Эта история любви уже завоевала мысли и сердца миллионов. Фильм «Принцесса на бобах» стал лидером проката 1997 года.
Итак, «новый русский» Дима Пупков решает облагородить свою, мягко говоря, не слишком звучную фамилию и уж совсем непрезентабельную родословную женитьбой на бедной представительнице знатного рода Шереметевых…
Любовь и измены, блеск и нищета, привязанность и одиночество, ценности подлинные и мнимые, — все это «Принцесса на бобах» Марины Мареевой.
1.0 — Scan, OCR & SpellCheck:
«…Голова виконтессы упала на широкую грудь мсье Жориа. Сердце ее билось учащенно…
— Оливия! — прошептал избранник виконтессы, покрывая поцелуями ее лицо, шею и плечи. — Если бы ты только…»
О, Господи! И это читает ее дочь! Придется сегодня же устроить Ирке промывку мозгов…
Нина захлопнула книжку. Скептически оглядела обложку переводного дамского романа: томная красотка в мехах, бюст — как у Джины времен «Фанфана», кукольное личико искажено печатью неподдельного, поди ж ты, страдания…
Нина подняла глаза. В черном стекле напротив, как в зеркале, — сонная баба, волосы кое-как подколоты, под глазами мешки. Лучше не смотреть. Нина и не смотрела.
Она ехала в полупустом вагоне метро. До закрытия метро оставался час с небольшим.
— Следующая остановка — «Преображенская площадь».
Еще восемь станций. Восемь остановок, сорок минут. Скука смертная. Глаза слипаются. Ладно. Поиграем в нашу игру — авось взбодримся. Игра нехитрая, но временами занятная: нужно представить себе, что каждый первый мужчина, входящий в вагон поезда на очередной остановке, — ее, Нинин, возможный избранник. Суженый-ряженый. Спутник жизни. Судьба.
На «Комсомольской» в вагон поезда первым вошел… Нина хмыкнула, не удержалась. Мерси вам, судьба-индейка. Вошел кряжистый крепкий мужик лет сорока с гаком. Работяга. Железнодорожник, наверное, — вокзалы рядом. Какой-нибудь мастер из депо.
Он опустился на лавку напротив. Автоматически, по привычке, потянулся за пачкой дешевых сигарет, выглядывающей из кармана куртки. Спохватился. Хохотнул коротко, беззвучно. Подмигнул Нине — дескать, во даю!
А что? Вполне может быть… Вышла бы замуж вот за такого? Почему нет? Три дня он вкалывал бы в ночную, три дня отсыпался. Приучил бы ее болеть за «Локомотив», отваривать картошечку «в мундирах», беззлобно костерить власти, по субботам терпеливо возделывать чахлую землицу где-нибудь под Пушкино, у фанерной фазенды. По воскресеньям бы надирался «по-черному». Орал бы, ахал кулаком по столу, — вон у него какие кулачищи… «Интеллигенция, мать твою!.. На хрена ты мне сдалась?! Культу-у-урную взял! С образованием! Огурцов засолить не умеешь!»
Железнодорожник вышел на «Лермонтовской», напоследок покосившись на Нину недоуменно — чего пялится баба? Уставилась и смотрит…
Ладно. Играем дальше. «Чистые пруды». Плечом пропоров закрывающиеся дверцы, вскочил-таки в вагон, успел… Вариант номер два. Субтильный лысоватый блондин в потертой джинсе. Нина присмотрелась. Узнала. Актер. Актер из «Современника». Когда-то, в туманной юности, подавал надежды. Сначала подавал надежды, потом подавал подносы. Третий слуга в четвертом составе.
Актер сел рядом, зевнул. Потянуло пивным духом… Нет, судьба-индейка, не жалуешь ты меня нынче! Нина встала, пересела на соседнюю лавку. Не жалуешь. Не шлешь ты мне, судьба, принцев заморских. Что — принцы! На мало-мальски пристойную особь мужского пола не раскошелилась.
«Охотный ряд». Уж и загадывать наскучило, а все ж невольно подняла глаза на открывшиеся двери вагона. Вошел отставной вояка. Даром что в штатском, сразу видно: полковник. Уселся основательно, лавка под ним крякнула. Бросил вороватый взгляд на Нинины ноги. Поднял глаза, заметил, что уличен, как пятиклассник. Набычился.
Поживи-ка с таким Скалозубом… Ночной храп оглушительный, утром — гантели, потом пробежка вдвоем: «Нина! Не отставай, Нина!» Потом банки ему ставь… Еще и изменять будет. Нина снова взглянула на отставного вояку. Нет, Вряд ли. В лучшем случае — заигрывать с кассиршей из «Универсама» на глазах у жены. Тоска…
На «Кропоткинской» в вагон ввалились два подвыпивших субъекта. Эти — из полувымершего, почти реликтового племени итеэровцев. Держа друг друга за пуговицы стареньких москвошвеевских пиджаков, итеэровцы шмякнулись на соседнюю лавку. Говорили о своем, о родном, о наболевшем. Нина прислушалась. Что-то там про возможность аварии на одиннадцатой подстанции.
Нина смотрела на них едва ли не с состраданием. Бедные! Бедные, бедные… Они вели свой диалог с такой страстью, так самозабвенно, так упоенно, что было понятно: одиннадцатая подстанция — это то, чем заполнена их жизнь. Вся, без остатка. Другой жизни у них нет. Выйди-ка за такого и живи — не хочу: ни пьянок тебе, ни скандалов, ни измен. Впрочем, нет, изменять он будет. Он будет изменять тебе с одиннадцатой подстанцией. Он будет говорить о ней за завтраком, за ужином, в супружеской постели. Он и на смертном одре, глядя на тебя, плачущую, сидящую рядом, вымолвит через силу: «Послушай… Я только сейчас понял… Если бы там, на одиннадцатой подстанции, мы вовремя поменяли кабель…»
М-да, печально. Нина вышла на «Парке культуры». Глянула на часы. Боже! Без четверти час!
Ринулась по Садовому, бегом, бегом, бегом, огибая лужи… В сущности, всех их жалко. Бедные мужики. Они ни в чем не виноваты. «Совка» больше нет. Приказал долго жить. Они — его дети. «Совок» преставился скоропостижно, не успев позаботиться о наследстве, не подумав о завещании. Да и что он мог завещать им, своим разнесчастным чадам? Он помер банкротом, оставив после себя долги, неоплаченные векселя, недобрую славу, разоренный дом, который тотчас принялись делить между собой кредиторы, и всех нас.
Всех нас, горемычных сирот. Бабы опомнились первыми — на то они и бабы. Мужики так и ходят по сей день — взгляд сиротский, неприкаянный. Вроде уж и пристроились все кто куда, вроде все при деле, а приглядись к нему повнимательней, глаза в глаза — сирота. Подкидыш.
Четыре минуты… Она опоздала на четыре минуты.
Нина собралась было, миновав парадный вход, зайти в ресторанчик с черного хода, ан нет. Не вышло.
Жора, хозяин заведения, уже заметил ее, бегущую. Подманивал Нину к себе, предвкушая расправу. Жора стоял у дверей своего ресторанчика, вяло перебрехиваясь с каким-то детиной.
— Она там, Жор? — бубнил детина, пытаясь пройти в ресторан. — Нет, ты скажи: она там?!
— Нинок, иди-ка сюда, моя птичка! — Жора, не удостоив детину ответом, подозвал к себе Нину. — Ты на сколько опоздала? На пять минут. Гони штрафные.
И он протянул к Нине руку ладонью вверх, нетерпеливо пошевелив пальцами. Нина щелкнула замком сумочки, полезла за кошельком, подавив вздох. У Жоры была своя система штрафов. Опоздал на пять минут — плати пять тысяч. Опоздал на те же пять минут вторично — выкладывай пять долларов. За третье опоздание плати по двойному тарифу. Опоздавший в четвертый раз изгонялся из заведения с позором. Слезные мольбы несчастного и горестные монологи про «семерых по лавкам» не достигали цели. Ресторатор Жора был неумолим. И только для Нины здесь делалось исключение. Нина могла опаздывать сколько угодно. Штрафная санкция номер два была закреплена за ней навечно.
Итак, она лихорадочно рылась в кошельке, ища злосчастные пять долларов, невольно прислушиваясь к беззлобной перепалке между Жорой и детиной.
— …Она здесь, я уже вижу! — Детина пытался оттолкнуть Жору от двери. — Вон ее машина стоит! Пусти, нам поговорить надо.
— Знаю я твои разговоры, — ворчал Жора, обороняя вход в ресторан. — Иди проспись, прочухайся, потом разговаривай. Опять будете базарить, посуду бить… Нина, гони штрафные — и марш работать!
— Георгий Нодарович, я пять долларов найти не могу, — пробормотала Нина. — Можно, я вам рублями? По курсу?
— Сколько она тебе должна? На! — Детина, досадливо покосившись на Нину, махнув ей рукой на дверь, мол, иди, не мешай мужскому разговору, сунул Жоре пятидесятидолларовую бумажку. Поразмыслив, добавил еще одну. — Держи. Только пусти, слышишь?
Нина, проскользнув в гардеробную, замешкалась намеренно. Рассматривала детину, с нарочитой неспешностью снимая плащ.
Ему было лет тридцать с небольшим. Может быть, даже меньше. Рослый, крепко сбитый, слегка уже одряхлевший… Но это ему шло. Стрижен коротко, светло-русый… А собственно говоря, чего это она его так рассматривает? Классический «новый русский». Что она, «новых русских» не видела?
— Нина! — Жора, как почувствовав, оглянулся в ее сторону, выругался коротко. — Шени деда матхен!
Ругался он всегда на языке предков. Кавказец московского разлива, никогда не бывавший на исторической родине, не понимающий ни слова на родном языке, он в совершенстве изучил только грузинский мат.
— Нина! — Еще одна темпераментная тирада, сопровождаемая энергичной жестикуляцией. — Иди работай, Нина!
Работать так работать. Нина бросила плащик на стойку гардеробной и направилась к двери в служебку.
В посудомоечной царила тишина. Предгрозовая, чреватая взрывом.
Три женщины молча драили тарелки, стоя у моек справа, две гремели ложками и вилками у моек слева. Нина кивнула всем пятерым и подошла к своей мойке, на ходу заправляя волосы под косынку.
Молчание. Шум воды, грохот тарелок, позвякивание ложек о подносы… Нинина смена давно уже разделилась на два непримиримых лагеря.
Истоки вражды уходили в глубь веков. Во всем были виноваты проклятые латиноамериканцы. Во времена далекого, полузабытого мира здесь, в посудомоечной, стоял маленький телевизор. Ровно в восемнадцать десять вся бригада разворачивалась к нему. Ложки мыли на ощупь. Глаза были прикованы к экрану. По экрану бродила рыхловатая тетка, то ли Рохелия, то ли Лионсия, гнусаво жалилась на судьбу, безденежье и происки подлого дона Ортего.
Нинины товарки сострадали Рохелии всем сердцем. На Нину они давно махнули рукой как на увечную: Нина была глуха к стенаниям страдалицы бразильянки. Нина вообще была — ДРУГАЯ.
Мир рухнул в одночасье. Рыженькая Зоя, та, что у правой мойки, сочла, что Рохелия слегка раздалась в бедрах. Валентина, соседка Нины по левому ряду, вступилась за Рохелию, авторитетно заявив, что Рохелия не прибавила ни грамма. Зоя, заметив, что Валентине и самой не мешало бы похудеть, повторила: Рохелия толстая, как бочка, а дон Ортего…
«Не трогай Ортего!» — возопила Валентина, и весь левый ряд грудью встал на защиту смуглолицего красавца. Правому ряду ничего не оставалось, кроме как объявить Ортего уродом с лоснящейся рожей и повадками «голубого». «А уши? — добавила Зоя язвительно. — Посмотрите на его уши! Я бы такие уши изолентой к затылку приклеивала!»
Еще через пару минут Жора разнимал разъяренных посудомоек, опасливо ступая по линолеуму, усеянному осколками разбитых тарелок…
Телевизор был изъят. Пятеро баб, обменявшись ненавидящими взорами, вернулись к своим тарелкам и соусницам. С тех пор они молчали. Ни здрасте, ни до свидания. Нина попыталась было примирить враждующие стороны. Принесла бутылку шампанского на Восьмое марта. Зоя буркнула, что у нее от шампанского изжога. Валентина заметила, что изжога у Зои не от шампанского, а от злости, потому что она, Валентина, сама читала в «Метрополитен»… «Ах, ты читаешь „Метрополитен“?» — «…что изжога бывает у людей желчных и ядовитых». — «Про это пишут в „Метрополитен“? Да что ты врешь-то?! Тебе зарплаты не хватит „Метрополитен“ купить!»
Ну, и так далее, по накатанной схеме. Битье посуды, вопли Жоры: «Всех рассчитаю! Так орете, что в зале слышно! А-а, шени деда…» Нинино увещевающее: «Девочки! Успокойтесь, девочки! Я сама все выпью, до дна. Только успокойтесь…»
Она вспоминала об этом сейчас, стоя у мойки, поглядывая исподтишка на хмурые лица товарок… Вот она, загадочная русская душа, будь она неладна! Жизнь такая трудная, невыносимая, тяжкая жизнь, у каждой из этих женщин — уж это-то Нина знала доподлинно — ворох проблем, нескончаемый список домашних горестей. У Зойки парализована мать, у Валентины мужик погуливает в открытую. Обняться бы, выплакаться друг у друга на плече, выговориться всласть… Нет, надо поругаться в пух и прах из-за чуши собачьей, из-за какой-то там пышнотелой заокеанской доньи, которая…
— Девочки!
Нина вздрогнула от неожиданности. Выпустила мокрую тарелку из рук.
— Девочки, где Витя? — Перепуганная официантка заглянула в посудомоечную. — Там такое!
Витя был ресторанным вышибалой. В посудомоечной он крутился довольно часто. У Вити были виды на рыжую Зойку, но та его гоняла пока. Цену себе набивала.
— Там такое! — Официантка задохнулась от возбуждения. — Сейчас все друг друга поубивают! Где Витя-то?
Унеслась. Зойка решительно сняла с себя фартук и выскочила из посудомоечной.
— Куда, дура? — крикнула Валентина ей вслед.
Глядишь, и помирятся наконец… Нина закрутила кран. Не было бы счастья, да несчастье помогло.
— Ой, девочки! — Зоя появилась на пороге. Глаза ее блестели ликующе, лоб и правое плечо были усеяны ярко-красными пятнами. — Девочки, там такая драка!
Она снова выскочила. Теперь и Нина ринулась за ней следом, крича на бегу:
— Зоя, стой! Ты в крови вся! Опомнись!
— Это не кровь! — И Зоя схватила Нину за руку, увлекая ее за собой в ресторанный зальчик. — Это кетчуп! Он в него кетчупом запустил, а в меня брызги полетели.
В зале творилось несусветное. Тот самый «новый русский», которого Жора прозорливо не пускал в заведение, только что перевернул стол и наступал теперь на худощавого брюнета. Брюнет пятился к дверям, натыкаясь на столы и стулья. Брюнет был бледен, взлохмачен и все время поправлял указательным пальцем съезжавшие на нос очки в стильной оправе.
«Новый русский» — он был уже изрядно пьян — наклонился, поднял за ножку валявшийся на полу стул, размахнулся…
— Дима! — раздался истошный женский визг. — Не смей, сволочь!
Хорошенькая шатеночка, совсем еще юная, эдакая Лолита для бедных (для «новых», поправила сама себя Нина насмешливо), метнулась к Диме, повисла у него на руке.
«Новый русский» отшвырнул Лолитку в сторону. Не рассчитал — в башке помутилось от пьяной злобы, — отшвырнул слишком сильно. Лолита отлетела к соседнему столику, упала, ударилась спиной об угол стола, опрокинув себе на колени бокал красного вина.
Теперь брюнет уже не отступал — накинулся на «нового русского», защищая честь дамы. Они сцепились и молотили друг друга. Визжали женщины, по узкому проходу между столиками уже бежал к дерущимся вышибала Витя. За ним следовал Жора, громогласно и с чувством поминающий грузинскую маму…
— Ско-от, — простонала Лолита, глядя на светлую юбку, залитую вином, и не торопясь подниматься. — Скот! — Она ударила кулачком по полу. — Ублюдок чертов!
— Пойдемте. — Нина подошла к ней, протянула ей руку. — Вставайте. Пойдемте, замоем. У нас порошок есть… Вы не ударились?
Еще через пару минут Нина уже замывала пятно на Лолитиной юбке. Лолита стояла посреди посудомоечной, безостановочно, истерически рыдая. Валентина накапала ей валерьянки в чашку с водой, глядя на Лолиту во все глаза: кака-ая!..
— Не надо, — сказала Лолита сквозь слезы, отводя рукой чашку. — Дайте закурить лучше.
Зойка протянула ей пачку «Явы». Лолита шмыгнула носиком, вытерла слезы, взглянула на «Яву» так, будто это была не пачка сигарет, а диковинный экспонат из Кунсткамеры. «Боже! — читалось в ее изумленном взоре. — Ведь кто-то это курит! Ведь где-то это продают!»
— А «Мальборо лайтс»? — спросила она жалобно. — Может быть, «Салем»?.. Просто я вот это, — она выделила голосом «это», — не курю. Простите.
И тут вошел «новый русский» Дима. Он не вошел — он ворвался. Огляделся загнанно. Увидел Лолиту, шагнул к ней.
— А я тебя ищу… — Это уже был не зверь. Сейчас он был нежен и кроток. Осторожно дотронулся до запястья Лолиты. Та отдернула руку, надула губки. — Пойдем! — сказал он просительно. — Поехали отсюда. Я там уладил все… Заплатил.
— Где Иштван? — процедила Лолита, глядя на него ненавидяще.
— Кто? Иштван?! Ах, его Иштван зовут! — Дима прищурился недобро, снова начиная заводиться. — Поздравляю! Теперь на венгров тебя потянуло?
— Пшел вон! — отважно выкрикнула Лолита.
— Раньше все по Арабским Эмиратам шуровала, теперь на бывший соцлагерь потянуло.
— Пшел вон, кретин! Где Иштван?
— Ну, я ему заплатил за моральный ущерб, вкупе с физическим, — хмыкнул Дима, бесцеремонно сгребая в охапку свою подругу. — Он и укатил. Ручкой мне помахал…
— Врешь! Пусти! — Она молотила его кулаками по плечам, пытаясь вырваться.
— Клянусь! — рассмеялся Дима, не выпуская Лолиту из хватких лап. — Простились по-братски…
— Врешь! — Лолита изловчилась и ударила его по щеке наотмашь.
Посудомойки ахнули хором… Какое там бразильское «мыло», какая Рохелия! Им тут бесплатно крутили кино, «ново-русское», страсти — в клочья…
Дима выпустил подругу из цепких объятий. Перевел дыхание, помолчал, потом дотронулся ладонью до горящей щеки.
Как он смотрел!.. Нина стояла в шаге от него, совсем рядом. Как он смотрел на свою стервозу, растрепанную, зареванную, в мокром «мини»! С бешенством, с бессильной нежностью, ненавидяще, с обожанием, не прощая, прощая, презирая, любя… Нина глядела на него во все глаза. На нее никто никогда так не смотрел. И не посмотрит.
— На. — Дима достал из кармана какой-то сверточек и вложил его в руку Лолиты.
— Это что? — капризно спросила Лолита.
— Права. Ты же вчера потеряла свои, я знаю. Я тебе новые купил.
— Тебе что, за день их сделали? — удивилась Лолита.
— Мне и за час могут сделать, — откликнулся он угрюмо и пошел к дверям, не оглядываясь.
— Дима! — окликнула его Лолита. Он остановился. Повернулся к ней. — Я не только права потеряла. Там еще восемьсот баксов было в сумочке, — добавила она как бы между прочим.
— Там — три штуки. Открой, — ответил он отрывисто, зло и вышел из посудомоечной.
Лолита, присев на табурет у стены, развернула сверток, извлекла на свет Божий аккуратную пачку стодолларовых купюр, принялась пересчитывать их деловито и быстро, ничуть не смущаясь, что шесть баб неотрывно смотрят на нее.
И тут Нина вспомнила. Она вспомнила о главном. Схватила свою сумку, выскочила из посудомоечной…
«Новый русский» уже открыл дверцу своего авто. Авто было офигительное — Нина таких не видывала сроду. С открытым верхом. Как в кино. К авто прилагались шофер и охранник. Ну да, как в кино.
— Подождите! — окликнула Нина хозяина этой шикарной штуковины. — Подождите, пожалуйста… Вот. — Она подошла к нему вплотную, открыла кошелек и отсчитала деньги.
Дима глядел на нее непонимающе. Не на нее — сквозь нее. Он был подавлен, угнетен, мрачен. Правая щека, та, по которой он схлопотал от дамы сердца, еще предательски горела.
— Вот, — повторила Нина и протянула ему деньги. — Вы заплатили за меня штраф. Здесь пять долларов… — Она усмехнулась. — В рублевом эквиваленте. По курсу ММВБ.
Дима, похоже, ее не слышал. Или не понимал, о чем она. Тогда Нина отдала деньги его охраннику, коренастому мордовороту, выскочившему из машины.
— Что это? — выдавил наконец Дима. Охранник глядел на Нину цепко, недобро, изучающе. — Какой штраф? О чем вы?
— Не люблю одалживаться, — ответила Нина твердо, повернулась и пошла к дверям заведения, зябко поеживаясь и ускоряя шаг.
Ее смена заканчивалась в шесть утра.
Нина шла по утреннему городу к метро, в каждой руке — по сумке. Надя Вострикова, повариха, отмерила ей от щедрот своих две упаковки куриных окорочков. Надина щедрость, впрочем, была не бескорыстной: Нина стригла и Надю, и Надиных дочек. Под «каре». Как у Мирей Матье. Ловко щелкала ножницами, наловчилась…
Сказал бы ей кто-нибудь десять лет назад… Сказал бы ей кто-нибудь, что вот она, Нина Шереметева, кандидат философских наук, умница-разумница, МГУ с отличием, в двадцать четыре года — ученая степень, и статейки, между прочим, в разных толстых журналах, а одну даже в Англии напечатали и прислали по почте перевод на сто восемьдесят долларов… Сказал бы ей кто-нибудь, что пройдет десять лет и все рухнет. Все переменится. Будет она гнуть спину в посудомоечной, потом, стянув резиновые перчатки с распаренных рук, подстригать повариху, прямо здесь, в предбаннике ресторанной кухни… А та ей — кастрюлю плова в сумку, по-свойски. «Ну, я надеюсь, не объедки с тарелок сгребла?» — говорит Нина устало, насмешливо (только этим и спасаемся — юморком невеселым, умением над собой посмеяться, поерничать). «Нинок! — Повариха округляет глаза. — Обижаешь! Какие объедки? На узбеков готовили, у нас узбеки гуляли сегодня, четыре стола! У них Байрам, что ли…» «Какой Байрам?! Сентябрь». — «У них всю жизнь Байрам. Умеют жить весело. Вкусно. Не то что мы, русские… Всю жизнь сопли на кулак наматываем. Все нам не так, все нам не эдак…»
Нина шла к метро, пошатываясь от усталости, от недосыпа, от тяжести своих сумок, набитых полудармовой жратвой (хорошо, до получки — неделя, денег нет, зато будет чем кормить ораву).
Поймала на себе взгляд хорошенькой женщины, расположившейся на заднем сиденье «фольксвагена». Ее спутник склонился над открытым капотом. Женщина смотрела на Нину, бредущую со своими сумками. Нину снова качнуло — не поспи-ка две ночи подряд!
Женщина смотрела на нее с каким-то почти брезгливым сочувствием. «Думает — пьяная, — поняла Нина, подходя к метро. — Шатаюсь — значит, пьяная. Ну, думай. Думай себе что хочешь. У тебя своя жизнь. У меня — своя. У тебя „фольксваген“ и лето на Канарах, у меня — поясница, ноет, проклятая, погни-ка спину по шесть часов над вашими тарелками! С которых вы эдак вилочками, вяло, с ленцой свои бланманже-трюфеля соскребаете. Нет, я вам не завидую». Нина вспомнила Лолитины надутые губки, ее капризный ломкий голосок и то, с каким неожиданным тщанием и бухгалтерской сноровкой Лолита пересчитывала стодолларовые бумажки. И этого «нового русского» с глазами несчастными, злыми она вспомнила тоже.
«Нет, не завидую». Нина вошла в пустое утреннее метро, двинулась к кассам, снова качнувшись от усталости, подвернув на лестнице ногу… Каблук вот-вот отвалится, бедные туфли, туфли-старожилы, шестой год ношу — не снимаю… Нет. Я вам не завидую. Что может быть глупее? У вас своя жизнь, у меня своя. Наши жизни не пересекаются. Никогда не пересекутся. И слава Богу.
Дима открыл глаза. Проснулся. Он лежал в своей спальне. В спальне, которую ненавидел. Он никак не мог к ней привыкнуть, примириться с этими дурацкими шелковыми обоями в цветочек. Ладно бы только цветочки! Там еще купидоны порхали по тисненому шелку — мордастые, раскормленные, с блудливыми порочными харями… Тьфу!
Дима отвел взгляд от стены. Он не мог привыкнуть к этой мебели, безвкусно-кокетливой, к этим рюшкам и пуфам. Белый ковер, белые напольные вазы… Стиль дамского будуара.
Спальню обставляла Лара. Лары здесь больше нет. Будуар остался. Надо все менять к черту, к дьяволу. Свистнуть этого швейцарца, спеца по холостяцким берлогам. Заламывает бешеные «бабки», зато — какая работа! Жесткий мужской стиль, ничего лишнего, холодноватые спартанские тона, умеренный аскетизм, никаких вот этих купидонов разожравшихся.
Дима поморщился. Голова трещала нещадно. Перепил вчера. Черт попутал… Он привстал на своем гигантском ложе, растер виски…
Это что такое?! Это кто?! Это чья пятка?! Дима осторожно приподнял краешек одеяла. Спутаная гривка цвета спелого баклажана. Смуглое плечико, узкая спинка… Юная дева, абсолютно Диме незнакомая, почивала на его полатях, зарывшись личиком в смятую подушку.
— Эй! — окликнул ее Дима ошарашенно. Осторожно дотронулся до ее плеча. — Эй!
Дева, не желая просыпаться, повернулась к нему лицом, пробормотала что-то бессвязно, сонно, не открывая глаз. Не такая уж и юная, между прочим… Личико — супер, но… Сей розан подвял, еще не успев раскрыться.
Незнакомка, так и не проснувшись, потянула было к Диме правую длань с экзотической наколкой на предплечье. Дима шарахнулся в сторону, прикрыв спящую красавицу одеялом, сполз с постели.
Запахивая на ходу халат — шикарный халат, атласный, китайский, расшитый драконами и пагодами, он сразу пять таких купил прошлой осенью в Антверпене, — он завязал его потуже и вышел в коридор.
Коридор был безбрежен. Дима миновал его, мучительно соображая: кто такая?! Где он ее склеил? И как он мог вообще… Он, с его брезгливостью патологической, тысячу раз осмеянной всеми, кому не лень… Как он мог лечь с валютной шлюхой? Как он мог так надраться, чтобы не помнить сейчас ничего?! В студенчестве это называлось «форточкой». «Вылететь в форточку». Нахлебаться какой-нибудь бурды дешевой, какого-нибудь «розового крепкого», набраться до беспамятства и — привет. Провал…
Дима вошел в свою роскошную кухню, плавно перетекающую в гигантскую лоджию, где за витражными стеклами зеленел Димин сад (диковинные деревца, Димина гордость, он их сам ежеутренне опрыскивал живительной влагой из водного пистолета).
В кухне за столом сидел моложавый брюнет лет сорока, орал в трубку мобильного телефона:
— Скинь им три процента! Не жмись! Они же оптом берут!.. Финны целую партию покупают, — подмигнул он Диме, закрыв трубку рукой. — Димка, пляши! В Европу вползаем.
— Какая это Европа, Бог ты мой! — скривился Дима, открывая банку пива. — Задворки! Где Лера? Где завтрак?
— Я ее рассчитал. — Брюнет, уже закончивший телефонный разговор, включил тостер, деловито и споро готовя хозяину завтрак. — Сегодня я за кухарку. Завтра новую найму. Эта, мой дорогой, воровала безбожно.
— Ну и хрен с ней. — Дима надкусил тост. — И пускай бы воровала. А борщи с пампушками? Она их готовила виртуозно! Пусть бы себе воровала, я ей за эти борщи все прощаю. Верни!
— Какой тебе борщ? — огрызнулся брюнет. — Борщ ему с пампушками… Ты посмотри на себя! Разожрался — поперек себя шире. Водку трескаешь не просыхая! Дима, мне это ос-то-чер-тело! Дела идут — хуже некуда. Знаешь, чем это кончится? Все пойдет с молотка, помяни мое слово.
Дима молчал, хрустел тостом, уныло глядя на компаньона. Башка раскалывалась, похмельная мутная тоска подступала к горлу.
— Что с тобой творится, понять не могу, — продолжал брюнет, молотя ладонью по мраморной столешнице. — Пьянки, дебоши в кабаках… Ты хоть помнишь, что ты вчера учудил? Владик полночи по городу мотался, венгерку тебе искал.
— Венгерку? — переспросил Дима ошарашенно.
— Здрасте! А кто у тебя в спаленке кемарит? Ты орал: «Владик, найди мне венгерку! У этой суки…» У Лары, то есть, твоей… «У нее Иштван, а я хочу Жужу! Как минимум!» Владик, бедный, рыскал по всей Москве, искал тебе мадьярку.
— «Вышла, мадьярка, на берег Дуна-ая…» — затянул Дима фальшиво. Ему было стыдно. Тошно. — Лев, — вздохнул он, растирая пятерней лицо, — ты подумай… До чего я докатился, а?
— Вот именно, — сухо согласился Лева. — В четырнадцать ноль-ноль у нас финны. Ты понял? Душ. Массаж. Массажистка ждет уже… Час на сборы!
— Останови! — приказал Дима шоферу.
— Начина-ается, — проворчал Лева, заерзав на заднем сиденье.
Машина притормозила у цветочного магазинчика.
— Иди, купи корзину красных. — Дима протянул охраннику деньги. — Ну, ты знаешь… Таких, с синеватым отливом.
Охранник смял дензнаки в огромном кулаке, выскочил из машины, почесал к магазинчику рысцой.
— Дима, — прохрипел Лева, дрожа от бессильной злости. — Ты издеваешься надо мной, что ли? Времени — в обрез, а ты тут с корзинами…
Дима молчал, невозмутимо глядя в окно.
Охранник выскочил из магазинчика, бережно прижимая к могучему торсу корзину с красными розами.
— Нет. — Дима придирчиво и неторопливо осмотрел цветы. — Нет, это не тот сорт. Я тебе сказал — с синеватым отливом! Гена, как они называются, я забыл?
— «Пламя Парижа», — подсказал Гена-шофер, поглядывая в зеркало заднего обзора и не без удовольствия наблюдая за терзаниями Левы. Гена Леву недолюбливал, ибо не раз бывал бит последним за использование хозяйского авто в личных целях.
Охранник кивнул, унесся, скрылся за дверью магазинчика. Через пару минут выскочил оттуда снова, неся в вытянутых руках еще одну корзину роз. Следом выбежали две служительницы цветочного царства, улыбаясь Диме сладко, искательно: Диму здесь знали, Дима был постоянный клиент, душка и на чаевые не скупился, и на комплименты, и за бока при этом не хватал.
— Нет. — Дима поморщился досадливо, оглядев новую корзину. — Ну что ты мне принес? Я тебе сказал — с синеватым отливом! А это что? Это не синеватый. Это — синюшный.
Лева застонал сдавленно, изнывая от гневной муки, скорчился на заднем сиденье, сжимая виски руками. Шофер поглядывал на Леву торжествующе и ликовал.
— Дмитрий Андреич, а вот эти? — защебетали продавщицы, наклоняясь к окошку авто и просовывая в салон розаны всех мыслимых и немыслимых оттенков алого. — Вот нам прислали пробную партию, смотрите — почти бордовые. Не вянут, будут стоять вечность.
— Тут встанет, — пробормотал шофер, окидывая цветочниц и их декольте опытным оком. — Тут, я вам скажу…
— А «Пламя Парижа»? — спросил Дима, хлопнув шофера по затылку.
— Валентин! — орал Лева в радиотелефон. — Финны приехали? Черт! Ну, займи их как-нибудь… Выпей там с ними, каталоги наши покажи… Мы через полчасика будем.
— Я не поеду, — буркнул Дима, повернувшись к нему.
Лева задохнулся от гнева. Стиснул трубку телефона в мокрой от пота ладони.
— Ладно, — произнес он наконец хрипло. — Поступай, как знаешь. Дима! — Лева притянул хозяина к себе за отвороты плаща. Он имел право на эту фамильярность, на резкий тон, на гневную отповедь. Он вообще на многое имел право. — Дима! — прошипел он, приблизив лицо. — Так дела не делаются, голубь мой! У тебя бизнес трещит по швам, а ты… Дима, выбирай: или бабы, или «бабки». Или дело делать, или пьяные сопли на кулак наматывать.
— Иди к черту, — огрызнулся Дима устало, высвободился и повернулся к компаньону спиной.
Лева отдышался, стараясь успокоиться, потом выскочил из машины, шарахнув дверцей что есть мочи, и ринулся к притормозившему рядом «частнику».
А Диме уже торжественно несли цветы. Корзину шикарных роз — красных, с синеватым отливом.
— На Весеннюю? — спросил шофер, весело глянув на шефа.
— На Весеннюю, — кивнул Дима.
На Весенней жила Лара. Он купил ей эту квартиру полгода назад. Было несколько удачных сделок сразу — шальные деньги, на которые никто не рассчитывал. Удача, случай. Дима купил эту квартиру сразу же. Квартиру и машину, которую она тотчас разбила. Пришлось покупать еще одну.
Дима вышел из машины. Закурил, хотя делал это редко: только когда совсем невмоготу. Он ходил вокруг машины и курил, поглядывая на Ларины окна.
Охранник Владик только что поволок туда, наверх, корзину с «Пламенем Парижа». А почему, собственно, «Пламя Парижа»? Когда он горел-то, горемычный? А-а, это опера такая. Нет, балет. Нет, все-таки опера.
Дима бросил окурок на влажный асфальт, расплющил его носком ботинка.
— Дмитрий Андреич, Лев Аркадьич звонит из офиса! — крикнул шофер, выглянув из машины.
— Пусть на… идет, — отозвался Дима беззлобно, снова задрал голову, посмотрел на Ларины окна.
Любил он ее? Бог его ведает. Здесь все совпало. Лара, его привязанность к ней, вся эта история, этот короткий нелепый роман, — все случилось вовремя. Не было бы Лары, была бы другая. Он искал отдушину, метался. То ли возраст приспел — тридцать три, Христово время, то ли просто наскучило ему, приелось, обрыдло то, что последние четыре года было смыслом его жизни, — дело. Бизнес. Мебельный бизнес.
Три магазина. Фабрика. Еще одну строили сейчас в Уссурийске. Поближе к сырьевой базе. И экспорт уже налаживали, и товар раскупался неплохо… Недорогая практичная качественная мебель. Мебель для мидл-класса. Дешево и сердито.
Все шло прекрасно, лучше не бывает. Откуда взялась тоска? Тоска, смятение, тревога… Он мог проснуться ночью, мокрый от пота, проснуться от беспричинной тревоги. Глотал тазепам, слонялся сомнамбулой по огромной квартире.
Будил жену — она садилась на постели, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками. «Ну, что тебе? — спрашивала сонно, давя зевок. — Что с тобой?» «Не знаю. — Дима присаживался рядом. — Тоска… Слушай… Как подумаю — всю жизнь табуретки продавать!» «А чем тебе плохо? — Она смотрела на него с усмешкой. — Покупают же. Чем тебе плохо?» «Не знаю. Надоело». «Ох, Димка, Димка! — Жена вздыхала, ерошила его волосы. — Ну какой из тебя „новый русский“? Ты, милый, случайно забрел в это стадо. Всегда тебе говорила…»
Дима взглянул на часы, снова покосился на Ларины окна. Что-то Владика долго нет. Странно. В лифте застрял, что ли?
Лара. Год назад, таким же прозрачным сентябрьским днем, Дима шел по Арбату, отпустив машину, вдрызг разругавшись с Левой, — все, как сегодня.
Шел по Арбату, злой как черт, натыкался на чьи-то спины, задевал чьи-то плечи… Напротив зоомагазина играли уличные музыканты — два парня и девушка.
Парни пощипывали гитарные струны, с ленцой, но, впрочем, вполне мастеровито. На уровне ресторанных лабухов средней руки. Девушка сидела рядом, на перевернутом ящике из-под пива. Курила, вяло пересчитывая дневную выручку. Дима, проходя мимо, не замедляя шага, отметил: рыжая. Натуральная. Никаких тебе «лондеколоров» — белая кожа, золотистые брови, россыпь веснушек на щеках и переносице.
Ее приятели добренчали свое. Тогда она встала со своего ящика и запела. Дима остановился, вернулся и замер шагах в десяти от нее.
Рыжая пела «Ямайку». Голос у нее был пронзительный, сильный, мальчишески хрипловатый. Она пела, полузакрыв глаза, и было ясно, что ей наплевать на всех и на все. Она пела с наслаждением. С драйвом. Для себя самой. Дима в этом понимал. Знал, что такое — настоящий драйв.
Рыжая допела, сорвав аплодисменты зевак. Дима выждал немного и подошел к ней вплотную. Помолчал. Он не знал, с чего начать. Не знал, что он ей скажет.
— Как тебя зовут? — спросил он наконец.
— На «вы», пожалуйста. — Рыжая не удивилась. Привыкла, наверное. Видно, к ней часто вот так подходили. Говорили прочувствованные слова, совали в руку скомканные деньги. — Лара.
— Хочешь, я тебе помогу? — спросил он не раздумывая. — У тебя классный голос. Ну что ты тут стоишь, мелочевку сшибаешь… С таким-то голосом! Обидно.
— Поможете? — Она прищурила светлые глаза. Ее дружки молчали, недобро поглядывая на Диму. — Это как? На каких условиях? Чего взамен? Я что, спать с вами должна? Нет. У меня другая профессия.
— У тебя никакой профессии, — возразил он спокойно и жестко. — Пока. Но если ты захочешь…
— Дмитрий Андреич!
Дима вздрогнул. Встряхнулся. Он стоял возле Лариного дома, рядом со своей машиной.
Охранник, окликнувший его, только что вышел из подъезда. Выражение крайней растерянности застыло на его широкой физиономии. В руках Владик держал всю ту же корзину с цветами. Поверх бутонов пестрело дамское шмотье.
Дима меланхолически оглядел его. Вот это платье он купил ей в бутике на Поварской. Две штуки баксов. «Видишь, котя? — вспомнил он Ларино умильное личико. — Я выбрала самое дешевенькое…» Шелковая шаль от Версаче… Белое платье для коктейлей…
— Шеф, она так кричала! — Владик убито глядел на хозяина. — Пусть, говорит, оставит меня в покое. Это про вас, шеф… И стала в меня тряпками швырять. Сапогом кинула, хорошо, я увернулся — там такая платформа! Пусть, говорит, заберет свои подарки…
Владик скосил глаза на свое правое плечо. Там покоилась, матово поблескивая, Ларина атласная блузка. Штука баксов, Армани.
— Не, ну тогда будь последовательной, да? Иди до конца, — хмыкнул шофер, выглянув из машины. — Кофточки вернула — квартиру возвращай. И тачку.
Дима свирепо глянул на шофера — тот умолк, покашлял пристыженно. Дима перевел на Владика насмешливый взор и сочувственно сказал:
— Знаешь, на кого ты сейчас похож?
— На кого? — спросил Владик, прижимая корзину к груди.
— На Этуша из «Кавказской пленницы». Помнишь, он от Варлей с подносом выходит? С гвоздикой за ухом? Вот так…
Дима подошел к своему стражу. Достал из корзины розу, брезгливо отодвинув в сторону Ларины тряпки. Заложил розу Владику за ухо. Отошел на шаг назад, любуясь делом рук своих.
Шофер подобострастно заржал. Владик попытался улыбнуться через силу — острый шипчик впился в мочку уха. Охранник терпел боль стоически — то ли еще вытерпишь ради хозяина?
— Поехали, — вздохнул Дима.
— А корзину куда? — спросил Владик растерянно.
Дима огляделся. У соседнего подъезда висела мемориальная табличка (дом был хороший, престижный, кооператив от Литфонда): «Здесь, с такого-то по такой-то годы жил поэт…» и т. д.
— Поди поставь ее к доске, — велел Дима, направляясь к машине. — Пииту — от благодарных потомков. Не зарастет, мол, народная тропа.
Владик кивнул и сорвался с места, но вспомнил про шмотки и оглянулся:
— А тряпки, шеф?
— Оставь. — Дима в последний раз посмотрел на Ларины окна. Они были наглухо зашторены. Все равно подглядывает, стерва, — в щелочку. Наверняка. — Оставь в корзине, — повторил он. — Это от меня наследникам. Наследницам. Давай живей! Едем.
Самый ненавистный звук на свете — пронзительный звон будильника.
Нина вскочила, села на постели, потянулась к своему мучителю, к подлому церберу, истязателю проклятущему… В самом деле, будильник был для нее почти живым существом. Такой маленький, самый дешевый, сорок семь тысяч рэ, сама его покупала, сама заводила по три раза в сутки… Последние годы Нинина жизнь была вечным недосыпом. Только-только начнешь задремывать — а он уже дребезжит садистски, этот чертов будильник.
Нина нажала на кнопку — садист умолк, утихомирился. Два часа дня. Нина вернулась с работы в восемь утра, уснула в десять. Теперь нужно было вставать и, торопливо перекусив на бегу, опрометью нестись в подземный переход на Проспекте Мира. В три часа дня Нина заступала на очередную трудовую вахту. У газетного лотка. Работа непыльная, через день, какой-никакой приварок к жалованью посудомойки…
Она подавила зевок, встала с постели и набросила халатик на пижаму… Посмотрела мельком на свое отражение в настенном зеркале.
Глаза бы не глядели! Кто поверит, что ей всего сорок? Кто поверит в то, что когда-то, каких-нибудь десять лет назад… Впрочем, десять — это не так уж мало. И все же, десять лет назад она считалась едва ли не первой институтской красоткой. И все бабы наперебой завистливо хвалили ее за дивный цвет кожи. Да, было, было… «Чем ты ее мажешь? Крем какой-то особый?» «Курить надо меньше», — смеялась Нина и отбирала у них сигареты…
Да… Десять лет назад. И мужики на улицах клеились, и в метро на нее поглядывали. Завкафедрой, кобелина еще тот, а поди ж ты! Пытался ухаживать всерьез, намекал: «Только скажите „да“ — разведусь, кафедру — под хвост, карьеру — туда же…» Нина смеялась, отшучивалась. Осторожно отводила его лапы от своих плечей. Нина была верной женой. Спасибо матери — воспитала по Домострою.
Нина включила свет в маленькой ванной. Умылась торопливо, снова посмотрелась в зеркало. Жуть! Хваленая кожа поблекла, подвяла. Под глазами — круги. Поспи-ка по четыре часа в сутки! В течение нескольких лет. Тут и Синди Кроуфорд в старуху Изергиль превратится.
— Ниночка! — Мать опасливо заглянула в ванную. — Ниночка, только не сердись!
— Ну? — Нина повернулась к матери. — Что стряслось?
— Нина, — вымолвила мать траурным тоном. — Телефон отключили. Даже не предупредили, скоты!
— Бо-оже! — Нина ринулась в кухню, в их тесную махонькую «хрущобную» кухню, где повернуться было негде. Сняла трубку с телефонного аппарата. Телефон был похож на инвалида трех войн, обмотан изолентой, как израненный вояка — бинтами. Нину подула в трубку, прислушалась — молчание. Глубокая контузия. Отключен.
