Этот вечер надолго врезался мне в память…

Косые струи мелкого весеннего дождя стекали извилистыми ручейками по запотевшим стеклам трамвайного вагона. Ежеминутно останавливаясь, вагон медленно огибал площадь Дзержинского, где рельсы сплетаются в сложный узел маршрутов, ловко распутываемый проворными стрелочницами.

Над фронтоном высокого здания стрелка часов двигалась к семи.

Сквозь дребезжащий звон торопливых трамваев, сквозь воющий голос автомобильной сирены я услышал пронзительный голос газетчика…

— Газета «Вечерняя Москва»! Таинственный взрыв на Божедомке!.. Множество человеческих жертв!.. «Вечерняя Москва», пятачок номер.

За моей спиной кто-то насмешливо заметил:

— Ловкий народ газетчики… Чего только не выдумают? Вчера крушение скорого поезда, сегодня взрыв на Божедомке.

Я все-таки купил газету.

Взрыв не был выдуман газетчиком — на третьей странице, рядом с рецензией на новую фильму, я нашел маленькую заметку, скупо рассказывающую о случившемся:

И все. Никаких подробностей газета не сообщала.

Насколько мне известно, дознание не дало никаких результатов, Правда, несколько месяцев спустя, в судебных отчетах по делу о 14 английских шпионах встретилось упоминание об этом таинственном взрыве, но определенного обвинения никому предъявлено не было. Тайна осталась неразгаданной.

Та же «Вечерняя Москва» опубликовала через три дня после взрыва список жертв, трупы которых были извлечены из под развалин. Однако, при этом не было отмечено одно странное обстоятельство, являющееся, как я это знаю теперь, ключом к раскрытию тайны. В списке жертв имелось три имени:

Щур, Михаил Андреевич, 23 года.

Штольц, Елизавета Матвеевна, 19 лет,

Громов, Иван Александрович, 25 лет,

эти имена никаким особым примечанием не были выделены из числа других имен. Между тем — я категорически это утверждаю — трупы этих лиц найдены не были.

Более того: их трупы и не могли быть найдены.

Причина проста — эти лица не погибли при взрыве… Их тайна мне известна.

До сих пор я не считал себя вправе предать эту тайну гласности и рассказать о событиях, странное сплетение которых началось именно со взрыва на Божедомке.

Теперь положение изменилось. Вчера врач, у которого я несколько лет лечился от чахотки, сказал мне, отведя в сторону опущенный взгляд:

— Я не могу дольше скрывать от вас истину… Состояние вашего здоровья за последнее время настолько ухудшилось, что нужно быть готовым к наиболее неприятным осложнениям.

Мысль о смерти не была новой для меня. Я давно примирился с нею — все равно ведь неизбежное должно случиться. И вопрос мой прозвучал совершенно бесстрастно и спокойно:

— Как вы думаете, доктор, сколько я еще могу прожить?

— Зачем ставить вопрос так остро, — ответил, не глядя на меня, врач. — Конечно, мы все смертны…

Я перебил его тоном, не допускающим возражений:

— Я не ребенок, доктор… Но мне важно это знать.

Врач пожал плечами.

— Трудно, знаете ли, сказать точно. Может быть месяц, может быть полтора…

— Хорошо, доктор, этого мне хватит.

Покидая этот мир, я не оставляю после себя ни жены, ни детей. Я оставляю тайну, которую не хочу уносить в могилу. Время, которое мне осталось прожить в нашем шумном, вечно спешащем мире, я использую для того, чтобы оставить человечеству правдивую летопись событий, достойных того, чтобы дать им название необычайных.

Может быть месяц, может быть полтора… Во всяком случае — времени хватит.

Мое предисловие кончено.

Необыкновенная история началась более чем просто.

QST — официальный орган ARRL[1] опубликовал «тэст» американских коротковолновиков с коротковолновиками СССР. Особенностью тэста была точно установленная длина волны, на которой должны были передаваться сообщения — полтора метра.

RK—8911 (а в просторечии — Михаил Андреевич Щур, комсомолец, особых примет не имеющий), прочитав сообщение, раздумчиво почесал в затылке.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — сказал он, отбрасывая в сторону журнал. — Полтора метра — это, извиняюсь за выражение, не жук чихнул… Мой приемник того… для тэста, пожалуй, не подойдет.

Щур был один из тех радиолюбителей, которые слов на ветер не бросают. На другой же день, возвращаясь со службы, он забежал к приятелю.

Иван Александрович Громов, помимо обширных познаний в области радиотехники, отличался громадным ростом и чрезвычайно добродушным характером.

— Мухи не обидит, — говорит про него Щур.

Может быть, по контрасту — за Громовым укрепилось грозное прозвище: Ванька-Каин. Никто из приятелей не называл его иначе.

— Здорово, Мишка, как делишки, — спросил Щура Ванька-Каин.

Щур пожал огромную ванькину лапу.

