексей Борисович, вы же не спрашивали, какой сегодня день. А разве обязательно надо, чтобы четверг?
— Да в том-то и дело. Я же в студенческом отряде корреспонденцию заказал, чтобы ребята написали про свою работу. Завтра они должны ее в редакцию привезти. Договорились, что обязательно завтра. А редакция в субботу не работает… Ах, братцы, старой перечницей я стал. Склероз.
— Да что вы, товарищ Иванов! — снисходительно утешил Володя. — Склероза у вас нет. Это у вас, извините, просто характер такой. Помните, когда я вас с острова снимал, вы там свою сумку оставили. Пришлось назад поворачивать… А я вам вот что посоветую. Вы сходите сейчас на водоразборку да звякните по телефону в колхоз, объясните, как и что.
— А вы подождете?
— А чего ждать? Это же рядом, шагов триста. Идите вниз по берегу, там деревянный дом да кирпичная будка. Увидите… А, вон Витька идет! Вить, работает телефон?
— Работает, — буркнул хмурый долговязый Витька. — Лучше бы не работал. — Она мне, знаешь, каких вещей наговорила…
— Ну, ничего. Может, еще успеем. Хотя бы на второе отделение. Только вот товарищ корреспондент сходит в колхоз, позвонит, и мы сразу врубим на всю катушку.
— Я бегом, — заторопился Алексей Борисович.
— Да вы не спешите, товарищ, — скучным голосом сказал Витька. — Мне лично по крайней мере спешить некуда. Раз уж она сказала, чтоб на глаза не показывался, это значит на три дня, не меньше.
— Да-а… — сочувственно протянул Алексей Борисович. — Ну, я все-таки поспешу. Ты, Сережа, подожди, я мигом. Кажется, кончаются наши приключения… Э, Сергей, да что с тобой?
А Сережа стоял с опущенными руками и всем своим видом словно говорил: «Ну, что же делать, если я такой никудышный, неудачливый, несчастный и бестолковый?»
— Что случилось, Сережа?
— Брюки-то я забыл, — шепотом сказал он. — Остались на скамейке. На спинке висят.
— Тьфу ты… Да ладно, Сергей! Неужели они тебе так уж нужны? Велики ведь они тебе. И порваны к тому же. Разве что клеймо интересное…
— Да не клеймо… Там же письмо в кармане осталось. Найдет кто-нибудь, читать будет.
— Досадно. Ну, в общем-то, что в нем особенного, в этом письме? Пусть читают!
— Там в кармане карточка. Мамина, — совсем тихо сказал Сережа.
— М-да…
И больше Алексей Борисович ничего не сказал. А что скажешь?
Сережа тоже молчал. Он ясно представил, как чужие любопытные пальцы выворачивают карманы, вытряхивают медяки, нащупывают и разворачивают письмо… А потом достают записную книжку, шелестят листками. Падает на скамейку снимок. Никто же не знает, что это его, Сережина, мама. Это для него мама, а для других просто незнакомая, чужая женщина. И бросят ненужную карточку в траву…
Сережа наклонился над бортом баржи.
— Товарищ капитан, — звенящим голосом сказал он Володе. — Я очень быстро сбегаю. Можно, а? Я бегом. Тут же недалеко!
— Да что случилось-то, товарищ Иванов? — забеспокоился Володя. — Чего это парнишка расстроился?
— Имущество кой-какое забыли на станции, — виновато объяснил Алексей Борисович. — Ну, не везет, как по заказу.
— Да пусть малец сбегает, — сказал моторист Витька. — Это же дело-то пустяковое: туда и обратно километра три, не больше. За полчаса обернется. А нам теперь и подождать можно, чего уж…
— Подождем, — решил Володя.
— Жми, Сергей, — сказал Алексей Борисович. — Собаку возьмешь?
— Нет, придержите ее, пожалуйста. Один я быстрее…
По правде говоря, он опасался, что вдруг на станции появятся поселковые ребята и предъявят на Нока права. Лучше не рисковать.
Он прыгнул на сходню, на берег, проскочил кусты и помчался так, что трава засвистела у ног.
Алексей Борисович удержал за ошейник встревоженного пса и сказал Володе:
— Славный парнишка… Вот сегодня утром я еще и не знал, что есть он на свете. А сейчас будто вместе с ним тыщу верст прошагали.