— Это я виновата, — вздохнула мать с той же скорбной торжественностью. Старая лиса, она никогда ни перед кем не оправдывалась. Умела подать собственные прегрешения как деяния пусть не совсем достойные, но неизбежные, продиктованные суровой необходимостью. — Я не успела оплатить счет. Думала, дотяну до пенсии, заплачу из своих.
— Где он? — спросила Нина отрывисто. — Где счет?
— Вот. — Мать вынула из кармана фартука листочек. — Это я говорила с Винницей. И с Гродно.
Нина выдернула листок из старушечьей ладошки. Сто восемьдесят тысяч! Финита. Горели синим пламенем кроссовки для сына. Три месяца откладывала по сороковнику.
— Мама! — Нина в сердцах скомкала листок в руке и опустилась на стул у стола. Тут же опомнившись, расправила счет, разгладила его на кухонной клеенке. — Мама, когда это кончится все?! Опять звонила своим коммунарам?!
— Нина, седьмое — не за горами, — заметила мать со сдержанным пафосом.
— Какое седьмое? — устало переспросила Нина, глядя на телефонный счет. Это не счет, это публичное оглашение смертного приговора… «Казнить. Нельзя помиловать». Сто восемьдесят тысяч! Где она их возьмет? Где?!
— Как — «какое»? — возмутилась мать, ставя перед дочерью тарелку с супом. — Седьмое ноября, моя дорогая! Мы пикетируем мэрию. Потом колонной идем к Манежу. Да, я звонила в Винницу. И в Гродно. И в Свердловск. Оповещала товарищей по партии.
— Вот пусть они и оплачивают счет, твои товарищи по партии, черт их дери! — взорвалась Нина, отодвигая тарелку в сторону. — Пусть твой Зюганов платит!
— Не трогай Зюганова! — завопила мать, разом утратив хладнокровие. — Он святой человек, он мученик идеи! Он жизнь положил на алтарь…
— Ну, пусть еще сто восемьдесят штук туда кинет. — Нина резко поднялась из-за стола. — С него не убудет.
Мать молчала, казня ее взглядом. Мать у Нины была из породы вечных оппозиционерок. Едва ли не первое Нинино детское воспоминание: она, Нина, лежит поперек кровати в их коммунальной комнатке на Самотеке и, раскрыв журнал «Огонек» на развороте, пририсовывает усы и бороду какому-то круглоголовому крепышу в дурацкой шляпе с дырочками… И, помусолив химический карандаш, «вкладывает» в дядькину левую длань щегольскую трость. Как у франта из книжки с картинками. Из Андерсена, которого мать читала ей каждый вечер.
— Нет, — говорит мать, подойдя к кровати и вглядевшись в Нинины каракули. — Ты ему не трость, ты ему ботинок в руке нарисуй. А в правой — початок кукурузы… Дай покажу как.
— Шу-у-ура! — раздается гневный вопль отчима. — Спятила?
И он выдирает «Огонек» из жениных рук. Прячет его куда-то, лихорадочно выдвигая и задвигая ящики стола и бормоча вполголоса:
— Это же Хрущев… Початки они будут рисовать… Дуры! Сама дура и ребенка учишь. Загремим все под фанфары…
— Не те времена, — возражает мать насмешливо.
— Времена всегда одни и те же, — отрубает отчим. — Одни и те же, заруби себе на носу своем курносом…
Хрущева сменил Бровастый — мать кляла и его, открыто, никого и ничего не боясь, со снисходительным презрением. Упаси Бог, она не якшалась с племенем пылких борцов за идею, она и выговорить бы не смогла: «диссиденты», «отсиденты»… Нет, мать была оппозиционеркой из очереди за колбасой, коих тыщи. Она честила власти в бескрайней очереди к пункту приема стеклотары. У окошка сберкассы. В прачечной, в собесе, дома, у плиты… Но только теперь, во времена правления Бориса со товарищи, ненависть матери к власть придержащим обрела действенные формы.
Она ходила на все демонстрации. Не пропускала ни одного митинга. Мужественно распорола свою единственную нарядную блузку из пунцового шелка и три ночи кряду шила из нее флаг, одолжив у соседки швейную машинку. Нина поначалу посмеивалась, подначивала мать беззлобно. Думала — старушечья блажь, пройдет…
Куда там! Мать разыскала на антресолях тома основоположников, сверзившись при этом со стремянки. «Ма, опомнись! — увещевала ее Нина, накладывая компресс на ушибленный копчик новоявленной кабетинки. — Нечем тебе заняться — внуком займись. Мне некогда, Косте — плевать, а Вовка совсем от рук отбился!..»
И мать занялась Вовкой. Недели через две, приковыляв домой с ночной смены, Нина застала мать и сына за чтением ленинских работ. Мать читала «Как нам реорганизовать Рабкрин» — монотонно, с заунывной торжественностью, как дьяк на паперти. Нинино шестилетнее дитя зевало, ковыряло в носу и скучающе глядело в потолок.
Нина закатила матери скандал и спустила тома вождя пролетариата в мусоропровод. Мать ответила ей трехдневной голодовкой и каменным молчанием на все слезные Нинины мольбы простить ее, неразумную…
Обо всем этом Нина вспоминала сейчас, несясь по бывшей Мещанской к подземному переходу, то и дело поглядывая на часы. Она опаздывала. Она всегда опаздывала. Сто восемьдесят тысяч… Где она их возьмет? Отдать в ломбард кольцо с фионитом? Черт, она же его месяц назад заложила… Теперь выкупать пора, между прочим. А денег нет. Плакало колечко, мужний подарок к пятилетию свадьбы…
Муж у Нины был хроническим безработным. Безработным по убеждению. Когда-то, так же, как и Нина, он преподавал научный коммунизм в радиотехническом. Там они и познакомились. И для нее, и для него — работа, лекции, вся эта большевистская галиматья, коей они забивали головы несчастным студиозам, была неизбежным отбыванием трудовой повинности. Неприятно. Противно. С души воротит. Но попривыкнешь — и можно терпеть. Отбарабанишь свои три «пары» — и слава Богу.
Зато была отдушина — развеселая компания молодых институтских «препов», шумные еженедельные застолья, для них всегда находился повод. Пили мало, зато много пели, трепались, спорили до одури…
Костя был душой компании — тамада всегдашний, эрудит, умница. Костя мог и из Визбора, хрипловатым «каэспешным» баском, и цитату из Бердяева, к месту, кстати, и анекдотец, в меру соленый, всегда смешной… Нина сидела рядом с ним, помалкивала, подкладывала ему винегретик на тарелку… Ловила восхищенные женские взгляды, устремленные на ее благоверного. Гордилась им. Никогда ни к кому не ревновала. Он, впрочем, и повода не давал.
Но грянула эта злосчастная перестройка-пересменка-перетряска. Научный коммунизм объявили ненаучным. Кто бы спорил? Дальше — больше. Кафедру прикрыли. Полетели головы… Нина ушла сама, не дожидаясь, когда попрут.
Выбрала работенку пусть попроще, зато понадежней. Научный коммунизм могут объявить ненаучным. Грязные тарелки чистыми — никогда. Грязные тарелки — они при любой исторической формации грязные. Чтобы они стали чистыми, их нужно вымыть и сполоснуть хорошенько. И получить свои деньги. Беспроигрышный вариант… Нина надела клеенчатый фартук. Подыскала себе еще пару приработков, поскольку Костя на трудовую вахту заступать не спешил.
Получив в институте от ворот поворот, Костя пришел домой за полночь в изрядном подпитии. Рухнул поперек супружеского ложа… Да так и пролежал на нем неделю лицом к стене.
Когда он наконец поднялся с постели, сбрил щетину, облачился в свою парадную «тройку» и вышел на кухню к жене, Нина его не узнала.
Другой человек. Вместо прежнего блеска в глазах — тусклый, пустой взгляд. Вместо веселой скороговорки — односложные фразы.
— Ищи мне работу, — сказал Костя угрюмо. — Подсуетись.
Нина подсуетилась. Устроила экс-доцента гардеробщиком в свой ресторанчик. В первый же вечер Костя сцепился с подвыпившим посетителем, по простоте душевной «отстегнувшем» Косте десять тысяч «на чай». «Забери свою мелочь, козел! — орал Костя, молотя кулаком по стойке гардеробной. — Я тебе не поц, не шестерка! Я доцент, у меня научная степень, ты понял, гнида?!» Скандал замяли стараниями плачущей Нины.
Еще через день Костя подрался с «новым русским», поскольку Косте почудилось, что «новый» как-то очень нехорошо на него взглянул. Уничижительно. «Уни… Ужини… Чижи… Как? — переспрашивал „новый русский“ с хмельным интересом. Он был настроен миролюбиво. Обмывал в баре удачную сделку. — Учини… Переведи, слушай!» «Щас», — кивнул Костя и двинул «новому» промеж глаз. Через полчаса Костя был с позором изгнан из заведения.
Он провалялся на полатях еще неделю. Сполз с них наконец.
— Искать работу? — спросила Нина с надеждой.
— Ищи.
Нина побегала по округе, навела справки у местных коробейников и пристроила мужа в кооперативный ларек возле дома. К концу первой трудовой недели выяснилось, что Костя обсчитал самого себя на полтора миллиона. Кроме того, он заявил жене, что не в состоянии каждый день безвылазно сидеть у ларечного оконца. У него вырабатывается психология каторжника.
— Ах, каторжника? — крикнула Нина в сердцах, вытряхивая из шкатулки все свои немудрящие цацки, колечки-сережки-камушки. — Каторжником ты будешь, это я тебе обещаю! У тебя недостачи — полтора миллиона! Чем платить будем?! Где я деньги такие возьму?
Она влезла в долги. «Отмазала» своего горе-коммерсанта. Костя снова залег на тахту и обложился томиками Бердяева. Прошла неделя… Нет, Костя больше не выказывал желания приступать к трудовой деятельности. Дважды попробовал — не вышло. Стоит ли еще пытаться?
Костя лежал себе на тахте, шелестел страницами. Нина молчала. Она теперь не только гремела тарелками в посудомоечной — она еще мыла лестницы в подъездах. Спина с непривычки ныла нещадно. Кожа на руках загрубела, ногти ломались постоянно, болели суставы… «Ничего, — говорила Нина. — Зарядка. Похудею». «Куда тебе худеть-то? — вздыхала мать. — Кожа да кости! Разведись! Пусть катится ко всем чертям… Нахлебник!»
Костя ушел сам. Его уход совпал с октябрьским путчем. Как только Гайдар, появившись на экране их старенького «Рубина», призвал всех на защиту демократии, Костя сполз с тахты, захлопнул томик Флоренского и принялся лихорадочно одеваться.
— Ты куда? — спросила Нина, полуживая от усталости, только что вымывшая-выскоблившая свои четыре подъезда.
— К мэрии, — буркнул ее благоверный, зачем-то натягивая охотничьи сапоги-бахилы. — Ты же слышала, Егор сказал: «Встанем живым кольцом!»
— Че ты сапоги-то напялил? — ехидно поинтересовалась теща. — По грибы, по ягоды, что ль?
— Возможно, нам придется отступать, — сухо пояснил зять, нервно запихивая в рюкзак термос, складной нож, теплые кальсоны. — Уйдем в леса. В ополчение. Может, я вообще не вернусь, — добавил он дрогнувшим голосом.
Вскинул рюкзак на плечо, на цыпочках прошел в детскую, чмокнул спящего сына в мягкую щеку… Нина и мать ошеломленно глядели на Костю. Костя обставил сцену прощания по всем правилам революционного эпоса: герой склоняется над колыбелью сына… Он уходит в ночь — явки провалены, всюду облавы, там и сям рыщут шпики, охранка не дремлет… Демократия в опасности. Герой идет на баррикады, лик его одухотворен и бледен, глаза сияют, взор ужасен. Он весь, как Божия гроза.
— Вот смотри, Нин, — вздохнула многомудрая Нинина мать, как только за зятем захлопнулась дверь. — Вот тебе советский мужик во всей красе. То, что у него семья с копейки на копейку перебивается и жена на четырех работах пашет, — это ему до фонаря. Это его не колышет. Как только у него демократия в опасности, тут он сразу: кальсоны в котомку и — грудью на амбразуру! Вперед!
Все три эпохальных дня Костя пропадал невесть где, изредка позванивая домой. «Слышишь, как грохочет?! — ликующе орал он в трубку. — Я от „Баррикадной“ звоню! Давим их, как клопов!.. Долавливаем!»
Наконец явился, обросший трехдневной щетиной, говорящий без умолку, радостно-возбужденный. Умял две тарелки борща, вскочил:
— Нина, я на митинг! Сейчас митинг в Останкине… Потом у мэрии… Победа, Нинка! Виктория! Теперь все будет по-другому!
— Ты уверен? — спросила Нина устало и насмешливо. — Ой ли… Революция пожирает своих детей. Помнишь? Уж сколько их было, этих викторий, — всегда одним и тем же кончается. И эта вас сожрет и не подавится.
Костя возмущенно взглянул на жену, но смолчал. Ушел. Вернулся ночью, наспех собрал чемоданчик. Объявил Нине, что уходит навсегда. Там, на баррикадах, он встретил женщину, которая его понимает, которая разделяет его убеждения.
— Надо же! — удивилась Нина. — И кто она такая?
— Она фармацевт. Мы с ней были в Останкине. Под пулями. Мне было страшно, ей — нет. Я подаю на развод. На площадь не претендую, не бойся, буду жить у нее на Речном.
Нина представила себе фармацевтшу с Речного — получалось нечто вроде Марсельезы с известной гравюры: дородная дама с оголенным бюстом воинственно размахивает стягом…
Она отпустила Костю безропотно, ни ревности, ни горечи, ни облегчения не испытав… Оказалось, все чувства в ней давно уже притупились. Все. Кроме чувства усталости. «Пусть катится, — сказала мать. — Мужик с воза — бабе легче».
Развелись. Через месяц после развода Костя вернулся домой.
Нина собиралась «в ночное», на бессонную вахту в свой ресторан. Сунула газовый баллончик в карман плаща, открыла дверь…
— Дождь, — сказал Костя, дотронувшись до мокрых волос. — Ну, ничего, уже обсох почти, давно тут стою. Боюсь позвонить.
Нина молча кивнула ему на открытую дверь. Бывший муж вошел, бочком-бочком, пряча глаза. Мокрый, продрогший, в курточке своей задрипанной.
— Ты надолго? — спросила Нина.
Костя пошмыгал простуженным носом, помолчал. Потом его словно прорвало, бедолагу: покаянные речи, жалобы и мольбы… Марсельеза с Речного оказалась существом примитивным и прагматическим. Она желала, оказывается, чтобы Костя работал и приносил деньги в дом. Как только революционный октябрьский уик-энд завершился, страсти улеглись и наступили мирные трудовые будни, аптекарша выдернула томик Соловьева из Костиных рук и едва ли не силком («Ты представляешь, Ниночка? Взашей гнала!») принудила молодожена самого зарабатывать на хлеб насущный.
— Как я ее понимаю, — заметила Нина. — И куда она тебя определила?
Выяснилось, что Марсельеза устроила Костю грузчиком в овощной магазин.
— Сколько продержался? — спросила Нина с неподдельным интересом. — День? Два?
— Три, — буркнул Костя. — Они меня спаивали. Я, Нина, не могу бормотуху пить. У меня язва, ты знаешь. Я вернулся. Прости меня. Давай снова зарегистрируемся.
…Пешеходный переход… Черный «опель» проскочил на «зеленый». Нина погрозила кулаком ему вслед. Мчат на зеленый свет, новые хозяева новой жизни. Напролом! Нет для них ни правил, ни законов. Они их сами для себя устанавливают. Все для них — «опели», супермаркеты, набитые шикарным шмотьем и отменной жратвой, рестораны, отели-мотели… И этот город, и этот проспект, по которому они летят на своих иномарках беспрепятственно, на «желтый», на «зеленый», не все ли равно… Все для них — и эта московская осень, и это сентябрьское солнце.
Стоп. Остановись, подруга. Вот эта злоба пролетарская, темная, тяжелая, мутная — разве тебе это свойственно? Нина замедлила шаг. Она уже подходила к подземному переходу. Не хватало еще озлобиться на весь свет. Избави Боже! Вспомни глаза маменькиных соратников, большевиков-подпольщиков, явившихся на очередную кухонную сходку!.. Кстати, надо матери сказать: пусть завязывает с этими домашними маевками. Хватит! Вспомни глаза этих Перовских на пенсии, этих Кибальчичей в отставке — загнанные, горящие лихорадочным блеском, полубезумные… Вспомни, содрогнись и устыдись, погаси в себе вспышку завистливой злости. Все хорошо, Нина. У тебя все в порядке. В лучшем виде. Вот так-то.
Нина спустилась в подземный переход. Зинаида, напарница, стоящая возле газетного лотка, уже грозила Нине кулаком, тыча пальцем на циферблат наручных часов. Нина подбежала к ней, отдуваясь.
— Убью! — изрекла Зинаида. — Опоздала на сорок минут. Где тебя черти носят? Гони долг, я тут боди себе присмотрела.
Батюшки! Нина прижала ладони к щекам. Она ведь и Зинаиде должна, тридцатник. Совсем забыла. Придется отдавать.
— Зачем тебе боди? — Нина открыла кошелек и выгребла оттуда все, что там было. — Зачем тебе боди, зима на носу… Держи. Ровно тридцать.
В кошельке осталось две мятых тысчонки. На метро хватит. А дальше будем думать. Будем соображать, у кого перехватить до зарплаты. Позвонить, что ли, Носовой? Она богатая, челночит себе на славу. Черт, телефон отключили, забыла…
Ладно. Я подумаю об этом завтра. Завтра, как говаривала Вивьен-Скарлетт, кокетливо щуря рысьи глазки. Вам бы, леди, мои проблемы.
Ничего. Я их решу. Я с ними справлюсь. Не впервой.
Дима сидел у себя в офисе, в своем кабинете, за бескрайним столом.
Два эстонца развалились в креслах напротив. Устроились удобно, покуривали «Мальборо», стряхивая пепел мимо пепельниц, на ковер. Наглели с каждой минутой, надувались от сознания собственной значительности.
Дима смотрел на них, слушал молча. Эстонцы производили у себя, в своем Богом забытом Тарту, отменного качества гобеленовое полотно. Дивных расцветок, стильных, «под ретро». Дима, осваивающий концепцию новой мебельной серии (эдакий мебельный «антиквариат») искал для своей пробной партии ретро-гарнитуров именно такую ткань для обивки. Вездесущий компаньон Лева, обрыскав пол восточной Европы, наткнулся на эстонцев почти случайно. О чем еще мечтать? Товар — под боком, цены — копеечные, качество — супер.
Не тут-то было. Прибалты, с их крестьянским чухонским хитрованством быстро сообразившие, какие они для Димы подарки, тут же принялись набивать цену и требовать к себе иного отношения. Самое забавное, что они привезли с собой переводчика. Они, знающие русский едва ли не лучше, чем Дима (Лева, устраивая их в «Балчуг», сам слышал: трепались с администраторшей на отменном русском, практически без акцента), теперь лопотали с ним на эстонском. Бросят три фразы — и курят, усеивая ворс ковра пеплом. Переводчик — мордастый парень, пивом тянет за версту — переводит с ленцой, спотыкаясь на каждом слове.
Дима слушал, молчал, зверел.
— Так, — сказал он наконец, поднимаясь из-за стола. — Тебя как зовут? Тынис? Тынис, давай переведи господам мануфактурщикам. Торговаться я с ними не буду. Или они согласны на мои условия — или пусть катятся на хрен.
У господ мануфактурщиков вытянулись лица. Ясное дело, осилили фразу без перевода. Лева закашлялся, мучительно подыскивая слова, которые могли бы снять напряжение.
Дверь в кабинет распахнулась. Лара ворвалась в Димины угодья, словно смерч. Доблестная Димина секретарша почти висела у Лары на локте, пытаясь остановить нежданную визитершу, вернуть ее обратно в «предбанник».
Эстонцы оживились, заерзали в креслах, забыли про свои сигареты и обиды, обменялись парой коротких оценивающих фразочек.
— Давай, переводи, — велел Дима переводчику, не спуская с Лары недобрых глаз.
— Это не очень переводится. Они про даму, — пояснил Тынис с ухмылкой.
Что и говорить — Лара была хороша. И следа не осталось от угловатой пацанистой уличной певички, встреченной Димой когда-то у арбатского перекрестка. Лара была шикарно «прикинута», классно подстрижена. Прическа от Зверева, макияж от Новикова, гавайский загар. Подмосковный апломб.
Что да, то да. Лара была классической девочкой из Люберец. Такая особая генерация. Особая, аналога нет. Они рождаются в маленьких городках, эти небесные создания. В провинциальных грязноватых небогатых городках. А Москва — желанная, вожделенная, щедрая, шумная — совсем рядом. В получасе езды… Рядом! Только протяни руку… Протяни руку да вцепись покрепче в запястье какого-нибудь москвича. Желательно — побогаче. Помоложе. Поуспешней. Понеженатей. Впрочем, будет женат — разведем. Будет немолод — потерпим. Собой нехорош — переможемся. Зато — Москва! Козырный туз червовый…
Вот она и вцепилась в него, в Диму, два года назад. Удача сказочная, везение редкостное. Дима был и молод, и богат, и собой недурен. «Слишком даже хорош, Ларка! — говорила ей люберецкая тетка, помогая Ларе укладывать ее нехитрые пожитки в сумку из старой плащевки. — Слишком хорош! Как бы не отобрали… Охотниц будет много».
Охотниц было немало. Лара разогнала всех. Люберецкая закалка, подмосковная хватка — всех этих московских курв расшвыряла! И главный бой выиграла — развела с женой.
«Все у нас получится!» — повторяла про себя, посмеиваясь. Ночью, прижавшись к нему, спящему. Днем, обнимая его на заднем сиденье его роскошного авто. «Все у нас получится! Все получится…» Чей-то дурацкий предвыборный лозунг, Лара и не помнила — чей. Все получится!
Все и получилось. Почти все. Она не учла главного. Дима влюбился в ту смешную хипповую девчонку-оторву, поющую возле арбатского перекрестка. Дима влюбился в рыжую Золушку. Когда же Золушка превратилась в Мачеху, сварливо орущую на перепуганных продавщиц в модном бутике, Дима оторопел, растерялся, погрустнел, поскучнел. Потом сказал Ларе жестко:
— Что-то ты, солнце мое, слишком быстро из Золушки в Мачеху превратилась. Не рановато ли? А?
Лара закатила скандал. Дима молча оделся, бросил ключи от квартиры (купленной им для нее совсем недавно) на столик в прихожей и ушел.
Она его вернула. Но с той поры, с того памятного разговора, все у них разладилось, все пошло прахом. Ссоры, склоки, лихорадочные ночные примирения, и новые ссоры, и новые слезы…
Она стала изменять ему — демонстративно, в открытую. «Пусть поревнует!» — говорили Ларе ее новые московские подруги — случайные приятельницы, завидующие ей, дуре, отчаянно. Ларе бы их не слушать — гнать. Лара слушала. Поступала, как велено. Пускала в постель кого ни попадя, чужих мужиков. Терпела их постылые ласки, превозмогая отвращение. Вроде как у дантиста без обезболивания. Мстила Диме. Глупая, нелепая люберецкая охотница… Загнала саму себя в капкан.
Теперь она стояла посреди Диминого кабинета, глядя на него с дурацким детским вызовом. Решила идти ва-банк. Авось повезет!
— Дима, — сказала она наконец торжественно. — Мне деньги нужны, я замуж выхожу, Дима.
— Замуж? — переспросил Дима, покосившись на притихших эстонцев. Его унижали в присутствии чужих. Она унижала его не в первый раз. До поры до времени он терпел и прощал. Хватит. Баста!
— Замуж? — повторил он. — Поздравляю. За кого?
— За князя Трубецкого! — отчеканила Лара победно. — Настоящий князь, между прочим. У него карта древа над столом висит — закачаешься!
Князь был ею не выдуман, существовал в действительности — невзрачный такой господинчик лет сорока. Пристал к ней на какой-то тусовке. Целовал ручки, расшаркивался, как и подобает галантному отпрыску княжеского рода. Обещал произвести Лару в графини. «Зачем же в графини? — спросила Лара насмешливо, брезгливо отдернув руку от его губ. — Тогда уж — в княгини. Чем я не Трубецкая?»
Замуж за него она не собиралась, естественно. На черта ей этот князь, преп по технике речи, семьсот тысяч оклада?! Князь Ларе не нравился. Лара любила своего плебея-мебельщика. Дима к венцу ее вести передумал, поостыл, давал задний ход. Лара решила его спровоцировать, подстегнуть.
— За Трубецкого, — повторила она с вызовом. — Дай нам денег, Дим. Он должен что-то оставить чилдренам. Он их настрогал штук шесть. Ждал, когда наследник родится. Продолжатель рода. А сам все девок лудил. Дамский мастер. Дай денег, Дим. Считай, что это отступные.
Дима кивнул, наливаясь тяжелой вязкой злобой. Потом подошел к Ларе, сгреб ее в охапку и выволок из кабинета. Лара отчаянно завизжала и, пытаясь вырваться, замолотила его кулаками по плечам.
Дима протащил ее вниз по лестнице, не произнеся ни слова, тяжело дыша и багровея от ярости.
— Пусти! — кричала Лара, отбиваясь. — Пусти! Ты что, убить меня хочешь?! Ошалел совсем?
Дима вытащил ее на улицу, подволок к своей машине. Шофер выскочил из авто, растерянно глядя на хозяина и его визжащую подругу.
— Отвези ее домой, — прохрипел Дима, наконец выпустив Лару. — К ней домой, — уточнил зло. — Не ко мне — к ней!
— Да вон ее машина стоит, — пробормотал шофер, косясь на Ларину машину (Димин подарок, Дима умел быть щедрым, что да, то да). — Вон ее тачка! Она на своей приехала, я видел.
— Дима! — Лара размазывала слезы по лицу. Она уже поняла, что проиграла. — Дима, я пошутила! Я ни за кого не выхожу, не собираюсь! Это я так, шутка дурацкая…
— Отвези ее, — повторил Дима, глядя на шофера. Лару он не слышал, Лары больше не существовало. — Давай, в темпе!
Лара притихла, вытерла слезы, оттолкнула руку шофера. Подошла к своей машине, открыла ее, села за руль и умчалась.
Дима присел на каменный выступ и привалился спиной к стене. Сидел, глядя перед собой угрюмо и тупо. Шофер топтался на месте, не решаясь подойти к хозяину, не зная, чем ему помочь.
Лева выскочил из дверей офиса, огляделся, увидел Диму, присел рядом и протянул ему сигареты. Помолчали. Дима закурил, жадно затянувшись.
— Я, значит, грязный торгаш, — пробормотал он после долгой паузы. — Я — торгаш, а ей белую кость подавай… Кронпринцев… Она у нас, блин, Трубецкая теперь! Лев, найди мне какую-нибудь разведенку из Рюриков, — попросил он с печальным сарказмом. — Женюсь и буду Рюрик. Найдешь?
Лева хмыкнул. Дима потянулся за новой сигаретой.
— Хватит, — сказал Лева и сунул пачку в карман. — Одну выкурил — хватит. Из Рюриков тебе найти? Что ж, поищем. Не такая уж плохая идейка, мой дорогой.
Позвонили в дверь. Осторожный короткий звонок.
— Одиннадцать вечера… — Нина недоуменно покосилась на мать. — Кто это, как думаешь?
— Не открывай, — сказала мать, продолжая массировать худенькую Нинину спину, почти по-девчоночьи узкую. — Не вздумай даже. Шпана какая-нибудь…
Опять раздался звонок. На этот раз — долгий, настойчивый. Нина решительно поднялась с табурета.
— Не открывай, — крикнула мать.
— Ну что ты хочешь, чтобы Вовка проснулся? И Костя?
Она вышла в прихожую, подошла к двери.
— Кто?
Молчание. Потом низкий женский голос откликнулся вкрадчиво, льстиво:
— Вы меня не знаете… Нина Николаевна… Если это вы… я сейчас вам все…
Нина открыла дверь, не дослушав.
Полная брюнетка лет пятидесяти стояла перед ней, улыбалась Нине умильно, сложив пухлые руки на животе эдак по-поповски. Волосы у брюнетки были весьма интенсивно начесаны по моде шестидесятых годов — до размеров огромного, почти идеальной геометрической формы шара.
— Здрасте, — сказала незнакомка. — Как у вас лестница-то сверкает… — И она улыбнулась Нине. — Каждая ступенечка блестит. Не иначе как вы ее вымыли только что.
— Допустим, — кивнула Нина. — Вы к кому?
— Значит, все еще моете, — вздохнула незнакомка. — Костя мне рассказывал.
— Костя? — переспросила Нина удивленно. — А вы кто, собственно?
— Я Вика. — Незнакомка подняла руки к вискам, поправляя прическу — шар не дрогнул, не шелохнулся. — Я Вика, та самая… Ваш муж уходил ко мне… Три года назад.
Марсельеза! Фармацевтша-воительница. Нина рассматривала ее с насмешливым интересом.
— Он спит, — прошипела мать, выглядывая из-за Нининого плеча. — Костя спит. И вообще, что вам здесь нужно?
— Мама, иди к себе, — велела Нина и посторонилась, впустив Марсельезу в прихожую.
— Нина, кого ты впускаешь? — зашептала мать негодующе. — Зачем?
— Мама, иди к себе! — Нина повысила голос.
— Я — в кухню, — прощебетала Марсельеза и шмыгнула в кухню, непрестанно оправляя, взбивая кончиками пальцев свою шарообразную прическу, покрытую прочным панцирем из лака. — Я к вам по делу. — Она села к столу, снова сложив руки на животе.
Нина прислонилась к стене, глядя на Марсельезу. Фарс… Костю, что ли, разбудить?
— Именно к вам, — словно прочитав ее мысли, уточнила Марсельеза с многозначительной улыбкой. — Не к Косте. В этом доме все решаете вы, как я понимаю. — Марсельеза сделала краткую паузу и выпалила, решившись: — Нина, я хочу получить компенсацию.
— Что?! — спросила Нина изумленно. — Что вы хотите получить?
— Компенсацию, — повторила Марсельеза веско, с мрачной торжественностью. Она уже не улыбалась. — Компенсацию за утраченное здоровье.
— А мы-то тут при чем? — Мать заглянула в кухню и ненавидяще посмотрела на Марсельезу. — Костя — при чем?! Он бил, что ли, вас?
— Мама, ты еще и подслушиваешь? — Нина попыталась выставить мать из кухни.
— Что-о вы, — вздохнула Марсельеза. — Костя… Да он мухи не обидит! Это я его пару раз приложила… Когда пьяный пришел. У меня рука тяжелая.
— Гони ее, — прошипела мать, не давая Нине вытолкнуть себя из кухни. — Что ты ее за стол-то посадила?
— У меня астма, — сказала Марсельеза, делая вид, что не слышит выпадов в свой адрес. — Я инвалид второй группы.
— А мы-то здесь при чем?! — завопила мать. — Костя здесь при чем?
— Он привел в дом кота, — пояснила Марсельеза. — Он нашел его там, у Белого дома… Мы его даже назвали Руцким. Вылитый Руцкой, усики — щеточкой…
Нина и мать ошеломленно взирали на Марсельезу.
— И кот стал у нас жить, — продолжала Марсельеза задумчиво, медленно, с какой-то странной полуулыбкой. — А потом Костя вернулся к вам, а Руцкой остался у меня. Я его очень любила…
— Кого? — спросила Нина. — Костю? Или кота?
— Обоих, — прошептала Марсельеза.
— Нина, она сумасшедшая, — заметила мать убежденно.
— Но я стала кашлять. — Марсельеза вновь проигнорировала оскорбление. — И задыхаться. У меня началась астма на нервной почве. Опять же — кошачья шерсть…
— Отдали бы кота. — Мать смотрела на Марсельезу почти с опаской. — Раз такое дело… Нас-то чего шантажировать?!
Нина изловчилась и наконец вытолкнула мать за порог кухни, захлопнула дверь, придерживая ее рукой на тот случай, если мать предпримет попытку штурма.
— Я сейчас ложусь в клинику. — Марсельеза взглянула на Нину в упор. — У меня совсем нет денег на лечение. Помогите, умоляю вас! Это так дорого теперь, вы же знаете… Ведь если бы не Костя… И не кот… Я была бы здорова.
Нина смотрела на нее молча. Марсельеза улыбалась ей искательно и жалко. Потом, вспомнив, наверное, о своем диагнозе и инвалидности, она надсадно и хрипло закашлялась. В сущности, она мало чем отличалась от побирушек из электричек и поездов метро: тот же заунывно-протяжный голос, сиротская печаль во взоре…
Нине стало нестерпимо стыдно. Не за себя — за эту бедолагу. И жаль ее до слез — нелепую, полубезумную старую тетку. И себя тоже жаль почему-то.
— Я совсем одна, — призналась Марсельеза. Глаза ее наполнились слезами. — Совсем-совсем одна. Кот умер. Детей у меня нет…
— Вы чаю хотите? — спросила Нина.
Марсельеза покачала головой, борясь со слезами.
— Вам еще повезло. — Она достала из сумочки, такой же допотопной и старомодной, как и она сама, мятый носовой платок и трубно высморкалась. — Повезло. У вас — дети, мама. Муж… Хотя какой он муж, уж я-то знаю… Помню. Но все же… Вам есть о ком заботиться. Это такое счастье! А я совсем одна. Мне даже поговорить не с кем. Я пойду. Простите.
Она поднялась из-за стола, снова проверив сохранность своей зацементированной лаком прически.
— Подождите, — произнесла Нина растерянно, не зная, чем ей помочь. — Куда вы? Вы же просили… Вам ведь…
— А! — Марсельеза махнула рукой, сунула платок в карман и снова поправила купол над головой. — Это я так… Чтобы повод был познакомиться.
Марсельеза открыла дверь — мать стояла в прихожей, сунув руки в карманы халатика, испепеляя незваную гостью инквизиторским взором.
— Мама, что же ты подслушиваешь? — прошептала Нина укоризненно. — Стыдно, мама… Подождите! — Она оглянулась на гостью. — Я сейчас… Денег у нас совсем нет, но… — Задумавшись на миг, Нина сняла с пальца колечко. — Это не обручальное, — пояснила она поспешно, протягивая кольцо Марсельезе. — Это я сама себе купила когда-то… Я его в ломбард не сдаю, жалею… Ну, это неважно. Оно с бирюзой, я бирюзу люблю… любила. Возьмите.
— Дура ты, дура, — вздохнула мать. — Святая простота! Поверила аферистке…
— Спасибо. — Марсельеза вытерла слезы. Покачала головой. — Я не могу принять, спасибо.
— Она и астму-то выдумала, — не унималась мать.
— Астму я не выдумала. — Марсельеза открыла дверь на лестничную площадку. — Каждую ночь задыхаюсь, ингаляторов не напасешься. Спасибо вам. — Она взглянула на Нину. — Вы добрая. Не сердитесь на меня… за Костю.
— Когда это было! — устало откликнулась Нина.
— Все равно вы счастливая, — сказала Марсельеза. — Хоть и лестницы моете. Вам есть для кого жить. Счастливая!
— Может, и вам еще повезет, — ответила Нина.
— Мне — вряд ли. — И Марсельеза улыбнулась ей сквозь слезы. — А вот вам повезет. Я немножко колдунья. Меня в нашей аптеке на Фестивальной все бабы ведьмой звали. Вам повезет. Помяните мое слово!
Теплый сентябрьский вечер. Аккуратная лужайка перед двухэтажным коттеджем с высокой мансардой. Мерное урчание газонокосилки — Димин садовник стрижет газон. Совершеннейшая идиллия. Дом в Серебряном бору. Сосед справа — поп-звезда. Сосед слева — политик из самых-самых… О чем еще мечтать? Чего ж, черт подери, так тошно?!
Дима прохаживался вдоль центральной аллейки, меряя ее шагами. Тоска подкатывала к горлу, тупая, неотвязная мутная тоска. Выпить, что ли?
Странное дело — не хотелось. Да и не поможет. Махнуть в ночной клуб? Сидеть там, глотать виски, пялиться на стриптизерш? Ему всегда их жалко. Ему кажется, что им, горемычным, зябко нагишом-то. Никогда они его не возбуждали, бедные трудяги, рабочие лошадки с вселенской тоской в густо подмазанных очах. Может, он увечный какой? Нет, не возбуждают, и все тут.
Дима остановился посреди аллейки, оглядел свои владения. Уже стемнело, горничная зажгла свет в комнатах первого этажа. Горничную еще Лара подбирала. Забраковала пятерых хорошеньких, выбрала самую некрасивую. Под «полтинник». «Вот так вот, — сказала. — Будет эта. Чтобы глаза не пялил. И за бока не хватал».
Лара, Лара… Как же все повернулось! Тебя здесь больше нет, а дурнушка-домоправительница осталась. Стоит на веранде, опускает в гжельскую напольную вазу свежесрезанные гладиолусы — Ларины любимые.
Запищал мобильный. Голос у Левы был торжественный, он говорил неспешно, с расстановкой:
— Дим! Здесь Боб, наш новый босс по рекламе. Общнетесь?
— Давай, — вздохнул Дима.
— Я подготовил рекламный пакетец, — забасил Боб. — Эскизы торговой марки. Я что хочу сказать… Вот эта наша партия новая — гарнитурчики «под ретро». Здесь особый товарный знак надобен, Дмитрий Андреич. Что-нибудь вроде фамильного клейма… Пупков, конечно, не Гамбс…
— Дима, послушай, — затараторил Лева, включившись в беседу. — Тут вот какая идейка… Помнишь, ты вчера насчет аристократки острил? Я на досуге пораскинул мозгой. Мебеля у нас стильные, «под ретро». А чьей фирмы? Пупков энд компани? Не звучит!
Пупков — это была Димина фамилия. Пупков, сын Пупкова. Откуда они, Пупковы, пошли, что там в истоках фамильных, в происхождении рода — никто толком не знал. «Ну, может, Димка, пращуру нашему кличку такую дали… Может, было за что, — сказал ему как-то отец, рассмеявшись. — Что ж нам теперь, фамилию менять? Да ни в жизнь! Это ведь как на нее посмотреть, на фамилию-то… Кому — Пупок, а кому — пуп земли. Не в том смысле, что зарвался, забронзовел… В том смысле, что — соль земли. Пуповина».
— Опять же — фарфоришко строгаем, — продолжал между тем Лева. — Выпуск сервизов налаживаем. А что на донышке? «Пупков» в вензелях?
— Ну, и что ты предлагаешь? К чему ты клонишь-то, я никак не врублюсь? — Дима зябко поежился. Солнце село, разом похолодало. Он двинулся к дому, держа трубку возле уха.
— Слушай, — Лева выдержал паузу. — Находим какую-нибудь старую деву из Дашковых, победнее. Чтоб ей штука баксов небом в алмазах показалась. Берешь ее фамилию, через год разбежались тихо-мирно, полюбовно, и ты — Дашков. Сервиз от Дашкова! Мебель от Дашкова! Звучит! Классная реклама. Спрос будет ломовой.
— Иди ты к черту! — отрубил Дима.
Прервав диалог с хитроумным компаньоном, Дима вошел в дом. Побродил по комнатам, потрепал по морде одного из двух своих красавцев догов. Чарли смотрел на хозяина печально и преданно.
Собаки появились в доме три года назад. Никита, Димин сын, потребовал себе в подарок на свое пятилетие. Дима приволок ему пять гигантских плюшевых собаченций. «Живого! — завопил Никита, оттолкнув в сторону охранника Владика, едва удерживающего в растопыренных дланях весь этот собачий выводок. — Я просил живого!!!» Никита рос капризным, балованным. Эдакий наследник Тутти. Дима прощал ему все. Все спускал, все позволял, ни в чем не отказывал. Жена ворчала, взрывалась изредка: «Ну кем вырастет? Дима, мальчик должен знать слово „нет“!» «Не должен, — возражал Дима упрямо и твердо. — Мой сын не должен знать слово „нет“. Тогда ему никто потом „нет“ не скажет. Не посмеет сказать».
Купили догов. Никита был счастлив. И Дима был счастлив, и жена… Это было три года назад. Всего три года назад. Детский смех, сыновняя взлохмаченная макушка, о которую Дима любил тереться щекой, русая, как у отца, как у деда. Никита вообще вышел мастью, породой, повадкой, упрямым норовом — в Диму. В Пупковых. Только глаза — как у жены. Темные, чуть раскосые.
Теперь он уже не Пупков. Селиверстов. Никита Селиверстов. Жена настояла на том, чтобы Мальчик взял фамилию отчима. Это был страшный удар для Димы, чудовищный. Дима долго не мог оправиться. Но и воспрепятствовать не смог.
«Ничего, — сказала жена, бывшая жена. — Ты себе еще родишь наследника. Твоя певичка тебе родит. А Никита будет Селиверстов. Так я хочу. И мой муж так хочет».
Тоска… Дима стоял у мансардного окна. Вечер, осень, где-то жгут костер… У поп-звезды опять тусовка, народное гулянье в палисаднике. Собрался весь фанерноголосый бомонд. Хохот, визг, шашлыками пахнет… Пахнет шашлыками, пахнет дымом, сырой опавшей листвой, сосновой корой, пропитанной сентябрьскими дождями… Тоска. Какая тоска! Что же делать? Что с ним происходит? Понятно — что. Он всех потерял. Все потерял. Сам виноват. Сам виноват во всем. Только сам.
Что он молол там, затейник Лева, про каких-то графинь-княгинь? Ну да. Титул. Товарное клеймо. Остроумный рекламный ход. Забавный, неожиданный, ничего не скажешь. Только на дьявола ему, Диме, ввязываться в эту сомнительную авантюру?
А что? Приключение. Хоть какое-то спасение от неотвязной хандры. Никита теперь — Селиверстов, а он, Дима, будет Дашков. К примеру… Волконский-Болконский. Ваше сиятельство. Ваше сиятельство, не соблаговолите ли вы отведать… Позвольте представить вам… Фрак, цилиндр, монокль… Чего еще там… Труакатр. Дима рассмеялся. Чушь собачья!
Труакатр… Же не манж па сис жур. Попробовать, что ли? Дима достал мобильный. Чушь, конечно, дурь, блажь, но все-таки приключение. Авантюра! Авантюры он обожал. Неизбывное, невытравляемое с возрастом мальчишество еще жило в нем, тридцатитрехлетнем солидном мужике. Дима был азартный, рисковый. На том и стоял. На этом и дело свое выстроил, и преуспел в нем.
— Лева, — сказал он весело, дождавшись, пока Лева ему ответит. — Дрыхнешь там, что ли? На восьмой гудок подошел. Слушай, ты давай-ка смотайся в это, как его там… Дворянское собрание, да?.. Составь мне списочек невест с родословной. Только смотри, чтобы им не под девяносто было! Чтобы челюсть не выпадала. А то найдешь мне старушенцию с буклями, какую-нибудь Пиковую даму. «Три карты, три карты», — пропел он. — Нет, я — не Германн. Я — другой. Давай, действуй! Поезжай туда завтра же.
— Нин, глянь, опять твой идет!
Оксана, соседка Нины по торжищу в подземном переходе, толкнула Нину плечом, указывая на приближающегося Костю.
Костя подошел к газетному лотку, сказал Нине хмуро:
— Не могу. Я не могу больше.
— Фотографируются? — спросила Нина. — Спрос есть?
— Спрос-то есть, — пробурчал Костя. — Спрос есть. Сил нету. Нету у меня сил терпеть.
— Сядь. — Нина усадила мужа на свой складной стул, достала термос и наполнила горячим чаем пластмассовый стаканчик. — Пей, я сегодня шиповник заварила.
— Умаялся, бедный. — Оксана глядела на Костю сострадательно. — На, скушай грушку. Га-арна грушечка… На!