— Что же? Дела — ничего. Я к тебе, брат, по делу…

— А что?

— Да вот приемник новый собираюсь делать. Ты о новом тэсте читал?

Ванька тряхнул головой.

— О полутораметровом? Читал, конечно…

— Ну, значит ясно. Понимаешь, я хочу принять участие, только приемник мой для этого не годится. Ты дай мне схемку подходящую.

— Схемку? Это можно. Только вот что…

Громов задумался. Щур молча курил папиросу.

— …ты зайди завтра об эту пору, я тебе приготовлю. А сейчас, понимаешь, некогда…

— Ладно, — согласился Щур и ушел.

Однако, когда Щур зашел за обещанной схемой — Громова не оказалось дома.

— Уехамши, — объявила Щуру квартирная хозяйка, утирая нос подолом.

— Как так уехамши? — изумился Щур. — Не может быть!

— Вот те и не может быть, — спокойно сказала хозяйка. — Вчера вечером пришел, связал чемодан и выкатился…

— Куда?

— А разве я знаю? Уехал, а куда — не знаю.

— И ничего мне передать не велел?

— Ничего не велел — я што ли секлетарь его?

Перед носом Щура захлопнулась входная дверь.

— Вот ведь бандит, — ругался, спускаясь по лестнице, Щур. — И куда только его черти носят…

Вечером Щур по обыкновению надел на уши телефоны, закурил папиросу и приступил к ловле неведомых морзистов, наполняющих эфир коротким отрывистым писком своих передатчиков.

Папироса не была еще докурена, когда в дверь постучали.

— Войдите, — недовольно крикнул Щур, а про себя буркнул: не дают работать, черти полосатые…

Дверь открылась и в комнату вошла Лизанька Штольц; тряхнула рыжими подстриженными кудрями, с грохотом отодвинула стул и села. Рассерженный Щур не удостоил Лизаньку вниманием.

— Слушай, Мишка, — не смущаясь, сказала Лизанька, — ты, конечно, можешь быть нахалом, меня этим не проймешь. А я не уйду…

Щур повернул голову.

— А позволь спросить: почему?

— Очень просто. Собрание отменили, а я всех предупредила, что буду занята. Значит деваться мне некуда, дома сидеть я не люблю, а у тебя радио.

— Ну и что ж?

Лизанька пожала плечами.

— Какой ты бестолковый тип, — сказала она довольно строго. — Сегодня трансляция из Большого театра — «Князь Игорь»… У тебя как — приемник для красоты стоит или для слушания?

Щур искоса посмотрел на Лизаньку.

— Вопервых, он не стоит, а лежит под столом. Вовторых, опера — это вообще буржуазная отрыжка. В втретьих, я принимаю теперь только короткие волны, а оперы, как известно, передаются на длинных. Поняла? Сделай соответствующие организационные выводы и сматывай удочки. Ты видишь, я делом занят?

Даже на редкость устойчивое хладнокровие Лизаньки Штольц не выдержало Мишкиной недвусмысленной невежливости. Лизанька рассердилась, покраснела, хотела что-то сказать, но, очевидно, решила, что при создавшемся положении слова бессильны. А Щур еще подлил масла в огонь:

— Удивляюсь я, до чего это обнаглел народ! Нечего самому делать, так надо другому мешать работать. До чего надоело — прямо помереть хочется…

— Ах, так…

Лизанька перевела дух и двинулась к Щуру, который сосредоточенно уткнулся носом в приемник.

Положение стало угрожающим.

Остановившись около стола, Лизанька молча раздумывала — чем бы отплатить Мишке за такое возмутительно нетоварищеское отношение? Внезапная мысль осенила разгоряченную лизанькину голову, — она вспомнила про поручение, данное ей Громовым накануне, вынула из кармана вчетверо сложенную бумажку, развернула ее и, взяв со стола недокуренную папиросу, прожгла в бумаге большую неправильной формы дырку.

— Что ты делаешь? — спросил Щур, почуяв в воздухе запах горелой бумаги.

— Вот тебе, — крикнула Лизанька, бросила бумажку на стол и без промедления отскочила в сторону, опасаясь ответной вылазки неприятеля, т. е. иными словами Щура.

Щур удивленно разглядывал бумажку.

— Что это, Лизка? А?

— Это тебе Ванька-Каин велел передать, — из другого угла комнаты ответила Лизанька.

— А почему дырка здесь прожжена?

Щур угрожающе поднялся со стула.

— Не будь невежей, — с торжеством крикнула Лизанька и быстро скрылась за дверь.

Дверь хлопнула, и все стихло.

Щур вертел в руках бумажку. После операции, произведенной Лизанькой, схема имела следующий вид:

— 6-13-32. Да. Благодарю вас.

— Алло?

— Нефтесиндикат?

— Да.

— Будьте любезны попросить к телефону Вань… виноват… Ивана Александровича Громова.