— Пацаны — они народ такой. К ним привязываешься, — согласился Володя. — Я прошлым летом две смены вожатым в лагере работал, от райкома комсомола. А потом отказался. Потому что как начинают разъезжаться по домам, будто от сердца отдираешь.
Алексей Борисович кивнул и отвернулся. У него болели глаза: перед этим он смотрел вслед Сереже, а тот убегал в сторону солнца. Чтобы глаза отдохнули, Алексей Борисович стал смотреть на северный берег. Там были луга, пестрые домики, синий бор на горизонте, а перед ним — курчавый березовый лес. За тем лесом прятался лагерь, где начальником Совков Тихон Михайлович.
Из леса выскочил серовато-голубой «газик» и запылил по дороге к мосту.
— Однако… — сказал Алексей Борисович. — Володя! Нет ли у тебя бинокля?
*
Еще издали, с пригорка, Сережа, увидел, что брюки по-прежнему висят на спинке скамьи. Осталось пробежать немного, перепрыгнуть заросшую канаву, проскочить кустарник— вот она, скамейка!
Он перепрыгнул канаву. Но когда перед ним оказались кусты, оттуда, из засады, вышли четверо.
Это были, конечно, враги: Гутя, Витька Солобоев, Женыка Скатов и Пудра.
— Гы… — сказал Пудра. — А вы говорили, уехал. Вот он, вовсе и не уехал даже. Ага!
— Привет, — насмешливо сказал Гутя. Он был, как всегда, красив и аккуратен, даже складочки на шортах отутюжены. Остальные трое были встрепанные и вспотевшие, а
Гутя даже прическу не разлохматил. Он вертел в пальцах одуванчик с пушистой головкой и улыбался.
Сережа сделал ошибку. Ему бы сразу шарахнуться назад, за канаву, а там еще посмотрели бы, кто быстрее бегает. Но он решил проскочить строй врагов, схватить со скамейки брюки и потом уже броситься к реке.
Не успел. Сразу шесть липких ладоней ухватили его за голые локти, за кисти рук. Сережа рванулся, конечно, да толку мало. Его трое держали, и каждый был сильнее Сережи.
— Не дрыгайся, силы береги, — сказал Гутя. — Еще до лагеря четыре километра топать, а ты, наверно, не обедал, бедненький.
— Гы! — сказал Пудра.
— Ну, чего пристали?! — отчаянно крикнул Сережа. — Я что вам сделал?
— Нас из-за тебя на речку не пускают и в лес, — объяснил ему из-за плеча Витька Со-лобоев. Он дышал Сереже прямо в ухо, и от него пахло грушевым компотом.
— Я-то здесь при чем?
— А говорят, если отпускать, то все начнут разбегаться, как ты. Ты больно хитрый. Сам до хаты, а мы сидеть из-за тебя в палатах должны?
— Врете вы все, — убежденно сказал Сережа.
— Ладно, это не твое дело, — сказал Гутя. Он один из всех не держал Сережу. Прохаживался перед ним. Помахивал одуванчиком. А в другой руке у него был маленький газетный сверток.
— Я в лагерь все равно не пойду, — сказал Сережа.
— За уши потащим, — пообещал Гутя.
«Ох, ну почему я не взял Нока?» — подумал Сережа. И сказал:
— Надорветесь.
— Справимся.
— Вы права не имеете. У меня же вещей нет, они на берегу остались.
— А собака? — спросил Женька Скатов.
— Тоже на берегу! — ответил Сережа и спохватился: «Не надо было говорить. Если бы думали, что Нок близко, может, испугались бы…»
— Вот и хорошо, — обрадовался Женька. — Дай, Гутя, колбасу, я ее вместо собаки съем. А то все равно Солобоев слопает, ему сегодня добавки не дали…
— Дурак, — сказал Гутя и зашвырнул сверток в кусты. — Не знаешь, что ли, что в этой колбасе?
— Не знаю, — растерянно отозвался Женька. — Я еще на кухне откусить хотел. А что?
— Дурак, — опять сказал Гутя.
«Неужели иголку сунули? — подумал Сережа. — Нок ведь не знает еще, что у чужих брать нельзя. Нет, хорошо, что он там».