Оксана торговала фруктом-овощем. Хохлушка откуда-то из-под Житомира, классическая украинка: чернобривая, мордастенькая, глаза-вишни, румянец во всю щеку… Она работала по найму, как и все ее землячки-напарницы. У каждой был хозяин — грузин, или осетин, или азербайджанец. Хохлушки торговали кавказскими грушами-гранатами, ночуя где-то в тесных съемных комнатенках, вздыхая по ночам о своих чадах («Как там моя доця? Она у меня хворая…»), откладывая скудную денежку про запас («то ж — не гривна, то ж валюта!»), платя своим смуглолицым работодателям и делом, и телом…
Нина их жалела. Дружила с ними. Иногда пускала какую-нибудь, оставшуюся без крова, на бесплатный ночлег. Оксана у Нины ночевала частенько, пряталась от своего Арифа, поколачивающего ее по пьяному делу.
«Ревнует, — поясняла Оксана с гордостью, пока Нина ставила в кухне раскладушку. — Лютый! Важный, як гиря. У него в Баку — три жинки и в Нахичевани — две. Всех мордует. Меня — тоже».
Теперь Оксана угощала Костю грушей, вслушиваясь в Костин бессвязный монолог.
— Не могу, — жаловался Костя жене. — Стыдоба! Стою, глаза прячу. Сил моих нет! Ладно, пошел.
Он допил чай и вернул Нине стаканчик.
— Иди. — Нина умоляюще посмотрела на мужа. — Потерпи, Костенька. Ты уже сорок тыщ заработал. За три часа. Потерпи, мы хоть один долг вернем.
У Кости сегодня была премьера. Дебют в качестве фотографа-зазывалы. С той разницей, что у зазывалы сидит на плече мартышка в бархатном чепце или, скажем, за спиной высится фоном храм Василия Блаженного, а у Кости вместо храма и мартышки имелся в наличии потертый субъект преклонного возраста (яичко не простое, золотое) — знаменитый в прошлом сатирик-пародист. Сатирик жил в доме рядом с подземным переходом, был всеми давным-давно забыт, бедствовал, нуждался, попивал, ждал скорого конца. Был к нему готов. Горевал только, что и на гроб деньжат не хватит.
«Хошь заработать? — спросил его однажды какой-то ловчила. — У меня — „Полароид“, у тебя — твоя рожа». «Кто ее помнит!» — «Напрягутся — вспомнят. Щелкнутся на память. С великим в обнимку. За двадцатку. Десять мне, десять — тебе».
Ловчила был мужем Зинаиды, Нининой напарницы. Сегодня ловчила болел, отлеживался. Нине стоило немалых усилий, чтобы заставить Костю выйти из дома и прийти сюда, на подмену к Зинаидиному муженьку. Нина ликовала. Хоть что-нибудь, да заработает. Надо только выкрикнуть громко, зазывно: «Фото на память! Вы и король разговорного жанра! Сегодня — в последний раз!» — и щелкнуть потом «Полароидом». Все дела.
— Опять идет! — охнула Оксана. — Твой идет, Нина!
Костя снова вернулся. Подошел к жене, уныло выдавил:
— Он плачет.
— Кто? — Нина подняла на мужа усталые глаза.
— Кто… Разговорник наш. Спрятался за ларек с шаурмой и плачет. Его какой-то гость столицы обидел. Я, говорит, с тобой сфотографируюсь, только ты мою куртку накинь. А то у тебя такой обдергай — никто потом и не поверит, что ты тот самый… Нина, иди успокой его, ты умеешь. Я не могу, я сам разревусь.
— Стой здесь, — велела Нина.
Она выскочила из перехода в людской полдневный улей и ринулась к будочке, в которой готовили шаурму. Ступая по пустым бумажным тарелочкам, коими было усеяно все вокруг, она обогнула будку и увидела знаменитого сатирика. Он уже не плакал. Его морщинистое испитое лицо не выражало ничего, кроме абсолютного опустошения. Он стоял, полузакрыв глаза, смежив набрякшие красноватые веки, обхватив плечи руками. На нем был ветхий линялый пыльник — такие в кино пятидесятых годов носили инженеры-целинники и функционеры средней руки, — аккуратно подштопанный на локтях и у истрепанных обшлагов. На ногах — «прощай молодость» со сломанными «молниями».
— Николай Петрович, — негромко окликнула его Нина.
Старик вздрогнул и открыл глаза.
— Идите домой, вы устали. Вы сегодня хорошо поработали. Пожалуйста, идите, вам отдохнуть пора.
— Чем такой позор — лучше живым в гроб лечь, — глухо произнес старик.
— Никакого такого позора, — возразила Нина, подходя к нему и осторожно дотрагиваясь до костлявого плеча экс-звезды. — Люди бывают бестактными. Вы лучше меня это знаете. Простите их и забудьте.
— Меня Гаркави объявлял, — прошептал старик, снова прикрыв глаза. — Я еще Хенкина застал… Я имел бешеный успех — четыре концерта в день с аншлагами.
— Я знаю. — Нина поглаживала его по плечу, успокаивая.
— На одной афише с Утесовым, — шептал старик. Губы его дрожали и кривились. — С Мироновой-Менакером. Яхонтов на мне каждую программу обкатывал…
— Я знаю. Пойдемте отсюда. — Нина обняла его за плечи, пытаясь отвести от стены будки. — Пойдемте, я вас домой провожу.
— За что?! — выкрикнул старик надтреснутым фальцетом. Что это за страна такая, прости Господи?! Я пятьдесят лет на эстраде, а мне за газ платить нечем!
— Мне тоже нечем, — пробормотала Нина.
Заслышав крики, продавец шаурмы выглянул из будки и сделал Нине знак рукой: мол, уводи своего юродивого.
— Меня никто не помнит, — сказал старик обессиленно. — Они меня с Вициным путают. Кретины! Иваны непомнящие!
— Все вас помнят, — возразила Нина, лихорадочно соображая, как бы его успокоить, что бы такое приврать. — Я вас помню. Я на все ваши концерты ходила в юности. Месяц копила на билет.
— Правда? — просветлел сатирик.
Нина кивнула. Сроду она не ходила на его концерты, конечно. На эту разлюли-люля-по-шлягу. Она ходила в Политехнический на Окуджаву, стояла на галерке в «Современнике» и на «Таганке», в Пушкинском бродила до закрытия…
— Нет, вы меня не обманываете? — Старик не сводил с нее испытующего взгляда. — Ну, все равно спасибо. Хотите, я с вами бесплатно сфотографируюсь?
— Хочу, — кивнула Нина, чувствуя, как перехватывает дыхание. — Очень хочу.
— Деточка, что же нам делать? — спросил старик с обезоруживающей детской беспомощностью. — За что нам это все? Эта жизнь жуткая? Почему мы так страдаем? За какие такие грехи?
— Я не знаю, — вздохнула Нина. — Лучше об этом не думать. Может быть, все еще образуется.
— И мы услышим ангелов, да? — подхватил старик с горькой усмешкой. — И небо увидим в алмазах? Ну, дай нам Бог. Мне ждать недолго осталось, я эту зиму не переживу… Мне — ангелы. Вам — алмазы, идет?
Нина молча обняла его, и они стояли вот так, обнявшись, на крохотном пятачке земли, отгороженном от людского муравейника стеной будки.
Муравейник жил своей обычной дневной жизнью. Шум голосов, непрестанное движение, суета, толкотня, озабоченные усталые лица…
Дима стоял посреди маленького двора и озадаченно озирался. Бог ты мой, он уж и забыть успел о том, что есть еще на свете такие дворы — грязноватые, тесные, облепленные со всех сторон четырехэтажными панельными «хрущевками»… Как они там живут, в этих каморках, в этих крохотных кухоньках, в подслеповатых комнатенках с низкими потолками? Бедные, бедные люди… Какая-то старуха плелась к магазину, пустая авоська болталась у нее на согнутом локте.
— Поди дай ей денег, — велел Дима охраннику Владику.
Лева выбрался из машины. Глянул в бумажку с адресом, сверился с номером соседнего дома.
— Дмитрий, — произнес он решительно и весело, — нам сюда. Ну? Чем тебе не особняк Рябушинского? Наша графинюшка проживает именно здесь. Дом шестнадцать, корпус семь. Все верно.
Дима вошел в подъезд вслед за Левой и брезгливо поморщился: в подъезде воняло кошачьей мочой, дешевым портвешком — по всей видимости, местные алкаши облюбовали этот подъезд для ежевечерних возлияний. Где-то совсем рядом, за стеной, какая-то женщина кричала визгливо и яростно, потом загремела посуда, хриплый мужской бас пятистопно выругался…
— Слышимость, а? — усмехнулся Лева, одолевая пролет за пролетом. — Хрущобы… Детство мое золотое…
— Да ну? — изумился Дима, едва за ним поспевая. — У тебя же папаша был дантист. Неужто в хрущобе куковали?!
— А ты как думал? — хохотнул Лева, остановившись у двери под номером девятнадцать. — Знаешь, сколько зубов ему пришлось запломбировать фраерам всяким, прежде чем он на кооператив в Сокольниках заработал? Мало не покажется… Нуте-с, к делу! — И Лева нажал кнопку звонка, переложив шикарный букет (гладиолусы в пестрой кружевной фольге) из правой руки в левую.
Дверь открылась почти сразу же.
Худенькая пожилая женщина в пальтишке из болоньи стояла на пороге и испуганно глядела на нежданных гостей.
— Что же вы не спрашиваете «кто там», сударыня? — поинтересовался Лева наставительно. — Крайне неосмотрительно с вашей стороны. Нравы падают, криминал растет… Госпожа Шереметева здесь проживать изволят?
«Зачем он ерничает? — подумал Дима с досадой. — Издевается над несчастной старушенцией, козел… А может, это она и есть — Шереметева? Ошибочка вышла, опечаточка в списке: вместо семидесяти лет поставили сорок. М-да… Вот тебе, Дима, и невеста. Пойдешь под венец с Божьим одуванчиком».
Он вспомнил картину «Неравный брак»: постный старец и скорбная молодка у алтаря. Дима представил себя на месте молодки: размордевший верзила под воздушной фатой… Заржал в голос, не удержавшись.
— Могу я видеть госпожу Шереметеву? — повторил Лева, с удивлением покосившись на компаньона.
— Здесь господ нет, — отрубила старуха. Она уже справилась с растерянностью. — Здесь в основном товарищи. Нина! — крикнула старуха. — Вставай! К тебе!.. Проходите. — Она посторонилась, впуская визитеров в крохотную прихожую. — Что-то к нам какая-то публика непонятная зачастила, — добавила она вполголоса, словно для себя.
— Всему свое время, сударыня, — успокоил ее Лева, с любопытством озираясь по сторонам. — Мы приоткроем завесу над тайной. Вот чайку нам нальете, тогда и…
— Проходите в кухню, — вздохнула старуха. — Нина! — крикнула она снова. — Она сейчас встанет… Уснула после ночной смены.
Старуха ввела гостей в крохотную кухоньку. Дима скептически огляделся. Башку бы с плеч Никите Сергеевичу за эти кельи. Впрочем, благое дело делал. Вытаскивал народонаселение из бараков и коммуналок. И не его вина, что народонаселение до сих пор в таких клетушках ютится. Дай Бог здоровья дядьке в кепке — может, хоть он москвичей из этих нор вызволит?
— Мам, ты чего меня будишь? — Сонная женщина лет сорока, худенькая, растрепанная, еще не проснувшаяся толком, вошла было в кухню, на ходу набрасывая халатик на ночную рубашку. Увидела незнакомых мужиков, охнула, выскочила из кухни, крикнув досадливо, смущенно:
— Ну что ж ты не предупредила?
Она вернулась через пару минут. Халатик был застегнут на все пуговицы, волосы наспех подобраны.
Лева вскочил и поцеловал руку растерянной, ничего не понимающей Нине. Дима тоже поднялся со своего табурета и учтиво склонил голову. Нина перевела на него взгляд, и глаза ее округлились от удивления.
— Здра-авствуйте, — протянула она. — Надо же! Правду говорят: мир тесен. Москва — город маленький… Я вас знаю, вы в нашем ресторане бываете.
Она улыбнулась. Улыбка у нее была замечательная — открытая, искренняя. Сразу стало легче. Ушла эта дурацкая неловкость, общее напряжение.
— Мы потому вас и выбрали, — усмехнулся Дима, толкнув Леву в бок (мол, дари наконец цветочки). — Я вас выбрал. Первой из списка. Глянул в графу «профессия», смотрю — а вы в моем любимом заведении работаете. Ну, думаю, не иначе как судьба.
— А что за список такой? — спросила Нина, принимая из Левиных рук букет. — Спасибо… Мама, поставь цветы… Что у вас за дело-то ко мне, не пойму?
— Речь идет о деловом соглашении, — вкрадчиво пояснил Лева.
— Да вы садитесь, господа, — перебила его Нина, снова улыбнувшись. — Садитесь, прошу вас.
Лева опустился обратно на свой табурет, а Дима остался стоять, привалился к подоконнику и, скрестив руки на груди, с интересом рассматривал хозяйку. Как она произнесла это свое «господа»! Как это у нее получилось — легко, естественно, просто. Будто всю жизнь она так говорила: «Прошу вас, господа… Садитесь, господа…»
Гены. Генная память, не иначе. А мы, совки, крестьянские дети, хоть и твердим теперь через слово, важничая, упиваясь звучанием этого полузабытого, реанимированного обращения «господа», — выходит оно у нас коряво. Фальшиво, натужно, нескладно. Какие мы, к дьяволу, господа! Мы — не господа. Мы — дворовые.
— Речь идет о деловом соглашении, — говорил между тем Лева. — Крайне выгодном для вас, поверьте.
— А что я могу вам предложить? — удивленно спросила Нина.
— Фамилию, — быстро сказал Лева. — Вашу фамилию. Мы хорошо заплатим.
— Зачем вам моя фамилия? — Теперь Нина уже совсем была сбита с толку. — Мама, ты что-нибудь понимаешь?
Старуха молча, поджав и без того узкие губы, опускала гладиолусы в трехлитровую банку. Диме показалось, что, в отличие от дочери, мать уже догадывается, в чем дело.
В кухню влетел крепенький пацанчик лет пяти, светлоголовый, как его Никита. Вбежал, прижался к материнским коленям.
— Зачем нам ваша фамилия? — переспросил Лева, вытаскивая из кармана куртки несколько пластинок жвачки и вручая их мальчику. — Сейчас объясню. Вы Шереметева. Отпрыск, так сказать. Потомок аристократической династии…
— Я?! — поразилась Нина, теребя верхнюю пуговицу халата. — Да Бог с вами! Какая династия? Вовка, иди в комнату… Иди, иди!
Мальчишка запихал в рот сразу три жвачки и умчался.
— Мы тем Шереметевым никто, — пояснила Нина поскучневшему Леве. — Мы к ним никакого отношения не имеем. — Голос ее звучал так, словно она оправдывалась. — У меня отец бухгалтером был, а мама — кладовщицей.
И она вопросительно взглянула на мать, как бы ожидая от нее подтверждения своим словам. Старуха не спешила отвечать. Взяла тряпку, принялась зачем-то вытирать и без того чистую клеенку на столе.
— Мама, — не выдержала наконец Нина, — что же ты молчишь?
— Бухгалтер-то бухгалтер, — выдавила мать. — Да из этих… Из тех.
— Из каких, мама? Ой, да не верю я… И ты всю жизнь… — Она с трудом подыскивала слова, потрясенно глядя на мать. — И ты всю жизнь молчала?
Дима вжался спиной в стену и машинально потянулся к карману пиджака за сигаретами. Черт, бросил же, позавчера бросил окончательно. Лева — гений интуиции, как он угадал? — кинул Диме пачку сигарет и спросил у хозяйки:
— Здесь курить можно? Вы позволите?
Нина не слышала его. Она была оглушена, подавлена, смята. Она только повторяла без конца, глядя на мать:
— Что же ты молчала, мама? Что же ты молчала?
— Всю жизнь молчала и дальше бы молчала! — крикнула старуха. Она скрестила руки на груди, выпрямилась, гордо вскинула маленькую головку. Лучший способ обороны — нападение. — Зачем тебе было знать-то? Это теперь, вишь, модно стало в родословных своих копаться. Зачем тебе знать было? У меня жизнь переломана, перекалечена, так хоть ты… Я думала, хоть ты поживешь по-человечески.
— Я — по-человечески? — переспросила Нина. — Это я живу по-человечески? А, мама?
Дима смотрел на нее, худенькую, растрепанную, в этом ее ситцевом халатике, и ощутил вдруг внезапный укол острой жалости к ней. Какого дьявола он сюда приперся? Вторгся в чужую жизнь, в чужие тайны, разбередил чужую боль…
Он сунул в карман пачку сигарет, так и не распечатав ее, откашлялся и сказал решительно:
— Вы уж нас, кретинов, простите. — Он хлопнул Леву по плечу. — Пойдем! Простите, бес попутал. Бывает, — повторил он, взглянув на Нину.
Коротко кивнув хозяевам на прощание, Дима подтолкнул растерянного компаньона к дверям.
Они не спали всю ночь. Забравшись с ногами на низенькую продавленную тахту, они говорили, перебивая друг друга, то плача, то успокаиваясь.
Мать достала с антресолей пропахшую нафталином, пропитанную острыми запахами старушечьих лекарств коробку из-под ботинок «Цебо», развязала тесемочки, скрученные из пожелтевшей марли, и достала из коробки связку старых писем. Лагерных.
Нинин отец… Что она о нем знала раньше, его дочь, родившаяся через полгода после его смерти? Знала, что работал бухгалтером. Что был немолод и нездоров, что она, Нина, поздний ребенок…
— Мама, что же ты ничего о нем не рассказывала? — твердила она теперь, перебирая эти старые письма.
— Но ведь ты и не спрашивала, — оправдывалась мать сквозь слезы.
Все верно. Нина не спрашивала. Потому что был отчим, добрейшая душа. Потому что он любил ее и баловал, и с каждой получки, с каждого аванса (он говорил «аванец», посмеиваясь) он приносил приемной дочке, «кралечке своей», гостинцы — монпансье в круглых жестяных коробках, кукол, которые умели закатывать глаза и пронзительно выговаривать «мама».
Это еще что! Отчим работал киномехаником в «Колизее»! О чем еще мечтать, чего еще желать десятилетней пигалице? Бесплатно, дважды, трижды, а если мать в отъезде, хоть шесть раз в день… Томный красавец Лановой, глаза с поволокой; Доронина с платиновой, волосок к волоску, пышно начесанной гривкой; светлоглазый Любшин, бравый разведчик, неотразимый в фашистской амуниции, улыбнется — и сердце ухает вниз… Жерар Филип из «Тюльпана», роскошный Жан Маре, гоняющийся за Фантомасом… Детство, проведенное в будке киномеханика. Бесплатный рай, счастье на халяву… Нина обожала отчима. И с детским самосохранительным эгоизмом не вспоминала, не думала о покойном отце.
А он был. Он был из Шереметевых, тех самых. Мать рассказывала, сбивчиво, быстро, сквозь слезы. Она столько лет молчала, теперь ей хотелось выговориться.
— Конечно, он скрывал свое происхождение. Он и меня неспроста выбрал, наверное, — вздохнула мать, вытирая слезы. — Я же черная кость, чернее не бывает. Он породистый, я — дворняжка. Может, он надеялся, что рядом со мной его порода не такой заметной будет. Да нет, — возразила она самой себе. — Нет, он любил меня, Нина! Он по-настоящему меня любил…
Первый раз его забрали в тридцать четвертом.
— В тридцать четвертом, — прошептала мать, разглаживая пальцами отцовские письма — плотные листки, исписанные мелкими блеклыми строчками. — В тридцать девятом выпустили, в сороковом снова посадили. За что? Ни за что, за происхождение. Вышел после Двадцатого съезда. Больной, кожа да кости, в чем душа держится… Как мы тебя зачали, ты уж прости за откровенность, до сих пор понять не могу… Бог мне тебя послал, видно. Всю жизнь порознь прожили, весь свой бабий век без малого я его ждала. Вместе пожить не судьба, так хоть ребеночка, думаю, от него рожу. И он хотел очень… Он мне сказал перед смертью… Я на сносях была… Он меня за руку взял и говорит: «Если девочка будет — пусть в браке фамилию не меняет. Пусть Шереметевой останется». Разве не выполнила?
— Выполнила. — Нина обняла мать за узкие плечи. — Я помню. Помню, как я замуж выходила и как ты настояла на том, чтобы я свою фамилию оставила. Тогда и нужно было рассказать мне обо всем, мама. Тогда, а не теперь. Может, у меня жизнь бы иначе сложилась, мама, узнай я об этом вовремя. Может быть, я подъезды бы не мыла сейчас…
— Ты бы их мыла, — возразила мать твердо. — Ты бы их на двадцать лет раньше стала мыть. Тебе бы твой научный коммунизм читать не дали, уверяю тебя, с такой-то анкетой, с таким происхождением. У тебя за границей родственников полно наверняка. Это теперь их иметь можно. А тогда, двадцать лет назад? Кто бы тебя в ГДР выпустил на стажировку? А так ты хоть сервиз «Мадонна» оттуда привезла.
— Ладно, мама, — вздохнула Нина. — Сервиз «Мадонна»… — прошептала она с горькой усмешкой. — Ладно, хватит. Давай спать ложиться.
Она провела ладонью по отцовским письмам. Шереметева… Она — Шереметева? Графиня? Уму непостижимо. Достала со дна коробки старенький фотоальбом в потертой сафьяновой обложке. Конечно, она и раньше рассматривала те несколько фотографий отца, что хранились в этом альбоме. Теперь Нина взглянула на них по-новому, будто видела впервые.
— Это за год до смерти, — пробормотала мать, глядя из-за Нининого плеча на старенькую карточку. — Минводы… Мне так его подлечить хотелось…
Нина напряженно вглядывалась в фото. Молодая мать, счастливая, глазастенькая, в войлочной остроконечной шляпке. Юбка — колоколом, по тогдашней моде. И отец рядом. Он был старше матери лет на десять, а казалось — на двадцать. Узкое лицо с упрямой и жесткой линией рта, острые скулы, умный спокойный взгляд.
— Я на него похожа, — выдохнула Нина.
— На него, — согласилась мать. — На них. На Шереметевых. У тебя кость узкая, пальчики такие длинные, запястья точеные… Не то что у меня, плебейки.
Нина рывком поднялась с тахты и вышла из комнаты.
Постояв в темноте коридора, она попыталась справиться с собой и не разреветься. Шереметева! Графиня. Графиня изменившимся лицом бежит пруду… Да уж, господа. Жизнь почти прожита, и — на тебе. Графиня.
Нет, лучше об этом не думать. Не думать, забыть, выбросить из головы.
Нина вошла в кухоньку. Шикарные, высоченные, темно-красные гладиолусы стояли в стеклянной банке из-под огурцов. Зачем они приходили, эти двое? Зачем им понадобилась ее фамилия?
Не важно, не имеет значения. Забыть. Не вспоминать.
Двадцатое сентября. День рождения Никиты.
Дима был приглашен, разумеется. Бывшая жена позвонила ему еще пятнадцатого:
— Ты придешь? Мы тебя ждем. Будут только свои.
— Ребятишник и старикашник? — уточнил Дима весело.
«Ребятишник» и «старикашник» — это были их давние домашние словечки, обозначавшие два отдельных праздника, два суверенных застолья — детское и взрослое.
— Ну, конечно, — ответила бывшая жена. — Все как всегда. Приходи. Познакомишься с Олегом наконец.
Это был ее теперешний муж. Вообще, она довольно быстро выскочила замуж после развода. По этому поводу Дима испытывал смешанные чувства: ревнивую досаду пусть и разлюбившего, но все же уязвленного собственника и определенное облегчение — она устроила свою жизнь, она не одинока, а посему с него снимается груз вины, с него взятки гладки…
Дима лихорадочно разгреб ворох утренних дел. Съездил на фабрику, затем принял составительницу нового сборника «Кто есть кто», востроглазую, слегка подвядшую эмансипе, которая ликующе сообщила, что Дима вот-вот будет включен в список ста самых удачливых бизнесменов России. «Вот-вот — это как? Это что значит?» — спросил Дима. Эмансипе долго мялась, строила глазки, говорила полунамеками… «Короче, — оборвал ее Дима, подустав. — Сколько стоит это ваше „вот-вот“?» Эмансипе вспыхнула, но все же начертала несколько цифр на выдранном из ежедневника листочке. «Девушка, — сказал Дима строго. — Я за такие деньги себе еще одну фабрику куплю. И потом, я человек застенчивый. Я не хочу, чтобы пипл знал, что я — самый удачливый. Мне как-то перед пиплом неловко».
Засим явились по Димину душу поставщики, финансовый директор с отчетом, дизайнер, разработавший новую концепцию пластиковых жалюзи… Дима честно выслушивал всех, отвечал на звонки, подписывал сметы… Но думал только об одном — он увидит сына! Они не виделись всего-то месяц, а как он соскучился! Он только сегодня это понял. К черту всех этих баб с их истериками, слезами, обидами, нескончаемым списком претензий. Он им ничего не должен. Он должен только сыну. Есть только сын, Селиверстов он или Пупков — неважно. Только сын, Никита, кровь от крови, плоть от плоти, родная душа, ближе никого нет и не будет.
Дима заказал для него гигантских размеров игрушечную железную дорогу. «Под ретро». Такие вот пестрые, затейливо скроенные вагончики-паровозики кружили по замкнутому кольцу рельс в детских богатых особняков. В начале века. Все это было частью его, Димы, грандиозного проекта. К мебели «под ретро» будут прилагаться ретро-аксессуары. К мебели для детской — набор игрушек, стилизованных под старину…
Дима вез сыну пробный экземпляр. Роскошный эксклюзив, аккуратно упакованный в разноцветные коробки. Даже названия написаны с «ятями». Все продумано до мелочей.
Машина въехала в осенний двор и остановилась.
— Вон они, — сказал шофер, осмотревшись. — Вон Никитка-то… — Он запнулся и добавил, глянув с опаской на помрачневшего Диму: — С новым… папашей.
Дима молча выбрался из машины.
Его сын носился по детской площадке, гонял мяч. Он был не один. С этим самым… С Олегом. С отчимом. Мерзкое слово «отчим»! Какой, к бесу, отчим при живом отце? Дима хмуро прищурился, рассматривая худощавого невысокого мужика, довольно точно «принимающего» сыновние «пасы». Дима видел его в первый раз. Мужик как мужик. Муж его жены. Отец его сына. Муть собачья!
Олег, как почувствовав, оглянулся. Увидел Диму, покосился на его шикарное авто, отфутболил мяч в глубь двора мощным ударом. Никита бросился за мячом, так и не заметив отца. Олег подошел, протянул руку:
— Дмитрий? Олег. Будем знакомы.
У него была сильная рука. Он смотрел на Диму доброжелательно и спокойно.
— Мы от гостей сбежали. Я и Кит, — пояснил он, оглянувшись на мальчика, все еще бегущего за мячом.
— Кит? — переспросил Дима угрюмо. — Моего сына зовут Никита. Ты давай без этих… без ихтиологии.
— А ему нравится, — возразил Олег, усмехнувшись. — Слушай, — добавил он негромко, — пока он не вернулся… Я вот что хочу сказать… попросить. — Олег взглянул на Диму в упор. — Я тебя прошу как мужик мужика: ты сейчас не приезжай. Ты пойми — у нас только-только что-то получаться стало… А то ведь он на меня полгода волчонком смотрел! — Теперь Олегу явно изменило его олимпийское спокойствие. Он волновался и говорил слишком запальчиво и быстро. — Я только-только… Вроде ключик какой-то к парню подобрал, а это непросто было, знаешь… Я тебя прошу! Если ты сейчас между нами вклинишься…
— Я понял, — оборвал его Дима.
Он перевел взгляд на Никиту. Сын уже гонял мяч в глубине двора. Два пацана, на голову его ниже (Никита был крупный, в отца, и рос, похоже, не по дням, по часам: вон, у новой куртки уже рукава коротковаты), носились рядом, пытаясь отобрать у него мяч.
— Я понял, — повторил Дима.
Он взглянул на Олега. Открытое неглупое лицо. Хороший мужик. А я его ненавижу. За что? За то, что он отбирает у меня сына? Я ведь его сам отдал. Нет, я не отдавал. Я выбрал Лару. Потерял Никиту. И Лару тоже потерял.
Сам виноват. Себя надо клясть, а не этого мужика, честно пытающегося стать отцом моему сыну. Не отчимом — отцом. Имеет право. Абсолютное.
— Будь здоров! — процедил Дима сквозь зубы.
Олег хотел что-то сказать — не нашел нужных слов, взглянул на Диму благодарно, с видимым облегчением.
Дима посмотрел на сына в последний раз. Сел в машину, бросил шоферу коротко:
— Поехали!
— Куда? — отозвался шофер.
— Не знаю, — буркнул Дима. — Куда глаза глядят.
Садово-Спасская, Садово-Кудринская… Дима поглядывал на осенние улицы из окна машины.
Когда-то он любил гулять по Садовому. Когда был студентом, нищим, веселым вечно голодным студентом. Пятнадцать лет назад. Однажды он обошел Садовое от и до. За какое-то там рекордное время, на спор. Гарик Маркин выставил на кон пять бутылок розового крепкого. Потом они его выжрали вдвоем, все пять бутылок. У Димы ноги гудели от усталости, у Гарика — башка. С перманентного похмела, вестимо.
Вот здесь, наверху, была «Диета», они сидели там, в маленьком замызганном кафетерии, на подоконнике, выдаивали бутылку за бутылкой. Купили сырных палочек на какие-то гроши. Сырные палочки были еще крепче, чем «розовое». Мрамор. Не разгрызешь. Ничего, разгрызали…
Где теперь Гарик? На Земле обетованной. Где эти «Диеты»? Вместо них, вон, за окном, — вывески супермаркетов и ночных клубов. Где розовое крепкое? Кануло в Лету.
Дима, ты старый. Ты стал старым. Ты еще урони скупую стариковскую слезу, предаваясь сладостным воспоминаниям! Никто не виноват в том, что там, тогда, пятнадцать лет назад, тебе было хорошо, а сейчас хреново. То есть как — никто не виноват? Ты и виноват. Ты сам, и никто другой.
— Дмитрий Андреич, — решился охранник Владик. — А как же дорога-то железная? Никите везли — и отдать забыли…
Черт! Дима оглянулся назад, на груду разноцветных коробок. В самом деле, он забыл о подарке.
— Может, вернемся? — предложил шофер.
— Нет, — отрубил Дима.
Он терпеть не мог возвращаться. Не умел возвращаться — ни в главном, ни в мелочах. Возвращаться — последнее дело, дурная примета, заранее проигранная партия. За забытой вещью не возвращайся. К женщине, которую оставил, да пожалел об этом, — не возвращайся. В те края, где было хорошо когда-то, — не возвращайся.
Закон. Единственный закон, который он ни разу не нарушил.
Он нарушил его сейчас, впервые. Решение пришло мгновенно и неожиданно.
— Знаешь, куда вези? Помнишь, где наша графиня обретается? Вчерашняя?
— А как же, — рассмеялся шофер.
— Вот, давай туда, — распорядился Дима. — У нее там паренек бегал… Смешной. Вот мы ему и подарим.
Почему он так решил? Он вспомнил эту женщину, растерянную, невыспавшуюся, вспомнил ее глаза, ее слова, обращенные к матери: «Мама, это правда? Что же ты молчала, мама?»
Это его, Димина, вина. Бесцеремонно, по-хамски вторгся в чужую жизнь. Ну и что? Он перед столькими виноват. Что, у всех просить прощения? Жизни не хватит.
Дима вышел из машины, остановился у подъезда панельной четырехэтажки. Кивнул Владику — тот принялся выгружать из машины пестрые коробки.
— В дом вносить, Дмитрий Андреич? — Охранник уже подошел к подъезду, держа в растопыренных руках груду коробок.
— Подожди, я тебе дверь открою. — Лет сто он не открывал никому дверь, это перед ним, перед Димой, двери распахивали. — Входи, — добавил он, посторонившись. — Квартиру помнишь?
Он вошел вслед за охранником в сумрачный подъезд. И остановился тут же, глядя во все глаза на Нину.
— Здравствуйте, — сказала Нина, выжав половую тряпку. — Вы снова к нам?
Она стояла на лестничной площадке между первым и вторым этажами. Швабра… Ведра с мыльной водой… Дима перевел взгляд на ступени лестницы. Влажные ступени матово поблескивали. Надо же! Значит, она еще и лестницы моет, бедняга. Посудомоечной ей мало…
— Вы к нам? — повторила Нина, наматывая тряпку на швабру.
— К вам, к вам. Давай неси наверх коробки. — Дима подтолкнул Владика в спину.
— Это что? — Нина проводила охранника взглядом. — Кому?
— Сыну вашему, — пояснил Дима, все еще стоя внизу и глядя на Нину снизу вверх. — Это ведь сын был? Вчера, на кухне?
— Внук, — парировала она со злым вызовом.
— Ну, зачем вы так? — усмехнулся Дима, медленно поднимаясь по скользким мокрым ступеням. — Я просто уточнил.
— Я знаю, я иногда на все пятьдесят выгляжу. — Она торопливо заправила под косынку выбившуюся прядь. — Когда три ночи подряд без сна.
— Когда три ночи без сна, я тоже на «полтинник» тяну, — хмыкнул Дима. Теперь они стояли рядом возле ведер с водой. — Это железная дорога. Сыну вашему. Как его зовут?
— Вовка.
Нина прятала глаза, стараясь отвернуться от него, отойти подальше, в тень. Взяла швабру, принялась драить лестничную площадку. Только бы он не смотрел на нее, ненакрашенную, усталую, в этой косынке, в этом дурацком комбинезоне спецназовском, на три размера больше, чем нужно, купленном по дешевке у пьяненького отставного вояки.
— Это у вас униформа такая? — спросил Дима, будто прочел ее мысли. — Спецодежда?
— Угу, — откликнулась Нина, драя лестницу с утроенным тщанием. — А вы зачем вчера приходили? Я так и не поняла. Зачем вам моя фамилия?
— Да чушь, глупость, — вздохнул Дима, нетерпеливо поглядывая наверх. Вот и Владик. — Ну, как? — спросил Дима, дождавшись, пока охранник поравняется с ним. Владик вытянул вверх большой палец и умчался вниз, к машине, за второй партией коробок. — Чушь, — повторил Дима. — К фиктивному браку вас склонить пытался. Я, знаете ли, фабрикант некоторым образом… А на фамильном клейме — Пупков. Не звучит! Кикс…
— Кикс? — Нина выпрямилась и снова размотала тряпку.
— Кикс. Фальшивая нота. То ли дело — Шереметев! Музыка сфер…
— Понятно. — Нина прислонила швабру к стене и насмешливо, почти презрительно посмотрела на Диму. — Вон вы чего возжелали…
Этого Дима не ожидал никак — такого вот взгляда, ледяного, презрительного. Еще минуту назад она была замарашкой, отчаянно стыдящейся своей швабры, своей затрапезной хламиды. Теперь — казнит его надменным взором. Графиня! Видали мы таких графинь…
— И сколько это стоит, позвольте полюбопытствовать? — Нина посторонилась, пропуская наверх Владика с его коробками. — Сколько стоит мой титул? Какой тариф? Какие расценки?
— Зря вы так, — нахмурился Дима. — Я же сам говорю: чушь, глупость. Бес попутал.
— И все же? — настаивала Нина.
— Ну, штуку баксов я бы вам… — начал Дима, отступая вниз, к дверям, и проклиная себя за то, что приехал сюда, приволок этот дурацкий паровоз. Вот уж воистину — никогда не возвращайся!
— Штуку? — перебила его Нина язвительно. — Всего-то?
— Ну, две.
— Не гу-усто, — протянула Нина. — Я смотрю, графини нынче не в цене.
— Ладно. — Дима еле сдерживался. — Я спешу, извините.
Он выскочил из парадного во двор. Походил взад-вперед возле машины, стараясь успокоиться. Какие мы гордые! Какие мы неподкупные! Как мы язвим, как мы бедного Пупкова ядом поливаем! Графиня со шваброй. Вместо салона мадам Шерер посудомоечная да загаженный подъезд… Однако же спеси у нас от этого меньше не становится.
А мы ее умерим, спесь вашу, ваше сиятельство! Дима похлопал себя по карману куртки, подошел к машине, склонился к шоферу:
— Дай закурить.
— Вы же бросили, — вздохнул шофер, доставая сигареты.
Дима с наслаждением затянулся. Он ее «сделает», эту принцессу крови. Он своего добьется. Дурацкий мальчишеский азарт вскипал в нем, перехлестывая через край. Злой азарт, уязвленное самолюбие… Он ее уроет, неподкупную! Он знает цену этой неподкупности. Лара — та тоже поначалу и денег не брала, и подарков не принимала. Корчила из себя бессребреницу несгибаемую. Надолго ее хватило? Месяца на три.
Сияющий Владик вышел из подъезда.
— Дмитрий Андреич, пацан в восторге! Едем? — Он открыл перед Димой дверцу.
— А мадам тебе сказала что-нибудь? Ничего не велела передать? — поинтересовался Дима, усаживаясь на заднем сиденье.
— Не. — Владик покачал головой. — Тряпкой по ногам съездила, когда мимо шел.
Дима усмехнулся. Ничего, сударыня, мы еще посмотрим, кто кого, еще посмотрим!
— Дмитрий Андреевич, ваша…
Служивый из домашней охраны, только что открывший дверцу Диминой машины, запнулся. — Ваша… Вот уже час, как приехала. — Он так и не решился сказать, кто. — Я впустил. Она своим ключом дверь открыла. Она не одна…
— Завтра получишь расчет, — бросил Дима.
Служивый побледнел и пробормотал, заикаясь:
— С в-вашей стороны не было приказания… не пускать…
Дима стремительно пошел к дому, не удостоив охранника ни ответом, ни взглядом. Взбежал по ступеням крыльца, рванул на себя дверь. Еще один страж вытянулся перед ним во фрунт, открыл было рот… Дима оттолкнул его в сторону и влетел в гостиную.
Лара, откинувшись, сидела на низком диванчике, полузакрыв глаза и блаженно улыбаясь. Плейер прижимал к макушке ее светло-русую (опять покрасилась!) гривку.
Два Лариных спутника сидели чуть поодаль. Восседали прямо на ковре, скрестив ноги по-турецки. Оба — в «косухах», у одного башка обрита наголо, у другого жидкие патлы собраны на затылке в скудный хвостик. Рожи наглые, сытые, скотские.
— Вы кто? — рявкнул Дима. — Вы что тут делаете?!
— В карты играем, — пояснил бритый невозмутимо, тасуя колоду.
Лара открыла глаза. Увидела Диму, улыбнулась ему безмятежно, будто и не было разрыва.
— Дмитрий Андреич, — сказала она, снимая плейер и поправляя волосы, — здравствуйте! Ничего, что мы без приглашения?
Дима молчал, сатанея. Ларина свита резалась в карты, не обращая на хозяина ни малейшего внимания.
— Меня Лариса зовут, — щебетала между тем Лара. — Вы меня помните? Не забыли? Вы мне когда-то обещали помочь. Я, знаете ли, пою. Ну, так, кустарно. Не хотите послушать?
Вот это она любила. Знала в этом толк. Прикол по полной программе. Дескать, мы, Дима, все начинаем заново. Заново знакомимся. Меня Лариса зовут. Я пою. Я певица из Люберец. Ничего у нас с тобой не было — ни романа, ни разрыва. Все — с чистого листа! Давай, Дима, включайся. Подыграй мне, мое солнышко, мы с тобой на второй круг заходим.
— Не хотите послушать? — повторила Лара, ангельски улыбаясь и протягивая ему плейер. — Это мои студийные записи. Так, ничего особенного. Песенки в стиле «хаус».
Дима молчал. Можно, конечно, и подыграть. Подойти к диванчику, нацепить плейер. «А что?.. Ничего… Как вас зовут, не расслышал? Лариса? Стиль „хаус“? О'кей».
— Это мои мальчики. — Лара играла роль как по нотам. — Геночка, клипмейкер.
Бритый нехотя кивнул Диме, не отводя глаз от картишек.
— А это — Мотя, — ворковала Лара. — У Моти — своя студия. У него выходы на «Полиграм», между прочим. Мотя, что ты как неродной, оторвись от «подкидного»! Поздоровайся с Дмитрий Андреичем!
Мотя вскочил с ковра и шутовски отдал честь.
Дима оглянулся. Охранник стоял у него за спиной, ожидая распоряжений.
— Ты почему их впустил? — спросил его Дима угрюмо.
— Так это же… Она же… — просипел охранник. — Она же у вас… Сама всегда входила… Когда… Когда захочет…
— Замки поменять во всем доме! — приказал Дима, не дослушав.
Лара истерически захохотала.
— Я уезжаю. — Дима взглянул на часы. — Вернусь через час — чтобы духу их здесь не было! Ты понял?
— На! — крикнула Лара, швырнув ключи на ковер. — На, подавись!
Дима повернулся и вышел из гостиной. Толкнув входную дверь, он сбежал по ступеням вниз и двинулся к воротам.
Лара выскочила следом, догнала, схватила за руку:
— Дима! Что я должна сделать, чтобы ты меня простил? Что я еще должна сделать, чтобы…
Он выдернул руку. Лара вцепилась снова.
— Ну, что мне сделать? — спросила она с отчаянием. — На колени перед тобой встать? Так не бывает… Чтобы так резко, сразу… Еще вчера под окнами стоял, а сегодня прогоняешь.
— Капля камень точит, — пробурчал Дима.
— Камень, — кивнула Лара. — Ты каменный. Это правда. Ты и любить-то никогда не умел. Ты и не знаешь, что это такое.
— А ты знаешь? — Дима недобро прищурился.
— Я знаю! — с вызовом ответила Лара. Ее уже трясло. — Знаю! А ты — нет. Ты же не человек, ты — машина! Станок по изготовлению «зеленых». Мне тебя жалко, понял? Мне жалко тебя! У тебя вместо сердца — доллар! — И Лара ткнула его в грудь указательным пальцем. — Вот тут у тебя загогулина с двумя продольными палками.
— Поперечными, — сказал Дима. — Хватит, Лара. Я поехал. И ты уезжай.
Прошла неделя.
Нина стояла в очереди за арбузами. Накрапывал дождь, совсем уже осенний, холодный. Трое смуглолицых абреков, хозяева арбузной горы, ловко перебрасывали друг другу крутобокие, глянцево поблескивающие темно-зеленые шары.
Очередь росла и росла — абреки продавали свой товар за сущие гроши. Кто-то брал половину — абреки лихо раскалывали арбузы пополам, обнажая алую сочную мякоть с темными метинками семечек.
— Где-то сперли их, наверное, — предположила стоявшая за Ниной тетка в вязаном берете. — Украли у кого-нибудь, теперь продают по дешевке, чтоб краденое сбыть поскорее.
— Ну как вам не стыдно?! — Нина повернулась к ней, не выдержав. — Зачем же вы людей оговариваете? Не знаете ведь ничего, зачем же напраслину возводить?
— Это я-то не знаю? — возмутилась тетка, предвкушая упоительные минуты грядущей свары. — Я все знаю! Мне ли черных не знать?
— Ну хватит, — поморщилась Нина, уже жалея о том, что заварила эту кашу.
Тетка была классической скандалисткой из очереди. Нина изучила этот тип в совершенстве. Бабы за шестьдесят, ненавидящие весь свет, готовые сорваться в любую секунду. Дома у себя поди на цырлах ходят перед своим Петей. Он их по одной щеке, они другую подставляют. А здесь, в уличной очереди, среди чужих, — крутейшие оторвы, остервенело режущие правду-матку.
— …Куда ни глянь — всюду черные одни, — скрипела тетка за Нининым плечом, — заполонили город…
— Они, может, и черные, — процедила Нина. — Да мы с вами тоже не слишком белые.
— Нет, вы посмотрите на нее! — ликующе завопила тетка. — Нашла кого защищать! Да кто ты такая, чтобы меня учить-то?