— Громов в командировке.

— А когда будет?

— Недели через две.

— Благодарю вас…

Щур раздраженно опустил трубку на рычаг.

— Чорт бы взял эту несносную Лизку, — думал он, отходя от телефона. — Я уж знаю — нет хуже, если баба ввяжется в дело. И надоумило же Ваньку передать с ней схему.

До начала тэста оставалось три дня. Поэтому ждать возвращения Громова не имело ни малейшего смысла. Щур решил на свой собственный страх и риск монтировать приемник по испорченной Лизанькой схеме.

Три вечера подряд он посвятил устройству приемника. Электронная лампа «микро» уже сидела в гнездах; катушка, намотанная из оказавшегося под рукой толстого медного осветительного провода, производила впечатление более чем солидное. Щур еще раз проверил соединения и надел на уши телефоны. Вспыхнула красноватым светом лампочка.

Спокойной рукой Щур медленно поворачивал рукоятку конденсатора.

— Посмотрим, — бурчал он вполголоса. — А ну…

Ни звука. Иногда в телефонах слышался слабый треск, но никакой передачи уловить не удалось.

Щур тяжело вздохнул и еще раз помянул Лизаньку крепким словом.

Он ни мог не знать о том, что именно в эту минуту сотни любителей сидели у своих приемников, записывая точки и тире, посылаемые в пространство американцами. А он, Щур, вынужден с бессильной досадой созерцать свой безмолвствующий аппарат и ждать, как ждут у моря погоды, приезда Громова…

— Придется пересмотреть схему, — решил Щур. Быть может пересоединить конденсатор?.. или мегом?..

Полночь застала Щура за проверкой полюсов анодной батареи. Никакой передачи ему принять не удалось.

Только на следующий вечер старания Щура, если и не увенчались полным успехом, то во всяком случае дали некоторый результат.

В десятый раз пересоединяя провода, Щур услышал в телефоне какой-то странный звук — точно запела скрипичная струна… Затихая, звук прервался. Щур осторожно повернул верньер конденсатора и вновь услышал тот же звук, быстро усилившийся и затем внезапно смолкнувший.

— Эге, — произнес Щур. — Даешь… Звук снова вспыхнул, но теперь он звучал не один. Целая гамма чистых музыкальных тонов, то накладывающихся друг на друга, то перегоняющих друг друга, звучали в телефоне, настойчиво вползая в уши, затихая до еле слышного звучания и снова усиливаясь. Это была странная музыка, никогда до сих пор не слышанная человеческим ухом, никогда не снившаяся самому капризному композитору. И даже музыкой нельзя было назвать это путающееся чередование тонов…

Щур, в немом изумлении, зажавши в зубах погасшую папиросу, не двигаясь, сидел у приемника. Нижняя губа его отвисла, брови медленно, но верно ползли вверх, и глаза, внезапно утратившие осмысленное выражение, застыли, неподвижно уставившись в одну точку.

Да, ни одному радиолюбителю не доводилось принимать подобную передачу.

— Это ничуть не похоже на морзянку, — размышлял Щур. — И еще менее — на свинью в эфире. Будь я проклят, если кому-нибудь приходилось слышать такую странную свинью…

А звуки все неслись… То повышаясь, то понижаясь, то переплетаясь в ласкающем созвучии, то сталкиваясь в кричащем, режущем слух диссонансе, они странным образом нервировали Щура, доводя все его существо до какого-то жуткого оцепенения. И вдруг, когда бешеная скачка звуков, казалось, достигла невыносимо быстрого темпа — Щур даже почувствовал острую боль в ушах — в телефоне резко затрещала мембрана, а звуки смолкли. Фарандола звуков точно провалилась во внезапно раскрывшуюся пустоту, и тишина, сменившая необъяснимую эфирную музыку, показалась Щуру особенно чуткой, затаившей в себе какую-то скрытую угрозу. Напряженно вслушиваясь, Щур не смог расслышать в этой тишине никаких звуков — только собственное его дыхание, прерывистое и учащенное, вторгалось откуда-то со стороны — точно из другого мира — в немое молчание.

По привычке взглянув на часы, Щур машинально отметил время: было 3 час. 45 мин.

— Н-да, — протянул он слабым голосом и потянулся за папиросой. — Вот тебе, Лизанька, и Князь Игорь.

Верхнее перекрытие платформы Брянского вокзала — геометрический узор из железа и стекла — дрогнуло, отозвавшись на стук колес подошедшего поезда, и заволоклось густым серым дымом. К дверям вагона метнулись белые фартуки носильщиков, и под гулкими сводами крытой платформы стоголосый говор толпы заслонил тяжелое дыхание паровоза.

Энергично работая локтями, через толпу пробивался человек на целую голову выше всех остальных.

— Вот он, — сказала Щуру Лизанька.