И сказал:
— Живодеры.
— За живодеров поимеешь, — пообещал Гутя. — В лагере. Ладно, пошли.
Сережа опять рванулся.
— Не пойду я! Меня там люди ждут! Катер!
— Ты, адмирал! — сказал Пудра. — Глядите, парни, катер его ждет.
Остальные загоготали.
— Не волнуйся, деточка, — сказал Гутя. — За тобой в лагерь персональный самолет пришлют.
— Вы еще за это ответите, — пообещал
На Гутином лице мелькнуло сомнение. Но тут вмешался Пудра:
— А на кой нам твой чемодан? Нам про него ничего не сказали. Может, ты его куда выбросил или запрятал, а мы искать обязаны? Нам не чемодан, а тебя велели в лагерь притащить.
— Негодяи! — сказал Сережа с закипающей яростью и бесстрашием. — Точно!
— Ну, ты… — медленно произнес Гутя и пушистой головкой одуванчика ткнул Сережу в губы. А облетевшим стеблем стегнул его по носу. — За негодяев ты особо получишь, по первому разряду.
Сережа мотнул головой и сплюнул прилипшие семена.
— Все равно негодяи, — сказал он. — А кто вы? Хорошие люди, что ли?
— Ладно, тащите его, парни! — скомандовал Гутя.
Сережу рванули вперед. Он уперся пятками, но кожаные подошвы сандалий заскользили по траве. Сережа постарался зацепиться ногой за куст, но только зря расцарапал кожу.
Ну, почему так устроен человек? И не боится он, и боли особой не чувствует, а только злость, и плакать совсем не хочет, а слезы сами по себе закипают где-то в глубине и грозят вырваться. Они еще не очень близко были, эти слезы, но Сережа уже чувствовал их.
Вырываясь, он сказал сквозь сжатые зубы:
— Зря стараетесь. Ну, притащите в лагерь, а потом что? Все равно за мной сейчас придут. Алексей Борисович обязательно придет. И собака.
«В самом деле, — думал он, — не уедет же Алексей Борисович. Все равно искать будет. Только как он догадается, где я? И когда он в лагерь придет?»
Гутя злорадно объяснил:
— Пусть ищут. С собакой. Там для тебя отдельная комнатка приготовлена в изоляторе. Будешь сидеть, пока мам-папу не вызовут. А потом на линейке… Ну, в общем, ясное дело.
— Могут и галстук снять, — пыхтя, добавил Солобоев.
— Нет, — огорченно сказал Гутя. — Не снимут. В лагере нельзя выгонять из пионеров. А то бы запросто.
«Если запрут, могут и не сказать Алексею Борисовичу, что я в лагере. Тогда что?» — подумал Сережа. И рванулся так яростно, что его чуть не упустили.
Витька Солобоев сказал, дыша компотом:
— Ну, я так не согласен. Четыре километ ра его переть. Машина-то, небось, уехала, а мы вкалывай. Я не лошадь.
— Чичас он сам побежит, — вдруг сообщил Пудра. — Вы его только подержите.
Он отпустил Сережу (а Витька с Женькой вцепились в него еще крепче) и побежал к заросшей канаве. Мальчишки ждали. Сережа видел, как Пудра натянул на ладонь обшлаг рубашки и вырвал длинный, почти метровый стебель крапивы с темно-зелеными узкими листьями.
— Гады, четверо на одного, — сказал Сережа и даже удивился, что ничуть не боится. И слезы больше не грозили ему. Была в нем холодная, спокойная злость, только и всего. А Пудра улыбался большим ехидным ртом, помахивал крапивой и медленно подходил.
— Ну, побежишь? — спросил он.
— Попробуй только ударь, — сказал Сережа.
Пудра сильно размахнулся и стеганул его повыше колен. Сережа закусил губу, но не двинулся.
— Вы меня хоть огнем жгите, я вам подчиняться все равно не буду.
— Будешь, — протянул Пудра и хлестнул еще раз.
Неожиданно, то ли из книжки про разведчиков, то или еще откуда-то, вспомнились Сереже слова: «Если ударить противника под колено каблуком, можно сразу вывести его из строя…» И он без размаха, коротко, трахнул сандалией Пудру по ноге.