Нина молчала, глядя перед собой. Не слушай. Не отвечай. Не заводись. Графиня… Она усмехнулась про себя. Графиня в стареньком плащике, с авоськой в кармане, переминающаяся с ноги на ногу в очереди за арбузами.
Графиня… Лучше б ей, Нине, об этом не знать. Права была мать, что столько лет молчала! Нет горше муки, чем сознавать, что ты была достойна лучшей доли. Что тебе предназначена иная судьба, другая жизнь. И что у тебя эту жизнь украли. Неважно — кто.
Роскошная Димина машина остановилась совсем рядом, у кромки тротуара. Нина сразу узнала эту машину. Неужели он? Так не бывает. Богатый сумасброд получил отлуп — этого достаточно, чтобы забыть о ней, строптивой дурехе. Забыть раз и навсегда.
Крепкий молодчик выскочил из машины первым. Да, это его охранник… Надо же! А вот и сам. Первым Нининым желанием было выскочить из очереди и пуститься наутек. Глупее не придумаешь. Сорокалетняя тетка удирает от дяденьки-миллионера. Фарс!
Дима огляделся и увидел Нину. Охранник раскрыл над ним зонт. Подойдя, Дима сказал, заметно волнуясь:
— Привет, видишь, нашли тебя. Твоя маман дала наводку.
— Мы на «ты» разве? — холодно спросила Нина.
— Ах, извините, ваше сиятельство! — Он расшаркался и отвесил шутовской поклон. — Не соблаговолит ли ваше высочество пройти с нами к машине? На пару слов. Для приватной беседы. Мой раб, — Дима кивнул на ухмыляющегося Владика, — понесет за вами ваш шлейф.
— Я за арбузом стою.
Дима оглядел очередь. Очередь тоже рассматривала Диму с нескрываемым интересом. Такие машины редко останавливались здесь, на кривоватой улочке московской рабочей окраины. Такие холеные господа, вальяжные, сопровождаемые громилой-охранником, нечасто ступали по залепленному осенней грязью асфальту московского предместья.
— За арбузом стоишь? — Дима покосился на притихших абрековских продавцов. — Я все покупаю. Владик, подсуетись. Заплати за все и доставь графине на дом.
— В чем дело? — загудела очередь возмущенно. — Мы стояли…
— Господа, пусть каждый выберет себе по арбузу! — крикнул Дима весело. — Фирма платит!
Господа мгновенно ринулись к арбузной горе. Великое слово «халява», сладостное для уха всякого истинного россиянина, звучало как руководство к действию.
— Куда вы меня ведете? — бормотала Нина, пока Дима тащил ее к машине. — Я никуда с вами не поеду! Зачем мне столько арбузов?
— Варенье сваришь. — Дима упорно продолжал говорить ей «ты». — Владик! — Он оглянулся на охранника. — Купи ей заодно сахару с полпуда.
Еще через пару минут Нина сидела на просторном заднем сиденье Диминого авто. За окошком мелькнул алый неоновый двузубец метро. Машина миновала череду узких сумрачных улочек — вечно здесь не горел ни один фонарь, не светилась ни одна вывеска.
— Куда мы едем? — спросила Нина.
Дима, сидевший рядом с шофером, повернулся к ней и улыбнулся — широко, по-голливудски. Ему шла улыбка. Впрочем, кому она не идет? «Ну, вот тебе, например», — мысленно возразила себе Нина. Вспомнила, как муж Костя сказал ей когда-то: «Ты улыбаешься — будто извиняешься перед кем-то неизвестно за что. Сиротская у тебя улыбка, как у вокзальной нищенки. Так и хочется тебе сразу копеечку подать…»
— Ну?! Так куда мы едем? — Нина повысила голос.
— Сейчас увидишь! — И Дима подмигнул ей заговорщически.
Он сиял, как ребенок в предвкушении праздника. В нем вообще было что-то детское, подумалось ей, мальчишеское. Веселый азарт, хулиганская удаль дворового пацана плохо вязались с его роскошной машиной, шофером, охранником, всеми этими прибамбасами удачливого «нового».
— Так ты замуж за меня пойдешь или нет? — спросил Дима деловито.
— Вы же сами сказали, что это была шутка.
— Шутка? — деланно изумился Дима. — Я сказал? Когда? Быть этого не может! Я, мон ами, серьезен как никогда. Предлагаю вам руку и сердце!
— Я замужем.
— Э-э, нет, сударыня, официально вы в разводе, я узнавал, поверьте.
Он смеялся, разглядывая ее с беззастенчивым насмешливым интересом. Вот пристал! Прет, как танк. Как новый русский танк. Так они и утюжат этот бедный город, эту страну, все на своем пути сметая… Захватчики. Победители. Хозяева жизни.
— Приехали, — сказал шофер.
Дима вышел из машины, открыл заднюю дверцу и протянул Нине руку. Надо же! Галантный, когда захочет… Нина оперлась рукой о его ладонь и выбралась из машины.
Они стояли на тихой московской улочке. Уже совсем стемнело, дождь накрапывал едва-едва. Рядом, за чугунной витой оградой, белел старинный двухэтажный особняк.
— Ну? — спросила Нина. — Зачем вы меня сюда привезли?
— Это твой дом, — ответил Дима, выдержав паузу.
Нина взглянула на него непонимающе.
— Дом твоих предков, — уточнил он. — Фамильное гнездо. Единственное из сохранившихся. Еще на Ордынке были два дома и в Лефортово — те не уцелели.
Нина завороженно смотрела на особняк, не двигаясь с места. Тогда Дима взял ее за руку, повел за собой по узкой асфальтовой дорожке, усыпанной листвой.
Нина послушно шла за ним. Ее дом! Дом ее предков… Может быть, ее просто разыгрывают? Почему она должна верить на слово этому странноватому парню? Она попыталась высвободить руку — нет, Дима держал ее крепко.
— Здесь теперь нарсуд. — Дима кивнул на табличку. — Входи. — Он открыл дверь, пропуская ее вперед.
В этот поздний час здесь было совсем пусто. Нина огляделась. Вестибюль погружен в полумрак. Вахтер позевывает за своей загородкой.
— Вы куда? — спросил он, подавив зевок. — Ушли уже все. Завтра приходите.
— На. — Дима достал из бумажника стодолларовую купюру. — Мы тут побродим с полчасика.
Вахтер, обалдев от столь обильной мзды, накрыл купюру ладонью, растерянно пробормотав:
— Я тут охраняю все ж таки…
— Вот и охраняй, — кивнул Дима. — Нас. — Он наклонился к Нине и прошептал: — А раньше тут у вас дворецкий стоял, в ливрее, с бакенбардами… Кланялся… «Как прикажете доло-жить-с?» А, Нин? Благолепие?
Нина посмотрела на него: он светился от счастья, упиваясь произведенным эффектом.
По широкой мраморной лестнице с перильцами они начали подниматься наверх. Нина шла медленно, озираясь по сторонам. По этой лестнице когда-то поднималась ее прабабка. Не факт, разумеется, но… Но можно пофантазировать. Можно представить себе юную даму, возвращающуюся, скажем, с утренней прогулки. Манто, муфта, шляпка…
Ее прабабка. Ее лестница, ее дом… Нина подошла к огромному потускневшему зеркалу.
— Ну-ка, постой! — Дима остановился. — Повернись в профиль!
Нина послушно повернулась. Дима посмотрел на ее отражение в старинном зеркале.
— А в тебе порода угадывается, — сказал он наконец. — Лоб… И нос у тебя такой… породистый, тонкий. Переносица узенькая…
— Переносица как переносица.
— И глаза… Как у незнакомки… Ну, этой… Крамского.
— Много ты понимаешь. — Нина не заметила, что тоже сказала ему «ты». — У Крамского… Может, ему кухарка какая-нибудь позировала. Модистка. Курсистка.
Она осторожно дотронулась до зеркала и провела пальцами по его темной мутноватой глади. На пальцах осталась пыль.
— Что же они не протирают совсем? — вздохнула Нина сокрушенно.
Ее зеркало. Ее дом. Высокий сводчатый потолок, облупившаяся лепнина… Фамильное гнездо.
— Во что они его превратили… Здесь же ремонт нужен…
— Хозя-айка! — хохотнул Дима. — Хозяйка объявилась! Ну, ладно. Пойдем, я тебе зал заседаний покажу. — Он потянул Нину наверх. — Там твои родичи поди балы закатывали…
— Не хочу. — Нина покачала головой.
— Почему?
Она пожала плечами. Внезапно — с чего бы это? — к горлу подкатил комок. Она отвернулась от Димы, пытаясь справиться с собой.
Зачем он привел ее сюда? Устроил себе спектакль, бесплатный аттракцион: графиня-люмпенша у стен фамильного замка…
Зачем ей знать, ей, всю жизнь мыкавшейся по углам, ей, обитательнице двухкомнатной «хрущобы», зачем ей знать о том, что эти хоромы могли бы принадлежать ей?
— Хочешь, я тебе его куплю?
Нина взглянула на него непонимающе.
— Хочешь, куплю тебе этот дом? — повторил Дима, осклабясь.
Нина смотрела на него с растущей неприязнью: самодовольный сумасброд, хозяин жизни. Все может купить. Во всяком случае, уверен в этом.
— Все можешь купить, да? — спросила она вслух.
— Почти, — усмехнулся Дима, пожав плечами.
— А не купишь, так отберешь, — подхватила Нина, заводясь. — Хозяин жизни… Такие, как ты, у нас этот дом и отобрали. У нас, у Шереметевых.
— Что ты несешь? — Дима даже опешил от неожиданности. Он ждал от нее чего угодно: ностальгических слез, благодарных ахов и охов, только не выпада, не этой словесной атаки. — Что ты несешь, опомнись! Что я у тебя отобрал?
— Не ты, так дед твой! — Нина рванула с места и помчалась по лестнице вниз, крича на бегу: — Не дед, так прадед!
— Мой прадед скобяную лавку в Киеве держал! — Дима едва поспевал за ней. — Ты моего прадеда не трогай! Он керосином большевикам в рожи плеснул, когда они по его душу притопали!
— Лавочник! — Нина повернулась к нему. — Потомственный лавочник!
Та-ак… Вот это удар! Вот это оплеуха! За что, спрашивается? Дима задохнулся от злости. За что? За то, что Левка три дня скакал по московским архивам, перерыл сто толстенных талмудов, отыскивая этот адрес? За то, что он, Дима, отменил сегодня три встречи и два совещания, чтобы сюда ее привезти?
— Я лавочник, допустим. — Он кивнул, едва сдерживаясь. — Я лавочник. Третье сословие. Куда мне, убогому, со свиным-то рылом? Зато ты у нас — принцесса крови. Отобрали у нее ее владения проклятые коммунисты! А кто у нас, простите, научным коммунизмом бедным детям котелки забивал?
Вахтер наблюдал за странной парочкой с испуганным любопытством. Несколько раз тянул было клешню к телефону звонить ментам, но всякий раз передумывал. Боялся, что менты реквизируют у него сто вожделенных баксов.
— Кто у нас диссертацию защищал? — орал между тем Дима, наступая на Нину и тесня ее к дверям. — «Труды К.У.Черненко как этап в постижении марксистско-ленинской науки». Я?! И нечего тут Раневскую из себя корчить! «Ах, сад мой! Бедный сад мой!»
— Значит, так, — отчеканила Нина, открывая дверь. — Ты мне больше на глаза не попадайся. Ты кто у нас? Пупков? Вот Пупковым и помрешь.
И она выскочила из особняка, с силой хлопнув дверью.
Арбузы лежали на полу, на столах, на подоконниках. Арбузное царство. Что-то вроде импровизированной бахчи, втиснутой в стены московской малогабаритки.
Бедные Нинины домочадцы, сбившись в кучку, сидели на кухне и пришибленно глядели на только что вошедшую Нину. Бедные! Бедная мать, бедный муж Костя, которого известие о Диминых матримониальных планах повергло сначала в ярость («Щас пойду ему морду набью! У-у, нечисть, пиджаки малиновые, совсем обнаглели!»), потом — в истерическое веселье («Нинок, так ты у нас графиня? Этим надо воспользоваться! Ты пошли запрос в свой верховный орган, черкни в Дворянское собрание! Может, тебе какая-нибудь троюродная тетка из Монако свою недвижимость завещала…»).
Теперь Костя, похоже, впал в уныние. Тень смутной тревоги омрачала его чело. Он сидел на табурете, ссутулясь, скрестив руки на чахлой груди, и смотрел исподлобья на жену.
— Ты где была? — спросил он наконец угрюмо.
Нина молчала, продвигаясь по кухне, как по заминированному полю, лавируя между арбузами.
— Что с ними делать-то, Нин? — спросила мать осторожно, ткнув зятя в бок острым локотком — мол, не лезь со своими расспросами, не время.
— Варенье сварим, — буркнула Нина.
Она взяла нож и принялась неловко, торопливо разделывать арбуз. Охнула, отбросив нож в сторону.
— Мама, дай йоду, — попросила она, морщась от боли. — Палец порезала.
— Кровь течет? — поинтересовался Костя с подначкой. — Голубая поди?
Нина не успела ему ответить — хлопнула входная дверь. В кухню ввалилась Ирка, старшее Нинино чадо, девица осьмнадцати лет.
Ирка швырнула свою огромную парусиновую сумку прямо на арбузы, даже не взглянув на них и не удивившись, прислонилась спиной к дверному косяку и завыла в голос. Она выла, причитая сквозь стоны и всхлипы. Так воют деревенские бабы, провожая на сельское кладбище мужа-кормильца. Наверное, тут сработал генетический код: Ирка была разительно не похожа на мать. Ширококостная, приземистая, белобрысенькая, с простоватым веснушчатым личиком, с носиком «уточкой» и утиной же походкой — вразвалочку, носки внутрь, — Ирка была в свою крестьянскую посадскую родню — в Отцову мать, в отцову бабку.
— Не вой, — оборвала ее Нина, перебинтовывая пораненный палец. — Что случилось, говори толком.
— Две куртки укра-а-али, — простонала Ирка, размазывая слезы по лицу. — Ой, мама, что будет, из чего я буду отдавать? Это ж «лимон» с лишним, ма-ама!
Нина охнула. Беда к беде… Ей этот дикий счет телефонный оплатить нечем, а здесь — «лимон»! Что делать? Занять не у кого, перезаложить-заложить — нечего… Что, милостыню идти просить по вагонам? Она бы пошла, да только много ли с этого выручишь.
— Главное — знаю, кто, — всхлипывала Ирка. — Веры черненькой хахаль, Толян этот, скот, ворю-уга…
— Ты точно знаешь? — быстро спросила Нина. Хорошо, что она не успела раздеться. Метнувшись к дверям, она крикнула на ходу: — Это какой Толян? У которого полка соседняя? У которого — кожа?
— Куда? — заорал Костя ей вслед. — Чего ты добьешься-то? Не пойман — не вор!
Но Нина уже сбегала вниз по лестнице.
Стоя на задней площадке троллейбуса, она тяжело дышала. Сердце колотилось. Сердце — ни к черту, раньше стометровку могла отмахать, и хоть бы хны, теперь добежала до остановки — и еле жива.
Укатали Сивку крутые горки. Заездила вас жизнь, графиня, измордовала, в старуху превратила до срока.
Ничего, мы еще поборемся!
Нина рванула на себя дверь, вбежала в гигантский ангар крытого вещевого рынка.
Все здесь было ей ненавистно. Блошиное торжище, забитое дешевым шмотьем, Мекка для бедных, уцененка, третий сорт. Ничего не поделаешь — здесь работала ее Ирка, непутевая Ирка, здесь ее обворовывали вечно, тетеху. Ирка была коммерсантка та еще — в папочку своего. Не у нее украдут — так она сама себя обворует, путаясь в подсчетах, лихорадочно вспоминая, сколько будет шестью шесть, решая в конце концов, что шестью шесть — двадцать восемь.
Толян… Соседняя полка… Кожа… Нина пробилась сквозь толпу, бесцеремонно расталкивая идущих ей навстречу. Она спешила, боясь, как бы не угас тот всполох звериной ненависти, который она несла в себе. Толян… Она знала этого Толяна, хамоватого приблатненного фраерка, торговавшего здесь турецкой кожей.
Нина протиснулась к его полке, перегнулась через нее и вцепилась Толяну в руку.
— Ты че? — завизжал Толян. — Пусти! Пусти, ты…
И он выругался, пытаясь отшвырнуть Нину от себя.
— Отдай куртки, мразь! — прошипела Нина, тряся его за плечи. — Ты украл! Я знаю!
— Че ты лепишь? Пусти, больная! — хрипел Толян, стараясь высвободиться.
Но Нина вцепилась в него намертво. Отчаяние и ярость удесятерили ее невеликие силы, она трясла Толяна, повторяя упрямо и зло:
— Отдай куртки! Куртки отдай, гад!
Толян изловчился и отшвырнул ее от себя. Нина отлетела к соседней стойке, больно ударившись спиной о железный барьерчик, задев локтем сапоги и туфли, выставленные на прилавке.
— Толян, я милицию зову! — завопил владелец разномастной обувки, сгребая ее в кучу. — Чего не поделили-то?.. Звать?
— Зови, зови, — прохрипела Нина. — Ворье учить надо!
И она снова налетела на Толяна. Плащ съехал набок, верхняя пуговица выдрана «с мясом», волосы упали на глаза…
— Отдай куртки, скот! — сипела Нина, не помня себя от злости. — Отдай!
— Пусти, отдам, — выдавил взмокший, побагровевший Толян. — Заткнись только.
Нина отпустила его и перевела дыхание. Чего она никак не ожидала — так это быстрой и безусловной победы. Если бы она могла видеть себя со стороны! Если бы она видела свое белое, бескровное лицо и глаза с расширенными зрачками, глаза, потемневшие от ярости! Такая — убьет, с такой лучше не связываться.
— На, забирай! — процедил Толян, выбросив на прилавок две кожаных куртки. — Я ее проучить хотел. Я бы ей отдал их завтра. Учил ее, дуру, чтоб за товаром смотрела.
Нина сгребла куртки в охапку, повернулась и пошла прочь, ни на кого не глядя, измученная, растрепанная, еле живая.
Кто-то положил ей сзади руку на плечо. Нина резко обернулась. Совершеннейший урка. Бандитская рожа, глазенки-буравчики, затейливая наколка на волосатой короткопалой лапе.
— Ну ты вжа-арила! — Уркаган оскалил пасть в широкой золотокоронной ухмылке. — Мы отрубились с братвой, в натуре. Балдели от тебя!
— Что вам нужно? — пробормотала Нина, пятясь и прижимая куртки к груди. — Я вас не знаю!
— Так пойдем, познакомимся! — заржал уркаган, не снимая лапы с ее плеча. — Потолкуем. Нам такие люди нужны. Внакладе не будешь.
— Вы что, спятили? — Нина сбросила его ладонь со своего плеча. — В каком накладе?! Что, на разборки, что ли, с вами ходить?
И она нервно рассмеялась.
— Не, ну чисто тебе по дружбе говорю, — не отставал уркаган. — Ты ж бешеная! Лютая! Овчарка! Нам такие…
— Идите вы! — огрызнулась Нина.
И быстро пошла вперед по проходу между лотками, продолжая нервно посмеиваться и не замечая, как слезы текут по щекам…
«Овчарка»! Будешь тут овчаркой. Тут и завоешь, и залаешь, и в горло вам, сволочам, вцепишься… Овчарка! Бешеная! Эти тоже купить готовы. Один покупает за то, что «графиня», другой — за то, что «овчарка». И никому нет дела до нее самой. До нее, Нины, сорокалетней бабы, перекрученной жизнью, едва живой… Никому до тебя нет дела, графиня Шереметева.
Дима взглянул на часы: без десяти три. В половине третьего у Никиты заканчиваются занятия. Значит, вот-вот должен появиться. Скорее всего, Никиту забирает из школы жена.
Если так — то он, Дима, выйдет из машины… Ну, и… Дальше — по обстановке. Подбросит их до дому, например. Если жена позволит, можно совершить набег на ближайший «Макдоналдс». Главное — увидеть сына. Поговорить с ним, обнять, прижать к себе.
Эк тебя развезло! Дима невесело усмехнулся. Сантименты… Стареешь, мебельщик! Превращаешься понемногу в сентиментальную слезливую размазню. Не рано ли?
Он снова покосился на циферблат. Без пяти. Перевел взгляд на двери школы. Школа была шикарная, едва ли не самая престижная из частных: верховая езда, теннисные корты, подводное плавание… Лето — в Англии, у директрисы — диплом Кембриджа… Диме стоило немалых трудов устроить сюда Никиту. Еще бы! ВИПы в очередь стояли, дабы определить своих чад в сей заповедник.
К стоянке то и дело подъезжали машины. «Мерсы», «линкольны», «фольксвагены», «саабы»… «Новорусские» мамаши, а также их бонны-гувернантки-гувернеры прибывали за детками. Дима с насмешливым интересом рассматривал дам, вылезавших из своих машин.
Вот процокала мимо, проковыляла на высоченных «шпильках» классическая жена «пиджака». Как ни старается мадам выглядеть добропорядочной матроной, сразу видно: из валютных шлюх-с. «Пиджак» отыскал ее на Тверской, не иначе. Походочка выдает, ротик полуоткрытый, бедра виляющие, макияж «ночной бабочки», этот специфический мутновато-сонный взгляд. Каинова мета, невытравляемая.
А вот еще одна «новорусская» женушка. Совсем другой коленкор. Рязань-матушка. Не Рязань — так Великий Устюг. Коренастая тетка в теле, цацек на ней понавешано на дюжину штук «зеленых», дорогое кашемировое пончо сидит, как на корове седло… Оседлал ее где-нибудь в этом самом Устюге славный местный парубок лет десять назад. Потом глядь — в люди выбился. Продавал пивко-водочку — оп! — и преуспел. Из Устюга — в белокаменную. И она вместе с ним, а как же? Вот вам и путь в высшее общество.
Дама в пончо, сама того не ведая, тут же подтвердила Димины догадки, обрушив на своего шофера гневную тираду, обильно сдобренную матерком… «Окала» она при этом нещадно. ВОлОгОдчина, вестимо.
Три часа. В чем, черт подери, дело? Дима открыл дверцу машины, бросил охраннику:
— Сиди. Я один.
Через пару минут он уже поднимался по школьной лестнице, помахав рукой местной охране. Те улыбались ему приветственно. Диму здесь знали отлично — он отмерял щедрой рукой на школьные нужды немалую мзду.
— Дмитрий Андреевич, здрасте! — Хорошенькая молодая училка бежала ему навстречу, стремительно спускаясь по лестнице. — А я к вам… Я вашу машину в окно увидела. У нас катастрофа! — сказала она горестно. — Вы в курсе? Он его забирает от нас.
— Кто? — спросил Дима, оторопев. — Куда?
— Никитин отчим. Пойдемте. — Училка вцепилась в Димин рукав. — Он здесь… Селиверстов, кажется? Он забирает Никитины документы.
Дима вырвал руку из ее пальцев и метнулся вверх по лестнице. Кровь ударила ему в голову, он ощутил прилив слепого, мутного бешенства.
Дима бежал по коридору, поглядывая на таблички. Что он себе позволяет, этот мозгляк?! Кто он такой?! Это его сын, его, Димин! Это Дима будет решать, где Никите учиться! Где, с кем и чему!
Дима распахнул дверь в кабинет директорши. Отдышался и хрипло приказал Олегу, подписывающему какие-то бумажки:
— Выйди!
Олег настороженно и неприязненно посмотрел на Диму.
— Выйди! — заорал Дима.
Олег извинился перед испуганной директоршей, вышел в коридор и прикрыл дверь поплотнее.
— Что за дела? — с ненавистью процедил Дима. — Ты чего себе позволяешь? Он здесь учился и будет учиться, понял?
— Нет, — спокойно и твердо возразил Олег. — Он здесь учиться не будет. Он пойдет в нормальную школу. В районную.
— Нормальную? — зарычал Дима. — А эта что, не нормальная? Ты знаешь, сколько я сюда «зелени» вбухал? Да не в этом дело, в конце концов…
— Вот именно, — кивнул Олег. — Не в этом. Я тут насмотрелся, знаешь… На этих маменек-папенек. На их деток раскормленных, наглых. Все с гнильцой уже.
— Ты не обобщай!
— Короче, я парня отсюда забираю, — отрезал Олег. — Пока не поздно.
— Это мне решать! — крикнул Дима. — Мне, не тебе!
Директриса приоткрыла дверь и просительно зашептала:
— Господа, спокойнее! Спокойнее, я вас умоляю… Уроки идут.
Дима молча втолкнул ее обратно в кабинет, захлопнул дверь, прижал Олега к стене и повторил, ткнув его в грудь пальцем:
— Это мне решать, понял? Мне и Никите.
— А он уже решил. — Олег был на зависть спокоен, уверенный в своей правоте. — Никита решил. Все его корешки дворовые — в районной школе, в новом классе. Отличные пацаны, не чета этим… наследничкам. Я тут видел… — Олег хохотнул, вспомнив. — Ползет такой шкет, лет восемь, за ним — два лба под три метра, охрана.
— Никита решил? — перебил его Дима обескураженно. — Сам? — Он отпустил Олега и спросил, все еще не веря: — Сам? Не врешь?
— Я, Пупков, врать не умею, — усмехнулся Олег.
Пупков! Упоминание собственной фамилии в этом контексте почему-то особенно Диму резануло. Да-а, если Никита решил сам… Чем он его приворожил, как он его приручил, Диминого наследника Тутти, вздорного, капризного, взбалмошного? Чертов очкарик, инженеришка зачуханный… С каким бы наслаждением Дима сейчас ему врезал!
— Никита рад-радехонек, что отсюда уходит, — сказал Олег миролюбиво. — И Надя рада.
Надя. Жена. Бывшая жена. Надя рада. Прекрасно. Семейная идиллия. Совет да любовь!
— Я пошел, — процедил Дима.
— С Надей будешь говорить — ни слова о нашей разборке! — крикнул Олег ему в спину. — Она все это близко к сердцу принимает, — добавил он, понизив голос, — переживает очень.
Дима замедлил шаг и оглянулся. Заботливый! Отец семейства. Отец Диминого семейства. Где она, Надька, нашла такого — образцово-показательного?
— Уговор? — спросил Олег.
Дима отвернулся и молча пошел прочь. Отнял и жену, и сына, еще условия ставит… Да не отнял — ты сам отдал! Ладно, хватит, дело сделано.
Училка стояла у лестницы, глядела на Диму влюбленно и сострадательно, держа наготове стаканчик с водой и коробочку с таблетками.
— Съешьте и запейте, — прошептала она, протягивая стакан. — Это успокоительное.
— Я спокоен, — рявкнул Дима и, сбежав вниз по ступеням, добавил негромко: — Мне бы чего покрепче — не отказался бы!
Нагнувшись над раковиной, Нина гремела тарелками. Товарки молчали. Они мыли тарелки остервенело, швыряли чистые ложки на огромный дуршлаг, вытирали пот с распаренных лиц натруженными дланями, затянутыми в резиновые перчатки.
И перчатки, и фартуки были у всех одного цвета — изумрудно-зеленого. Жорина придумка: хозяин заведения вычитал где-то, что зеленый цвет умиротворяет, положительно действуя на психику. Вместо того чтобы повысить посудомойкам зарплату, хитроумный Жора обрядил их в фартуки пейзанско-пасторальных тонов и уверил самого себя в том, что проблема решена. Теперь они успокоятся, перестанут грызться между собой и оставят в покое своего работодателя.
Нина стянула с руки зеленую перчатку (ни фига он не умиротворяет, этот ядовито-зеленый, — раздражает только) и завернула кран с горячей водой.
— Нин, это тебе.
Нина оглянулась. Официантка Рая, в просторечии именуемая Патиссон (за какую-то диковинную волнистую форму губ; злые языки утверждали, что Рая вживляла в них силикон, да перестаралась), стояла за Нининой спиной, держа в руке салатницу.
— На, это тебе, — повторила Рая-Патиссон растерянно. — Вот, читай. Это он из тюбика с горчицей выдавливал.
Нина вытерла руки полотенцем и осторожно приняла салатницу из Раиных рук. Поверх нетронутой крабовой горки возлежали горчицей выдавленная двойка и три кривоватых нуля.
— Вот тут еще, сбоку, смотри, — прошептала Патиссон, указывая на горчичный доллар, распластавшийся у подножия крабового холма.
Нина хмыкнула, не удержавшись, и покосилась на товарок — те, забыв о тарелках и ложках, жадно наблюдали за происходящим.
— Две тысячи баксов! — Патиссон потрясенно взирала на Нину. — Он велел тебе салатницу передать.
— Это я уже слышала. — Вид у Нины был совершенно невозмутимый.
— Он там, в зале, сидит. Такой… Блондин, лет тридцать пять. Часто у нас бывает.
— Понятно, — кивнула Нина. Она отвинтила крышку у тюбика с моющей пастой и, выдавливая пасту в салатницу, изобразила нечто невразумительное поверх двойки и нулей.
— Это чего? — поинтересовалась Патиссон, наблюдая за Ниниными действиями с живейшим интересом.
— Это кукиш, — объяснила Нина, возвращая салатницу официантке. — Поставишь ему на стол. Только давай без комментариев.
— Какие уж тут комментарии, — хихикнула Патиссон, беря в руки салатницу с величайшей осторожностью, дабы не нарушить композицию. — И так все ясно.
Патиссон вышла из посудомоечной, и Нина взглянула на товарок. Те взирали на нее молча, хотя всех четверых распирало от любопытства. Мужественные женщины! Ни слова, ни звука. Побороли искушение, повернулись к мойкам.
Нина вымыла тарелку, еще одну… Нет, она должна ЭТО видеть!
Она закрутила кран, вышла из посудомоечной и, подойдя к дверям зала, встала так, чтобы Дима, сидевший за столиком у окна, не смог ее заметить. Стыдно признаться, но Нина хотела увидеть выражение его лица в тот момент, когда перед ним поставят салатницу. Бабство, конечно. Фи, ваше сиятельство! Стоите, прячась за шторку, воровато подглядываете за соискателем руки и сердца. Если бы — сердца! Ему твой титул нужен, не ты. А если бы он не титула твоего добивался, а тебя самой? Что тогда? Что бы это изменило?
Патиссон задерживалась. Застряла на кухне, должно быть. Дима заметно нервничал, методично постукивая вилкой по скатерти и поглядывая на дверь.
Только теперь Нина рассмотрела его толком. Раньше она не на него смотрела — сквозь него. Раньше он был ей неинтересен. Классический «новый русский» со своей дурацкой блажью. Но этот «новый», похоже, умел добиваться своего. Упертый. Редкое качество по нынешним временам. Для теперешнего мужика редкое, реликтовое просто.
А теперь Нина с удивлением отметила, что он весьма собой недурен, между прочим. Не смазлив, слава Богу, она терпеть не могла кобелиное племя сладкоречивых маслянооких красавчиков. Дима был не из таковских. Глаза усталые, сумрачные. Очень хорошее лицо, неглупое, волевое. И очень славянское. Без примесей, без азиатчины, что тоже редкость. Без этого нашего исконного «поскреби русского — отыщешь татарина». Нет, тут мордва не ночевала. Димины прабабки в половецком плену не живали. Русые волосы, светлые глаза, нос чуть-чуть привздернутый, подбородок тяжеловатый…
А вот и Патиссон. Нина затаила дыхание.
Патиссон неспешно обслужила притомившихся клиентов. К Диме она явно не торопилась — выстраивала интригу, зараза. Ловила свой кайф.
Наконец Патиссон сняла с опустевшего подноса Нинину салатницу… Дима напрягся, отбросил вилку в сторону, не спуская с идущей к нему официантки немигающих глаз.
Вот Патиссон поставила салатницу перед Димой. Что-то сказала ему, растянув в улыбке свои силиконовые губы. Дима осмотрел содержимое салатницы, помрачнел и как-то весь подобрался. Потом резко встал из-за стола, бросив на скатерть несколько купюр.
Он двинулся к выходу — угрюмый, чернее тучи. Теперь Нина видела только его удаляющуюся спину — прямую, широкую, с хорошо развернутыми плечами.
Дима ногой толкнул дверь и вышел. Все. Больше он сюда не сунется. После такой-то оплеухи — вряд ли.
— Стоишь? — окликнула Нину Рая-Патиссон. — Подсматриваешь? Дура ты, дура… — Патиссон сгребла со столика пустые подносы. — Такой мужик к тебе подъезжает, а ты!.. Че ты его динамишь-то, я тебя не пойму? Раз послала — думаешь, он по новой придет? Не надейся. На черта ты ему сдалась, ты посмотри на себя, посмотри!
Патиссон протерла полотенчиком поднос, норовисто эдак, в сердцах, и поднесла к Нининому лицу — гляди на себя, любуйся!
Нина хмуро взглянула на свое отражение.
— То-то, — произнесла Патиссон наставительно. — За четвертый десяток перешагнула, а гонору — как у топ-модели. Мы с тобой, Нинок, уже не топ-модель. Мы — стоп-модель. Приехали. Конечная остановка. Вагон идет в депо.
Дима вышел из ресторана. Охранник открыл перед ним дверцу машины. Дима казался невозмутимым, но охранник-то знал, нутром чуял: хозяин — в бешенстве. Такое с ним случалось не часто. Охранник переглянулся с шофером и сел рядом с ним.
Дима молчал, молчали и его служивые, не решаясь спросить, куда теперь ехать и ехать ли куда-нибудь вообще. Тишину нарушал развязный тенорок ди-джея радио «Максимум», привычно убалтывающего ночную паству.
— Заткни его! — рявкнул Дима.
Владик вздрогнул.
— Ты чего нервный такой? — усмехнулся Дима. — Пугливый стал! Тоже мне, трепетная лань. Смотри — уволю!
Владик нахохлился, но смолчал, только вырубил радио.
Дима откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Плохо она его знает… Если захлопнуть дверь перед Диминым носом, он в эту дверь стучать не будет. Он ее вышибет ударом плеча. Благо, силушки не занимать.
И силы, и упорства, и упрямства. Мы — Пупковы, ваша светлость. Народец крепкий, хваткий, необидчивый. Коли чего захотим — добудем. Не нахрапом, силой — так смекалкой да хитростью. Если дверь не выломаем — значит, с черного хода зайдем. Врасплох застанем, когда вы нас и не ждали.
Дима нашарил мобильный телефон и набрал нужный номер.
— Лева! — сказал он властно. — Ты мне к завтрашнему утру справочку сооруди. Разузнай-ка про родственников нашей графини… Всю подноготную. Как? Это твое дело — как. Ты у нас смекалистый. Муженек, дщерь, маман… Где служат, какие там у кого проблемки-заморочки… Понял? Действуй.
Был дивный осенний день — безветренный, солнечный.
Костя неспешно шел московским бульваром, подставляя лицо сентябрьскому ласковому солнышку. Кленовые листья шуршали под ногами, прошумел промчавшийся мимо трамвай.
Костя покосился на трамвай и беззвучно выругался. Благостного настроения как не бывало. Любезная сердцу всякого москвича, бессмертная хозяйка Бульварного кольца, юркая белка в его колесе, краснобокая «Аннушка» была теперь разрисована рекламой памперсов.
Костя воспринял этот факт как личное оскорбление. Ни в чем не знают меры, сукины дети! Ладно бы, лепили «Аннушке» на бока рекламу какого-нибудь безобидного «вимбильдана» или добропорядочно-нейтрального «Кодака»! Нет, они уже до памперсов добрались, нечестивцы! Так и до «тампаксов» — рукой подать… Костя представил себе страдалицу «Аннушку», оскверненную рекламой дамских прокладок, и снова чертыхнулся в сердцах.
И тут же пристыдил себя. Он шел в церковь, спешил к обедне. Церковь была уже совсем рядом, она стояла у изножия бульвара, а он, Костя, примерный прихожанин, истовый в вере, усердный в молитве, осмелился богохульствовать, поминая чертей в полушаге от храма!
Костя перекрестился трижды, отгоняя от себя тень искусителя. Войдя в ворота, он щедро одарил милостыней юродивых. Деньги на подаяние ему регулярно выдавала жена. На подаяние и на карманные расходы. Костя обычно шутил, принимая из Нининых рук ежедневную мзду: «Так… Это — милостыня юродивым… А это — милостыня мне. Поделим по-братски!»
Он давно свыкся с положением приживалы в собственной семье, с незавидной ролью нахлебника при жене-кормилице. Разумеется, смутные угрызения совести посещали его изредка, но Костя гнал их взашей, твердя мысленно: «Я попробовал работать. Я сделал все, что мог. Не вышло. С меня взятки гладки».
Эта скотская новая жизнь напоминала ему огромный шумный людный рынок. Вселенское торжище. Все поделились на торгашей, покупателей и воров-карманников. Торгаша из Кости не вышло. Покупать Косте не на что. И карманника из него не получится — воровать не умеет. Все. Здесь ему места не было. Костя ехал с ярмарки…
Но нужно же было чем-то заполнить жизнь! Он не желал коптить небо. Он должен был, обязан был найти для себя нечто, способное сделать его существование осмысленным. С полгода он метался в поисках этой высокой цели.
Для начала Костя вступил в ряды какой-то ультрарадикальной партии, но бежал оттуда тотчас, с ужасом сообщив жене, что они там все «голубые» или «красно-коричневые». «Слава Богу, — вздохнула Нина с усталым облегчением. — Я все равно не смогла бы оплачивать такие членские взносы…»
Костя выцыганил у нее полтинник и вступил в аполитичную и гетеросексуальную Партию любителей пива, но вскоре покинул и ее. «Боишься спиться?» — поинтересовалась жена. «Там скучно, — пояснил Костя. — И потом, я пиво не люблю. У меня от него изжога».
Жизненная цель и истинное призвание были обретены Костей внезапно. Однажды, спасаясь от проливного майского дождя, Костя забрел в церковь. Слоняясь там в потемках, пережидая ливень, Костя подошел к церковному календарю… Боже всемилостивый! Оказывается, Костя вошел под эти своды в день своих именин.
— Это знак, — прочувствованно говорил он в тот же день Нине. — Пойми, это рука провидения! Я грешил, я жил бесцельно, бессмысленно, полжизни насаждал идеологию безбожников. Антихристов!
— Это ты о чем? — спросила Нина, торопливо собирая сумку, готовясь к ночной смене. — О научном коммунизме, что ли?
— Вот именно! Я должен отмолить грехи. Твои и мои. Ты, дорогая моя, тоже ереси служила…
Так они и жили теперь. Жизненные задачи были распределены раз и навсегда. Нина мыла подъезды, мерзла на осеннем ветру у газетного лотка, гремела тарелками в посудомоечной, а Костя отмаливал их общие грехи. Костина миссия была высока и многотрудна, Нина решала задачи житейские, земные. Костя отвечал за величие духа, Нина — за презренный быт.
Итак, Костя вошел в церковные ворота. Раздал подаяние. Замер у входа в храм, содрал с головы кепчонку, перекрестился истово и ступил наконец под священные своды.
До начала службы оставалось еще около получаса. Костя купил три свечи у церковной служительницы, стоявшей у свечного ящика, и неодобрительно покосился на пергидрольную блондинку, подошедшую к ящику следом за ним. «Платком бы голову покрыла, прежде чем в храм войти, — подумал он раздраженно. — Тоже мне прихожанка! Ни черта не… Свят, свят, свят, что это я чертей поминаю сегодня?»
Блондинка между тем протянула служительнице деньги, глянула на нее и ахнула, узнав.
Костя отошел в сторону, сжимая свечи в ладони. Конечно, узнала. Как не узнать! Служительница, стоявшая за свечным ящиком, была в прошлом известной актрисой. Свою судьбу бывшая лицедейка выстроила размашисто и ярко: бурная молодость, зрелость, проведенная в творческих метаниях и любовных испытаниях, и вот теперь шикарный финальный аккорд: монашеский черный плат, свечной ящик, скорбно поджатые губы.
«Перетрахала пол-Москвы, — бурчал про себя Костя, ставя свечку у иконы, — выпила цистерну водки, теперь грехи замаливает. Тоже роль играет. Блудодейка!»
Костя поднял глаза на икону. Подумал, прежде чем перекреститься: «Да ты и сам хорош! Свечу ставишь — и богохульствуешь… Что это с тобой сегодня, Константин Петрович?»
— Вас батюшка к себе просят, — прошелестел кто-то за его плечом.
Костя оглянулся. Церковный служка стоял перед ним и мягко, елейно улыбался.
— Меня? — переспросил Костя потрясенно. — Батюшка?
Служка кивнул, жестом приказав Косте следовать за ним.
В маленькой светлой комнатке со сводчатым низким потолком, возле узкого окна сидел в кресле благообразный молодой попик. Он радушно улыбнулся вошедшему в комнатку Косте.
Тот, вконец одурев от всех неожиданностей, поднес было руку ко лбу («Господи! Что же я делаю-то? Креститься собрался, будто он не поп, а икона!»), сцепил за спиной мокрые от пота руки и неловко поклонился.
Выпрямившись, он увидел Диму. Костя узнал его тотчас, хотя и не видел ни разу, каким-то седьмым чувством узнал. Он, мерзавец! Костя был в этом уверен.
Дима торчал за креслом, в котором восседал священник. Костя оглядел соискателя Нининой руки… Хорош. Холеная рожа, веселые глаза. Стоит, положив руку на резную спинку кресла, улыбается победно. Хозяин жизни, властитель судеб.
«Вот я почему чертей поминал-то, — догадался Костя. — Вот он — черт!»
— Как настоятель прихода сего, — забасил поп, взирая на Костю с отеческим расположением, — благодарю тебя, сын мой, за щедрый взнос, за благое деяние…
— Батюшка, какой взнос? — промямлил Костя, совсем сбитый с толку. — О чем вы?
— Денежный взнос, — гудел святой отец. — Деньги немалые… По крупицам, по йотам собирал! Похва-ально, сын мой! Похвально!
— Это ошибка, батюшка! — Костя старался не смотреть на Диму, возвышавшегося за креслом слуги Божьего. — Это ошибка, недоразумение. Я ничего не…
— Он тайно хотел, отец Феодосий, — перебил его Дима, склонясь к священнику.
— Тем ценнее пожертвование, — рек отец Феодосий, привстав с кресла и давая Косте понять, что аудиенция окончена.
Костя попятился к дверям, суетливо кланяясь, ненавидя себя самого за собственную униженность, за смятение, за эти плебейские поклоны.
Он выскочил из церкви, щурясь от солнечного света. Служба уже началась, торжественно и мерно били на звоннице колокола.
Костя выбежал из церковных ворот. У кромки тротуара стояла Димина машина, возле нее, позевывая, расхаживал мордоворот.
Костя оглянулся — Дима шел следом. Остановился возле нищенок, достал бумажник, зашуршал «зелеными». Старухи тянули к Диме темные сухие ладошки и с подобострастной надеждой заглядывали ему в глаза.
«И я сейчас кланялся так же, как они, — подумал Костя, глядя на рой нищенок, клубившийся возле Димы, возле доброго барина, оделяющего их заморской копеечкой. — И кланялся так же, и угодничал так же…»
— Твоя работа? — спросил он у Димы, когда тот наконец подошел к нему. Спросил в упор, зло и резко, сразу перейдя на «ты». — Твои штучки?
— Что вы имеете в виду? — уточнил Дима, оттенив свое холодновато-корректное «вы».
— Что я имею в виду? — Костя задохнулся от ярости. — Да весь этот спектакль! С попом и Щедрым взносом! Что ты нас окучиваешь, что ты к нам прилип? Отцепись от нас, сволочь! — заорал Костя, уже не сдерживаясь.
Мордоворот сделал было шаг в сторону патрона, но Дима остановил его взглядом.
— Хоть сюда-то не лезь, хоть в храме дай отдышаться! — орал Костя надсадно. — Нет, у тебя и тут все схвачено! А с Всевышним ты еще не закорешился?
— А что, идея! — хмыкнул Дима. — Надо телекс ему отбить. Туда дня три идет, больше?