— Мудрено не заметить, — усмехнулся Щур. — Ваньку даже собаки за телеграфный столб принимают — росточек, что называется, на ять…

Через полминуты Громов крепко пожал руку Щуру и Лизаньке.

— Не надеялся, что встретите, честное слово… Телеграмму я больше из озорства послал — так, чтобы знали. А они — смотрите-ка — встречать наладились. Ну, как у вас — все благополучно? Пригодилась схема моя?

Лизанька, потупив глаза, махнула рукой. Громов удивленно посмотрел на Щура.

— Да тут, брат, целая история, — отозвался тот. — Айда, давай пробираться к выходу, расскажу потом.

В то время как трамвай, качаясь, гремел по Дорогомиловской, Щур рассказал Ваньке о прожженной схеме и о необычайной музыке, услышанной им в тот памятный вечер.

— Гм… Действительно, — сказал Громов, — оно…того… не совсем понятно.

— Да вот сам услышишь, — просто сказал Щур.

— Он совсем обалдел с этой музыкой, — вставила Лизанька. — Погляди, даже похудел, и глаза ввалились.

— А ты тоже слышала? — спросил Громов.

— Слышала, — равнодушно ответила Лизанька. — По-моему, это этнографический концерт — так, какая-нибудь эскимосская мелодия…

Щур поморщился и выразительно постучал пальцем по лбу.

— Сама ты эскимоска, — вполголоса заметил он.

— Ладно, там разберем, — сказал Громов.

— Смоленский рынок, — крикнул кондуктор…

Вечером, когда спущенная лампа осветила склоненные над столом головы Громова и Щура, неведомые звуки раздались вновь. Щур принял их на громкоговоритель.

— Ну-ну, — промычал Громов и умолк.

Снова неслись стремительные звуки — своеобразные, изломанные, необычайные.

— Смотрите, — вдруг крикнула Лизанька, сидевшая в стороне.

Громов резко откинулся на спинку стула. Между пластинами конденсатора загорелось слабое фиолетовое свечение. Щур протянул руку к верньеру и тотчас же отдернул.

Свечение усилилось в яркости и приняло лиловато-голубой оттенок. Скоро все пространство вокруг конденсатора загорелось ярким сиянием, напоминающим свечение газа в разрядных трубках. Сияние ежеминутно меняло цвет — Щур, чтобы лучше видеть, потушил лампу над столом, — и в полумраке установилась странная гармония между цветом окружавшего пластины конденсатора сияния и звуками, заполнившими комнату. Цвет менялся с высотой звучащего тона, затухал с его ослаблением и ярко вспыхивал, когда звук, вибрируя, усиливался, покрывая собой другие звуки.

— Ванька, а пробки не перегорят? — спросила Лизанька и погладила лежавшего у ней на коленях кота. Из-под ее руки блеснули голубые искры. Щур обернулся.

— Странно, — сказал он, — даже кот наэлектризован. Смотри, Ванька, как шерсть искрит.

Лизанька, улыбаясь, но не без некоторого опасения в голосе, спросила:

— А он не взорвется?

— Кто?

— Кот!

Щур усмехнулся и не ответил. Лизанька продолжала гладить кота, любуясь фейерверком сыпавшихся из-под руки искр. Кот, носивший громкую кличку «Колчак» — гроза домашних хозяек всего дома, потомственный почетный вор, по выражению Щура, — недовольно выгибал спину и сердито мурлыкал.

— Любопытно было бы знать, — сказал Громов, — на какой волне передаются эти звуки. У меня есть основание думать, что мы имеем здесь дело с ультра-короткими волнами…

— Во всяком случае меньше полутора метров, — ответил Щур, — так как иначе мы услышали бы американцев.

— Безусловно меньше. Судя по силе звуков, можно считать, что волны несут с собой большую энергию; быть может, длина волны порядка нескольких сантиметров.

Звуки смолкли на высоких нотах. И в эту же минуту погасло свечение вокруг конденсатора.

— Конец, — сказал Щур.

Громов спокойно возразил:

— Нет…

И указал Щуру на катушку.

В самом центре единственного витка катушки ослепительно горел яркий луч. Точнее говоря, вначале это не было лучом: внутри витка переливался шарообразный комок светящейся материи. Словно фосфоресцирующее морское животное, комок вытягивал в стороны светлые щупальцы, но тотчас же убирал их обратно. Постепенно сплющиваясь, комок принял почти цилиндрическую форму и стал вытягиваться в короткий ярко светящийся луч.

Лизанька, заинтересовавшись, с бьющимся сердцем подошла ближе. Кот Колчак, лишившись уютного местечка у Лизаньки на коленях, тоже подошел к столу и терся об ноги. С его шерсти попрежнему сыпались искры.

— Что-то очень странное, — произнес Громов.

— Я боюсь, не кончилось бы это бедой, — робко сказала Лизанька.

— Ну, Лизка, не будь трусихой, — начал было Щур, но тотчас же умолк.