Пудра ойкнул, присел. Свободной ладонью зажал колено. Однако крапиву не выпустил. Глаза у него сузились, и он прошипел:
— Ну, чичас попляшешь… — И размахнулся.
— А ну, кончай! — сказал вдруг Женька Скатов и отпустил Сережу. Это было очень неожиданно, и Сережа пропустил момент. Ему бы рвануться из Витькиных лап — и был бы свободен. А он прозевал, и в следующий миг его руку перехватил Гутя.
— Ты чего? — спросил Гутя у Женьки.
— А ничего, — хмуро бросил Женька. — Мучаете человека. Чего он размахался? — Женька кивнул на Пудру. — Ему бы так…
— Ты, а меня крапива не берет. Я в нее могу без штанов прыгнуть. На спор, — сказал Гутя.
— Ну и болван, — отрезал Женька. — Все вы… Собаку еще погубить хотели, она-то при чем?
— А тебе жалко? — с досадой сказал Гутя. — Она бы тебе ноги пообглодала.
— А мне чего их глодать? Я, если б знал, с вами бы не связался… Обождите, я еще скажу в лагере, как вы его мучили…
Он вдруг повернулся, пролез через кусты и зашагал к дороге.
— Во изменник! — сказал Пудра, все еще держась за колено.
— Ему же хуже будет, — сказал Гутя.
— Хуже всех будет вам, — пообещал Сережа. — Вы еще вспомните…
— Ой, страшно. Он сейчас маму позовет, — прохихикал Витька Солобоев. Сережа напряг плечи и сжал кулаки — кулаки-то у него были свободны. И Пудра, глядя на него, вдруг проговорил:
— Не-а. Он не маму позовет. Он всадников своих позовет чичас… Мюн-Хавузен. Ну, зови своих всадников! — И, скривив рот, он издевательски проблеял: — Ескадро-о-он!..
Ох, если бы на самом деле были всадники! Все, что есть у него, отдал бы за это Сережа! Полжизни отдал бы за минутное чудо, за то, чтобы гневные всадники примчались сейчас для защиты и мести. Чтобы и Гутя, и Витька, и гнусный Пудра затряслись и побелели от ужаса перед непонятной и неожиданной силой. Если бы!
И сильнее боли, сильнее обиды и злости жгучей волной поднялась в нем тоска по чуду, которого не может быть.
Ведь только совсем маленькие дети верят в сказки до конца…
*
Только очень маленькие дети верят в чудеса. Да еще старые, много пожившие люди утверждают, что чудеса все-таки бывают. Редко-редко, но случаются. Но Сережа-то не был маленьким ребенком. И старым, опытным человеком он тоже не был.
И он изумился и вздрогнул почти так же, как и его враги, когда в полыхании рыжих грив и с глухим громом подков пятеро кавалеристов вылетели на поляну и встали полукругом.
И самый главный всадник, смуглый, белозубый, в зеленой рубашке и парусиновой буденовке с суконной голубой звездой, негромко сказал:
— Не трро-огать!..
И стало тихо-тихо. Только в сбруе у лошади звякнули медные колечки.
*
Катер рокотал мотором и разгонял по стеклянной воде длинные волны. Вода и небо были светлыми, несмотря на поздний час. А берега кутались в сумерки.
Мигая цветными огоньками, плавно прокатывались навстречу сухогрузы и буксиры.
На них играло радио.
Впереди, там, где не гасли закатные облака, поднимался город: трубы, крыши, башни и узорчатые вышки. Там тоже мигали огоньки, и становилось их все больше.
— Через полчаса причалим, — сказал Алексей Борисович. — Если больше не будет приключений. Если не сядем на рифы, не нападут пираты и не налетит тайфун.
Они с Сережей стояли на носу у поручней. Сережа молчал. Он не откликнулся на шутку. Смотрел перед собой и молчал.
— Сергей, — сказал Алексей Борисович. — Ты меня пугаешь, честное слово. Ты целый час будто в рот воды набрал. Что с тобой?
Сережа повернул к нему лицо. Оранжевыми веселыми точками блеснул в его глазах закат.
— Я вспоминаю, — сказал Сережа. — Вы не смейтесь, Алексей Борисович, ладно? Я вспоминаю. Как они примчались! А говорят, чудес не бывает.