— Ненавижу, — просипел Костя. — Ненавижу вас всех… Саранча…
— Ну да, — кивнул Дима насмешливо. — Куда как достойнее сесть бабе на горб. Она на десяти работах ломается, а он слюни пускает у аналоя. Богоборец!
— Ты-ы! — взвизгнул Костя. Самое страшное, что Дима был прав. Четырежды прав. И Костя понимал это. — Ты! — Он вцепился в отвороты Диминого плаща. — Да как ты смеешь, кто ты такой, чтобы…
Дима брезгливо, без особого усилия оттолкнул Костю от себя, щелкнул пальцами — так в кабаке подзывают официанта, и его шикарная машина послушно подкатила к хозяину. Мордоворот открыл дверцу.
Костя отвернулся.
Дверь в квартиру была распахнута настежь. Костя вошел в прихожую и прислушался. Кто-то расхаживал по комнатам: незнакомые мужские голоса, чужие шаги, грохот выдвигаемых и водворяемых на место ящиков письменного стола…
Теща выскочила в прихожую, увидела Костю и громко зашептала:
— Константин! У нас обыск!
— Охренели, что ли, мамаша? — спросил Костя. Впрочем, ладони у него тотчас повлажнели от пота. — Какой обыск?
Он осторожно заглянул в комнату. Два дюжих молодца, стоя спиной к нему, рылись в ящиках Костиного стола. Костя попятился назад, стараясь ступать неслышно.
— Это кто? — прошипел он, вернувшись в прихожую к теще. — Вы зачем их пустили? Может, это воры?
— Они сказали, что они от Пупкова, — зашептала старуха. — Я подумала: может, они еще чего принесли? В прошлый раз железную дорогу, теперь, думаю, может, еще чего… А они — за рукописью твоей, они твою рукопись ищут…
— Рукопись? — переспросил Костя дрогнувшим голосом.
Рукопись — это было святое. В промежутке между членством в Партии любителей пива и счастливым обретением себя на ниве служения Господу Костя успел накропать шестисотстраничный труд о судьбах русской демократии.
Труд сей не претендовал на объективность и точное следование исторической фактологии, но был написан взволнованно и страстно (по крайней мере, так казалось самому автору).
Поставив последнюю точку и смахнув предательскую слезу с увлажнившихся век, Костя сполз с полатей (он писал, лежа на пузе, обложившись подушками, поскольку вычитал где-то, что именно эта диспозиция и есть оптимальная поза творца), сгреб все шестьсот страниц в кучу, впихнул их в объемистую папку и отправился в многотрудный поход.
Он обошел едва ли не все московские редакции, встречая всюду один и тот же взгляд: устало-сочувственный, соболезнующе-понимающий. Так смотрит старая опытная сиделка из клиники для умалишенных на нового пациента. «Оставьте, мы прочтем», — говорили Косте труженики правки ровными мягкими голосами, окидывая Костю и его трактат наметанным взором и ставя Косте диагноз безошибочно и мгновенно, на глаз, не прибегая к клиническому обследованию. «Спасибо, это интересно, но…» — вздыхали они через месяц, возвращая автору его творение.
— Они их не читают, — пояснил однажды Косте такой же, как и он, многотерпеливый ходок по издательствам. — Мы же графоманы. Они нас за версту чуют. Профессиональный нюх. Они не открывают даже. Ты волосок между страниц не вкладываешь? Я кладу. Давай проверим… Во, смотри, между шестнадцатой и семнадцатой! Лежит! И на триста десятой — волос… Не. Не читают. Хана.
— …Мать, где она есть-то? — Один из молодцев вырос на пороге прихожей. — Мы там все перерыли. Где рукопись? А! — Он увидел Костю. — Хозяин! Здорово. Где рукопись твоя?
«Неужели посадят? — мелькнуло у Кости в голове. — Неужели и правда обыск?.. Может, ОНИ начинают закручивать гайки? Устроят показательный процесс… Ельцина я там крыл? Крыл. Чубайса крыл? Еще как… Кого я там только не крыл! Я там всех смешал с грязью…»
— Зачем вам? — спросил он дрожащим от волнения голосом. — Вы кто такие?
— Хозяин, ты нам писанину свою гони, — прикрикнул на Костю молодец. — Остальное — не твоя забота.
«Посадят!» — понял Костя. Перед его мысленным взором пронеслось стремительно: Бутырки, нары в сыром каземате, место у параши… Бледная Нина шепчет сквозь слезы: «Костя, у нас нет денег на адвоката!»… Статья в «Монд»… Ну, почему в «Монд»? Можно и в «Таймс»: «В России снова появились диссиденты»… Нью-Йорк, пикеты у посольства…
— Зачем вам его рукопись, скажите толком! — взвизгнула теща, вернув Костю на грешную землю.
— Дмитрий Андреевич хочет ее напечатать, — нехотя пояснил молодец, глядя на часы. — За свой счет. Он уже с издательством договорился.
Костя замер. В который раз за сегодняшний день он обмирал от неожиданности.
— А… А каким тиражом? — выдавил он наконец, массируя влажной ладонью левую сторону груди.
— Хорошим тиражом. — И молодец весело подмигнул Косте.
Нина возвращалась с ночной смены, слава Богу, не пехом: Коля, шофер ресторанного «рафика», ехал в Нинины края, предложил ей по-свойски: «Давай подброшу! Ты же спишь на ходу, бедолага…»
Теперь она дремала, сидя на заднем сиденье. Открыла глаза, огляделась сонно: за мутноватым стеклом «рафика» мелькали переулки Таганки.
— Коля, — внезапно решилась Нина, — останови у перекрестка. Я выйду.
— Зачем? — недоуменно спросил Коля. — Седьмой час утра! Че ты тут потеряла?
— Погулять хочу. Пройтись, подышать.
Коля пожал плечами и тормознул у перекрестка.
Нина выбралась из «рафика», махнула рукой — мол, спасибо, не жди, езжай.
«Что ты тут потеряла?» Потеряла. Не она ее отец. Ее род.
Нина пошла вперед медленно, подняв воротник плаща, придерживая его у горла. Пальцы тотчас озябли. Утренний воздух был холоден и свеж уже по-зимнему.
Снега не было еще и в помине, но пахло близким снегом, скорым морозцем… Крак! Нина вспорола каблуком тончайший ледок, затянувший лужу.
«Что ты тут потеряла?» Вон она стоит, ее потеря, — двухэтажный особняк шереметевский…
Нина подошла к воротам, коснулась ладонью холодной чугунной ограды. Ее дом. Дом ее предков. Ее… Как это называется? Вспомнила — «недвижимость». Смешное слово.
Мой дом. Нина вздохнула легко, бросила на особняк последний взгляд и пошла прочь, больше ни разу не оглянувшись.
Твой дом? Представь себе на минуту, что он — твой. Что его у тебя не отобрали. Что ты в нем полноправная хозяйка. Что не было никогда на свете этого картавого господина из Симбирска, ни его, ни его злосчастной «Искры» с ее пожароопасным эффектом, ни этой треклятой ВОСР. Никаких тебе исторических катаклизмов, никаких экспроприаторов с голодными веселыми глазами.
Представь себе: это — твой дом. И что? Ты была бы счастливее, чем теперь?
Нина подошла к автобусной остановке. Поежилась зябко, грея замерзшие руки в рукавах.
Ты была бы так же несчастлива, как и теперь, моя дорогая. Ну, разве что подъезды бы не мыла. И в посудомойки бы наниматься не пришлось. Сдавала бы первый этаж каким-нибудь японцам под офис и жила бы безбедно. А на душе бы кошки скребли. Тот же муж никчемный, давным-давно опостылевший, та же тоска, то же одиночество. Жизнь с пустым сердцем.
Подошел первый автобус, утренний. Нина вошла в салон, пристроилась на краешке сиденья у окна.
А ведь отстал! Она вспомнила Диму. Отстал. Ненадолго его хватило… Ну, и хорошо. Хорошо? А ты душой сейчас не кривишь, графиня?
Ну разве что совсем немножечко. Чуть-чуть.
Девять часов утра. За окном машины мелькали утренние московские улицы.
Дима протяжно зевнул и потер глаза. Он не выспался. Лева разбудил его сегодня в половине восьмого и устроил форменную истерику. Кричал, что вся эта авантюра с мадам Шереметевой, это Димино «сватовство гусара» затянулись сверх всякой меры.
— Не наигрался еще, дитятко? — вопил Лева. В приватных разговорах он позволял себе быть нелицеприятным. — Не наигрался? Делом займись! Все на мои плечи скинул. На фабрике не был неделю, склад этот на Бауманской проворонили, он гроши стоил, все, ушел с концами…
Дима скучающе выслушал компаньона. Нет, он не наигрался. Куда там! Только во вкус вошел.
Его затягивала эта диковатая сомнительная забава: осада крепости по имени Нина. Крепость пока не сдавалась. Опытный захватчик Дима не терял надежды. Действовал исподтишка. Переползал через крепостной ров. Разоружал Нинино семейство. Переманивал Нинино воинство на свою сторону.
Сегодняшняя Димина акция проходила под девизом: «Расположить к себе маман, чего бы это ни стоило!» По данным Диминой разведки, Нинина мать собиралась сегодня пикетировать мэрию. В числе прочих убежденных большевиков, разумеется.
— А чего они бастуют? — спросил Дима, оглянувшись назад, на охранника Владика. Владик пожал плечами. Справа и слева от Владика восседали еще два Диминых амбала. Все заднее сиденье было завалено пакетами из «Макдоналдса» и пластиковыми запечатанными стаканчиками со «Столичной». На могучих коленях Диминых стражей покоились охапки красных гвоздик.
— «Кра-асная гвоздика, спутница тревог!» — пропел Дима фальшиво, но с чувством, и деловито спросил: — Водки не мало взяли?
— Всем хватит, шеф, — заверил Владик. — По стакану на рыло. Их там человек сорок будет, не больше. Опять же старухи в основном. Трезвенницы-язвенницы…
Язвенницы сгрудились возле Юрия Долгорукого, сжимая в озябших лапках транспаранты и плакатики.
Дима выбрался из машины, поправил красный атласный бант, приколотый к пиджаку, и приосанился.
— Ну? — Он подмигнул трем своим богатырям. Богатыри уже стояли возле машины, держа в руках подносы, уставленные водкой и жратвой. Владик сжимал под мышкой гвоздики. — Вперед! — скомандовал Дима и мужественно двинулся к пикетчикам. — Наше дело — правое, победа будет за нами.
Пикетчики взирали на приближающегося Диму хмуро и неприязненно.
— Доброе утро, господа! — выкрикнул Дима, приблизившись к ним вплотную. — Позвольте представиться…
— Здесь тебе не господа! — огрызнулся какой-то дедок. — Здесь товарищи. А преставиться ты всегда успеешь. Мы тебе поможем. Не мы, так киллер какой…
— Шутить изволите? — хохотнул Дима. — Ну да, товарищи. Запамятовал. Товарищи.
Товарищи глядели на Диму с нескрываемой ненавистью. Еще бы! Дима был сейчас похож на откормленного молодого бычка, отбившегося от племенного стада. Забрел этот бычок на свою беду в лесную чащу, и окружила его тотчас стая старых голодных волков. «Новый русский» в логове «старых советских».
Дима улыбался им искательно, пытаясь преодолеть растущую неловкость. Они смотрели на него молча — немолодые тетки в свалявшихся пуховых беретах, мужики без возраста с харями вокзальных выпивох. Старики с орденскими планками. Перед этими ему — стыдно. Этих жалко. Впрочем, всех жалко.
Дима оглянулся на своих молодцев с подносами в руках. Махнул им, подзывая. Молодцы подошли поближе.
— Угощайтесь, товарищи! — крикнул Дима весело. — Тяпнем по маленькой! За здоровье генсека! За сплоченность наших рядов!
«Товарищи» плотоядно косились на водку и боролись с искушением. Старухи рассматривали пестрые пакеты из «Макдоналдса» с детским любопытством.
Диме снова стало стыдно. Стыдно и тошно. Острое чувство невольной вины перед ними кольнуло и отпустило. Он ни в чем не виноват перед этим стариковским воинством. Он ничего у них не отнял. Просто ему повезло чуть больше. Их всех подмяло под Красное колесо, а ему оно только мизинец отдавило. Он вовремя в сторону отскочил. Да и катилось оно уже еле-еле, начало восьмидесятых, время перемен…
Он уцелел. Они — нет. Он ни в чем перед ними не виноват.
— Мама! — воскликнул Дима, разглядев наконец в толпе пикетчиков Нинину мать. — Мама! — Он двинулся к ней, раскинув руки для объятия. — Рад вас видеть!
— Какая я тебе мама? — пробормотала старуха, отворачиваясь.
— Ну, в смысле «Родина-мать зовет!», — нашелся Дима. — Мама, я всем сердцем с вами, поверьте! Как там насчет членства в партийных рядах? — зашептал он, доверительно склонившись к ней. — Я бы хотел вступить… Помочь, так сказать, и словом, и делом…
— Придуриваешься, что ли? — Старуха посмотрела на него недоверчиво.
— Пейте, товарищи! — крикнул Дима, оглядев жующих пикетчиков. — Закусывайте! Весь мир насилья мы разрушим… Мама, — он понизил голос и вытащил из кармана конверт, — здесь пятьсот баксов. Это вам на партийные нужды. Мой первый скромный взнос…
Старуха остолбенело смотрела на конверт.
— Берите, берите. — Дима вложил конверт в ее руку. — Это вам на стяги и на прокламации.
— Спасибо, товарищ. — Голос старухи дрогнул. — Спасибо. Мы отчитаемся за каждую копейку!
Было около трех часов дня. Нина с трудом открыла дверь своей квартиры: ключ не попадал в замок, и она возилась, пока не сообразила, что пытается открыть дверь ключом от почтового ящика. М-да, графиня… Вам пора подавать карету. Карету «скорой помощи». И — в Кащенко, с ветерком.
Войдя в прихожую, она глянула в зеркало. Глаза сомнамбулы — тусклые, невидящие, измученные. Сутки без сна. Сразу после ночной смены пришлось топать в подземный переход, к газетному лотку, подменять напарницу.
Нина добрела до кухоньки и открыла застекленную дверь.
За столом сидели мать и Михаил Степаныч, старичок-бодрячок, активист-зюгановец. И Дима.
Дима, с которым она мысленно распрощалась сегодня утром, сидел между ее матерью и стариканом-активистом, откупоривая вторую бутылку «Столичной». Первую они уже прикончили, и она, пустая, стояла тут же, на старенькой линялой клеенке, рядом с немудрящим набором пролетарской закуси: винегрет, селедочка, отварная картошка, посыпанная укропом…
— Вы… Ты… — пробормотала Нина, придя наконец в себя. — Вы что тут делаете?
— Пьем, — пояснил Дима, глянув на нее мельком. — Закусываем. — Он наполнил сорокаградусной стариковские чашки и себя не забыл. — Песни поем. Степаныч, давай нашу, любимую!
И Дима хлопнул ладонью старикана по спине. Старикан кивнул и затянул с чувством:
— Люди мира, на минуту встаньте!
— Стоп! — перебил его Дима. — А тост? Выпьешь с нами?
Нина, к которой был обращен этот вопрос, только немо шевелила губами.
— Тост! — Дима поднял свой стакан. — За нашу советскую Родину! Капитализм не пройдет! Но пассаран!
— Молодец! — одобрил его Степаныч. — Мы тебя перевоспитаем.
— Уже, — сказал Дима и опрокинул в себя водку. — Я записался в добровольцы.
Нина глядела на него во все глаза. Таким она его еще не видела. Димин пиджак висел на спинке стула, ворот рубашки был расстегнут, узел галстука приспущен. Дима был весел и багроворож. Одной рукой он обнимал старуху, другой старикана.
— А ну, убирайся отсюда! — приказала Нина. — Мать еще будет мне тут спаивать.
— Н-нин, как те не стыдно? — заступилась за Диму старуха. — Он не спаивает, это д-дружеское застолье… Это наш человек, Нина! Наш новый член!
— Сан Федоровна, вы меня в краску вгоняете, — заржал Дима, ловко подцепив вилкой кусок селедки. — Кайф! — И, отправив селедку в пасть, он прикрыл глаза от удовольствия.
— Во-во, это тебе не лангустов жрать-то с омарами, — заметил Степаныч одобрительно. — Лучше нашей-то селедочки ничего не бываить.
— Ты знаешь, какой он щедрый? — не унималась пьяненькая мать, укоризненно глядя на Нину. — Какое он нам пожертвова…
— Не будем об этом, — перебил ее Дима.
— Он скромный, — вставил старикан и чмокнул Димину руку, лежавшую у него на плече.
— Я скромный, — согласился Дима. — Как всякий уважающий себя большевик. Ребята, давайте споем! Нашу, партизанскую!
— Люди мира, на минуту встаньте! — завопил старикан с новой силой.
Нина повернулась и вышла из кухни, захлопнув за собой дверь. Она не знала, плакать ей или смеяться. Гнать его взашей или оставить. Зато одно она понимала твердо: рановато она с Димой простилась, не так-то просто будет от него отделаться.
— Костя, — позвала она мужа, входя в комнату. — Какого черта?! Что это за спектакль, Кость? Когда это кончится?
Костя сидел за письменным столом и стучал одним пальцем по клавишам старенькой раздолбанной машинки.
— Пусть поют, — сказал он, не отрывая напряженного взгляда от клавиш.
— Что значит «пусть»? — Нина устало опустилась на тахту. — Может, он у нас поселится вообще? Так, что ли? Ты не против? Только у нас тут и без него сумасшедший дом, мой дорогой.
— Сумасшедшим больше, сумасшедшим меньше, — заметил Костя философски. — Ну, шизик богатенький с жиру бесится… Нам что, плохо? Он вон книгу мою издает, я ради этого все стерплю, Нина.
— Что? — изумилась Нина. — Какую книгу? Ты мне ничего не говорил.
— Вот, говорю. Мой труд о судьбах демократии. Дело жизни. — И Костя с силой ударил указательным пальцем по многострадальной клавише. — Видишь, вношу поправки.
Нина оглушенно молчала. Теперь она поняла все. Оценила масштабы Диминой экспансии. Ее он купить не смог — зато без особого труда подкупил мать и мужа. Без особого труда, без особых затрат. Словно давая ей понять: смотри, как это просто, как недорого они стоят, как легко от тебя отказываются.
Подлец! Ах, какой подлец… Бьет по больному рассчитанным, точным ударом. Скотина! А она еще сегодня утром вздыхала, прощаясь с ним заочно. Дура. Старая дура, поделом тебе!
— Значит, ты не против? — спросила она наконец с тихой яростью. — Значит, мне с ним в загс идти?
— Я этого не говорил, — пробормотал Костя, сгорбившись над машинкой.
— Нет, ну если ты принял его предложение… Давай рассуждать логически. Значит, и я должна ответить ему согласием? Так? Ты меня благословляешь?
— Прекрати ерничать, — промямлил Костя.
— Костя… Ну-ка, посмотри на меня, Костя! А если он захочет, чтобы я с ним в постель легла? Ты и на это дашь свое согласие?
— Замолчи! — не выдержал муж. — Замолчи сейчас же!
— Выгони его, — приказала Нина чуть слышно. — Будь мужиком хоть раз в жизни.
— Так он сам ушел. — Мать стояла в дверях, протягивая Нине пустой пакетик из «Макдоналдса». — Такой славный… Нин, как хочешь, он мне сегодня понравился. Держи, это тебе. Он велел тебе передать. Он туда внутрь какую-то записочку бросил.
Нина взяла пакетик и, помедлив, заглянула внутрь. Достала бумажку, на которой было написано: «$4000».
Удвоил цену. Широк!
Она смяла бумажку, потом скомкала и пакет.
— Дима, я тебе невесту привел, — объявил Лева, возникнув на пороге Диминого кабинета.
— Какую невесту? — Дима положил трубку на рычаг.
— Какую… Голубокровную.
— Она сама пришла? — спросил Дима сипло.
Пришла. Надо же! Явилась. «Укрощение строптивой», конец первой серии. Явилась за четверкой с тремя нулями. Надо было ей сразу столько предложить. Всего и делов-то… Ее гордыня стоит четыре тысячи долларов. Он победил. Странно… Вместо радости победителя Дима испытал нечто вроде разочарования. Слишком быстро вы сломались, госпожа Шереметева. Только-только он вошел во вкус, наметил план боевых операций, подтянул войска, а госпожа Шереметева уж и белый флаг выкинула, и поражение готова признать.
Жаль. Ну, да ладно.
— Зови, — сказал Дима. — Принеси мне четыре «штуки». Нет, деньги ты ей сам отдашь.
— Кому отдам? — удивился Лева. — Какие деньги? Я тебе новую привел, ты что, не понял? Голицына. Будешь Голицын. Родословную я изучил, все чин-чином. Без обмана.
Вот оно что… Голицына. На черта ему Голицына?
— Чего у тебя рожа-то постная? — обиделся Лева. — На тебя не угодишь, ей-Богу! Ты мне в пояс должен кланяться. Голицына, незамужняя, не урод, между прочим, и песок из нее не сыплется. И деньги ей не нужны, она тебе сама приплатить готова.
— Это как? Почему? — заинтересовался Дима.
За деньги или без оных — он Голицыну не желал. Не нужна ему ни Голицына, ни Оболенская. Ему была нужна Шереметева. Пожалуй, он только сейчас это понял по-настоящему. Понял и удивился своему открытию. Что бы это могло означать? А, Дима?
— Она богатая, — пояснил Лева. — На кой ляд ей твои «штуки», она сама бизнесвумен, крутейшая баба, у нее своя парфюмерная линия в Мюнхене. Она в Неметчине, Дима, живет. По-русски — ни бум-бум. Эмигрантка в четвертом поколении.
— Тогда зачем я ей сдался? — еще больше удивился Дима.
— Ты ей понравился, — ухмыльнулся Лева. — Она тебя видела на какой-то тусовке… На презентации. Мы с ней столкнулись вчера в Дворянском собрании, она мне говорит через переводчицу: «О-о, я вас помню, вы были с таким плейбоем на презентации „Орифлейм“!»
— Это я, что ли, плейбой? — спросил Дима недоверчиво.
— Ты, ты. Ты в ее вкусе. Она блондинов любит. Ну, дальше — слово за слово… Короче, она здесь. Звать?
Дима пожал плечами. Лева испарился.
Минуты через две в Димин кабинет вошла дама с собачкой. Почти по Антон Палычу. Не хватало только Ялты и набережной. Одной рукой дама прижимала левретку к плосковатой груди, другую протягивала Диме для поцелуя.
Пришлось подниматься, пересекать кабинет, улыбаться через силу, припадать к руке… Руки госпожи Голицыной были затянуты в перчатки. Вообще, все, что могло выдать истинный возраст прелестницы — руки, шея, глаза, — было закамуфлировано тщательнейшим образом. Госпожа Голицына действовала как опытный конспиратор. Шея ее была обмотана пятью слоями шелкового шарфа, огромные «стрекозьи» очки закрывали пол-лица.
— Карашо, — произнесла госпожа Голицына хриплым надтреснутым баском курильщицы со стажем. — Ди-ми-трий! Красавец!
Она сунула левретку Диме и быстро, командирским размашистым шагом обошла кабинет.
— Чай? Кофе? Ликер, коньяк? — спросил Дима уныло.
Бизнесвумен упала в низкое кресло, закинула ногу на ногу, зачем-то звонко хлопнула себя по поджарой ляжке и разразилась долгой тирадой на немецком.
— Фрау говорит, что… — начала было переводчица, скромненькая мышка-норушка, как-то незаметно проскользнувшая в кабинет.
— А, так она фрау? — перебил ее Дима. — Если она не фройляйн, то на кой ляд ей за меня замуж? Она ведь замужем, да?
— Она вдова, — пояснила мышка-норушка и залопотала по-немецки, повернувшись к хозяйке.
Госпожа Голицына резко соскочила с кресла и достала из сумочки портмоне. И сумочка, и сапоги-ботфорты были из крокодильей кожи.
— Крокодил натуральный? — не удержавшись, спросил Дима.
— Йа, йа! — И фрау Голицына раскатисто захохотала. Ее басу позавидовал бы любой синодальный певчий.
— Брижит Бардо на вас нет, — вздохнул Дима. — Башку бы вам открутить в два счета за издевательство над тропической фауной.
Услышав фамилию Бардо, фрау оскалила пасть в довольной улыбке и достала из портмоне фотографию. Поскольку Димины руки были заняты левреткой, хозяйка собачки поднесла фото к Диминым глазам.
— Это ее покойный муж, — объяснила переводчица, — Хельмут.
— А чего он помер так рано? — удивился Дима, рассматривая фотографию смазливого молодого мужика. — Ему же лет тридцать от силы! Мог бы еще пожить. Хотя… — Дима покосился на вдову. — Тут коньки отбросишь, конечно.
— Это переводить? — хихикнула переводчица.
Вместо ответа Дима вдруг издал протяжный гортанный вопль, всучил фрау ее левретку и принялся отряхивать фалды пиджака.
— Что? — ахнула переводчица. — Она вас… описала?
Дима закивал — и ринулся из кабинета, на ходу сдирая пиджак. Выскочив в предбанник, он плотно притворил за собой дверь.
— Тебя что, ее Муму обоссала? — спросил Лева, выхватив пиджак из Диминых рук.
— Как бы не так, — возразил Дима, отбирая пиджак и надевая его. — Я чист.
— Тогда зачем ты?..
— Предлог. — Дима подмигнул смеющейся секретарше. — Первое, что пришло в голову. Гони их к чертям! Скажи: хозяин рыдает над блайзером. Скажи: вы загубили его блайзер от Гуччи.
— Дим, чего тебе еще надо? — зашептал Лева возбужденно. — Голицына! Обвенчаетесь хоть завтра! Денег не берет!
— Не хочу, — поморщился Дима. — Песня кабацкая. Все, кому не лень, будут поручиком обзывать.
— Дима, тогда давай так, — твердо сказал Лева. — Мы эту эпопею с жениховством заканчиваем. Почудил — и хватит. Дело надо делать. Ты согласен?
— Натюрлих! — И Дима ухмыльнулся, застегнув наконец пиджак.
— Шут, — вздохнул Лева. — Шут гороховый… Ладно, пойду немчуру выпроваживать.
Лара звонила ему три дня подряд. Ее как прорвало после двухнедельного молчания. Первое, о чем Дима подумал, когда услышал ее голосок в трубке, — он не вспоминал о ней ни разу. Ни разу за две эти недели. Такого раньше не было.
И видеть ее не хочется. А раньше — летел по первому зову, бросал все дела. И радости он никакой не испытывал. Ни радости, ни торжества — ну как же, она звонит первая, частит в трубку своим ломким, капризным, детским голоском: «Прости меня, и я тебя прощаю… Приезжай! Хочешь, я приеду?.. Я соскучилась, ужасно соскучилась, Дима!»
«Я занят», — отвечал он коротко и клал трубку.
Потом позвонила бывшая жена. Она сказала устало, мягко и примирительно, что Олег ей обо всем рассказал. Ей жаль, что все как-то по-дурацки получается, не по-людски. Она Олега отчитала. Это не метод. Сын должен видеться с отцом. Но и он, Дима, должен Олега понять…
— Я понимаю, — сухо перебил ее Дима.
— Он по-своему прав, согласись, — сказала жена осторожно. — Он хочет стать Никите отцом. Отцом, а не отчимом…
— А я кто? — спросил Дима, закипая. — Я что, не отец? Я что, помер уже? Ты меня раньше времени не хорони, не надо!
— Ну, приезжай, — вздохнула жена. — Приезжай, поговорим. Не горячись только.
И Дима поехал. Он увидит Никиту, наконец-то увидит!
То, что они не вместе, Дима переживал болезненно, мучительно. Он никогда не ушел бы из семьи, никогда. Остался бы ради Никиты. Это жена настояла на разводе, проявила характер. Она вообще была девушка с характером. С норовом. Этим и взяла его когда-то. Тысячу лет назад, в другой жизни, в студенчестве…
Он приехал в Москву из большого южнорусского города. Поступил в институт с первого захода. И сразу же затосковал по дому.
Он был маменькиным сынком. Нет, не балованным увальнем, булавкой пришпиленным к материнской юбке, отнюдь. Детство золотое провел не в детской за Стивенсоном — во дворе, среди местной шпаны. И портвешка хлебнул первый раз лет в одиннадцать, а сигаретку первую выкурил-вымучил, давясь от приступов предательской тошноты, и того раньше…
Но он, Дима, был мамин сын. Дома ему прощалось все: синяки, новая куртка с продранными рукавами, «пары» в дневнике, приводы в милицию. Мать любила его самозабвенно, истово, сверх меры. И он ее — так же сильно.
Здесь, в этой выстуженной сырыми промозглыми ветрами, суетливой, деловито-отчужденной Москве ему было одиноко и тоскливо. Не то чтобы он невзлюбил этот город — он, Дима, его не принял. Он скучал по своему городу — бестолковому, шумному, веселому, пестрому, согретому щедрым солнцем. Он скучал по своей реке, которую пролетарский классик почему-то обозвал «тихой», а он был вовсе не тихим, его Дон, уж какими ликующими воплями они оглашали его на удачной рыбалке!
Теперь нужно было сжиться, примириться, привыкнуть к стылой осенней Москве. Привыкнуть к неуютной грязноватой общаге, к вечному недосыпу, к вечному желанию набить какой-никакой жратвой голодную утробу. Еще были мамины письма. Мамины посылки. Тоска по ней, ночные беззвучные слезы, так, чтобы никто не слышал, не высмеял — здоровый лоб, великовозрастный детинушка хлюпает носом, не может остановиться.
И когда эта девочка-сокурсница, аккуратненькая, большеглазая, повернулась к нему в студенческой столовке, поставила на его поднос две тарелки с гуляшом и гречкой, сказала решительно, тоном приказа: «Ешь! Я же знаю — ты без стипендии! Ты же скоро в обморок грохнешься от голода! Ешь. И не спорь, пожалуйста…» Когда эта девочка повернулась к нему — он почувствовал, понял: здесь можно согреться. Мамино тепло. Тепло, сострадание, нежность. Он снова не сирота.
Через год они поженились. Надя была москвичкой. Он помнил, как посреди бестолковой студенческой свадьбы он набил морду подвыпившему сокурснику, хихикавшему пьяненько: «Димон, колись, давай по-честному: ты не на Надьке женишься — на Москве!» Дима двинул ему в рожу так, что сокурсник отлетел к стене и медленно сполз по ней на кафельный пол ресторанного сортира.
Дима женился не на Москве — на своей Наде. А то, что это не любовь была, а тоска по теплу, по родной душе, по женским рукам, которые обнимут легко и ласково… Что ж, кто не ошибался в восемнадцать-то лет? Да и ошибся ли он? Он нашел то, что искал. И тепло, и участие, и родную душу. Долгих десять лет Надино тепло его согревало. Пока он сам все не разрушил, кретин.
Бывшая жена открыла перед ним дверь своей новой квартиры.
— Видишь, как тебя встречаю? — спросила она вместо приветствия, гася неловкость усмешкой. Она была в махровом халате. Волосы спрятаны под высокий тюрбан из полотенца. — Это я сейчас голову сунула под душ, — пояснила Надя, смеясь. — Хотела к твоему приходу волосы по-новому уложить… Мудрила, мудрила… В итоге фен сожгла и на голове черт те что…
— А где Никита? — нетерпеливо перебил ее Дима.
— Никита?.. Проходи.
Дима огляделся — среднестатистическая квартирка. Сирая обитель рядового итеэровца.
— Никиту Олег на охоту с собой забрал, — сказала Надя. — То есть это как будто бы «охота». Они тут начитались Майн Рида, про Чингачгуков всяких… Никита просто бредит охотой теперь. Олег придумал, что они поедут на дачу к приятелю, в Кратово, будут там из детских ружей присосками резиновыми по жестянкам стрелять…
Дима слушал ее, давя в себе новую вспышку бессильной злобы на этого Олега, неутомимого массовика-затейника, Чингачгук его побери… Значит, сына он не увидит. Снова не увидит.
— Ладно, — вздохнул Дима. — Я тут денег привез, держи. Я поехал.
— Спасибо. — Надя взяла из его руки пачку денег. — Только ты не уходи так сразу. Поболтай со мной хотя бы ради приличия… Как тебе наша берлога? Ты же здесь в первый раз.
— Берлога — она берлога и есть. — Дима хмуро огляделся. — Давай я вам квартиру куплю нормальную? Не для охотника твоего — для Никиты.
— Спасибо. — Жена насмешливо прищурилась. — Спасибо, не нужно. Нам и здесь хорошо. Три комнаты, у Никиты отдельная… Ты знаешь, — добавила она, помолчав, — мне действительно здесь хорошо.
— А со мной было плохо? — спросил Дима угрюмо.
— С тобой было прекрасно. Ты же знаешь, я тебя любила. И люблю… — Она произнесла это с усилием. — Было прекрасно… Только тяжело очень. Ну, не вышло из меня жены «нового русского». Насмотрелась я, милый, на этих жен… Девяносто-шестьдесят-девяносто. Дом моделей. А во мне росту метр шестьдесят, и к тряпкам я всегда была равнодушна, сколько бы ты мне их ни покупал… Ты знаешь, какая для меня была мука тащиться с тобой на эти приемы… Стоят кобылы в шелках от Армани, разглядывают меня, как через лупу… Будто я — ископаемое.
— Ну, перестань, — поморщился Дима. Жена стояла совсем рядом. Он притянул ее к себе. — Ископаемое… Скажешь тоже!
— Ты не представляешь себе, как я зажималась и комплексовала! — Жена ласково взъерошила его волосы. — Ты у меня такой роскошный, и я — рядом. Типичная училка. Очечки, челочка… Идем как сквозь строй… Мимо этих новых жен «новых русских»…
— Новых жен, верно, — пробормотал Дима, прижимая ее к себе все крепче и крепче. — Они же все жен поменяли. Как коней на переправе. А я…
— Ты тоже хотел, — вздохнула Надя. — Подсознательно… Нашел себе певичку…
— Надя, — пробормотал Дима, дурея от родного тепла, пытаясь развязать узел на поясе халатика. Узел был затянут туго-натуго и не поддавался. — Надя, иди ко мне… Иди! Черт, что ж ты так его затянула…
— Нет. — Надя вырвалась, отошла и села в кресло. — Не нужно.
— А чего ты меня звала? — спросил Дима, помолчав.
— Значит, у тебя с ней все? — ответила Надя вопросом на вопрос, испытующе глядя на бывшего мужа. — С Ларой твоей? Надоела? Новую завел?
— Новую? — недоуменно переспросил Дима.
И вспомнил о Нине. Да, усмехнулся про себя. Если это и можно назвать романом, то романом весьма нетипическим. Нетривиальным.
— Дима! — В голосе бывшей жены звучала печальная нежность. — Мой тебе совет: обжегся на молоке — дуй теперь на воду. Будешь новую искать — ищи с материнским началом. Знаешь, есть тип такой — женщина-мать. Вроде меня. Ты же у нас большой ребенок. Это совсем неплохо, что ты надулся. Это даже хорошо. Признак настоящего мужчины.
Нина вошла в посудомоечную и устало поздоровалась с товарками. Ей никто не ответил. Здесь сейчас было не до нее: все сгрудились вокруг мерно урчащего гигантского агрегата.
Огромная, заморская, судя по дизайну и многочисленным лейблам, машина заглатывала грязные ножи и тарелки и выпускала их из огромного зева ослепительно чистыми… Тут же все сушилось и сортировалось.
Нина подошла поближе к диковинной штуковине и внимательно ее осмотрела, потом перевела взгляд на хозяина заведения. Жора взирал на машину-«посудомойку» с благоговейным трепетом, изредка поглаживая ее ладонью по гладкому боку. Жесты эти были исполнены такой сладострастной неги, словно Жора не до кухонного агрегата дотрагивался, а ласкал любимую в час долгожданного свидания.
— Да-а… — протянула Нина, усмехнувшись. — Жор, ты теперь уволишь нас всех за ненадобностью?
— Тебя оставлю, — пообещал Жора. — Тебе вообще велено зарплату втрое повысить.
— Кем велено? — поинтересовалась Нина, заранее зная ответ.
— Димкой. — Жора снова положил ладонь на сверкающую поверхность супермойки. — Это Димка нам ее подарил. Шикует. Немецкая машинка, вон представитель фирмы лопочет. Хайнц! — крикнул Жора. — Хайнц, битте, еще тарелочку кокни! Хайнц его зовут, — добавил Жора, понизив голос. — В честь кетчупа, наверное.
Белобрысый Хайнц с готовностью шваркнул об пол тарелку — та не разбилась. Нинины товарки, очевидно, в который раз наблюдающие за этим аттракционом, вяло похлопали в ладоши.
Товарки были сумрачны и молчаливы: над ними нависла угроза возможного увольнения. Машина-«штрейкбрехер» (тоже ведь немецкое словцо, между прочим!) делала свое дело исправно и четко, не требуя ни ежемесячной зарплаты, ни надбавки к ней, ни дополнительных выходных.
— Класс! — восхитился счастливец Жора. — Видишь, тарелки не бьются. — Он повернулся к Нине, сияя. — Она их какой-то пленкой покрывает невидимой, машина. Прочность им придает.
— А это Дима пришлепал? — спросила Нина, кивнув на листок бумаги, приклеенный скотчем к боку машины. На листке было выведено крупно: «$5000».
— Ага, — кивнул Жора. — Цена, наверное. Дороговато, конечно. Но это его проблемы. Если ему денег не жалко…
— Это он меня во столько оценивает, — пробормотала Нина чуть слышно. — Это не машине цена. Мне.
— Тебе?! — поразился Жора. — Да брось… — Он оглядел Нину так, будто в первый раз видел. — Что, правда, что ли? Ну, это он… — Жора запнулся, с трудом подбирая слова, — мощно переплатил. Круто!
Нина уже не слышала этих слов. Она вошла в зал и взглядом отыскала Диму.
Дима сидел за своим столиком и в упор смотрел на Нину.
— Вставай! — приказала она, подойдя. Господи, как ей хотелось сейчас запустить ему в рожу соусником! Или вот этой салатницей… Собственно, а что мешает?
— Бить будете, графиня? — усмехнулся Дима, словно прочитав ее мысли. — Ваша светлость, я готов стерпеть любые муки.
— Вставай! — повторила Нина сдавленно.
Дима встал и поднял вверх руки. Сдаюсь, мол, ваша взяла.
— Идем! — прошипела Нина, кивнув в сторону двери.
— Оружие сдавать? — спросил Дима, похлопал себя по карманам, достал мобильный телефон, потом бумажник и протянул было Нине.
— Иди, иди. — Она снова кивнула на дверь.
Дима вздохнул, сунул телефон и бумажник обратно в карманы, сложил руки за спиной, как арестант, и, ссутулившись, повесив голову, пошел.
Публика, с неподдельным интересом наблюдающая за происходящим, одобрительно заржала.
— Эт-то есть наш последний, — пропел Дима, коленом открывая дверь, — и решительный бой… С Интернациона-алом… — Он вышел на улицу, провожаемый удивленным взглядом вахтера. — Что-то я, батя, революционные гимны полюбил, — сообщил Дима вахтеру доверительно. — Не к добру… Воспрянет! — пропел он с энтузиазмом. — Род! Людской!
— Твоя машина? — спросила Нина, выходя следом. — Садись и уезжай.
Дима молчал, глядя на нее с какой-то бесшабашной пьяной тоской.
— Когда же ты поймешь наконец, — произнесла Нина тихо, — когда ты поймешь, что я у тебя ни гроша не возьму? Когда?
Димин охранник уже стоял за спиной хозяина.
— Ты зачем сюда этот агрегат приволок? — со злостью спросила Нина. — Ты, может, пятерых баб работы лишил! А у них у каждой — семеро по лавкам!
— Да? Правда? — Дима почесал затылок и растерянно пробормотал: — Вот об этом я как-то не подумал…
— А когда ты думал-то вообще? Ты когда-нибудь думал о ком-нибудь, кроме себя? О чем-нибудь, кроме своих «бабок»?
— Не хами, — огрызнулся Дима, трезвея на глазах. — Ладно, — добавил он сумрачно. — Слушай, я не хотел тебя обидеть. Не хотел… Давай я тебе просто так денег дам? — предложил он внезапно, с каким-то почти детским простодушием. — Ну, просто так!
— Давай лучше я тебе! — И Нина полезла в карман плаща. — Вот сколько тут… Целковый… Я потом тебе еще наскребу! Я тебе наскребу, только отстань от нас! Исчезни!
— Шеф, поехали. — Владик почти силком затолкал шефа в машину.
Машина рванула с места.
Нина проводила ее взглядом. Перевела дыхание, постояла неподвижно, стараясь успокоиться. Может быть, хоть теперь отстанет? Что еще нужно сделать, что еще нужно сказать, чтобы отстал?
Вечером следующего дня Нина вошла в свою квартиру, волоча за собой сумку на колесах.
В кухне роскошествовало семейство. Нина глянула на пиршественный стол и ахнула. Костя варварски, неумело кромсал ножом ананас. Вовка лопал черную икру прямо из банки, ложками. Мать вспарывала упаковку с семгой, нарезанной аппетитными ломтиками.
Ирка, восседающая во главе стола, вытряхивала из открытой сумки все новые и новые гастрономические изыски. На стол летели палки салями, банки с оливками, свежая клубника в пейзанских корзиночках…
— Ира! Откуда?! — спросила Нина потрясенно. — Ты ограбила супермаркет?
— Ага! — хохотнул Костя. Он уже расправился с ананасом и вскрывал теперь блок «Ротманса». — И табачный киоск заодно. Я на шухере стоял.
— Нет, правда… Кроме шуток… — Нина внимательно посмотрела на домочадцев. — Откуда это все? На какие шиши?
Домочадцы переглянулись и потупились.
— Просто удачный день был на рынке, — пояснила дочь, поднимая глаза на Нину.
Нина недоверчиво прищурилась. Ирка стоически выдержала материнский взгляд.
— И потом, я куртку свою продала, — добавила дочь, храня на губах ангельскую улыбку. — Ну, кожаную. На фига мне зеленая, цвет не мой… Мамуль, садись, гульнем!
Нина вновь обвела пирующих напряженным взглядом. Ох, не нравилась ей эта великолепная четверка, уминающая за обе-восемь щек балычок и икорку!
— Ладно, я пошла, — сказала она наконец. — Мне сегодня два подъезда мыть, свой и Валькин, она отлеживается…
— Ма, ты завязывай там шваброй махать! — крикнула Ирка ей вслед. — Мы теперь проживем! Нам теперь надолго хватит…
Вернулась Нина домой за полночь. Еле передвигая ноги, доползла до кухни, рухнула на табурет. Размотала косынку — челка прилипла к мокрому лбу, длинная прядь выбилась из узла волос, кое-как сколотого на затылке… Господи, сколько седины! Совсем сивая. Сивая, старая баба. Старуха Изергиль.
Ким Бессинджер улыбалась Нине с постера, водруженного Иркой над обеденным столом. Нина устало взглянула на заокеанскую диву. Еще бы тебе не улыбаться, лапуля. Мне — сорок, а тебе — сорок пять, я читала, я помню. Я в свои сорок выгляжу на «полтинник», ты в свои сорок пять на двадцать девять. У тебя — «Девять с половиной недель», у меня — десять с половиной подъездов… Такая вот арифметика. Каждый вечер ступеньки считаю со шваброй наперевес…
Со стола не убрали, свинтусы, спать завалились… Огрызки фруктов, пустая бутылка из-под «Чинзано» (Костя «уговорил», мать не пьет, Ирка, слава Богу, тоже), коробки, банки, груда конфетных оберток… Откуда у Ирки такие деньги? С чего это она вдруг так раскошелилась? Ирка — особа весьма прижимистая, экономная в тратах, расчетливая, — в Костину родню крестьянскую, привыкшую каждую копеечку считать. С чего бы это? Ну да, она продала свою куртку… А что она крикнула мне вслед? «Нам теперь надолго хватит». Надолго?!