Внутри луча, несмотря на всю его яркость, Щур заметил светящуюся точку, настолько светлую, что даже на фоне луча она горела ослепительно белым огнем.

Это было началом конца.

Щур не услышал взрыва. В его смятенном сознании отметилась лишь вздыбленная шерсть бросившегося к нему на грудь кота. Где-то вдалеке послышался слабый крик Лизаньки — Щуру показалось, что это кричат на улице. Черная пелена надвинулась на яркое сияние быстро разросшегося и удлинившегося луча, и все завертелось в глазах у покачнувшегося Щура.

Щур почувствовал острую боль в сердце — такое ощущение бывает иногда при падении с большой высоты. Ему показалось, что он крикнул, но он не услышал собственного голоса.

Сгустившаяся тьма разорвалась, распалась на тысячи кусков. Обрывками пронеслись в сознании какие-то неясные образы, снова мелькнула вздыбленная шерсть кота, снова донеслись какие-то крики.

— Конец, — прошептал Щур.

………………………………………………

С грохотом рушился каменный дом и красные языки пламени лизали падающие стены.

Это был взрыв — тот самый взрыв, о котором я впервые узнал из газетного сообщения.

Я должен прервать свой рассказ…

Так иногда в кинокартинах режиссер прерывает развитие интриги и показывает события, происходящие одновременно с главным действием; смысл этой одновременности, а также и смысл событий, выясняются только впоследствии.

В ожидании этого разъяснения режиссер дает всем известную надпись:

А в это время…

События, о которых я должен рассказать в этой главе, имели место в ту самую ночь, когда произошел взрыв. Факты стали мне известны гораздо позже, уже тогда, когда тайна взрыва на Божедомке перестала быть для меня тайной. Я поставил их в связь со взрывом; насколько это правильно — пусть судят сведущие люди.

Вот факты:

1.

Любители, принимавшие около 12 часов ночи передачу радиостанции МГСПС, отметили резкое ухудшение слышимости.

Проверка показала, что вместо волны в 450 метров, станция работала с момента ухудшения слышимости на гораздо более короткой волне: 391 метр.

У меня сохранился номер «Радиолистка», из которого я выписываю нижеследующую заметку:

2.

Выписка из «Рабочей газеты» от 19 апреля 192* года:

В ночь с 14 на 15 апреля потерпел аварию советский самолет, с запозданием вылетевший в Москву из Кенигсберга. Обстоятельства аварии следующие: самолет держал курс по компасу, внезапная порча которого, очевидно, и повлекла за собой катастрофу. В 12 километрах от Москвы (в северо-восточном направлении) самолет начал снижаться, так как облака закрывали летчику огни аэродрома. Снизившись в темноте больше чем нужно, летчик не успел выравнять самолета и, зацепившись шасси за деревья, потерпел аварию. Летчик получил тяжелые ушибы, борт-механнк слегка ранен. По счастью, бензин не вспыхнул, и авария обошлась без пожара.

3.

Мой сосед по квартире, бухгалтер какого-то из отделов Моссельпрома, жаловался мне на порчу детектора:

— Около полуночи дело было, — сказал он мне. — Я слушал концерт, передаваемый через Коминтерн, и вдруг передача сразу оборвалась. Осмотрел приемник, как водится, и вижу — детектор испорчен: проволочка расплавилась на конце и прямо-таки приварилась к кристаллу. Любопытнее всего то, что такая история произошла не со мною одним — мне человек пять, по крайней мере, рассказывали то же самое…

— Починили? — спросил я.

— Какое там! Пошел в магазин и купил новый детектор, — на 1 р. 10 коп. налетел…

4.

В редакции журнала «Искра» было получено следующее письмо, случайно ставшее мне известным. Привожу здесь это письмо с соблюдением стиля и орфографии:

Глубокоуважаемый гражданин редактор.

Сам я имею образование нисшее но имею большой интирес к науки, особенно об эликтрячестве и потому хочу поделиться с вами товарищ редактор открытием которое мне довелось зделать случайно тоись сам того не надеясь. 14 апреля с. г. я наблюдал в 11½ часов северное сиянне на юге на горизонте очень высоко в направлении к Москвы. Очень был удивлен потому что наука определенно говорит, что северные сияння бывают на севере, а у нас в Сергиеве север не очень крайний и сторожилы говорят раньше някаких сияннев не было.

Прошу объяснить через ваш журнал в чем дело и почему было видно сияние а также указать куда надо заявить об открытии в Академию Наук или в Астрономическую Абсерваторию. Также укажите исчего делаются ималевыи краски.

С почтением в ожидании ответа

Иван Борисович Харенков.

Сергиев, Советская ул. д. 102.

Ответ был напечатан в № 5 журнала «Искра»:

Тов. Харенкову. О северных сияниях прочтите статью А. С. Ирисова в № 9 за 1927 год. Причины наблюденного Вами явления не ясны из описания — сообщите подробнее.