Алексей Борисович взял его за плечо. На Сережином плече, под ключицей, часто билась горячая жилка.
— Чудеса бывают, — осторожно сказал Алексей Борисович. — Собственно говоря, что такое чудо? Несколько редких случаев, совпавших друг с другом… Вот, допустим, открою я портфель и скажу: «Раз, два, три! Упади сюда метеорит!» Упадет?
— Нет, — уверенно сказал Сережа.
— А вдруг? Ведь они все-таки падают на Землю. И если так совпадет, что катер окажется на месте падения.
Сережа засмеялся.
Алексей Борисович сказал:
— Так получилось. Надо было, чтобы я взглянул на берег и увидел «газик», который вдруг остановился у моста и высадил ребят. Надо было, чтобы рядом оказался телефон. И надо было, чтобы в правление колхоза в тот момент зашел командир отряда Володя Малахов. Они как раз хотели ехать в Дмитровку, и лошади были оседланы… Вот и получилось чудо. Это, брат, такие ребята, что лишнее чудо сотворить не откажутся.
— А почему у них форма?
— Все студенческие отряды сейчас форму себе шьют. Каждый свою. Ты разве не видел? А эти ребята все время с конями, вот и завели буденовки, кто сумел. Красивая форма?
— Еще бы.
Сережа закрыл глаза и снова, (как в кино, увидел рванувшиеся кусты, вскинутые конские головы, вздыбленного гнедого жеребца на краю поляны, острые шлемы с голубыми кавалерийскими звездами…
«Не трро-огать!»
А потом крепкие руки, жесткое седло. Трава, летящая под копытами.
«Не трро-огать!»
Сережа засмеялся, вцепившись в поручень.
— Как они… Будто атака! Даже я ничего не понял. А те, кто меня ловил! Они, наверно, и сейчас ходят обалделые… Нет, все равно это — чудо, Алексей Борисович.
— Может быть… Но, видишь ли, Сережа, такие чудеса случаются раз в жизни. Не чаще. И надеяться на них не надо.
— Я понимаю, — тихо сказал Сережа. — Ну и что же? Мне и одного хватит на всю жизнь.
— Тебе… А другим?
— Другим?
— Да. А как же… Ты сейчас рад, спокоен даже. А кто-то в этот миг зовет на помощь. Ты думаешь, всадники спешат туда?
— А что же делать?
— Будь всадником сам. Не обязательно на коне и в шапке со звездой, не в этом главное.
— Я понимаю, — опять сказал Сережа.
По берегам начинался город: с цветными неоновыми вывесками на магазинах, с яркими вспышками электросварки, с желтыми квадратиками окон. С тихой музыкой репродукторов. Мотор заработал тише. Стало слышно, как по-ребячьи сопит на свернутом брезенте Нок, слопавший два корабельных ужина.
— Почти приехали, — заметил Алексей Борисович.
Сережа сказал:
— Всадникам, наверно, тоже приходится нелегко.
— Конечно. А ты испугался?
— Нисколечко. Просто я вспомнил. В прошлом году один тип у нас во дворе хотел кошку повесить. Говорил, что бродячая. А она даже не бродячая была, а просто заблудилась. Мы с ребятами вырвали и убежали. А потом нас все соседи ругали. Говорили: со взрослыми спорить не полагается.
— Ну, что ж… Конечно, не полагается, Только разве всегда знаешь, что полагается, а что нет? Мне, наверно, по всем правилам полагалось отправить тебя в лагерь, а не подымать по тревоге кавалеристов. Но ты ждал всадников…
— Вы говорите, что другие ждут тоже.
— Да.
— А как узнать? Как всадник услышит, что его зовут?
— Учись… — откликнулся Алексей Борисович. — Слушай, смотри.
Катер заглушил мотор и по инерции подходил к пирсу Там, под яркой лампочкой, сидел маленький мальчик-рыболов.
— Эй, пацан, ноги береги! — закричал выскочивший на палубу Витя-моторист.
Мальчик вскочил, взметнув длинную удочку.
Стало совсем тихо, только журчала у борта вода.
В этой тишине Сережа негромко сказал:
— Я постараюсь.