Нина решительно встала. Вышла в прихожую, открыла платяной шкаф. Вот она висит, Иркина кожаная куртка. Даже спрятать ее не потрудилась, засунуть куда-нибудь подальше, врет ей в лицо нагло! Так… Куртка на месте. Тогда откуда у Ирки деньги?
Дима. Нина закусила губу, тупо глядя на эту чертову куртку. Это Дима ей деньги дал. Больше некому.
Все. Приехали. Край. Что делать?! Убить ей его, что ли? Дима… Змей-искуситель… Мефисто из «новых русских». Мать подкупил, Костю обработал — ладно, это еще можно пережить. Но Ирка! Ирку она ему не отдаст. За дочь он ответит.
Плохо понимая, что делает, Нина содрала куртку с «плечиков», ринулась в комнату дочери. Растолкала мирно спящее, распластанное, великовозрастное свое чадо.
— Ма, ты чего? — Ирка села на постели, сонная, лохматенькая, в коротковатой своей ситцевой пижамке. — Мне в шесть вставать, ты зачем…
— Это что? — перебила ее Нина гневно, потрясая курткой перед заспанной Иркиной рожицей. — Что ты врешь мне? Откуда у тебя деньги?!
Ирка мрачно молчала. Вовка завозился на соседней постели.
— Это Пупков? — допытывалась Нина. — Это он тебе деньги дал?
— Ну, он! — заорала Ирка. — Он! Он!
— Не ори. — Нина швырнула куртку в угол комнаты. — Вовку разбудишь… Все!
Она метнулась в прихожую. Принялась сдирать с себя рабочую робу, еще не зная, что сделает дальше, как поступит, что предпримет. Одно она понимала отчетливо — больше она терпеть не будет. Не будет! Она сейчас что-нибудь придумает… Нужно же его остановить наконец!
— Мама, опомнись! — Ирка выскочила в прихожую. Она была испугана не на шутку. — Мама, что с тобой? Ты куда?
— Как ты его нашла? — Нина уже натягивала плащ. Руки дрожали, пуговицы не лезли в петли. — Как ты нашла Пупкова? Это ты его нашла или он тебя?
— Я, — пролепетала дочь, переминаясь с ноги на ногу. — Он папе номер пейджера оставил. Я ему предложила… — И она замолчала, осекшись на полуслове.
— Что ты ему предложила? — выкрикнула Нина затравленно. — Себя? Меня?
— Свою фамилию! — отчеканила дочь со злым вызовом, переходя от обороны к нападению. — Свой титул! Я тоже Шереметева, между прочим!
— Какая ты Шереметева! — Нина обессиленно привалилась спиной к стене. — Титул… Совок ты, совок! И ты, и я… Титул… Аристократка! Да ты за целковый на задних лапах ходить готова!
— Не за целковый! — возразила Ирка запальчиво. — За пять тысяч баксов.
— Какая разница, — усмехнулась Нина, застегнув наконец последнюю пуговицу на плаще. — Разницы-то никакой.
— Как это никакой? — выкрикнуло Нинино практичное чадо.
Вот он, рынок вещевой, купи подешевле — продай подороже! Как она не хотела, Нина, чтобы дочь становилась лоточницей! Как не хотела, как противилась этому… Не зря!
— Как это — никакой разницы? — повторила Ирка гневно. — Пять тысяч «зелеными»! Да я сегодня у него в офисе…
— Ты там была? — спросила Нина быстро. — А где у него офис?
— В Казарменном. Домик такой лиловый… Турки строили, он меня поводил, все показал, там даже зимний сад есть…
— Тебя в детский сад водить надо — не в зимний. — Нина открыла входную дверь. — Вымахала тетка здоровенная, а мозги — как у пятилетней.
— Мама, ты куда? — Ирка схватила Нину за руку. — Час ночи!
— Пусти! — Нина вырвалась, шагнула за порог и захлопнула за собой дверь.
Она выскочила из подъезда, забежала в соседний. Поднявшись на второй этаж, нажала на кнопку звонка. Здесь жила Валентина, Нинина подружка. Звонить ей в час ночи было свинством, конечно: Валентина отлеживалась после аборта, приходила в себя.
— Валь! — Нина стукнула в дверь кулаком. — Валь, это я! Открой!
Дверь открылась. Валентина стояла на пороге, кутаясь в шаль.
— Ты чего? — спросила она угрюмо и посторонилась, пропуская Нину. — Спятила? Второй час.
— Я же знаю — ты не спишь. — Нина по-прежнему стояла за порогом. — Дай молоток!
— Сейчас, — кивнула Валентина и исчезла в недрах квартиры.
Валентина обладала редкостным для одинокой бабы качеством: она никогда не лезла в чужую жизнь, никогда не задавала лишних вопросов и никогда ничему не удивлялась. Всякая иная на ее месте как минимум поинтересовалась бы сейчас у Нины, на кой хрен ей молоток в час ночи, не собирается ли она, Нина, шарахнуть им кого-нибудь по темени, а если собирается, то кого и за что.
Валентина была не такая. Валентина была кремень-баба. Жаль, с мужиками ей не везло. Может, потому и не везло, что — кремень. «Была б ты, Валька, помягче, — говорил ей очередной знакомец перед тем, как слинять бесследно, — была б ты попроще, глядишь, и сладили бы…»
— На, — сказала Валентина, вернувшись через минуту и вручая Нине молоток.
— А побольше нет? — Нина скептически оглядела молоток. — Ладно… Дай выпить чего-нибудь…
— Воды? — уточнила Валентина.
— Водки! — рявкнула Нина, засовывая молоток в карман.
Аккуратно выщипанные Валентинины брови медленно поползли вверх. Валентина едва не нарушила многолетнее правило — она удивилась несказанно. Водки Нина не пила сроду. Она вообще не жаловала это занятие. Пара рюмок «сухого» на вечерних долгих женских посиделках — это Нинин «потолок», Нинина доза.
— Сейчас принесу, — вздохнула Валентина, пересилив себя, так и не спросив ни о чем.
Она сбегала в кухню. Вернулась, держа в одной руке чайную чашку, наполненную «Столичной», в другой — блюдце с тремя сухопарыми золотисто-пегими шпротинами.
— Я чтоб быстрее — в чашку… Рюмки — в комнате, — пояснила она, протягивая Нине чашку. — Все не пей. Рухнешь.
Нина молча выпила водку и вернула Валентине пустую чашку.
— Мамочки родные! — охнула Валентина, глядя на подругу с состраданием. — Надо мне было в кофейную чашку налить, она поменьше… На, заешь рыбкой.
Нина покачала головой и, повернувшись, стала спускаться по лестнице. Ступени еще не успели высохнуть — поблескивали влажно. Главное — не поскользнуться, не оступиться… Блестят… Еще бы — она сама их тряпкой натирала полчаса тому назад.
Водка подействовала мгновенно и безотказно. В голове шумело, все плыло перед глазами… А что вы хотите? Ночь без сна, устала, как не знаю кто, да нанервничалась, да на пустой желудок…
Нина вышла на улицу. Подошла к кромке тротуара. Ночь. Тусклый свет фонаря. Ни души. Ага, вон какая-то легковушка несется от перекрестка… Нина подняла руку, «голосуя».
Шофер притормозил. Она нагнулась к окну. Господи, что она делает? Ночью «частника» ловить… Ничего, у нее молоток в кармане. Ей теперь сам черт не брат!
— В центр, — сказала Нина. — На Казарменный.
Дима гнал по ночной Москве, летел на «зеленый», благо, пусто — ни машин, ни людей. Полчаса назад ему позвонила Ирка, Нинина дочь. Крикнула в трубку, плача взахлеб:
— Дмитрий Андреич! Это Ира! Ира Шереметева, помните меня? Дмитрий Андреич, мама к вам в офис поехала!
— Зачем? — спросил Дима сипло, растирая сонные глаза. Он только что уснул. В кои-то веки уснул пораньше — день был тяжелый, нервный, они готовились к ярмарке в Братиславе, Дима устал зверски, отрубился без снотворного, и — на тебе!
— Зачем в офис? — повторил он недоуменно. — Там нет никого, кроме охраны.
— Дмитрий Андреич, я не знаю — зачем, она не в себе, она узнала о том, что я у вас была! — прорыдала Ирка в трубку. — У нее истерика!
— У тебя, похоже, тоже, — вздохнул Дима. — Ладно, детка, ты там давай бай-бай. Не хлюпай. Я сейчас поеду туда, все улажу.
Теперь он гнал машину по Бульварному кольцу. Он поехал один. Не взял с собой ни охранника, ни шофера.
Гнал на третьей скорости, думал только об одном: где она? Что с ней? Одинокая баба глухой ночью в этом городе… В этом городе, где и днем-то теперь опасно, где и в солнечный полдень на людной улице Бог весть что может с человеком случиться.
Он поймал себя на мысли, что — надо же — он о ней тревожится, будто о родном человеке. Странно… Как это случилось и когда? Чужая женщина, так нелепо втянутая в орбиту его жизни. Чужая женщина, от которой он ни разу человеческого слова не слышал, — только ледяная издевка, только гневная отповедь… Чужая женщина, а вот ведь уже не чужая! Он гонит машину, он торопится, он встревожен не на шутку, он боится за нее, думает о ней…
Вот она! Слава Богу… Дима вздохнул с облегчением.
Нина подходила к переулку. Она еще шла по Бульварному, ковыляла на нетвердых ногах.
Дима сбавил скорость. Поехал медленно.
Пригляделся к одинокой путнице внимательно… Выпила она, что ли? Что-то ее то вправо, то влево заносит… Выпила, не иначе. Мало ему Лары, в последние месяцы их недолгого сожительства пристрастившейся к коньяку. И эта туда же…
Нина свернула в переулок. Дима притормозил на перекрестке, провожая Нину внимательным взглядом. Пья-аненькая… Ну, выпила сегодня — это еще не значит, что каждый день попивает. Сегодня у нее повод был. Причина. Побудительный мотив. Ирка. История с Иркой… И, собственно говоря, почему это его занимает, — трезвенница она или нет? Ни в жены, ни в любовницы он ее брать не собирался. Чужая женщина. Вольна поступать так, как ей вздумается…
Нина между тем добрела до его офиса. Остановилась. Обхватила плечи ладонями.
Дима достал мобильный телефон, набрал номер офисной охраны.
— Костров, — сказал Дима в трубку. — Это я опять. Ты ее видишь?.. И меня?.. Ну, умница. Все, не суетись. Все в норме.
Он разговаривал с охранником, не сводя с Нины внимательного взгляда.
Нина подошла к двери офиса. Вынула из кармана молоток и, помедлив, легонько тюкнула им по застекленной двери.
— Дмитрий Андреич, что за цирк? — заорал охранник возмущенно. — Она, блин, стекло раскокает, а нам сиди и пялься?
— Костров, тебе что было велено? — спросил Дима миролюбиво. — Давай, включите там телек. Наши с Белоруссией играют.
Он сунул телефон в карман… Нина все еще стояла возле дверей офиса. Дима положил скрещенные руки на руль, уткнулся в них подбородком.
Нина снова шарахнула молотком по двери, на сей раз порешительней, посильнее, — стекло выдержало и этот удар. Стекло было особенное, суперпрочное, уж Дима-то знал.
Нина опустилась на каменный выступ у стены. Молоток она положила рядом с собой. Кажется, она плакала. Дима прищурился, всматриваясь: да, она ревела, обхватив вздрагивающие плечи руками. Довел бабу, скот… Доигрался.
Дима смотрел на нее со смешанным чувством покаянного стыда, острой жалости, смятения… Он же хотел как лучше! Он всегда хочет как лучше, а кончается все одним и тем же. Они плачут, его женщины («Но это же — не твоя женщина! А, неважно…»), они плачут, и упрекают его во всех смертных грехах, и говорят, что он туп и бессердечен…
Нина тем временем подняла голову, вытерла слезы, взглянула в сторону машины… Ага, увидела его. Узнала. Сейчас и эта будет кричать, что у него нет сердца. Еще и молотком по темени тюкнет, с нее станется. Даром что голубых кровей, норов — как у Салтычихи.
Дима вздохнул, открыл переднюю дверцу и приготовился к неминуемой каре.
Нина подошла к машине вплотную и встала у открытой дверцы, утирая слезы.
— Молоток забыла, — сказал Дима вместо приветствия. — Поди забери. Вещдок. Улика.
— И хорошо, что забыла, — зло возразила Нина. — А то не удержалась бы, саданула бы тебя по башке, скотину!
Значит, он был прав. Его предчувствия его не обманули. Некрасовская женщина. Под горячую руку лучше не попадаться. Коня на скаку остановит и череп тебе раскроит.
— Садись, — сказал Дима, хлопнув ладонью по соседнему сиденью. — Прибить ты меня всегда успеешь. Было бы желание!
— Я тебя просила по-хорошему! — выкрикнула Нина, по-прежнему стоя возле машины. — Как с тобой еще? Что тебе еще сказать нужно, чтобы ты… Со мной не вышло, ребенка совращаешь?
— Какого ребенка? — изумился Дима, вылезая из машины. — Окстись!
— Девочке восемнадцать лет! Не трогай девочку!
— Так она сама пришла! — возмутился Дима, подходя к Нине. — Я ей денег дал и отправил с миром!
— Сколько ты ей дал? — Нина смотрела на него с бессильной ненавистью. — Сколько? Говори!
— Ну-ка, успокойся! — скомандовал Дима неожиданно жестко.
Он сжал Нинины плечи и встряхнул ее хорошенько. Она притихла. Она отвыкла от… Да нет, какое там — «отвыкла»! Она и не знала никогда, что такое гневная, короткая мужская отповедь, несколько отрывистых быстрых слов, звучащих как приказ… Приказ, которому нельзя не подчиниться.
— Садись в машину. — Дима подтолкнул ее к открытой дверце.
Нина послушно опустилась на переднее сиденье.
— Слезь с газеты! — Он выдернул из-под нее листы. — Газету свою учредили, «Русский лесопромышленник»…
— Владелец заводов, газет, пароходов, мистер Твистер, миллионер, — пробормотала Нина чуть слышно.
Она еще пыталась обороняться, язвить. Для вида, для проформы. Дима был другой, новый, и он ей нравился такой. Она ничего не могла с собой поделать — нравился. Спокойный, властный, немногословный.
— Ну-ка, повернись ко мне! — Он достал из кармана чистейший носовой платок и, положив левую ладонь ей на затылок, правой рукой с зажатым в ней носовым платком принялся стирать с Нининых щек черные разводы потекшей туши.
— Не трогай меня… — сказала Нина жалобно, не предприняв тем не менее ни малейшей попытки вырваться.
— Нужна ты мне, — усмехнулся Дима, осторожно касаясь платком ее скул.
У него были красивые руки. Очень мужские. Крупные, сильные… Без обручального кольца. А, ну да, если он затеял эту историю со сватовством, значит, холост. Собственно говоря, какое ей до этого дело?
— Мистер Твистер, — произнесла Нина устало. — Что тебе от нас надо? Что тебе еще нужно?
Не ответив, он сунул платок в карман и включил зажигание, а через пару минут уже мчал по ночному Бульварному кольцу, молча глядя перед собой.
— Тебе нужно нам всем доказать, что ты — хозяин жизни, а мы — быдло, — продолжала Нина чуть слышно. — Что цена нам — копейка в базарный день. Что ты нас всех купить можешь, оптом и в розницу. Благо, «бабок» у тебя — немерено… Грязных, — добавила она глухо.
— Грязных?! — переспросил Дима и резко затормозил. Нина едва не ахнулась лбом о стекло. — Это почему же грязных, мадам?
— Потому что отмывал, — пробормотала Нина, опасливо покосившись на него. — Что я, не знаю, как вы свои состояния сколачиваете? Все знают. Отмываете грязные деньги.
— Я ничего не отмывал! — заорал Дима, побелев от ярости. — Я вам, мадам, не прачечная! Я просто вовремя начал! Вы еще кармизмом-фридеризмом бедным детям котелки забивали, а я уже свое дело раскручивал! С нуля! Вот этими руками! Плюс Левкин нюх и Левкина оборотистость! Три года как заведенные! Ни сна, ни отдыха…
— Ну так что, пожалеть тебя? — зло прищурилась Нина.
— Ты пожалеешь, — хмыкнул Дима. — Со своей спесью высокородной, с гонором своим, пятак ему цена.
— Открой дверь! — Нина потянулась к ручке.
Ей было худо — тело сотрясал мелкий озноб, тошнота подступила к горлу. Похмельная муть и истерика, все вместе. Вот не умеешь пить — и не пробуй, горе-забулдыга.
— Сиди! — рявкнул Дима, перехватив ее руку. — Куда ты, такая, в три часа ночи? Сиди, я тебя до дома довезу.
— Выпусти меня, мне плохо! — Нина умоляюще посмотрела на него и призналась, помешкав: — Я водку вообще не пью. Хлопнула двести грамм на голодный желудок…
— А-а… — Какое-то время Дима обалдело молчал. — Так это мы сейчас закусим… И запьем.
Он рванул машину с места. Миновали пару-тройку домов — вот он, ночной магазинчик под нарядной вывеской. Благословенны новые времена, да здравствует дух свободного предпринимательства! Что бы они делали в ночной Москве пятнадцатилетней давности? Полночи волоклись бы в шереметьевскую ресторацию, потом оставшиеся полночи уламывали неподкупного швейцара… То ли дело теперь, когда на каждом углу, у каждого перекрестка — бар, мини-маркет, казино, ночной ресторан…
— Может, в ресторан? — предложил Дима.
— Ну да. — Она нервно засмеялась. — В мой. В наш. У Жоры глаза на лоб вылезут. Ты — за столик, я — к мойке. Каждому — свое.
— Нет, ну зачем туда-то? Здесь недалеко, на Рождественке, — дивное местечко…
— Дима, — вздохнула Нина. — Предложение, конечно, интересное… Только я ведь плащ на свои опорки надела. В которых я лестницы драю.
С каким-то веселым вызовом она расстегнула пуговицы плаща — мол, смотри, любуйся. Не забывай, с кем имеешь дело. С посудомойкой-уборщицей. Я тебе не Лолитка твоя в прикиде от Диора. Вот моя рабочая роба. Униформа стареющей Золушки, проворонившей все свои балы, упустившей всех своих принцев.
— Я, между прочим, тоже, — хмыкнул Дима, быстро расстегивая пальто, — не для выхода в свет одет. Твоя наследница меня разбудила с воплем: «Скорее! Спасайте маман!..» Нет, ну я не в пижаме, конечно, но все же…
Он был в стареньком «хэбэшном» джемпере и в джинсах.
Они взглянули друг на друга и улыбнулись, не сговариваясь. Сразу все стало проще, легче, свободней.
— Ладно, — сказал Дима. — Сиди, жди меня. Я мигом.
Он вышел из машины и исчез за дверями ночного магазина. Едва дождавшись, пока он скроется, Нина повернула к себе зеркальце заднего обзора. Оглядела себя в нем критически, придирчиво. Черт, ни помады с собой, ни карандаша — глаза подвести… Впрочем, что тут сейчас подводить — заплаканные глаза с припухшими веками? Волосы подколоты кое-как. Она вытащила заколку, пару шпилек — волосы упали на плечи. Все, что у нее осталось от былой красы, — густая грива цвета воронова крыла да походка. Умение держать спину. Прямая спина, отменная стать… Порода, господа. Порода!
Может быть, оставить их распущенными? Нина снова оглядела себя в зеркале, повертела головой так и эдак… Густые пряди прямых темных волос… Вроде ничего… Ну, нет! Чтобы он понял, что она тут для него прихорашивалась? Много чести!
И Нина, решительно подняв волосы вверх, щелкнула заколкой. Старая дура! Еще час назад, дрожа от благородного гнева, шла громить его лавку, а теперь крутит головой у зеркальца, поправляет челку, губы накусывает, чтобы были ярче… Дура. Нужна ты ему! Он сам тебе это сказал.
Дима выскочил из магазина, прижимая к груди пакеты со снедью. Сел в машину, веселый, деловитый. Раскидал пакеты по заднему сиденью, один, самый большой, поставил Нине на колени.
— Давай, — сказал он, заводя мотор, — подкрепляйся. Тебе — как? Тебе лучше?
— Мне лучше, — кивнула Нина, открывая пакет, набитый всякой всячиной. — Это что? Фисташки? А это что за овощи?
— Это фрукты, — рассмеялся Дима. — Забыл, как называются… Помесь фейхоа, авокадо и киви… Дегустируй!
Ей совсем не хотелось есть. Но все это гастрономическое великолепие покупалось для нее, выбиралось им тщательно…
И пока он вез ее ночными московскими улицами, Нина усердно грызла орешки, вскрывала какие-то обертки, разворачивала тончайшие пергаментные кружева, освобождая от них корзинку с засахаренными фруктами.
— Это Вовке… — прошептала она восхищенно. — Можно?
— Вон. — Дима молча кивнул на пакеты, лежащие на заднем сиденье. — Там все это есть… Это для него.
— Спасибо. — Нина взглянула на него благодарно.
Он смотрел прямо, на ночное шоссе. Свет фонаря выхватил из полутьмы его профиль: высокий выпуклый лоб, крупный нос, чуть-чуть привздернутый вверх, самую малость… И подбородок — крупный, волевой.
Дима повернулся к ней и перехватил ее взгляд. Она вздрогнула и отвернулась. Еще подумает, что она им любуется! Дудки. Она смотрит в окно.
— Там еще «Мартель», — сказал Дима. — Нашла? И рюмки. Я купил рюмки.
— Я пить не буду, — отрезала Нина.
— Будешь. — Дима притормозил возле кромки тротуара. — Будешь, будешь. И я с тобой выпью.
Он достал бутылку «Мартеля» и коробку с рюмками.
— Давай как микстуру! — Дима отвинтил крышечку.
Нина наконец повернулась к нему. Он налил коньяку в две рюмки на треть, символически, протянул одну рюмку ей и сказал, улыбнувшись:
— Ну? Тебе не помешает… Давай, по капельке. В лечебных целях. Как рыбий жир.
— Скажешь тоже, рыбий жир, — поморщилась Нина. — Гадость такая!
— Давай! — Дима поднес свою рюмку к Нининой.
Выпили молча.
— Знаешь, — произнес он вдруг негромко. — Я давно хочу тебе объяснить… Нет, не оправдаться! Я ни в чем перед тобой не виноват. В принципе… Но когда ты кричишь: «Новый русский»…
— Я больше не буду, — торопливо вставила Нина.
— Подожди! — Дима досадливо поморщился. — Не перебивай. Я не открещиваюсь. «Новый», так «новый». Ничего позорного в этом нет. Никакого криминала. Дело не в этом…
— А в чем? — спросила она тихо.
— Бес его знает! — Дима налил себе еще. Она попыталась отобрать у него бутылку, но он не отдал. Выпил коньяк, повторил задумчиво: — Бес его знает… У меня три магазина, я их ненавижу! Я не тяну это дело, когда надо гнать, гнать, гнать, знать конъюнктуру, не продешевить, не упустить, там схватить, здесь урвать, тому в лапу сунуть, этому… Не вылететь из тележки, в общем…
— Не вышел из тебя «новый русский», — вздохнула Нина, подведя итог. — Не выходит. Не получается.
— Пожалуй, — согласился он задумчиво. — Иногда, знаешь, хочется туда, обратно… В начало восьмидесятых…
И он махнул рукой куда-то назад, вбок, в сторону, как будто там, за спящими домами московской рабочей окраины, за осенними деревьями, за промозглой теменью ноябрьской ночи, можно было отыскать эти самые восьмидесятые.
— Я там был нищим. — Дима снова приложился к «Мартелю». Он его уже не в рюмку наливал — глотал из горла попросту, без антимоний. — Я был пацан зеленый, тощий был, ты себе представить не сможешь!
— Тощий? — Она усмехнулась, не поверив. — Ты?
— Я, я… Это я в последние три года поплыл… Разожрался.
— Ты не разожрался, — возразила она искренне, без всякой лести. — Ты заматерел.
— Мерси вам, графиня! — И он приложился губами к ее руке. — Надо же, как вы подобрели, ваше сиятельство. Уже не язвите — комплименты отпускаете.
— Подобреешь с таких-то харчей, — рассмеялась Нина, кивнув на пакеты.
— А-а, неподкупная вы наша, вот он, ключ к вашему сердцу.
— Фисташки, — подсказала она, смеясь.
— Фисташки… — Дима снова потянулся к бутылке, но Нина отняла и завинтила крышечку. — Я был тощий, кудрявый…
— Да ну? — изумилась Нина. — Где кудри?
— Срезал. — Дима провел ладонью по коротко стриженным волосам. — Увы, мон ами… Не по имиджу. Где ты видела мистера Твистера в кудрях? Твистеру полагается быть или лысым, или «под бокс».
— «Под бокс», — согласилась Нина, и они расхохотались.
Странное дело: они смеялись и говорили взахлеб, перебивая друг друга, будто были знакомы сто лет, почти родные. Словно не было ни этого дурацкого сватовства, ни выяснения отношений, ни ее слез, ни его хамства.
— Ну дай договорить! Довспоминать! — потребовал Дима, отсмеявшись. — Да-а… Восемьдесят пятый, скажем… Давние времена! Оклад сто двадцать тугриков, и — сиди, день напролет пыхти над оптимальной формой сливного бачка… Одной рукой унитаз рисуй, другой — «Лолиту» листай под столом в ксерокопии.
— Ладно врать-то, — вздохнула Нина, вспомнив о его Лолите. Все-таки не удержалась, подпустила дегтю в мед его сладостных воспоминаний. — Лиши тебя сейчас твоего капитальца… Удавишься!
— Язва! — Дима покачал головой. — Нет чтобы дать мужику понастольгировать в кайф… Сте-ерва! — добавил он весело. — Нет, графиня, мы никогда с вами не договоримся. Классовые противоречия. Безнадега. Ладно, подброшу вас к воротам замка, хоть вы того и не стоите… Я — отходчивый. Я — великодушный.
— Ку-уда? — Нина открыла дверцу машины. — Налакался — и поехали?! Это — без меня. Благо, почти довез. Тут идти — пол-остановки.
Она вышла из машины, захлопнув за собой дверцу, и зябко поежилась, потом, не оглядываясь, помахала Диме рукой.
Она шла вперед, к дому, и знала, что он медленно едет следом. Провожает. Смотрит на нее. Она знала это — и шла, украдкой поглядывая на свое отражение в черных ночных витринах. Спина, походка, поворот головы… Все должно быть на уровне. Он сейчас на нее смотрит!
Не выдержав, Нина оглянулась. М-да… Поделом тебе, старая курица. Диминой машины и след простыл. Должно быть, свернул в переулок на перекрестке. Идешь тут, плывешь, как пава, несешь себя, как манекенщица на подиуме, а он уехал давно.
Нина подавила вздох, пошла вперед быстрее, с опаской поглядывая по сторонам, — третий час ночи, район заводской, разбойничий.
Шорох шин заставил ее оглянуться. Димина машина вылетела из соседнего переулка и, поравнявшись с Ниной, остановилась.
Нина подошла ближе и охнула чуть слышно, поднеся руку к губам. На крыше машины лежала роза. Роскошная роза на длинном стебле. Темно-красная, свежайшая, будто ее срезали только что.
Нина завороженно смотрела на розу. Где он ее достал? За какие-то полчаса, глухой ночью, здесь, на московской окраине, где и днем-то такого чуда, такой красы оранжерейной не сыщешь?
Дима выбрался из машины и встал возле нее. Он молчал. И Нина молчала. Они стояли друг против друга, их разделяла машина и роза, лежащая на ней.
Нина наконец протянула к ней руку, взяла осторожно и коснулась губами, щекой нежнейших лепестков. Взглянула на Диму.
Дима улыбался. Он был счастлив. Он сиял. Еще бы! Такой трофей, ему опять подфартило сказочно… Сказочно. Вот он на кого похож. Она подумала о том, что он похож сейчас на Ивана-дурака. На сказочного Иванушку, добывшего для своей королевы (Графини! Ну, да разница невеликая…) заветный ларец с каменьями драгоценными и златом.
Он вообще похож на Ивана-дурака. Русоволосый, светлоглазый, с этим носом своим чуть привздернутым, простодушный и хитрованистый, удачливый и прокалывающийся на ерунде, иногда — недалекий, почти туповатый, иногда — умудренный, просекающий самую суть.
— Вот мой дом, — сказала Нина тихо. — Я уже пришла. Поезжай.
— Я не уеду, пока ты в подъезд не войдешь, — ответил Дима. — Ты иди. Я тебя провожу… взглядом…
Позвонила Лара. Снова позвонила. На сей раз она была настроена решительно, по-боевому.
У Димы шло совещание, расширенное, многочасовое. Приехали поставщики из Омска, разговор был первый, трудный, на повышенных тонах.
— Меня нет! — рявкнул Дима.
— Дмитрий Андреич, — шептала секретарша в трубку. — Она умоляет соединить. Говорит — вопрос жизни и смерти.
— Ну, давай. — Дима мысленно чертыхнулся. Кивнул Леве: мол, займи паузу.
— Дима… — Он услышал Ларин ломкий, капризный, с «плывущими», нетвердыми интонациями голосок и сразу понял — пьяна. — Дима… Я лежу в ванне. В теплой водичке. — Она хохотнула коротко, навзрыд. — Бритва — вот она. Очень острая бритва.
Дима покосился на Леву, на поставщиков. Глянул на часы, матерясь про себя, сатанея от бессильной злости… Черт бы побрал этих баб с их истериками, пьяным бредом и суицидальными угрозами!
— Ты там поплещись еще часик-полтора, — сказал он в трубку тихо, стараясь говорить как можно спокойнее. — Бадузанчику себе плесни. У меня совещание. Закончится — приеду.
— Дима. — Плеск воды (похоже, и в самом деле забралась в ванну), взвинченный смех, пауза, частое дыхание. — Дима, у меня очень острая бритва.
— Ладно, — сказал он зло. — Я понял. Буду через полчаса.
Посетители замолчали разом, выжидательно глядя на него.
— Господа, я прошу меня извинить. — Дима поднялся из-за стола и сокрушенно развел руками. — Я вынужден отлучиться. На час, не больше. Лев Евгеньевич, я полагаю, что имеет смысл обсудить детали контракта…
Лева кивал, дежурно и вымученно улыбаясь. Бедный Лева! Если бы он мог сейчас сказать компаньону все, что он думает о нем! О нем, о его бабах, в которых он, Дима, запутался, о делах фирмы, на которые ему, Диме, наплевать…
Но Лева только улыбался, демонстрируя изрядную выдержку. Лева был верный служака, он умел принимать огонь на себя.
Лифт не работал. Дима метнулся вверх по лестнице. Первый этаж, второй, третий… Мелькали лестничные пролеты, он спешил, он задыхался от бега… Устал, взмок. Слишком быстро устал. Вот тебе твои пьянки и бессонные ночи — ты потерял форму. Надо бы заняться собой. Восьмой этаж… Ни фига она с собой не сделает, истеричка… Обычный бабий шантаж.
Дима подошел к Лариной двери, отдуваясь. Протянул руку к кнопке звонка… Дверь никто не открыл. Он позвонил снова. На всякий случай толкнул дверь ногой — ага, открыта!
Он вошел в прихожую.
— Лара!
Тишина. Теперь ему стало страшно. Дверь ванной была приоткрыта — там горел свет. Дима распахнул дверь и вскрикнул.
Лара лежала в ванне, запрокинув голову, привалившись затылком к кафельной стене. Глаза ее были закрыты, лицо не выражало ничего, кроме абсолютного, непроницаемого спокойствия.
Ванна была наполнена до краев. Темно-розовая вода. Темно-розовая.
Дима сдавленно застонал, шагнул к ванне, нагнулся над ней, сжал Ларины голые мокрые плечи…
Она открыла глаза, и Дима инстинктивно отшатнулся.
— Это вино, — сказала Лара, глядя на него в упор. — Красное вино. Одну бутылку я выпила, а другую вылила сюда, — она похлопала ладонью по воде, забрызгав Димин пиджак и белоснежную сорочку, — вместо бадузана.
И она закатилась хмельным смехом, растянувшись в ванне, — маленькая, ладненькая, голенькая…
Дима рывком поднял ее и содрал с крючка махровое банное полотенце. Лара обняла его, прижавшись мокрым скользким тельцем. Он отшвырнул от себя ее руки, она снова заливисто засмеялась. Влажные рыжие пряди, пахнущие вином, прилипли к ее лбу и шее.
Дима завернул ее в полотенце, отнес в комнату, огляделся, потом швырнул на диван, словно тюк.
— В спальню, — сказала Лара. — Отнеси меня в спальню.
— Сама дойдешь, — процедил Дима, стараясь не смотреть на нее.
Ничего, кроме отвращения и злости, он к ней не испытывал. Ничего. Он оглядел себя, свой мокрый пиджак, сорочку в бледно-розовых разводах…
— Дима… — Лара поднялась с дивана, оставив там полотенце, подошла к Диме, обняла его, шепча торопливо и сбивчиво: — Димочка мой… пойдем… Ну, прости меня, мое солнышко…
Он молчал, пытаясь отодрать от себя ее цепкие голые руки.
— Пойдем, — шептала Лара, целуя его и подталкивая к спальне. — Я так соскучилась… Я…
Он расцепил наконец ее руки, сомкнутые у себя на затылке. Снова огляделся, снял с кресла-качалки клетчатый плед, набросил Ларе на плечи.
— Кончай этот стриптиз трехкопеечный, — буркнул он.
— Дима, ты меня бросил? — жалобно спросила Лара.
Он глянул на нее исподлобья. Жалкая, мокрая, протрезвевшая наконец, она смотрела на него растерянно и умоляюще.
— Ты к жене вернулся? Да, Дима?
— Да, — сказал он устало.
— Не ври! Я ей звонила.
— Ты? — переспросил он, сдерживаясь, чтобы не сорваться на ор, не дать втянуть себя в новую свару. — Ей? Не смей ей звонить, слышишь!
— У тебя новая женщина? — Лара стояла посреди комнаты, кутаясь в плед, и в упор смотрела на Диму. Она знала силу своего взгляда. У нее были светлые, почти прозрачные зрачки. «Детский» взгляд, невинный, чистый, жалобный, трогательно-простодушный.
Совсем недавно этот взгляд действовал на Диму безотказно. Отмычкой к любому замку. Она склонила голову набок… Взмах ресниц, фирменный взгляд… Все. Он таял.
— У тебя другая женщина? Да, Дима?
— Да, — кивнул он и пошел к дверям, не оглядываясь.
Лара догнала его, схватила за руку, сжала запястье.
— Дима, я тебя не пущу! Не пу-щу! — задыхаясь от слез, выкрикнула она отчаянно. — Не пущу никуда! Не отдам!
Он вырвал руку. Открыл входную дверь и глухо сказал:
— Иди под душ. Ты липкая вся после этой… ванны. Понимаешь? Ты липкая!
Облаченная в робу, с ведрами в руках, Нина спустилась на несколько пролетов. Какая-то сволочь заплевала всю лестницу шелухой от семечек. Сейчас она, Нина, будет все это отмывать-отскабливать. Еще одна порция шелухи… Что же это за гнида такая? Поймаю — убью.
Она спустилась еще на один лестничный пролет. И обомлела.
Четыре вьетнамца в одинаковых комбинезонах цвета «хаки» уже тащили наверх ведра и швабры, бодро переговариваясь между собой на птичьем своем языке.
Пролопотав что-то почтительно-приветственное, они отобрали у изумленной Нины ее ведра.
Внизу, у дверей парадного, облокотившись о перила, стоял Дима. Под наброшенным на Димины плечи плащом Нина рассмотрела смокинг, ослепительно белую сорочку и щеголеватую «бабочку».
— Простите меня, ваше сиятельство. — И Дима склонил голову в учтивом полупоклоне. Выпрямившись, добавил, весело скалясь: — Я без доклада. Нарушил светский этикет, каюсь.
— Ну, хватит дурака валять, — рассмеялась Нина.
Она была ему рада и не скрывала этого. Она уже привыкла к его внезапным появлениям. Он возникал на ее пути невесть откуда, как черт из табакерки, — веселый, шумный, с очередным сюрпризом. И, слава Богу, он больше не пытался ее купить. Ее или ее злосчастный титул — не важно.
— Действительно, хватит, — согласился Дима и посмотрел на часы. — Давай по-быстрому. Опаздываем.
— Куда? — спросила Нина удивленно.
— В Дворянское собрание, — пояснил Дима деловито. — На раут.
— А лестница?
— Мальчики помоют. Я полотеров нанял, ты же видела! Поехали, поехали! — И он пошел к дверям, нетерпеливо помахав ей рукой: мол, поторапливайся.
— Я пойду переоденусь, — пробормотала Нина, теребя свою рабочую униформу и пятясь назад, — домашних предупрежу…
— Мальчики предупредят! — отрезал Дима, открыв дверь парадного. — Поехали. Прикид я тебе организую.
— Зачем же организовывать? — возразила Нина неуверенно. — У меня есть кое-что. Юбка джинсовая… Пиджак… Правда, он скорее летний…
— Мадам! — заметил Дима строго. — Это вам не вечер встречи культпросветработников. Это Дворянское собрание.
— Я не пойду, — сказала Нина, с ужасом глядя на ярко освещенные витрины магазина, у входа в который Дима притормозил. — Куда я в таком виде? Чтобы все пальцем тыкали?
Это был один из тех магазинов, которые она ненавидела. Ненавидела — слишком сильно сказано. Недолюбливала. Обходила стороной. А уж если свернуть было некуда, некогда, — Нина пробегала мимо, отводя взгляд от витрин этих шикарных бутиков, от этих манекенов с пустыми глазницами и скорбно поджатыми губами, от их роскошных одеяний.
Роскошных, стильных, суперклассных! Посмотришь и вспомнишь волей-неволей, что на тебе самой сейчас — юбка из букле, купленная еще в эпоху развитого социализма. Какое там — букле! Все повытерлось уже, одна сплошная плешь. И кофточку за Иркой донашиваю. Чистая шерсть. «Садится» после каждой стирки. Поскольку стирок было — не счесть, кофточка сия скоро сожмется до размеров подгузника.
Так что лучше на эти витрины не смотреть. Как будто их нет вовсе. Нет этих витрин, нет этих шмоток офигительных, нет этих баб, которые носят их запросто, непринужденно-небрежно, на всяких там приемах-пати-тусовках-подтанцовках.
— Я не пойду. — Она перевела взгляд на Диму. — Ты сам мне купи что-нибудь, на свой вкус.
— А переодеваться ты где будешь? В багажнике? — спросил он весело, вышел из машины и открыл дверцу с Нининой стороны. — Это же мой магазин, дуреха! Чего ты дергаешься?! Ты же со мной! Они тут все перед тобой навытяжку стоять будут.
— Твой? — поразилась Нина, выбираясь из машины. — Так ты не только мебелью торгуешь?
— Мой, мой. — И Дима пинком открыл дверь под затейливой вывеской.
Нина вошла вслед за ним в зал, залитый слепящим, как ей показалось, светом.
Зеркала, зеркала, зеркала… Кронштейны, стоящие рядами. Тончайший кашемир, кожа, матовый блеск шелков, мягкие уютные складки велюра… А вон — меха… Да какие! Бижутерия… Парфюмы… Обувь…
Нина затравленно оглядывалась по сторонам, хоронясь за Диминым широким плечом.
— Нет! — Он вытолкнул ее вперед, скомандовал зычно, по-хозяйски: — Детки, даю вам двадцать минут на упаковку вот этой… леди.
Детки, хорошенькие продавщицы, долгоногие, молоденькие, тоненькие, в фирменных костюмчиках, взглянули на Нину и на мгновение их холеные, умело подкрашенные мордочки вытянулись от изумления.
Нина стояла под обстрелом этих изумленно-насмешливых взглядов, холодея от унижения и стыда.
— Чего пялимся? — Дима грозно оглядел своих пташек. — Вспомнить не можем, где мы ее видели? Это актриса, детки. Я ее прямо со съемок умыкнул. Она там в первой серии полотерша, а во второй — звезда Бродвея!
— О-ой! — защебетали детки, сгрудившись вокруг Нины, рассматривая ее жадно. — Правда?.. Так вы — прямо из кадра?.. Это у вас… Как это… Реквизит?
Нина благодарно улыбнулась Диме.
— А мы с тобой какую серию играем? Первую? — спросила она его негромко. — И вторая тоже будет?
— А как же, — пробормотал Дима. — Будет тебе и Бродвей, и Дворянское собрание, и небо в алмазах… Так, детки! — Он повысил голос, похлопал в ладоши. — Быстро, быстро, подсуетились! Чего-нибудь понаряднее — у нас прием.
Щебеча вразнобой, продавщицы потащили Нину мимо сказочной красы одеяний, снимая с кронштейна «плечики» с какими-то костюмами и платьями всех фасонов и расцветок.
У Нины рябило в глазах, она не слишком вслушивалась в хор голосов, предлагавших ей обратить внимание вот на эту вещичку… Ваш цвет… Или — вот эту… Изюминка сезона… На осеннем показе в Париже… А может быть, вот это платье?..
— Да, — кивала Нина вымученно, — да, может быть… Конечно…
В голове шумело. Этот нестерпимый, слепящий свет… Просто она не выспалась после ночной смены, глаза болят. А где Дима? Она встревоженно огляделась.
— Дмитрий Андреевич ждет вас в машине. — Продавщицы улыбались предупредительно, мягко. — Так что вы выбрали?
— Вот это, — сказала Нина, беря первое из того, что попалось ей в руки.
— Замечательно! — заверещали феи Диминого бутика. — У вас прекрасный вкус!
Нину препроводили в примерочную. Там она посмотрелась в зеркало. Серое измученное лицо, круги под глазами, бесформенная роба. Да-а… Можно себе представить, как они шушукаются там, за плотно задвинутыми шторками, посмеиваются, перешептываются: «Боже, кого он привел? Где он ее откопал вообще? На какой свалке? Звезда Бродвея…»
Ну и черт с ними. Нина стянула с себя робу. Сняла с «плечиков» длинный приталенный жакет, короткую юбку. Ничего особенного вроде бы… Взглянула на ценник… Мамочка родная! Целое состояние, страшно надевать.
— Да! — кричал Дима, сидя в машине, держа возле уха трубку мобильного телефона. — Да, Лева, я на этом настаиваю! Какие партнерские отношения? Какие у меня с ним теперь могут быть партнерские отношения? Жулье! Наперсточник! Да, так ему и передай! Я разрываю контракт в одностороннем порядке!..
Он повернул голову влево — и осекся.
Нина вышла из магазина. Нина?! Он присмотрелся недоверчиво: да, это была она. Красивая женщина. Стройная, подтянутая. Костюм сидел на ней идеально.
— Лева, — сказал Дима, опомнившись, — Лева, я тебе перезвоню.
Нина шла к машине, медленно и осторожно, словно по минному полю. Качнулась все-таки, едва на ногах устояла, успев опереться ладонью о капот.
— Отвыкла! — пояснила она, усаживаясь рядом с ним на переднем сиденье. — Очень высокие каблуки… Видишь, какие «шпильки»? Отвыкла на высоких каблуках ходить.
Дима осторожно скосил глаза на ее ноги. Она продемонстрировала ему свои туфли, роскошную обнову, и — тем самым — свои ноги. Совершенно простодушно, без всякого тайного умысла…
Дима задержал взгляд. У нее были красивые ноги, то, что называется «точеные». Высокий подъем, узкие щиколотки, округлой, почти идеальной формы колени. Ну да, порода… Гены. Узкая кость.
— К цирюльнику теперь? — предложил он наконец нарочито буднично, боясь, что она угадает, поймет, почему он молчал так долго. — Причесочку тебе соорудим. К Звереву? У меня там свой мастер.
И он рванул машину с места, стараясь не смотреть на нее, на ее ноги, колени, обтянутые посверкивающей тонкой лайкрой.