Дальше следовал рецепт эмалевых красок.

Щур очнулся раньше всех.

Первым его ощущением была тупая боль в груди — точно какая-то тяжесть сдавила грудную клетку, стеснила дыхание и мешала пошевелиться. Некоторое время Щур лежал, не открывая глаз, настороженно прислушиваясь к царившей вокруг тишине. Ему казалось, что он проснулся среди ночи, разбуженный каким-то кошмарным сновидением; стороной, не задев сознания, мелькнула мысль о завтрашнем дне, о службе… Только потом Щур припомнил вечер катастрофы — странное сияние вокруг конденсатора и яркий, ослепительно белый луч, выбившийся из витка катушки.

Щур открыл глаза. Было темно, но в темноту, точно через какие-то незаметные щели, просачивался белесоватый полусвет, неясный и расплывчатый. По вернув голову, Щур увидел рядом с собой руку, безжизненно повисшую над грудой кирпича.

«Это не моя рука», — подумал Щур, и для того, чтобы окончательно убедиться, осторожно пошевелил руками. Руки двигались исправно.

«Очевидно, я не погиб при взрыве», продолжал свои размышления Щур. Эта мысль показалась ему забавной — не каждому ведь случается, очнувшись после подобной катастрофы, размышлять о целости своих рук и ног.

Неожиданно в темноте раздался громкий и совершенно недвусмысленный звук — невдалеке от Щура кто-то чихнул: раз, потом другой, потом после недолгой паузы третий. Вслед за чиханием раздался голос:

— Эй, товарищи, есть тут кто-нибудь живой, или я один?

— Есть, — откликнулся Щур. — Ванька, ты?

— Ну а кто же? А где Лиза?

Щур вспомнил, что в момент катастрофы Лизанька Штольц тоже была в комнате.

— В самом деле, где Лизка? Я не знаю… А ты где, Ванька?

— Я-то здесь…

Раздался грохот падающих кирпичей и Ванькин голос, упоминающий о чьих-то ближайших родственниках по женской линии.

— Ты что? — спросил Щур.

— Понимаешь, пыли много… Набилось в нос, в рот, в глаза, в печенку — прямо не продыхнуть. И еще кирпичи на голову откуда-то сыплются… Тебя здорово придушило?

Щур еще раз недоверчиво пошевелил руками и ногами.

— Как будто бы нет… Я что-то не соображу никак — где мы?

— Я полагаю, под развалинами.

— А почему?

— Что почему?

— Ну вообще… Почему под развалинами, почему взрыв?

Громов, отплевываясь и сморкаясь, ответил:

— Этого, брат, я не знаю… Странно, конечно. Должно быть порция энергии оказалась слишком большой для приемника… Однако сейчас надо бы подумать о том, как выбраться отсюда. Я что-то не вижу света — некуда ползти… Стой, а это кто?

И Громов схватил руку, повисшую около головы Щура.

— О-о-о…

Стон. Голос несомненно принадлежал Лизаньке.

— Лизка, ты? Стало быть, все в сборе!

Слабый, почти умирающий голос отозвался:

— Хоронить не надо… Сожгите в крематории, а пепел отдайте Мишке. Пусть помнит…

Громов и Щур расхохотались.

— Что вы смеетесь, черти? Человек, можно сказать, умирает, а они гогочут…

— Да ты подожди умирать, — сказал Щур. — Руки и ноги у тебя целы?

— Не знаю…

— Подожди, Мишка, — перебил Громов. — Спички есть?

Порывшись в карманах, Щур достал коробку и зажег спичку. Маленькое колеблющееся пламя осветило обломки потолочных стропил, груды битого кирпича и Лизаньку, совершенно невредимую, удобно улегшуюся на боку.

— Эх, ты, горемычная, — не без насмешки протянул Громов.

Лизанька, при свете спички осмотревшись по сторонам и убедившись в своей целости и сохранности, вздохнула облегченно.

— Что же делать, братва?

— Выбираться надо, — ответил Щур. — Не зимовать же тут…

Осторожно раздвигая обломки балок, все трое начали выбираться из-под развалин.

Громов пытался острить:

— Сейчас вылезем, сядем на второй номер и поедем до моей хаты. Надеюсь, трамвайное сообщение от взрыва не пострадало?

— Подожди, Ванька, — перебил Щур. — Чуешь?

— Что?

— Ветер…

Холодная струя свежего воздуха ползла из мрака навстречу безвременным жертвам взрыва. Кругом попрежнему было темно и двигаться приходилось ощупью. Щур в авангарде на четвереньках медленно продвигался вперед, руководясь встречным током холодного воздуха, идущим несомненно снаружи.

— Какой странный воздух, — заметила Лизанька. — Точно на конфетной фабрике, сладкий и пахучий…

Рука Щура, вытянутая вперед, вдруг не встретила дальнейших препятствий.