— Посмотри, какая сумочка! — Нина показала ему маленькую стильную сумочку. — А какие перчатки! — Она стянула перчатку с узкой маленькой руки.
Она сияла, лучилась от счастья, ей хотелось, чтобы он разделил с ней ее радость, одобрил ее обновы…
Дима снова быстро взглянул на нее — изучающе, при этом преодолевая какую-то страшную неловкость, почти робость. Он словно знакомился с Ниной заново. Она была другая. Новая. Она была — женщина. Кокетливая, легкая, счастливая, уверенная в себе… Как немного нужно для того, чтобы женщина почувствовала себя женщиной! Как много, как много для этого нужно…
— Приехали, — сказал он, въезжая на платную стоянку.
— Это салон Зверева? — спросила Нина потрясенно. — Я читала… Это же страшно дорого, Дима! Я уж не говорю о костюме… И обувь, и сумочка, и парфюм…
— Пустяки. — Он улыбнулся ей. — Тут вообще-то запись за месяц… Но я сейчас позвоню, тебя примут.
— Дима, — Нина перехватила его руку, потянувшуюся в карман, за телефоном. — Я понимаю… — Она уже не улыбалась, а смотрела на него с грустноватой нежностью. — Ты сегодня занимаешься благотворительностью. Гуманитарная помощь. Для малоимущих. Для остро нуждающихся. Ленд-лиз…
Так, сейчас начнется. Дима поморщился. Сейчас начнется опять. Только-только расслабилась, помягчела, усмирила свою гордыню, на нормальную бабу стала похожа — ан нет. Опять — ехидство, опять — подколы…
Если бы он взглянул на нее сейчас, увидел ее глаза, светящиеся от благодарной нежности!
— Лапуля, — сказал он, не глядя на Нину, набирая номер своего мастера. — Я не альтруист. Я человек практический. На этот прием пускают только родовитых особ и тех, кто пришел с ними. Ты — мой пропуск, только и всего. Там будет мебельный магнат из штата Юта. Ты меня представишь. Веня! — закричал он в трубку. — Веня, это я… Узнал? Пьер работает сегодня? Мне тут одну барышню причесать-припудрить…
Он взглянул на Нину — она поскучнела. Поверила про магната из Юты, дурочка. Какой там магнат, никаких магнатов, никакой корысти… Дима просто хотел устроить ей праздник. Вывести в свет свою Золушку. Свою? Свою. Уже свою. Не чужую.
Нина сидела в парикмахерском кресле, прикрыв глаза. Бессонная ночь и усталость давали о себе знать. Красавчик парикмахер колдовал над Нининой полуседой гривой. Фен жужжал мерно, убаюкивающе…
Нина уронила голову на грудь. Вздрогнула, встряхнулась — Господи, так и задремать недолго! Вот будет конфуз…
— Седины много, — вздохнул парикмахер. — Ах, как много седины… Вот придете ко мне в среду…
Ее снова повело в дрему, в сладостную, спасительную дремоту. Такое уютное мягкое кресло… Она наконец отдыхает… Отдыхает…
— Что с вами?
Нина встрепенулась. Открыла глаза.
— Вы засыпаете, похоже? — Парикмахер смотрел на нее с удивленной улыбкой. Он уже выключил фен и теперь держал в руке баллончик с лаком.
— Я не выспалась сегодня, простите, — пробормотала Нина, выпрямляясь в кресле.
— Понима-аю, — протянул Димин цирюльник с пошловатой многозначительной ухмылкой. — О, как я вас понимаю!
«Что ты там понимаешь, кретин? — подумала она про себя невесело. — О чем ты подумал? Знал бы ты, где я провожу свои ночи. Где, с кем и как. В посудомоечной среди таких же поденщиц, как и я сама».
Она вышла из салона, подошла к стоянке, придерживая пальцами свою гриву, уложенную Диминым парикмахером с изрядной фантазией и мастерством.
Дима выскочил из машины, открыл перед Ниной дверцу.
— Я лучше на заднее. — Она улыбнулась ему просительно. — Подремлю, пока едем.
Дима молча открыл заднюю дверцу, рассматривая Нину исподтишка.
Она повернулась к нему, прежде чем сесть в машину. Красивая женщина! Какая красивая, кто бы мог подумать!
— Он меня немножко подкрасил, — сказала Нина смущенно, все еще придерживая пальцами затейливо уложенные, поднятые вверх пряди. — Глаза подвел, губы… Как это называется? Визаж?
— Что ты в них вцепилась? — рассмеялся Дима вместо ответа, осторожно отводя Нинины руки от ее волос.
— Так ветер! Видишь, какой ветер? Такая прическа, жалко ее терять.
Дима все еще держал ее руки в своих ладонях. Она не отнимала рук. Она, не терпящая чужих прикосновений, даже Костиных — с некоторых пор… Еще недавно ей казалось — она вымерзла изнутри. Ничего не осталось, никаких надежд, никаких мечтаний, кроме желания выспаться. Спать неделю, не просыпаясь. Все, предел желаний. Больше она ничего не хочет. Женщина в ней давно умерла. Так ей казалось еще совсем недавно…
— Поехали? — спросила она наконец и осторожно высвободила свои пальцы из его руки. — Я подремлю… — Она устроилась поудобнее на заднем сиденье, откинув голову назад, стараясь при этом не повредить прическу.
Дима молча кивнул. Он все понял верно. Все оценил: ее взгляд, ее смущение, тревогу и радость.
Он и сам был в смятении. Он привык иметь дело с другими женщинами. Они были разные — добрые и злые, сумасбродные и покладистые, умные и не очень. Но с ними было проще. Он почти всегда знал, что и когда им сказать, как завоевать, как удержать при себе и как с ними расстаться. Они были разными, его женщины, но они были предсказуемыми. Предсказуемые — вот верное слово. Он заранее знал, что они сделают в следующий момент.
А Нина? Поди попробуй угадай, что она выкинет через минуту! Что скажет, как поступит. Стра-анное создание… То иголки выпустит, как еж, то вдруг — мягче воска.
Он притормозил у цветочной лавки, оглянулся назад, — Нина сидела с закрытыми глазами, блаженно улыбаясь.
— Эй! — окликнул он ее негромко. — Спишь, что ли?
Она покачала головой, не открывая глаз.
— Я сейчас. — Он выбрался из машины, на ходу доставая бумажник.
Вошел в магазин, выбрал розы, темно-красные, того же сорта, что и роза, которую несколько дней назад он положил на крышу своей машины.
— Сколько вам? — Молоденькая продавщица улыбнулась ему кокетливо. — Пять? Семь?
— Семнадцать. А как называется этот сорт?
— «Королева Марго». — Она доставала розы быстро и ловко, не боясь уколоться.
— «Королева Марго»? — переспросил Дима, отсчитывая деньги. — В честь книжки, что ли? Чего так назвали невесело? Им же там всем котелки посшибали с плеч в итоге…
— Зато какая любовь была, — вздохнула продавщица, заворачивая букет в целлофан. — Настоящая любовь всегда плохо кончается.
— Вам, детка, не цветы продавать — трактаты строгать по философии, — хмыкнул Дима, идя к дверям. — Ладно, пойду представлю «Королеву» графине.
Он забрался в машину, сел за руль и повернулся к Нине.
Она спала. Безмятежно и крепко. Сидела, откинувшись на спинку сиденья, чуть свесив голову набок.
— Эй! — Дима легонько похлопал ее по руке.
Нина даже не шевельнулась. Да-а…
Он ехал по вечерней Москве, поглядывая в зеркальце на спящую Нину. Полосы неонового света ползли по ее лицу, она полулежала-полусидела в неловкой, забавной позе, свесив голову на плечо.
— Графиня! — окликнул ее Дима, подъезжая к ярко освещенному особняку. — Подъем!
Какое там… Пушками не разбудишь!
Дима с тоской смотрел на подруливающие к особняку авто с дипломатическими номерами, на нарядных, ухоженных дам («Моя не хуже!») и их спутников, идущих к парадному входу. Какого-то седенького старичка везли на инвалидной каталке. «Осколок империи! — Дима усмехнулся про себя. — Еще Керенскому поди лапку жал… Сто лет в обед, а туда же — сигара в зубах. Силен!..»
Из чрева белого «линкольна» выскочил и резво двинулся к ступеням крыльца, небрежно кивая то вправо, то влево, знаменитый кинорежиссер, миссионер, спаситель Отечества, сердцеед, душе вед…
Дима подавил вздох сожаления, провожая любимца муз и баловня судьбы восхищенным взглядом. Хорош! Поседел, похудел, барственен, вальяжен… Был бы шанс познакомиться, если бы… Дима оглянулся назад. Если бы не его Спящая красавица.
Будить ее Дима не решался. Может быть, впервые он понял, оценил в полной мере, как она там устает, ломаясь на своих десяти работах, как выматывается…
Она спала, запрокинув голову, дыша ровно и чуть слышно, трогательно, по-детски сложив руки на коленях. Дима снова взглянул на особняк. Толпа перед домом стремительно редела.
Что ж, делать нечего. Уезжать? Пожалуй… Это называется — вывел девушку в свет. «Первый бал Наташи». Дима повернул голову — спит как сурок. Ладно, хоть приодел ее чуть-чуть…
Он лихо рванул машину с места, развернулся и покатил прочь от оплота русского дворянства. Окончен бал, погасли свечи. Первый бал — комом, господа. Увы, увы…
Он подъехал к Нин иному дому. Глянул на часы — десять вечера. Глянул на Нину — спит.
Тогда Дима сбросил плащ, потом, подумав, снял и пиджак. Вылез из машины и, открыв заднюю дверцу, обустроил походный ночлег своей спутницы с максимальным комфортом: он приподнял ее и уложил на сиденье так, чтобы она могла вытянуть ноги.
Нина пробормотала что-то нечленораздельное, так и не проснувшись. Она была совсем легонькая, почти бесплотная, ему казалось, что десятилетнего ребенка он поднял бы с большим усилием.
Он подложил Нине под голову свернутый в рулончик пиджак, на секунду коснувшись рукой ее теплой щеки, мягких, уже порядком подрастрепавшихся (знал бы Димин цирюльник, сколь тщетными оказались его старания!) волос…
Нина спала безмятежно и крепко. Дима укрыл ее своим плащом, заботливо подоткнув его со всех сторон. Какое-то время он смотрел на нее, спящую, с грустной нежностью, потом забрался к себе, на переднее сиденье, зевнул, снова взглянул на часы, перевел взгляд на Нинин подъезд.
Ее незадачливый благоверный, как его… Коля? Костя? Да, Костя… Ее муженек юродивый выскочил из подъезда и ринулся к Диминой машине, придерживая у горла старушечью вязаную кофту, наброшенную на узкие вислые плечи.
Дима выбрался из машины прежде, чем Костя успел подскочить к ней.
— Где она? — заорал Костя, налетев на Диму, словно растрепанный воробей. Он был смешон и жалок в своем праведном гневе — суетливый, шумный, в этой кофте своей бабьей, расстегнутой. — Где она? — повторил он, задыхаясь.
— Не ори. — Дима преградил ему путь. — Она здесь. Спит. Не ори, разбудишь.
— Спит?! — переспросил Костя потрясенно. — Спит? А почему… — Он задохнулся и замолчал.
На него больно было смотреть. Диме всегда было больно смотреть на человека униженного, смятого, и он отвел глаза.
— Почему она спит? — допытывался Костя с каким-то жалким упорством отчаяния. — Вы что… Вы… Почему она заснула?
— Потому что недосыпает! Хронически! — рявкнул Дима ненавидяще. — Вот почему!
— А! — сказал Костя с видимым облегчением.
— Потому что заездили бабу! — шепотом орал Дима, отталкивая Костю подальше от машины, к подъезду. — Воду на ней возите! Всем семейством! Дай ей поспать хоть раз в жизни, — добавил он уже устало. — Иди отсюда… Пусть спит. Я покараулю.
— Вот что… — пробормотал Костя, замолчал и поднял на Диму глаза. Дима стоял перед ним — лет на десять моложе, на две головы выше… Молодой, косая сажень — бабам, наверное, нравится… Денег — немерено, неглуп вроде бы… Зачем она ему? Костя растерянно взглянул на машину. Его жена спала, свернувшись калачиком на заднем сиденье, заботливо укрытая плащом. Укрыл, поди ж ты… Сам стоит на осеннем ветру в рубашечке, ежится зябко.
Тут, похоже, серьезнее, чем можно было бы ожидать. Зачем она ему? Ему не фамилия нужна. Или — не только фамилия. Захочет ее увести — уведет в два счета. Да нет, Нинка — не такая, Нинка — святоша, праведница… Она и не изменила-то ему, Косте, ни разу. И все же, все же…
— Вот что, — повторил Костя глухо. — Отдай мне рукопись. Не надо ничего печатать. Без тебя обойдусь. Я сам.
— Да ну? — хмыкнул Дима с недоброй усмешкой. — Сам? А что ты сам можешь-то? А? Ты бабу свою, семью свою куском хлеба обеспечить не можешь…
— Это не твое дело! — выкрикнул Костя затравленно.
— Руки-ноги — на месте, вроде не инвалид, песок из тебя вроде еще не сыпется… Иди вагоны разгружай! Ищи работу, дай ей передохнуть элементарно, — говорил Дима возбужденно, тесня Костю к дверям подъезда.
— Найду, — кивал Костя, глядя на него с бессильной яростью и пятясь.
— Ищи!
— Найду, не беспокойся! А ты — сгинь! Понял?
— Это уж мое дело. — Дима оттолкнул его к подъезду, захлопнул дверь и прижался к ней спиной, не давая Косте возможности выйти.
Костя молотил в дверь кулаками, пинал ее ногами и сипло вопил:
— Открой! Открой, с-скотина!
Диму прошиб нервный смех. Более дурацкой сцены трудно себе вообразить.
Он, Дима Пупков, владелец заводов, газет, пароходов, стоит в замызганном дворике московской окраины, закрывая спиной дверь старой «хрущобы», дрожащую от ударов ног какого-то полуспятившего люмпена…
Дима отошел в сторону — дверь распахнулась, люмпен вылетел на улицу и, не удержав равновесия, упал в грязь.
— Что ты с ним делаешь?! Не трогай его!
Они оба, как по команде, повернули головы на крик. Нина, только что выскочившая из машины, бежала к ним на своих высоких «шпильках». Подвернула ногу, сбросила туфли, ни секунды не мешкая.
— Не трогай его! — крикнула она снова отчаянно.
Костя поднялся с грязного асфальта, растирая ушибленное бедро. Дима сделал шаг навстречу Нине. Кого из них она защищает-то? Которого из двух?
Нина подбежала к мужу, спросила испуганно:
— Он тебя ударил? Нет? Ты не ушибся?
Понятно… Дима невесело усмехнулся. Она защищает мужа. Вот они, бабы… Ты ей накупаешь дорогого шмотья, везешь ее, блин, на раут… А она над мужиком своим убогим дрожит, пылинки с него сдувает. Загадочный русский характер, господа! Рашен вумен… Ноу комментс.
— Ты его бил? — Нина повернулась к Диме. Она еще не проснулась толком — заспанная, перепуганная, плохо соображающая, что здесь происходит.
Дима молча пошел к машине, подобрав на ходу сброшенные туфли. Нина увидела туфли, вспомнила и проснулась наконец.
— Господи, я заснула, — пробормотала она. — Костя… — Она повернулась к мужу. — Костя, иди домой. Я сейчас… Я сейчас приду…
— Не ходи босиком! — Костя все еще отряхивал брюки от грязи.
— Да ладно! — отмахнулась она, идя к машине. — Дима, как же я уснула?
— Молча. — Он протянул ей туфли. — Надевай.
— Проколола я тебя с этим магнатом, — грустно усмехнулась она, одной рукой опершись на его ладонь, другой надевая туфлю.
— Можно поехать. — Дима взглянул на часы. — Успеем. Как раз к жратве успеем, к фуршету.
— Нет, Дима. — Она покачала головой и посмотрела на него с какой-то странной улыбкой, печальной и спокойной.
— Я просто хотел, чтобы ты немножко развеялась. — Он достал из машины свой свернутый в рулон пиджак, развернул его, надел. Замерз порядком. — Хотел, чтобы ты отдохнула. Развлеклась как-то…
— Меня не надо развлекать, Дима. — Глаза ее наполнились слезами. Она говорила негромко, медленно, стараясь не разреветься. — Мне ничего не нужно. Я ничего не хочу… Вот эти тряпки…
Она коснулась рукой своего шикарного жакета, потом дотронулась до полуразрушенной прически.
— Тряпки, массажи-макияжи, флирты… Это для нормальных баб. А я не баба! Я лошадь ломовая! Тягловая сила!
Слезы уже лились вовсю, она вытирала их кончиками пальцев, говоря с усилием:
— У меня одно желание, Дима, одно всегда и везде — выспаться! Выспаться, больше я ничего не хочу…
Дима взглянул поверх ее головы на Костю. Тот стоял у дверей подъезда, ждал ее, не уходил. Дима глянул еще выше — кое-где у окон стояли люди, женщины в основном, и с живейшим интересом следили за происходящим. Еще бы — бесплатная развлекуха. Еще одна серия «Санта-Барбары». Чем не «мыльная опера» — муж, жена, потенциальный любовник. Слезы, крики, «новому русскому» указывают на дверь…
— Я поехал, — сказал он сухо.
— Я тебе завтра костюм верну. — Нина стояла возле машины, глядя, как Дима садится за руль. — Он очень красивый, спасибо, но мне в нем все равно некуда пойти… Мне в моей робе как-то привычнее. Дай мне ее, пожалуйста.
— Ты ее в салоне забыла, — буркнул Дима, поднимая с заднего сиденья сумочку и перчатки. — Держи.
Она покачала головой.
— Держи! — повторил он почти зло и всучил ей сумочку и перчатки. — Это подарок. Подарки не принято обсуждать. Тем более — от них отказываться. Графиня, а в правилах этикета — ни бум-бум. Отойди в сторону!
Нина послушно отошла, прижимая к груди подарки.
Уже выехав со двора и вырулив на ночную улицу, Дима обнаружил, что забыл про цветы. Розы лежали рядом с ним, на переднем сиденье. Семнадцать штук. Темно-красные, почти черные сейчас, в полумраке. Прозрачный целлофан поблескивал, искрился… Красивые розы. Странное название — «Королева Марго».
— Я хочу вернуть этот костюм обратно.
— Простите, но я не очень вас понимаю… — Продавщица из Диминого салона смотрела на Нину недоуменно. — Он вам не нравится? Что-нибудь не так? У нас — свое ателье, мы можем подогнать его по фигуре. Хотя он сидит на вас идеально, я помню…
— Я просто хочу вернуть его, — сказала Нина устало, вручая милашке-продавщице пакет с Диминым подарком. — Там сумочка, туфли… Там все.
— Минутку. — Продавщица улыбнулась Нине дежурно и отошла.
Нина успела заметить, как она сняла телефонную трубку, торопливо набрала номер, сделав товаркам знак рукой — мол, обслужите посетительницу.
Еще минута — красотки в униформах обступили Нину, и все началось по новой: птичий щебет заискивающих голосков, карамельные улыбки, настоятельные просьбы примерить вот это, обратить внимание на то…
— Я тороплюсь, простите! — Нина поморщилась. — Я больше ничего не буду мерить. Я вас очень прошу, девочки: я вчера, в спешке… — Она замялась. — Я оставила здесь свою… рабочую одежду. Если вы ее не выбросили…
Черт, все-таки она покраснела. Щеки предательски вспыхнули.
— Я вас очень прошу, верните ее мне, — выговорила Нина с усилием.
«Рабочая одежда»? Это такое что-то… брезентовое? Типа комбинезона? Или — ватник? Вы на стройке работаете? Крановщица?
Они сохраняли абсолютную невозмутимость, юные стервы. Они издевались над ней, сохраняя вежливые улыбки на гладких ухоженных рожицах.
Пытка. Надо вытерпеть. Она и не такое умела терпеть.
— А-а… Ну да, вы же — актриса… Дмитрий Андреич говорил… Рита, где эта… спецовка? Ее в костюмерную нужно вернуть, по всей видимости…
Потом они долго, с величайшим тщанием, укладывали Нинину робу рукавчик к рукавчику. Все было уложено в фирменный пакет, завернуто, запечатано. Сверху, садистки, сунули свой рекламный проспектик с яркими фотками моделей, демонстрирующих фирменные наряды.
Нина молча следила за всеми этими издевательскими манипуляциями. За что они ненавидели ее так? Хозяйские шавки, они мстили ей сегодня за то, что вчера вынуждены были прогибать перед ней спины.
Она взяла пакет и обвела их спокойным, невозмутимым взглядом. Держись, Нина, держись! Удостоила их вежливым прощальным кивком и двинулась к дверям.
Двери открылись перед ней, прежде чем она протянула к ним руку — автоматика, все, как в лучших домах.
Нина вышла на улицу. Чья-то машина притормозила у входа в магазин. Хорошенькая молодая женщина выскочила из авто и кинулась к дверям магазина, едва не сбив Нину с ног… Лара!
— Здравствуйте, — сказала Нина.
Лара взглянула на нее изумленно:
— Вы меня знаете? Мы разве знакомы?
Нина не успела ответить — Лара ринулась в салон.
Нина проводила ее взглядом и двинулась по улице. Шла не торопясь, стараясь успокоиться. Твердя себе: ничего не произошло. Тебя хотели унизить — и не смогли. Не сумели. Успокойся.
— Подождите!
Нина оглянулась.
Лара уже выскочила из салона и бежала к ней, запахивая на ходу роскошную короткую шубку. Шубка — прелесть, только рановато она ее напялила… И, собственно говоря, что ей нужно от нее, от Нины?
Лара подбежала к ней, остановилась. Молчала, дышала тяжело, рассматривая Нину с каким-то избыточным, пристальным, недобрым интересом.
Теперь Нина поняла все. Поняла, кому звонила та, первая продавщица, почему Нину задержали в салоне… Тянули время. Ждали, пока приедет Лара, оповещенная о визите соперницы. О, бабы, бабы! Бабьи заговоры, бабьи интриги… Особая наука! Нина никогда не была в ней сильна.
— Где-то я вас видела… раньше, — выдавила наконец Лара.
— В посудомоечной, — пояснила Нина, выдержав этот долгий мучительный взгляд-рентген. — Я посудомойкой в ресторане работаю. Я вам юбку помогала почистить…
— В ресторане? — переспросила Лара, прищурясь. — А-а, вспомнила. Это когда Димка дебош устроил… Вон он вас где… высмотрел.
И она рассмеялась, не скрывая презрительного недоумения по поводу Диминого выбора.
— Мне нужно идти, до свидания. — Нина отвернулась было, сделала несколько шагов в сторону…
— Подождите!
Нина оглянулась.
— Я вас подвезу, — предложила Лара. Она уже перестала смеяться. Она была спокойна и весела. Еще бы! Ее предполагаемая соперница проигрывала ей по всем пунктам, вдвое старше, к тому же посудомойка. — Я вас подвезу, — повторила Лара и пошла к машине.
Нина взглянула на часы. Она опаздывала на свою газетную вахту в подземном переходе. Почему бы нет?..
Она села в машину, положив пакет со своей робой себе на колени. Взглянула на Лару… Она не испытывала к этой девочке ни неприязни, ни ревности. Какая ревность? К кому? К Диме? А кто он ей, Нине, собственно? Никто. Может быть, она его и не увидит больше никогда.
— Это он мне подарил машину, — сообщила Лара как бы между прочим. — И квартиру купил. Вообще, мы собирались расписаться… Может быть, еще поженимся.
— Совет да любовь, — произнесла Нина спокойно.
— Вот как? Вас это нисколько не задевает? Куда мы едем, кстати?
— Проспект Мира. А почему меня должно это задевать?
— Вообще-то я не удивилась, когда вас увидела, — сказала Лара, не ответив на Нинин вопрос. — Вы в его вкусе. Он не любит, чтобы все — как у всех. Чтобы — блондинка, глазки голубенькие и ноги из ушей росли. Ему чего-нибудь особенное подавай. Посудомойку предпенсионного возраста.
— Спасибо большое, — невозмутимо поблагодарила Нина. — Вы очень точно меня описали.
— Нет, я не хотела вас обидеть, — усмехнулась Лара. — Вы — ничего еще… Со следами былой красоты.
— Со следами следов, — уточнила Нина. — Остановите машину.
— Я ведь тоже сначала… другая была, — сказала Лара с какой-то внезапно прорвавшейся искренностью. — Когда он меня первый раз увидел, я была такая… Оторва, «кислотная», на роликах… У нас группа была, музыканты уличные… Я у них была певица. Можете себе представить?
— С трудом, — призналась Нина, глядя на ее шубку, на ее кукольное, тщательно подмазанное личико, на ухоженные руки, лежащие на руле. — Остановите машину, пожалуйста. Я выйду. Мы уже приехали.
— То есть как? — удивилась Лара. — Это Садовое.
— Я забыла… Я совсем забыла… Мне нужно зайти еще в одно место.
Лара притормозила.
— До свиданья. — Нина открыла дверцу.
— Подождите! — Лара перехватила ее руку.
Красивая девочка. Совсем юная. Гладкая кожа, глазищи — в пол-лица… Красотка. Что ему еще нужно? Классная подруга для «малинового пиджака». Он и пиджаков-то не носит, не любит. Все больше пуловеры да джемперы…
— Как вас зовут? — спросила Лара.
— Нина.
— Нина… — Лара смотрела на нее с отчаянной, истовой мольбой. — Нина, зачем он вам? У вас семья есть, наверное… Да?
— Да, — глухо откликнулась Нина.
— И вы ему, простите… — Она уже не хотела причинить Нине боль, она говорила искренне и убежденно. — Простите, но вы ему ненадолго понадобитесь! Ну, вы же умная женщина, пожившая. Вы же понимаете, не мне вам объяснять! Вы — не пара! Не! — Она чеканила каждое слово, каждый слог. — Па! Ра!
— Девочка, вас кто-то ввел в заблуждение. — Нина старалась говорить как можно спокойней. — Меня ничего не связывает с вашим… Димой. Я вам не соперница. Все, я спешу. До свиданья.
— Я его люблю, вы понимаете?! — Лара сжала Нинино запястье, не давая ей выйти из машины. — Я его люблю безумно, я жить без него не могу! — выкрикивала она хрипло. — Я его не отдам никому, костьми лягу! Не отдам! Вы думаете, мне вот это все нужно?! — Она огляделась загнанно. — Тачка, квартира, тряпки, цацки? Плевала я на них, мне он нужен! Он! Я только теперь это поняла!
— Рада за вас, — отрезала Нина, вырвав руку из цепких пальцев Диминой пассии. — Лучше поздно, чем никогда. Может, хоть теперь перестанете шляться по кабакам с другими мужиками. Рога ему наставлять. Привет!
И она выбралась из машины, с силой захлопнув за собой дверцу, пересекла тротуар на подгибающихся ногах, открыла первую попавшуюся дверь, вошла куда-то… Люди, давка, толкотня…
Прислонилась к стене, прикрыла глаза. Ее била нервная дрожь, сотрясая все тело. Зуб на зуб не попадал. Ничего не поделаешь, нервная разрядка. Слишком много унижений, слишком много обид и боли. Слишком много терпения и сил понадобилось ей для того, чтобы перенести их стоически, не сорвавшись ни разу.
— Ну? Я вас слушаю, — сказала продавщица.
Нина словно очнулась. Оказывается, она стояла в очереди. Она стояла в очереди, а очередь медленно двигалась вдоль стены, к прилавку, неспешно подталкивая Нину к хозяйке продуктового рая в несвежем колпаке.
— Колбасы какой-нибудь вареной, — сказала Нина, чтобы что-нибудь сказать, — полкило.
— Какой колбасы? — хмыкнул дядька, стоящий за Ниной. — Это ж бакалея.
Оказывается, она отстояла очередь в бакалейный отдел, в крупы-вермишели.
— Ну, дает! — Дядька уже хохотал в голос. — Колбасы ей! Не, ты слышал?
— А ну, помолчи! — оборвала продавщица. — Она смотрела на Нину с сочувственным пониманием. — Мало ли чего бывает, — добавила она негромко. — Задумаешься, не туда встанешь. Всякое бывает. — И она улыбнулась Нине ободряюще, дескать, держись, подруга! — Давай, я тебе лучше валерьяночки отпущу. — Продавщица достала из кармана халата баночку с таблетками. — Сразу две глотай. Проглотишь?
Нина улыбнулась ей благодарно и кивнула.
— А вот тебе и колбаска. — Продавщица бакалейного отдела полезла под прилавок, достала оттуда увесистый сверток. — Телячья. Себе заначила. Плати в кассу пятнадцать тыщ. Деньги есть?
— Есть, — рассмеялась Нина.
Она успокоилась. Мелкий озноб уже не сотрясал ее тело. Никогда не знаешь, где тебя ударят, а где — протянут руку, поддержат, помогут. Ну, к ударам-то мы привыкли, притерпелись. Зато простое человеческое участие, чей-то искренний душевный порыв всегда для нас неожидан. В диковину. Одичали мы, господа, одичали…
И снова Нинино семейство сидело в их тесной кухоньке за столом. На сей раз стол был пуст.
Семейство сидело в ряд — Ирка, мать, Вовка, Костя… Домочадцы взирали на только что вошедшую в дом Нину. На их лицах было написано одно и то же выражение: горестное недоумение, нескрываемая обида, немой вопрос.
— Что? — спросила Нина, остановившись в дверях кухни, похолодев от страха. — Что случилось?
Домочадцы молчали оскорбленно. Вовка надул губы, готовясь разреветься.
— Ну, что-о?! — Нина бросила сумки на пол. — Костя, что вы молчите? Что произошло?
Откашлявшись, Костя сказал почти торжественно, как бы констатируя факт, немыслимый в своей кощунственности:
— У Вовы сегодня день рождения. Ты забыла? Ты забыла!
Нина ахнула и прижала ладонь к губам. Боже! Она и вправду забыла. Как она могла? Что с ней происходит?! День рождения Вовки всегда был семейным праздником — из главных, покруче Новогодья… Готовился заранее, обстоятельно, с выдумкой, с размахом. Деньги на сие празднество откладывались загодя. Составлялся план мероприятий, подробнейший, детально разработанный стратегический план, пеклись пироги, созывалась вся окрестная мелкотня… Как она могла забыть?! Преступница, нет ей прощения!
— Вова! — Нина ринулась к сыну, обняла его, прижала к себе. Зацеловала. Сын уворачивался, отводил мордочку — все понимал и был оскорблен. Как взрослый.
— Вовка, прости меня, котик, — шептала Нина страдальчески. — Прости, сейчас все поправим… С днем рождения, сыночка!
Домочадцы инквизиторски молчали.
— Я утром проснулся… — начал Вовка с горестной обидой.
— Он утром проснулся, а под подушкой ничего! Ни-че-го! — подхватил Костя с укором.
— Вовочка, а я купила! — Нина ринулась в свою комнату. Хоть какое-то облегчение, хоть какое-то оправдание. — Я еще месяц назад подарок купила, я спрятала!
Она выдвинула ящик платяного шкафа, где между крахмальными складками наволочек и пододеяльников должны были лежать коробка с индейцами, два больших «пазла» (Вовка обожает), набор пастели (Вовке понравится)…
— Это мы нашли, — заметил Костя, входя следом. — Это мы подарили. Толку-то… Он праздника ждал.
— Мама! — крикнула Нина, с силой задвинув ящик на место. — Звони этим… мальчишкам из восьмой квартиры, пусть идут к нам!
— Ирка… — Она метнулась в кухню, достала деньги. — Беги в гастроном… Два торта, три рулета… Нет, четыре… Свечки есть у нас?
— Свечки есть, — вздохнула мать, поднимая телефонную трубку.
— Вовка! — Нина снова прижала к себе сына, чмокнула в носик, потерлась щекой о светлые растрепанные патлы. — Стричь тебя надо, срочно… Ну, прости меня, кот! Я тебя поздравляю! Сейчас будет пир, сейчас гостей назовем… Мама, звони этому, как его… сыну Уваровых…
— У него экзема, — возразила мать строго. — И он матом говорит.
— Мама, ладно! Ты тоже это умеешь… при детях. — Нина уже повязывала фартук, быстрая, деловитая, собранная.
— Я?! — воскликнула мать, поджав губы. — При детях?! Когда?
— А Чубайса вчера смотрела во «Времени»… Ругалась, как грузчик… Костя, где мои цукаты? — Нина уже сыпала муку в глубокую миску. — Сметану доставай, яйца… Сейчас пирог сварганим быстрый…
Повеселевший Вовка унесся в комнату. Мать ушла следом, неся с собой телефон и крича в трубку:
— Вер Иванна! Коля дома?.. Уроки делает?.. А у нас Вовка — именинник…
Костя достал из холодильника коробку с яйцами, брикет маргарина. Сел у стола и посмотрел на жену, ловко замешивающую тесто. Смотрел внимательно, изучающе, подперев рукой щеку.
— Ты какая-то другая стала, — сказал он наконец.
Нина молча покосилась на него, нарезая маргарин на мелкие кубики.
— Как же ты могла забыть? — Костя не спускал с нее пристального взгляда.
— Вы тоже хороши, — вздохнула Нина, вымешивая тесто. — Как дети малые. Без меня — никуда… Что ты, торт не мог купить? Пацанов созвать?
— Нина, — сказал вдруг Костя с какой-то почти исповедальной горечью. — Мы без тебя — никуда, это правда. Так сложилось… исторически. И, если ты нас бросишь…
— Я? — спросила она ошеломленно и замерла, выпрямившись. — Ты что говоришь? Ты что?
— У тебя с ним что-то… серьезное? — выдавил муж. — Да? Я же вижу… Я чувствую…
— Костя… — Нина вытерла руки о фартук и присела на корточки перед мужем, ссутулившимся на табурете. — Костенька, ну что ты такое говоришь? О чем ты?
Она погладила его руки, безвольно лежащие на коленях… Бедный Костя… Большой ребенок… Несчастный ребенок, нелепый, вышвырнутый этой жизнью, жизнью взрослых людей, на обочину. Вышвырнутый безжалостно и бесповоротно.
Если в Диме неискоренимое мальчишество уживалось с трезвой мужской хваткой, мужским сметливым умом, искушенностью опытного, знающего жизнь мужика, то Костя… Костя был просто ребенок. Беспомощное дитятко сорока четырех лет от роду.
Вот так… А она за него — ответственная. Ничего не поделаешь. За него, за мать, за детей…
— Успокойся. — Нина поднялась с колен. — Это все твоя блажь, блажь и чушь… полная. Вы мои родные люди. Любимые. Я вас не брошу…
Костя жадно внимал каждому ее слову, глядя на нее с какой-то странной, почти собачьей преданностью, успокаиваясь.
— Ни на кого я вас не променяю. — Нина вздохнула и добавила нарочито буднично, скатав тесто в аппетитный, маслено поблескивающий шар: — Ты духовку включил? Где противень? А чего сидишь тогда? Давай действуй!
Нина неслась по вечерней улице, опаздывая как всегда.
У входа в ресторан Жора увещевал группку завсегдатаев:
— Санитарный день, господа! Санитарная ночь, если угодно.
— Что за дела? — возмущались завсегдатаи. — Георгий! Ты сроду на ночь лавку не закрывал.
— Нина!
Нина растерянно оглянулась. Дима стоял возле своей машины.
— Иди сюда. Здравствуй!
Она не слишком удивилась, увидев его. Что бы она себе ни врала, как бы саму себя обмануть ни пыталась (ну, теперь-то уж точно все, больше не явится, отстанет наконец), знала, что явится. Не отстанет.
Знала. Иначе с чего бы это она сегодня минут сорок проторчала перед зеркалом в ванной? Закрыв дверь изнутри на крючок, оставшись глухой к воплям Ирки: «Ма, мне джинсы стирать надо! Ма, ну скоро?!»
«Я тоже стираю! — откликнулась наконец Нина. — Вовкины рубашки. Подождешь!»
Откровенное, бессовестное вранье. Ничего она не стирала. Страдальчески закусив нижнюю губу, она подкрашивала ресницы уворованной у дочери тушью «Макс фактор». Рука дрожала, Нина все время промахивалась мимо ресниц, заезжая на веко, — еще бы! Когда ты последний раз глаза красила? Год назад, на юбилей свадьбы. Дура старая, чистишь свои тусклые перышки… Думаешь, он придет?
Он пришел. Приехал. Стоял возле машины, ждал, когда Нина подойдет к нему.
Она подошла, и Дима открыл ей дверцу.
— Садись. Поехали.
— Куда? — спросила она. — У меня смена с двадцати двух!
— Садись, садись. — Дима легонько потянул ее за руку. — Какая смена… Контора на замке. Я твоему духанщику две суточные выручки кинул.
— Зачем? — Но в машину она все-таки села.
— Ты хотела выспаться. — Дима захлопнул дверцу, помахав Жоре, сдерживающему натиск толпы. — Вот и выспишься наконец-то.
— Ты куда меня везешь? — спросила Нина растерянно. За окнами машины уже мелькали улицы ночной Москвы. — Куда мы едем, Дима? Ты меня домой везешь, что ли?
— Не к тебе, во всяком случае, — усмехнулся он. — Дома тебе твои уроды выспаться не дадут, а я хочу, чтобы ты отдохнула. Провалилась… Часов на двенадцать.
— Останови! — закричала Нина. — Ты что? Останови сейчас же! Ты заигрался, понимаешь? — кричала она, не зная, что предпринять. — Останови! — Она открыла дверцу, Дима молча захлопнул ее и накинул на Нину ремень безопасности. — Ты меня свяжи еще! — сказала Нина гневно. — Что ты вообще себе позволяешь? Останови машину!
— Ресницы накрасила, — заметил Дима с ехидцей, глядя на дорогу.
— Я? Ресницы? — Она помолчала, судорожно придумывая оправдание и чувствуя себя злоумышленником, пойманным с поличным. — Ну, допустим, накрасила… Я всегда крашу.
— Как же, — хохотнул Дима, выруливая на Пресню. — Ври больше.
— Как ты со мной разговариваешь?! Останови машину… Куда мы едем, в конце-то концов?
— В Серебряный бор. У меня там дом. А воздух — сказка!
— Дом… — пробормотала Нина. — Домовладелец… Сколько у тебя домов-то?
— Много, — ответил Дима весело. — Хочешь, один подарю?
— Обойдусь как-нибудь, — огрызнулась Нина. — Владелец заводов, газет, пароходов… Чего ты от меня хочешь, а?
— Чтобы ты выспалась.
— И все?
— И все.
При въезде в Серебряный бор стоял ночной магазин. Нина скользнула взглядом по освещенной витрине… Ага, тут не только жратва, но и шмотки.
— Останови, пожалуйста, — сказала Нина просительно.
Она уже успела успокоиться и примириться с неизбежностью ночлега в Димином доме. Умом-то она примирилась с этим, но сердцем… Она сидела нахохлясь, сжавшись, словно зверек, загнанный в западню, и бросала на Диму быстрые настороженные взгляды.
А Дима смотрел на дорогу. Дима был абсолютно невозмутим. Что ее там ждет, в этом доме? Неужели он думает… Неужели он собирается… О, Господи, старая курица, на кой черт ты ему нужна?
— Останови, — повторила Нина.
Дима остановил машину и протянул бумажник, не спрашивая ни о чем.
— Я сейчас, — пробормотала Нина, засовывая бумажник в карман.
Влетев в магазин, совсем пустой в этот поздний час, она окинула прилавки торопливым взглядом.
Она прекрасно знала, что именно она ищет. Только боялась себе в этом признаться.
Если Дима… Если все-таки он… Ну, хоть себе-то это скажи! Про себя, себе скажи: да, ты хочешь, чтобы все случилось сегодня. Чтобы он остался с тобой. Ты этого хочешь. И ты хочешь быть красивой. Желанной. И не делай, пожалуйста, вид, что тебя чрезвычайно интересует стиральный порошок «Ариэль» по восемь двести. Отойди от этого прилавка, времени в обрез, иди туда, во-он туда, вправо, там — женское белье…
— А сколько стоит вот этот… гарнитурчик? Пеньюарчик? — спросила Нина, решившись наконец. — Они только черные, да?
Пеньюарчик был ничего себе, вполне подходящий. Но черный цвет… Это слишком. Слишком вызывающе — так ей казалось. Она же не роковая женщина! Не какая-нибудь Шарон Стоун с кинжалом для колки льда.
— Есть розовый, — сказала продавщица, выбрасывая на прилавок шуршащий пакет.
— Нет, — вздохнула Нина. — Цвет какой-то поросячий… Какой-то колбасный…
— Ну, на вас не угодишь, — хмыкнула продавщица и, порывшись на полке, вытащила другой пакет.
— Чудо! — воскликнула Нина, открывая бумажник. — То, что надо.
Золотисто-ореховый. Она брюнетка, ей пойдет.
— Да, но это — икс-эль, — заметила продавщица, выбивая чек. — Вам велико будет.
— Нин, какие-то проблемы?
Нина вздрогнула, стремительно засунув в карман пальто пакет с пеньюаром.
Дима стоял на пороге магазинчика.
— Дмитрий Андреич, здра-асьте! — Продавщица улыбнулась Диме, потом глянула на Нину по-новому, оценивающе. — Так вы с ним? Во-он оно что… Давайте я вам на размер меньше поищу.
— Нет! — Нина замотала головой, отступая от прилавка. — Нет, нет, не нужно… Я тут маме кое-что купила, — пояснила она Диме, поспешно выводя его из магазина. — Так, безделицу… Поехали?
Они подъехали к дому. Собственно, дома она еще не видела — только высоченную ограду и ворота.
Ворота открылись плавно и беззвучно. Дима выбрался из машины, помог выйти Нине. Бросил подошедшему к нему охраннику:
— Поставишь тачку в гараж…
Нина сделала несколько шагов по дорожке, усыпанной сосновыми иглами, остановилась, вдохнула воздух полной грудью… Какой воздух! Осенний, свежий, лесной, пропитанный острым запахом хвои, влажной земли, шишек…
Чем она дышит там, в городе? Да и дышит ли вообще? В этой чертовой посудомоечной — духота парной, резкие запахи химикатов. А потом она моет лестницы и опять задыхается от запаха стирального порошка…
Там она задыхается. Здесь она дышит.
Огромная собака подошла к Нине, обнюхала ее колени миролюбиво, благосклонно…
— Это моя псина любимая. — Дима присел перед собакой на корточки, потрепал ее по загривку. — Смотри, признала тебя. Подли-иза…
Нина перевела взгляд. Вон его дом. В глубине осеннего сада, в полумраке — очертания двухэтажного особнячка. Эдакий терем васнецовский. Большая веранда. Мансарда. В окнах мансарды — теплый медовый свет.
— Мой дом, — сказал Дима негромко. — Знаешь, только когда я его построил, поднял, ухлопал на это уйму сил… и времени… и денег… Только когда я его поднял, я почувствовал себя мужиком. Таким… основательным дядькой. Кулачиной таким. Теперь пузо отращу и цепь на него повешу с ключами… Амбарными.
— Сапоги себе купи, салом их смазывай, — рассмеялась Нина. — Бороду отпусти лопатой. Кафтан я тебе сама сошью… А где дворня?
— Дворни навалом, — заверил ее Дима, ведя к дому. — Садовник вот…
Он сделал несколько шагов в сторону, к дядьке в ватнике. Дядька возился у грядки, вышелушивал бобы из длинных сморщенных стручков.
— Повар, горничных — три штуки. — Дима вернулся к Нине, сунув в карман несколько бобов.
— Купчина! — Нина уже подошла к ступеням крыльца. — Зачем тебе графиня? Тебе купчиха нужна. — И она оглянулась на Диму, не скрывая грустной нежности. — Такая, знаешь, кустодиевская. Чтобы у самовара чай пила, пальчик в сторону оттопырив.
— Мизинчик, — уточнил Дима.
— Вот-вот.
— И хлюпала вот так… — Дима изобразил купчихино хлюпанье, шумно заглатывая воображаемый чай. — Нет уж, благодарю покорно. Не надо нам купчих. У нас другие амбиции.
Дима открыл дверь спальни.
Нина вошла. Остановилась на пороге, оглядываясь с молитвенным трепетом.
Все, как в каталогах, которые она перелистывала иногда, коротая время у своего газетного лотка. Заморский шик плюс умеренное вкрапление славянского колорита. Камин с изразцами под «васнецовские». Абажур диковинный, плетеный — жар-птица, раскинувшая широкие пестрые крылья…
— Красиво, — прошептала Нина, не двигаясь с места.
— Ужинать будем? — спросил Дима, с опозданием снимая с Нины ее пальтецо.
— Нет. — Она вспомнила про пакетик с пеньюаром, лежащий в кармане пальто, резко выдернула пальто из Диминых рук и бросила одежку на кресло. — Нет, я не хочу. Я сразу… лягу.
— Как знаешь… — Дима незаметно для нее сунул боб под матрас. — Ты присядь на полати. Опробуй.
— Зачем? — спросила Нина голосом, севшим от волнения.
Она осторожно ступила на ковер. Мягчайший ворс теплого, золотисто-медового оттенка. Здесь все было выдержано в этих тонах — обивка стен, покрывала, шторы… «И мой пеньюар, — подумала Нина, послушно идя к постели. — Угадала. Подобрала в тон. Только надеть не успею… Господи, хоть бы он ушел сейчас! Я не готова… Я ни к чему не готова, я боюсь его, я себя боюсь, только бы он ушел, только бы он понял это, Господи!..»
Она опустилась на краешек постели, сжавшись, напрягшись… Так приговоренный к смерти опускается на электрический стул.
Дима взглянул на нее — и ощутил толчок острейшей, горчайшей жалости к ней. И невольной вины, и горячей нежности. Бедная, бедная его графинюшка! Как же нужно себя заморозить, выстудить… Да нет, это не она. Она ни в чем не виновата, это не она с собой сделала, это жизнь наша скотская, подлая скрутила ее жгутом, не пощадила…
Слава Богу, он успел сунуть этот проклятый боб, сворованный им у садовника, под матрас. Сейчас он, Дима, обернет все в шутку. Сейчас…
— Удобно тебе? — спросил он вкрадчиво.
— Н-не очень… — Нина подняла на него глаза — огромные, тревожные, выжидающие.
— Но мягко ведь? — Он улыбнулся. — Мягко?
— Как тебе сказать… — Она пожала плечами. — Какой-то все-таки дискомфорт, если честно…
— А! — заорал Дима ликующе.
Нина вздрогнула от неожиданности и снова взглянула на него затравленно.
— Все! — орал Дима радостно. — Настоящая! Все! Настоящая! — И Дима, приподняв Нину за плечи, выдернул из-под матраса боб. — Принцесса на горошине! Настоящая графиня! Виват! Виват! Виват!
— Балда, — прошептала Нина, сообразив, в чем дело. — Ой, балда! — И она рассмеялась освобожденно, с облегчением. — Посмотрите на этого деточку… двухметрового… Он еще сказочки читает… А где горошина? Почему боб?
— Чем богаты. — Дима развел руками. — У садовника с грядки стырил.
— Все правильно, — вздохнула Нина. — Я не принцесса на горошине. Я принцесса на бобах.
— Да мы все на бобах, в принципе, — пробормотал Дима.
Они замолчали. Нина по-прежнему сидела на кровати, Дима стоял рядом. Он сумел сделать главное: она уже не была так напряжена, как десять минут назад. Оттаяла чуть-чуть, самую малость.
— Ну, не буду тебе мешать, — сказал он буднично. — Шторы можно задернуть. Спи.
И Нина осталась одна. Можно было вздохнуть с облегчением.
С облегчением? Или — с сожалением? Э-э, ваше сиятельство, вы сами не знаете, чего хотите. Запутались вы вконец…
Она метнулась к двери — замка не было. Тогда Нина заставила дверь стулом и принялась лихорадочно переодеваться.
Она достала пакетик с бельем и, ахнув тихонько, рассмеялась: пеньюар был короток и непомерно широк. Ну да, продавщица ее предупреждала: XL. Для дам в теле. Худенькая Нина выглядела в нем достаточно нелепо. Кружевные бретельки съезжали с ее узких плеч, декольте было явно заготовлено для пышного «кустодиевского» бюста (вот тебе купчихи-то кустодиевские и аукнулись, шпротина несчастная, и поделом!).
Нина вздохнула и, поменяв шелка на старенький джемпер, залезла в кровать, натянув одеяло до подбородка.
Покосилась на стул у двери — глупо. Встала, отодвинула стул и снова забралась в кровать. Зажмурила глаза. Слонов считать? Какой там сон!..
Она поднялась с постели и подошла к окну. Осенний сад. Пустая аллейка, ведущая к воротам.
Нина пересекла комнату и подошла к окнам, выходящим на «тылы» Диминой усадьбы.
Вон он! Надо же… Здесь тоже был сад, осенние голые деревья, за темными сплетениями ветвей поблескивала крыша небольшой оранжереи… Нина скользнула взглядом по Диминым угодьям и снова посмотрела на Диму.
Он сидел недалеко от беседки. Беседка тоже была задумана и выстроена под васнецовский терем — с затейливыми резными коньками… Дима сидел чуть поодаль, на скамейке. Жег сухие листья, завороженно глядя на высокое пламя…
А Нина глядела на Диму. Глядела-глядела, потом отошла от окна и принялась торопливо одеваться.
Она вышла в сад, подошла к Диме и молча села рядом. Так они сидели молча, касаясь друг друга плечами.
Все ее страхи, комплексы, недавние переживания казались сейчас чушью несусветной, позорной бредью — вспоминать стыдно.
Вот он — рядом, совсем рядом. Родной человек. Совершенно родной, понятный, близкий, любимый, желанный… Будто сто лет она его знает.
Вот его лоб высокий, нос чуть привздернутый… Плечо… Можно голову на его плечо положить…
Но она не решилась. Только спросила:
— Ты почему не спишь?
— А ты?
Помолчали. Пламя взвилось высоко — ветер.
— Я этот дом построил для сына, — сказал он не сразу. — Для Никиты. У меня есть сын.
— Он живет отдельно? — осторожно спросила Нина.
— Отдельно… — И Дима повторил, вслушиваясь в слово, которое ему явно не нравилось: — Отдельно… Меня к нему не пускают. Не подпускают. Бывает… Никого не сужу. Правы… по-своему… Дом строил — для сына. Дело свое поднимал — для сына. Во имя него. Уж прости за пафос… А сына у меня — вроде как и нет. Отняли.
— Все наладится. — Нина дотронулась до его плеча, осторожно провела пальцами по щеке. — Вот увидишь… Он же никуда не делся. Он все равно у тебя есть, твой сын.
— Я так его хотел, — произнес Дима глухо. — Так его ждал… Я так хотел, чтобы мальчик родился! Я топор держал под подушкой, пока жена с пузом ходила. Знаешь, примета есть такая, чтобы — мальчик… Нина! — сказал он без перехода, горячо и торопливо. — Роди мне сына!
И он повернулся к ней. Его глаза были совсем рядом.
— Я — Пупков, зато у меня сын будет — Шереметев… Роди, а? Ты еще успеешь… — Глаза у Димы были безумные. Молящие, безумные глаза. — Мы еще успеем… Мы все еще успеем, Нина!
Она ошеломленно молчала.
Дима отвел взгляд, устыдившись своего порыва, и буркнул:
— Шутка. Неудачная. Прости…
Нина не успела обидеться — он снова повернулся к ней, обнял.
Обнял… И все качнулось, и двинулось куда-то в сторону, вбок, сместилось… Она больше ничего не видела. Не думала ни о чем. Она теперь только чувствовала. Научилась чувствовать. Училась. Его губы… Горячие, жадные…
Теперь он ее поднял. Понес…
— А костер? — спросила она, прижавшись к нему.
— А он погас…
Сучья трещат под его ногами… Теперь ступени…
— Что ж у тебя так ступени трещат, домовладелец?
Дверь… Дом… Лестница наверх, в спальню.
Ну и будь что будет. Ничего не страшно. Ничего не стыдно. Будь что будет, любимый мой.
Нина открыла глаза.
Солнце. Ровное неяркое сентябрьское солнце. Узкая полоса света пробивалась сквозь щель между полузадернутыми шторами.
Нина перевела взгляд. Стрелки циферблата настенных часов сошлись на двенадцати. Полдень.
Она привстала с постели. Димы не было.
Зато в огромной вазе, на столике рядом с кроватью, стояли розы. Темно-красные, тот самый сорт. Она попробовала пересчитать их — и сбилась со счета. Вчера вечером их здесь не было.
Нет, она ничему не удивляется. Если он сумел добыть розу за полчаса глухой ночью, в ее Богом забытом московском предместье, то уж эти-то… Она не удивляется. Она привыкла к сюрпризам. Как быстро она к ним привыкла!
Нина взглянула на Димину подушку. Ага, вот и записка. Она взяла ее, улыбнулась, читая: «Фасолина!..» Ну да, это он вчера ночью… Вчера ночью он изобретал для нее дурацкие милые прозвища. Производные от названий бобовых культур. Она же — «Принцесса на бобах»… Чего он только не напридумывал: «Фасолина, бобешечка, горошина…» В чужих устах это прозвучало бы сентиментальной слащавой бредью, а у Димы выходило смешно и славно.
«Фасолина! Я в офисе. Дела. Почивай, моя бобово-соевая, до вечера. Отсыпайся».
И забавный рисуночек. Как она возлежит на дюжине матрасов, в съехавшей на нос короне, а под матрасами — горошина. Принцесса на горошине… Принцесса на бобах.
Нина быстро оделась и на секунду задержалась возле зеркала. Это она?!
Даже морщинки у глаз разгладились, кажется… Глаза блестят, счастливые глаза! До неприличия счастливые…
Она сунула записку в карман, нагнулась к розам, вдохнула горьковато-пряный аромат… Какой-то особый сорт. Надо спросить у него, как они называются.
Спустилась вниз по винтовой лестнице… Огромная гостиная, залитая осенним солнцем.
Женщина средних лет тут же вышла из соседней комнаты, улыбнулась Нине:
— Доброе утро!
По тому, как она улыбнулась, почтительно и учтиво, Нина угадала безошибочно: прислуга. Как это называется теперь? Горничная? Экономка?
— Доброе… — пробормотала Нина, почему-то смутившись и вспыхнув. — Добрый день!
— Позвольте предложить вам завтрак! — Горничная продолжала улыбаться. — Что бы вы хотели? Вы можете заказать все, что угодно…
«Сейчас, чего доброго, книксен сделает, — подумала Нина, пытаясь преодолеть растущую неловкость. — Или земной поклон отвесит…»
— Спасибо. — Нина огляделась, отыскивая взглядом дверь. — Спасибо большое, мне ничего не хочется. Вообще мне пора… Вы не подскажете, как мне отсюда в город…
— В вашем распоряжении — машина и шофер. Вы хотите ехать прямо сейчас?
— Да, — кивнула Нина. — Прямо сейчас, если можно. Мне на работу к двум… Я… Я не хотела бы опоздать.
Вышколенная Димина домоправительница ничем не выдала своего удивления. И все-таки Нина почувствовала: прислуга пребывает в некотором недоумении. Надо полагать, женщины, спускающиеся вниз по этой лестнице к полудню, не спешат на работу к двум. Ни к двум, ни к четырем. Они вообще не работают. Не имеют такой привычки. В этой жизни у них другие задачи.
Ничего не поделаешь: Нина была белой вороной в этой лебединой стае. Нина спешила к газетному лотку в подземном переходе.
— Мне что-нибудь передать Дмитрию Андреевичу? — спросила домоправительница, храня на лице все ту же учтивую бесстрастность. — Вы вернетесь к ужину? Уезжая, он просил меня приготовить ужин для двоих. Праздничный ужин.
Она чуть-чуть выделила голосом слово «праздничный», позволив себе почти неуловимый, закамуфлированный укор в адрес беглянки.
— Я… Я не знаю. — Нина запнулась. — Вряд ли я освобожусь… Дело в том, что вечером… У меня еще одна работа. Допоздна.
Теперь даже изрядная выдержка не спасла Димину прислугу.
— Вы… — Дама замешкалась, подыскивая нужное слово. — Вы так много работаете?
— Приходится, — ответила Нина. — Передайте Дмитрию Андреевичу, что я… я ему позвоню. Завтра или послезавтра.
— Так мне распорядиться насчет машины?
— Пожалуйста, — кивнула Нина. — Если вам не трудно.
Она открыла дверь своим ключом и вошла в прихожую.
Странное ощущение, почти болезненное. Она привыкла к своей убогой «хрущобе». Давно примирилась, свыклась с тем, что кухня — мала и подслеповата (окно выходит на фабричную стену), что обои надо бы переклеить давным-давно… И потолки побелить… И поменять колченогие кухонные табуреты на нечто более основательное и устойчивое…
Она свыклась с этим. Но сегодня все было по-другому. Сегодня ей все резало глаз, все удручало: и ветхая мебель, и рассохшиеся половицы, и капли воды, методично падающие из неисправного крана…
Нина вошла в кухню, на ходу снимая пальто. Мать сидела у окна, нацепив очки на нос. Читала свою любимую «Правду», приблизив газетную страницу к глазам.
— Здравствуй, мама, — произнесла Нина устало. — Вы меня не потеряли? Я задержалась сегодня… А где Костя?
Мать отложила газету.
— Мы тебя не потеряли, — не сразу ответила она, разглядывая дочь так, будто впервые видела. — Он ведь нам позвонил, предупредил, что ты попозже вернешься… Он сказал, чтобы мы тебя не ждали сегодня.
— Он?! — переспросила Нина потрясенно. — Кто — он? Дима?
Мать кивнула, продолжая рассматривать Нину с каким-то почтительно-недоверчивым интересом. Почти подобострастным, как это ни дико.
— А где Костя? — спросила Нина хрипло, поскольку голос сел от волнения.
— Он пошел газетами торговать. Вместо тебя. Раз ты не придешь, — пояснила мать, медленно снимая очки с разношенными, забинтованными изолентой дужками.
— Костя? Вместо меня? О, Господи! — Нина метнулась в прихожую.
Костя в качестве продавца — это стихийное бедствие. Это катастрофа. Недостача, дюжина «Спид-инфо», пропавших бесследно («Воруют, Нина! Шпана всякая, за ними не уследишь…»), непременная стычка с соседним лоточником, свара, крики, ругань, менты…
— Нина! — крикнула мать ей в спину. — Подожди!
— Ну что? — Нина вернулась в кухню, на ходу застегивая пальто.
— Ниночка, — начала мать торжественно, теребя в руках очки. — Нина, детка, послушай… Если у тебя с ним серьезно… с этим Димой твоим…
— Ма-ама… — оборвала Нина укоризненно.
— Не перебивай! — Мать повысила голос. Встала с табурета — маленькая, сухонькая, смешная. — Выслушай меня. Я, может, сама через пять минут пожалею, что я об этом сказала… Нина, дочка, если тебе с ним хорошо — иди к нему! Живи с ним. Замуж позовет — иди, не раздумывай!
— Мама, что ты такое…
— Не перебивай! — крикнула мать надсадно и гневно. — У меня вся жизнь переломана, ни любви, ни радости, одни слезы… И ты свой бабий век прожила, доживаешь уже — черт те как, страшно вспомнить… Если тебе хоть в конце, хоть на излете счастье улыбнулось… Сказочное, не поверит никто… Это Бог тебе послал, Нинка, за все муки твои, Бог тебя пожалел, наградил тебя щедро… Что ж ты отказываешься, чумная?! Что ж ты Бога гневишь?!
— Мама, — пробормотала Нина. — Надо же, Бога вспомнила… Ты же у нас коммунистка… атеистка…
— Да я его не забывала, — устало возразила мать. — Иди к нему, Нина, к Диме своему. А мы тут справимся… Столько лет на твоем горбу ехали, пора тебе долги отдавать… Мы справимся, я обещаю.
Нина подошла к матери и крепко обняла ее, погладила по седой голове, по худеньким острым плечам.
— Мама, — выдавила она наконец, проглотив комок, подступивший к горлу. — Мама… У меня, кроме вас, никого нет. И не будет. И никто мне не нужен.
— Неправда.
— Правда, мама. Правда. Не гони меня, пожалуйста, никуда. Ты уж мне позволь здесь остаться.
И Нина улыбнулась сквозь слезы, обведя взглядом узкое, уже заклеенное на зиму окно, старенький холодильник, раковину с темными пятнами отбитой эмали…
Это ее дом. Это ее жизнь. Другой не будет.
Она вошла в подземный переход.
Вон он, Костя. Слава Богу, что он ее не видит. Остановившись в десятке шагов от газетного лотка, Нина смотрела на мужа, прячась за спинами прохожих.
Костя рассчитывался с покупателем. Долго пересчитывал деньги, мусоля палец, перебирал мятые купюры. Суетливый, неловкий, напряженный, он поглядывал на покупателя заискивающе и с опаской. Каждый новый покупатель был для Кости потенциальным врагом, виновником — пусть и невольным — Костиных грядущих бедствий. Или Костя себя обсчитает, или хитрован-покупатель «нагреет» Костю на тысчонку-другую… Третьего не дано.
Нина прислонилась спиной к выложенной кафельной плиткой стене перехода и смотрела на мужа с бессильной жалостью.
Куда он без нее? Что с ним будет, если она… Да нет, об этом подумать страшно.
Она нащупала рукой Димину записку, лежавшую в кармане пальто. «Фасолина»… Неужели это было вчера? Сегодня ночью? Будто в другой жизни.
Это и есть другая жизнь. Существуют две жизни. Два измерения. Там — сказочный терем в тихом сосновом раю, шикарное авто, бесшумно вплывающее в подземный гараж, огонь в камине, выдрессированная прислуга… «Позвольте предложить вам завтрак… Вы можете заказать все, что угодно…»
Все, что угодно. Омары, лангусты, «линкольны», Карибские острова, кредитные карточки, шелест купюр, биржевой курс, дела фирмы, ледяные, чужие Димины глаза, когда он отрывисто и быстро говорит по мобильному… Отдает распоряжения. Занимается Делом. «Фасолина. Я в офисе. Дела».
Это — одна жизнь.
А здесь — другая. Сумрачный подземный переход, сутолока, усталые серые лица людей, спешащих по своим делам. Нищенка, сидящая у грязных ступеней. Тетки, торгующие турецким шмотьем. Женщина в съехавшем на плечи платке, приценивающаяся к синтетической кофточке… Семьдесят пять? Дорого.
Дорого. Нина ее понимает. Семьдесят штук на улице не валяются. Это — вкалывать и вкалывать.
Нина чуть слышно вздохнула. Достала Димину записку из кармана пальто, скомкала ее в руке и бросила в урну, стоящую рядом.
Потом отделилась от кафельной стены и подошла к Косте.
Костя пересчитывал выручку, бормоча себе под нос: «Тридцать семь… Тридцать семь пятьсот…»
— Костя, иди домой, — спокойно сказала Нина.
Он вздрогнул и поднял на жену глаза.
— Ты… — Он задохнулся. — Нина, ты…
— Иди домой, — повторила она твердо, разом пресекая все его возможные вопросы, упреки, заклинания-объяснения. — Я сама тут… Сама.
Дима вошел в подземный переход на Проспекте Мира. Сделал несколько шагов и огляделся. Охрану и шофера он оставил наверху, в машине.
Он стоял неподвижно. Люди, идущие мимо, огибали его справа и слева, кто-то задел его локтем, толкнул, чертыхнулся на бегу… Час пик, давка, толкотня, московский людской муравейник…
Дима рассматривал лица людей с сочувственным интересом. Усталые бледные лица. Лица жителей подземного мира… Лица обитателей рабочих кварталов, три четверти дня проводящих в пути — в битком набитых вагонах метро, в стылых загонах автобусных остановок…
Он тоже жил так когда-то, давным-давно. Так давно, что успел об этом забыть. Какое-то смешанное чувство смутной тревоги, невольной вины перед этими людьми и острой, саднящей душу печали возникло в нем и росло… Не уходило.
Он двинулся вперед, внимательно оглядывая продавцов всякой всячины, стоявших и сидевших у стен подземного перехода.
Увидев Нину, Дима замер от неожиданности. Он искал ее, он знал, что она здесь, он ведь сам спрашивал об этом у ее матери, подробно записав адрес и даже начертив план.
Он знал, что найдет ее здесь, у газетного лотка, в тесноте, в полутьме подземного перехода, и все же, все же… Трудно было поверить в то, что женщина, которую он обнимал сегодня ночью, сидит теперь на парусиновом складном стульчике, привалившись спиной к холодной кафельной стене, грея руки в рукавах старенького пальто… Сидит, закрыв глаза, погрузившись в дрему, клоня усталую голову к плечу…
Дима подошел к Нине и молча присел перед ней на корточки. Она сидела, не открывая глаз.
— Мужик, «Мегаполис-экспресс» есть за сегодняшнее? — спросил какой-то парень у Димы.
Дима сделал ему знак рукой — нет, давай топай…
Нина уронила голову на плечо, так и не открыв глаз. Дима осторожно вынул ее руку из обшлага рукава, накрыл своей ладонью озябшие пальцы.
Потом достал из кармана коробочку, извлек из нее обручальное кольцо и, приподняв Нинину руку, надел ей кольцо на палец.
— Велико, — вздохнула Нинина соседка справа, хозяйка овощного лотка, в течение нескольких последних минут внимательнейшим образом наблюдавшая за происходящим.
— Пожалуй, — согласился Дима и вынул еще одну коробочку. Открыл ее, достал с бархатной подушечки кольцо поменьше. Примерил. — Тесновато, да?
Вытащил третье кольцо. Это оказалось впору. Нина вздрогнула, выпрямилась, открыла глаза и тупо посмотрела на Диму, ничего не понимая.
— Ну как? — спросил он и поднес Нинину руку к ее сонным глазам. — Нравится? Сам выбирал.
— Надо же, — пробормотала Нина вместо ответа. — Боги спускаются со своего Олимпа… В подземное царство. — И она усмехнулась, окончательно проснувшись. — Ты похож на Зевса в царстве теней.
— Я не Зевс. — Дима поднял ее с парусинового стульчика и поднялся сам. — Я уж тогда Меркурий, Бог торговли. Давай-ка, матушка, просыпайся. У нас с тобой, фасолина, бракосочетание через полчаса.
Нина шла за ним по коридорам районного загса.
Все то время, пока они ехали сюда в его машине, все эти томительные сорок минут Нина молчала. Сидела на заднем сиденье, смотрела в окно…
И Дима молчал. Только поглядывал на нее эдак лукаво, хитроватисто…
Дима молчал заговорщически, Нина — обреченно.
Бракосочетание… Обручальные кольца, цветы, серебристые жерла бутылок «Советского шампанского»… Значит, все его ухаживания-обольщения — совершенный блеф, ловушка, хорошо продуманная операция. Вроде банковской. Он же Меркурий. Бог торговли.
Ладно. Он ее купил. Простодушную, доверчивую старую дуру. Ничего не поделаешь, придется платить по счетам. Он хочет быть Шереметевым — он им будет.
Нина молчала. Шла за ним по коридору загса. Наконец спросила сухо и отчужденно:
— Но мы как, заявление только подадим?
— Какие заявления, соевая моя, тотчас и окрутят! — Дима положил ей ладонь на плечо, приобнял, подтолкнул легонько. — Давай быстренько, у меня ж тут схвачено все, девочки ждут!
— У меня паспорта с собой нет. — Нина сбросила его руку со своего плеча.
— Какой паспорт, все сделано уже! — И Дима втолкнул ее в зал, залитый неоновым светом.
— Опа-аздываем! — Улыбающаяся милашка спешила им навстречу. — Ну, чудненько, садитесь… Садитесь, господа… Вот свидетельства ваши… Дима, тут отчество правильно? Андреевич?
— Андреевич, Андреевич, — кивнул Дима нетерпеливо.
— Девушка, — сказала Нина негромко. — Он мою фамилию берет. Вы это оговорили? Да?
— Соевая, что за номера?! На кой ляд мне твоя фамилия? — изумился Дима непритворно. — Я Пупков, ты Пупкова. Ныне, и присно, и во веки веков.
Нина вцепилась пальцами в края сиденья. Спокойно, Нина, спокойно, спокойно… Вот так. Успокойся. Он хочет, чтобы ты стала его женой. Ему нужна ты. Ты, не твоя фамилия…
Она медленно поднялась со стула. Виски сжало, сдавило, давление, что ли, скачет? Ну, успокойся, соберись!
— Что с тобой? — Дима тоже поднялся. — Что-нибудь не так? Тебе не нравится моя фамилия? Не самая благозвучная, согласен… Можешь оставить себе свою, если хочешь…
— Девушка, — произнесла Нина с усилием, стараясь не смотреть на Диму. — Давайте мы это отложим. До лучших времен…
— А чем тебе эти времена не нравятся? — быстро спросил Дима, не скрывая своего отчаяния. Все рушилось. Он все устроил, просчитал… Выходит, не все.
— Потом как-нибудь, — бормотала Нина, не слушая его, не слыша, отступая к дверям. — Мы еще не все обсудили… С Дмитрием Андреичем…
Дежурная улыбка давно уже сползла с хорошенького личика милашки. Она ровным счетом ничего не понимала и растерянно взирала на странную парочку.
Нина рванула дверь на себя.
— Подожди! — крикнул Дима с бессильной яростью. — Нина!
Но она уже мчалась по коридорам загса, не разбирая дороги. Дима догнал ее, схватил за руку:
— Нина! Стой!
— Пусти! — Она вырвалась и ринулась к выходу.
В холле возбужденно галдели юнцы и юницы, несколько пестрых нарядных стаек…
Нина с ходу вклинилась в шумную веселую толпу. Все расплывалось у нее перед глазами: белые платья невест, яркие пятна осенних букетов.
— Вы что? — Кто-то оглядывался на нее недоуменно. — Вы мне ногу отдавили…
— Простите, — бубнила Нина затверженно, продираясь к выходу, — извините…
Дима снова догнал ее. Крепко сжал ее плечи, развернул к себе. Он смотрел на нее требовательно и зло.
— Ты же знала! — сказал он. Теперь он сжимал ладонями ее лицо. Он был почти невменяем. — Ты же знала, что так будет!
— Я знала?! — переспросила она, задыхаясь от бега. — Что я знала?
— Что все будет по-настоящему! Знала!
— Пусти! — Она отвела его руки от своего лица. — Я ничего не знала. Не надо ничего за меня решать… Вообще ничего не надо больше, Дима. Я тебя прошу. У меня — своя жизнь, у тебя — своя.
Она вышла из загса.
Охранник Владик, скучающий в машине, встряхнулся было, потянулся за шампанским — открывать… Поставил бутылку на место, удивленно глядя вслед уходящей Нине. Теперь и счастливый новобрачный выскочил из дверей загса, догнал невесту, прижал к стене какого-то дома…
— Да-а, — вздохнул Владик, повернувшись к шоферу. — Тут Мендельсоном дело не кончилось, по всему видать. Опять по новой…
— Хоть поговорить мы можем? — спросил Дима, прижимая Нину к кирпичной стене. — Напоследок? Просто поговорить?!
— Не о чем. — Нина стояла в кольце его рук и смотрела на него, разъяренного, спокойно и печально.
— Я хотел…
— Что ты хотел? — перебила она его. — Поиграть в супружество? Не наигрался еще?
— Почему поиграть?! — возразил Дима запальчиво. — Я действительно хотел… Хочу… чтобы мы были вместе…
— Дима! — Она помолчала. — Дима, я старше тебя на семь лет.
— Это ничего не значит, — отрубил он.
— Это очень много значит, — вздохнула Нина. — Очень много. И потом… У меня классное приданое, Дима. Классное. На редкость. Старуха с задвигом, муженек с прибабахом. И парочка беби. Ты их усыновишь всех скопом? Да, Дима?
Он угрюмо молчал.
— Ничего, Дима… Это все у тебя пройдет. Довольно быстро, помяни мое слово. Вон твоя тачка стоит… У тебя кто сегодня? Чехи?
— Болгары.
Дима оглянулся: Владик вылез из машины, стучал пальцем по циферблату наручных часов: дескать, пора!
— Вот и поезжай. Тяпни с ними плиски за успех предприятия. Поезжай.
Нина улыбнулась, поднырнула под Димиными руками и пошла прочь не оглядываясь, потом завернула за угол дома… Дима провожал ее взглядом. Не окликнул. Все.
Прошло недели две. Может быть, больше. Выпал снег. Поздний в этом году, долгожданный, под самую зиму.
Белейший, тишайший снег опустился на спящий город. К утру все было белым-бело. Снежная целина, тишь, безветрие.
Нина вышла из дома и ахнула. Снег! Первый снег… Она набрала пригоршню. Надо загадать желание. Загадать, и все сбудется. Есть такое поверье.
Постояв в замешательстве, Нина так и не решилась выговорить про себя заветное. То, чего она хотела, она не должна была хотеть, не имела права.
Снег растаял в ладони. Нина натянула перчатку на озябшую руку и побежала к автобусной остановке, придерживая рукой сумку, перекинутую через плечо.
День был расписан по минутам. Сначала нужно заехать к Косте, Костя теперь работник, кормилец. Костя устроился сторожем при церкви. Нина везла ему кофе в термосе и бутерброды… Впрочем, это был только предлог. Нужно было удостовериться своими глазами, что Костя не спалил за ночь церковную сторожку, не проворонил воров, ни с кем не подрался и не поскандалил, как неделю назад, с могучим и сплоченным воинством церковных нищенок и юродивых…
На сегодня все обошлось. Нина вздохнула с облегчением. Церковная сторожка стояла на месте. Костя дрых в ней, свернувшись калачиком на узкой коечке. Отсыпался после бессонной ночи. Нина поставила на тумбочку термос, пакет с бутербродами, взглянула на будильник. Надо было спешить в переход, к лотку. Сначала — к лотку, потом — в посудомоечную…
Она вышла из сторожки.
Церковь стояла перед ней — величавая, статная громада. Было еще совсем рано, пусто. Церковный дворник метлой расчищал дорожку у входа.
Нина поднялась по ступенькам высокого крыльца, повинуясь какому-то внезапному порыву… Она редко заходила в церковь, очень редко. Ни минуты свободной, ни желания особого. Сегодня это желание было сильным, острым, осмысленным.
Она подошла к свечному ящику. Женщина в темном платке и темном одеянии стояла за высокой стойкой и выжидательно смотрела на Нину.
Нина узнала ее. Вспомнила Костины рассказы. Это была известная в прошлом актриса, постригшаяся в монашенки.
Теперь она смотрела на Нину чуть нахмурясь. Нина поняла: женщина боится ахов-охов, бесцеремонных расспросов, которыми, видимо, докучали ей и здесь, под этими сводами.
— Две по пять, — сказала Нина торопливо, положив деньги перед женщиной в платке. — Спасибо, — и взяла протянутые свечи.
— Спасибо вам, — откликнулась женщина негромко, с почти неуловимой интонацией признательного тепла.
Первую свечу Нина зажгла у иконы Николая Угодника. В память об отце. В память о Николае Шереметеве, давшем ей жизнь, и имя, и фамилию, которую она никогда ни на какую другую не променяет. Никогда.
Она медленно двинулась вдоль стен, вдоль темных икон, держа в руках вторую свечу.
Она искала икону Казанской Божьей матери, нашла ее, зажгла свечу, постояла молча.
Нина не знала ни одной молитвы. Она просто стояла, глядела на икону, всматривалась в огромные, бездонной глубины, страдальческие и кроткие глаза Богоматери, потом поклонилась ей, не крестясь, и вышла из церкви.
На секунду ослепнув от яркого дневного света, от снежной белизны, еще не придя в себя после только что пережитого потрясения, Нина пошла не к воротам, а в противоположную сторону. Она обошла церковь, пересекла церковный двор и увидела женщину в черном платке, ту самую актрису, постригшуюся в монашенки.
Женщина стояла спиной к Нине, привалившись плечом к стене какой-то хозяйственной пристройки; заслышав шаги, вздрогнула, оглянулась испуганно и торопливо затушила сигарету.
— Вы что, — спросила она Нину, — заблудились?
— Немножко. — Нина подошла ближе.
— Вот, курю, — сказала женщина, помолчав. — Ничего с собой не могу поделать. Знаю — грех, терплю, мучаюсь… Потом — снова… Хватит, сегодня брошу. Надо сказать себе «нет» — и все.
— Это очень не просто бывает… — Нина взглянула женщине прямо в глаза. — Сказать себе «нет».
— Ой ли? — усмехнулась женщина. — Нам-то, русским бабам? Да мы всю жизнь себе только это и говорим: «Нет, ты не должна, нет, ты не имеешь права! Нет, нет, нет…» Что, не так разве?
— Так, — откликнулась Нина почти беззвучно. — Именно так…
— Всю жизнь — на запретах… На самозапретах… Перед всеми виноваты, всем должны. Только нам никто ничего не должен. Ой, ладно, что-то я раскисла совсем… — Женщина опять усмехнулась. — Хватит. Не будем унывать. Такое хорошее утро. Снег… Как вас зовут?
— Нина.
— Не будем унывать, Нина. — И женщина улыбнулась ей одними глазами. — Уныние — самый страшный грех, так в Евангелии сказано. Живите радостно. По возможности. Живите счастливо, и да хранит вас Господь.
— Нина! — Жора стоял в дверях посудомоечной. — Иди, Нина.
Она молча сняла фартук. Она не спрашивала, куда идти и зачем. Спросила только:
— А посуда?
— За все заплачено. — Жора принял фартук из ее рук и помог снять перчатки. С некоторых пор Жора стал относиться к ней едва ли не с почтением. Уважительно. Не позволял себе былого грубоватого панибратства. — За все заплачено, Ниночка. За такие «бабки» я ее сам помою. Языком вылижу!
Гардеробщица подала Нине пальто, глядя на нее потрясенно.
— Вы чего, Лен Петровна? — удивилась Нина, торопливо застегиваясь. — Чего так смотрите?
— Ты в окошко посмотри! — Гардеробщица кивнула в сторону окна.
Нина в окно смотреть не стала. Она толкнула входную дверь и вышла из ресторана…
На улице, у самого входа в ресторан, стояла карета.
Настоящая карета. И кучер настоящий, в армячке, подбитом заячьим мехом, и лошади — гнедые, гладкобокие, темногривые…
Нина растерянно огляделась. Кино, что ли, снимают? Здесь как-то снимали кино неподалеку, правда, про киллеров, с перевернутыми машинами и грудой «понарошечных» трупов. Целую ночь снимали, Нина с товарками бегала смотреть…
— Садись, — велел Нине кучер.
— Это вы мне? — Она недоуменно взглянула на него.
— Тебе, — кивнул кучер. — Вам, то есть.
Господи, как она сразу не догадалась, это же все Дима придумал!
Нина стояла не двигаясь и улыбалась. Жаль, Димы здесь не было, Дима был бы доволен произведенным эффектом.
Кучер кряхтя спрыгнул с козел и открыл позолоченную дверцу.
— Мне туда? — спросила Нина чуть слышно.
— Садись, садись. Поехали, времени — в обрез.
Нина села на диванчик, обитый малиновым бархатом. Стены кареты тоже были затянуты бархатом, все порядком повытерто, обивка сиденья лопнула по шву… За окном мелькали ночные московские переулки, лошадки поцокивали копытами…
Нина закрыла глаза. Приступ легкой тошноты подступил к горлу — и отступил. Отпустил. Укачивает. Она откинулась на спинку диванчика. Потерлась щекой о бархат — мягко… Запах пыли, нафталина и духов. Где он ее достал, эту карету? Впрочем, он может добыть что угодно и где угодно.
Пахнет духами. Слабый, но стойкий запах хороших французских духов. Ну да, какая-нибудь артистка надушенная сидела тут, поигрывая веером. Или лорнеткой… Может быть, даже та, которая стоит теперь за свечным ящиком в Костиной церкви. Та, которая сказала ей сегодня утром: «Живите радостно. По возможности. Живите счастливо».
Легко сказать! Я хочу жить счастливо. Я знаю, что для этого нужно. Быть с Димой. Любить его. Стать его женой. Но быть с ним — значит оставить тех, кто нуждается во мне. Оставить Костю. А он без меня пропадет. Не выживет. Я знаю…
— Приехали! — крикнул кучер.
Дверца кареты открылась. Кучер и какой-то человек в роскошной ливрее стояли у подножек. Нина оперлась о их ладони и спустилась вниз, на заснеженную землю.
За узорчатой чугунной оградой стоял ее особняк. Родовое гнездо. Дом Шереметевых. Во всех его окнах горел свет, слышно было, как невидимый оркестрик наигрывает мазурку.
Нина вошла в вестибюль. Дородный дворецкий в ливрее, расшитой галунами, басил, прохаживаясь возле будки вахтера:
— Бакенбарды настоящие, а чего ж их сбривать? Я с такими бакенбардами нарасхват! Вот немцы снимали о Екатерине, так я…
Нина шла мимо стайки статисток, охорашивающихся возле огромного, знакомого Нине зеркала, — декольтированные бальные платья, напудренные парички… Хохоча, толкая друг друга голыми локотками, статистки доставали из круглой коробки мушки и наклеивали их себе на щеки.
Нина поднималась по лестнице, а мужики в спецовках тащили наверх корзины с цветами, тяжелые, громоздкие канделябры, свернутые в рулоны ковровые дорожки…
Она заглянула в огромный, ярко освещенный зал заседаний — тут шли основные приготовления. Спешно выносились столы и стулья, расстилались дорожки…
Как это у нас водится, исполнителей было втрое меньше, чем отдающих команды.
— Владик! — орал Дима, стоящий посреди зала. — Где фейерверкер?
— Шеф, он к одиннадцати подъедет!
— Как — к одиннадцати?! В одиннадцать уже петарды должны взрываться!.. Тут гобой вступает! — кричал Дима, задрав голову вверх и глядя на чудом сохранившиеся хоры.
Там сидели музыканты, маленький оркестрик — фраки, манишки, «бабочки»…
— Дмитрий Андреич, гобой бастует у нас! — Дирижер перегнулся через перильца балкончика. — Он у нас дипломант, он двойной тариф требует…
— Будет ему двойной тариф, — вздохнул Дима. — Разорите вы меня подчистую… А где этот… распорядитель бала?
Тут Дима повернулся к дверям, увидел Нину и умолк на полуслове, потрясенный.
— Ты как сюда… — пробормотал он наконец. — Тебя уже привезли? Еще ведь не готово ничего! Господи, вот кретины! — Он схватился за голову. — У-у-у, кретины… Все псу под хвост…
— Ну что ты! Все замечательно! Просто прекрасно! Не переживай.
Они стояли рядом и молча глядели друг на друга. Вокруг шумела пестрая бестолковая массовка, грузчики разворачивали ковровые дорожки, музыканты настраивали инструменты…
— Дим, — решилась Нина. — Ты можешь их всех… — Она замялась. Она очень боялась его обидеть. — Можешь их всех отправить по домам? Всех-всех! Ты ведь им заплатил уже?
— Мне тоже уйти? — спросил Дима тихо.
— Нет, что ты! Ты останься. Ты обязательно останься…
— Господа! — Дима захлопал в ладоши. — Все свободны, господа! Всем — спасибо! Там два «Икаруса» внизу, вас всех развезут по домам.
— А шампанское? — нарушил общее замешательство мужик в спецовке, ставя на паркетный пол ящик с шампанским. — Десять ящиков разгрузили!
— Презентую! — Дима махнул рукой. — Разбирайте! Но с условием: первый тост — за здоровье Нины Николаевны, виновницы торжества.
Они остались вдвоем… Свет в зале погас.
— Вахтер, наверное, выключил, — сказал Дима, едва различимый в полумраке. — Решил, что все ушли.
Нина молча достала зажигалку из кармана Диминого пиджака, подошла к подсвечникам, зажгла свечи и села на одну из сдвинутых в груду лавок. Дима опустился рядом.
— Вот… Хотел купить тебе этот дом… Левка денег не дал. Хотел бал тебе устроить прощальный — не вышло…
— Дима, — произнесла Нина. — Хорошо, что темно. Так легче. А то я опять разревусь. Я все время плачу теперь. Столько лет ходила, как каменная, а теперь реву и реву…
— Это я виноват.
— Нет, это просто я женщиной себя почувствовала. Вспомнила, что можно плакать… Можно смеяться… Все можно еще… Я тебе, Дима, так благодарна! И я всегда буду помнить тебя, всегда…
— Но почему ты…
— Потому что мы расстанемся сейчас, Дима. Надо сейчас остановиться, а то дальше мне очень трудно будет остановиться, тяжело… Гораздо тяжелее, чем тебе. Гораздо…
Они сидели друг против друга в полупустом ночном вагоне метро.
Нина возвращалась домой, а Дима ее провожал.
Она отказалась от машины. Тогда Дима отпустил машину, к вящему неудовольствию охранника, бурчащего себе под нос, что дальше — некуда и пусть его увольняют ко всем чертям, без выходного пособия! Шеф один в городе, ночью! И где? Таганка — бандитский район, почище любого Чикаго…
Теперь они ехали в метро. Дима смотрел на Нину, она смотрела в окно. Молчали. О чем говорить? Все сказано. Все кончено.
На «Октябрьской» Нина вышла из вагона — пересадка, Дима выскочил следом.
Нина ступила на ленту эскалатора. Она не оглядывалась. Она знала — Дима идет за ней по пятам.
— А ну, стой!
Нина уже поднялась по эскалатору вверх на несколько метров и удивленно обернулась назад.
Коренастая пожилая тетка, только что выскочившая из своей будки, преграждала Диме путь. Дима рвался к эскалатору, служительница метрополитена отталкивала его назад с завидной энергией, крича надсадно:
— Стой, не пущу! Ты пьяный!
— Я пьяный? — переспросил Дима ошарашенно. — Я трезв как никогда, мамаша!
— У тебя глаза мутные! — И тетка пронзительно свистнула в свой свисток.
— Э-э, маманя… — вздохнул Дима. — Они у меня от горя мутные, а не от водки.
Он взглянул на Нину, которая, стоя на эскалаторе лицом к нему, уплывала вверх, поднимаясь все выше и выше.
— Пусти! — Дима попытался оттолкнуть ретивую блюстительницу порядка. — Дай пройти-то… Нина! — крикнул он отчаянно. — Нина, подожди меня!
Тетка оглушительно свистнула в свой свисток еще раз. Два милиционера уже бежали к Диме, крича:
— Куликова! Останови эскалатор!
— Нина! — Дима наконец оттолкнул тетку. — Подожди меня там!.. — Он метнулся было вверх по эскалатору, держась руками за поручни. — Подожди меня наверху!
Эскалатор дернулся и встал.
Дима качнулся, но удержался на ногах, вцепившись в поручень и глядя на Нину, стоявшую наверху, с каким-то веселым бесшабашным отчаянием.
— Стой, — пробормотал он себе под нос, поднимаясь по эскалатору вверх, ни разу не оглянувшись назад, на служителей правопорядка, топочущих по ступеням. — Стой, жди… Никуда ты от меня не денешься… Дурочка моя… Любимая…
Нина не слышала его, конечно. Она стояла наверху и смотрела на Диму, медленно приближавшегося к ней, на догонявших милиционеров…
Новый приступ тошноты подступил к самому горлу. Тошнота и слабость. Господи, как не вовремя! И почему? Усталость? Нервы?
Нина села на рифленую ступень эскалатора. Да, мутит, не проходит. Странно…
Боже мой, неужели? «Нина, роди мне сына!» Неужели? Только этого мне не хватало! Для полного счастья.
— Графиня! — крикнул Дима весело. — Меня сейчас в отделение загребут! Я уже арестант, графиня! Вы в Сибирь за мной поедете? Как жена декабриста?
Нина улыбнулась и утвердительно кивнула.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.