— Доехали, — крикнул он, — только очень уж темно. Слышь, Ванька, трамваи-то еще не ходят…

Голос Громова отозвался откуда-то позади:

— Ну чорт с ними! Пешком дойдем…

Щур уж выбрался из-под развалин. Встал, вытянулся во весь рост и зажег спичку.

— Алло… Алло… Алло, — крикнул он, нагибаясь к бесформенной груде темных развалин. — Идите на свет, я уже на улице!

В эту минуту за развалинами, из черного мрака глубокой ночи, брызнул яркий луч прожектора. Описав в небе широкую дугу, луч двинулся по земле. Белое пятно ползло по скалистой почве, темной и неровной.

— Вот-те и трамвай, — сказала Лизанька.

Прожекторный луч наткнулся на Щура, стоявшего у выхода из развалин, и сразу остановился. Громов и Лизанька вошли в яркий круг и зажмурились от ослепительного света.

— Где мы?

Громов протер глаза, осмотрелся по сторонам, но за белым конусом света глаз упирался в непроглядную тьму. Под ногами у Громова была не мостовая и не асфальт тротуара, а каменистая, блестящая, как антрацит, почва.

— Где мы? — повторил Щур.

Громов махнул рукой.

— У чорта на куличках…

Щур и Громов молча переглянулись. Щур неопределенно промычал:

— Н-да…

Впервые после катастрофы он почувствовал, что создавшееся положение без преувеличений может быть названо загадочным. Никакие соображения, почерпнутые из нормального человеческого опыта, не могли пролить света на странные события, запутанным узлом стянувшиеся вокруг трех человек, неожиданно вырванных из привычного круга обыкновенных явлений. Щуру казалось, что поток времени обратился вспять и вернул его к раннему детству, когда каждая темная комната таила в окутанных мраком углах роковые, никем не предвиденные возможности, когда самые обыкновенные происшествия принимали порой странный смысл и скрытое значение. Нечто подобное этой обостренной детской восприимчивости Щур испытывал и теперь, внезапно оказавшись перед лицом во взрыве родившейся тайны.

— Что же это может значить? — обратился он к Ваньке. — Я готов поклясться, что мы не в Москве…

Громов, погруженный в раздумье, рассеянно передернул плечами.

— Я сказал — у чорта на куличках.

Лизанька, до сих пор растерянно молчавшая, предложила:

— Я думаю, надо пойти к прожектору. Там, наверное, есть кто-нибудь… одним словом, люди.

— Лизка права, — сказал Громов. — Это единственное, с чего мы можем начать.

— Ну, так скорее, — оживился Щур. — Честное слово, мне не терпится…

Гулко звучали шаги — Лизанька, Щур и гуськом Громов двинулись по направлению прожекторного луча. А луч не остался на месте; белое пятно света, скользя по черным камням, следовало за людьми и только лишь иногда, точно теряя их из виду, металось по сторонам.

— За нами следят, — сказала Лизанька.

— Похоже на то, — откликнулся Громов.

Пройдя небольшое расстояние, отделявшее развалины от прожектора, все трое остановились, как вкопанные. В рассеянном свете прожекторного луча виднелся темный контур громоздкой машины со странными мачтами в верхней ее части. Обойдя кругом прожектора, Громов не нашел никаких подведенных к аппарату проводов. Точно одинокий маяк, затерянный во мраке бесконечной ночи, он бросал в пространство ослепляющий луч и, казалось, черпал энергию из воздуха.

И нигде, ни около аппарата, ни в стороне, не было видно людей. Никаких признаков живого существа…

— А-у-у, — крикнула Лизанька.

Крик, точно вспугнутая птица, улетел и пропал в отдалении. Спустя несколько секунд из темноты донесся звонкий отклик:

— А-у…

— Там, — сказал Щур и указал пальцем в пространство. Громов отрицательно покачал головой.

— Это эхо…

Щур сложил ладони рупором и крикнул:

— Эй, товарищи-и-и!..

Эхо иронически отозвалось:

— Ищи!

— Ветра в поле, — докончил Громов. — Я говорил, что это эхо. И, право: оно ничуть не хуже знаменитого звенигородского. Впрочем, я не занимаюсь, подобно жюль-верновскому герою, коллекционированием акустических диковинок… В данную минуту меня гораздо больше интересует прожектор.

— Почему? — наивно спросила Лизанька.

Громов ответил вопросом на вопрос:

— Разве тебе не кажется это странным? Смотри — прожектор светит, двигается, поворачивает свой луч во все стороны, и никого, кто бы мог им управлять, не видно. Откуда берется энергия? Кто двигает прожектор? Как ты думаешь?

Лизанька была вынуждена признаться в своем неведении:

— А я не знаю… Может, там внутри кто-нибудь спрятан?

— Ну, — ухмыльнулся Щур, — едва ли…

Громов подошел ближе к прожектору и с видом человека, знающего что он говорит, продолжал:

— Во время гражданской войны я работал в прожекторной роте. И я твердо знаю, что там, где есть прожектор, должен быть и источник энергии. Здесь этого нет… Но я, кажется, начинаю понимать, в чем тут загвоздка.

— Да ну? — спросила Лизанька. — Ай да Ванька-Каин! Ты уже понял?

— Не совсем, — скромно возразил Ванька. — Я только начинаю понимать. Мишка, обрати внимание на верхнюю часть прожектора. Как ты думаешь, что там такое?

Щур, присмотревшись, ответил:

— Четыре мачты и крест на крест натянутая проволока. А ниже — еще одна мачта и много оттяжек.

— Ну?

— Чего понукаешь? Не запряг ведь еще… Больше ничего там нет!

Громов покровительственно похлопал Щура по плечу.

— Чудак! Да я не о том. Зачем, по-твоему, нужны эти мачты?

— Не знаю…

— А мне кажется, что я знаю. Это антенны…

— Антенны? — изумленно переспросил Щур.

— Ну да! Одна из этих антенн, вероятно, нижняя, зонтичная, служит для приема энергии, питающей источник света. А верхняя, крестообразная, служит для управления прожектором — она ориентирована в пространстве благодаря своей крестообразной форме.

— Ничего не понимаю, — вздохнула Лизанька. — Нельзя ли попроще?

— Постой, — перебил Щур. — Так ты хочешь сказать, что этот прожектор управляется на расстоянии?

Громов качнул головой.

— Не только управляется, но и питается энергией…

— Значит…

— Значит, мы наверняка не в Москве. У нас таких вещей еще нет.

Лизанька, старательно прислушивавшаяся к объяснениям Громова, поняла теперь, куда он клонит.

— А где же? — спросила она, выдвинувшись вперед.

— Быть может, в Америке? — высказал свою догадку Щур.

Громов протяжно свистнул и глубокомысленно опустил глаза в землю. Щур, неожиданно озаренный страшной догадкой, схватился за голову.

— Ванька, — срывающимся голосом заговорил он. — В Америке… в Америке таких вещей тоже нет…

— Правильно, — отозвался Ванька.

— Да не томите вы меня, ироды доисторические, — с надрывом крикнула Лизанька. — Где же, повашему, есть такие вещи?

Громов тихо, но спокойно ответил:

— Они есть там, где мы сейчас находимся. Иными словами — не на земле…

— А где же?

— На это трудно ответить точно. Наверное, можно сказать только одно: на другой планете.

Наступила томительная пауза. В спокойной тишине только слабо потрескивал попрежнему горящий прожектор.

— История становится все более и более загадочной, — заговорил, наконец, Щур, — Если мы действительно на другой планете, то нужно попытаться найти ее обитателей: что они должны существовать — об этом ясно свидетельствует присутствие прожектора.

— Братва, ей-ей, это интересно, — сказала Лизанька. — Только страшно немножко… А вдруг они людоеды?

— Смотри, как бы тебя не слопали в первую очередь, — улыбнулся Громов. — Ты такая пухленькая…

Лизанька, раскрывши широко глаза, посмотрела на Ваньку укоризненно, а потом насмешливо фыркнула.

— Чепуха! Тов. Бухарин определенно заявляет, что при развитом фабрично-заводском производстве в капиталистическом государстве людоедство возможно лишь как эксплоатация труда. Во как! Понял?

— Понял, — ответил Громов, и поднявшись на роликовые гусеницы ходовой части прожектора, руками повернул фонарь.

— Обожжешься, — предостерегающе крикнул Щур.

— Свет холодный. — возразил Ванька. — Разрядные трубки, вроде источников света Мура. Этого следовало ожидать…

Луч прожектора скользнул по небу. Громов медленно поворачивал фонарь, нащупывая горизонт. В волнах яркого света заискрилась каменистая почва, замелькали черные силуэты невысоких холмов. Внезапно остановившись, луч осветил на самом горизонте прямоугольные зубцы каких-то гладких стен.

— Смотри, — крикнул Громов.

В эту минуту случилось нечто неожиданное. С силой рванувшись вперед, прожектор круто повернулся и погас. Отброшенный в сторону Громов, бормоча про себя что-то очень выразительное, потирал ушибленную руку.

А в черном небе кротко сияли бесчисленные звездные лампады.

Ночь, поглотившая свет прожектора, казалась особенно темной.

— Что ж, — сказала Лизанька, — доигрались… Неужели ночь никогда не кончится? Мишка, который час?

Щур поднес к глазам левую руку. Фосфорные стрелки отчетливо светились в темноте.

— Половина двенадцатого…

— А когда был взрыв? — спросил Громов.

Щур задумался.

— Тоже в половине двенадцатого. — ответил он после непродолжительного размышления.

Лизанька спросила:

— Так, значит, после взрыва прошли уже целые сутки?

— Может быть, и двое… Или трое…

— Или твои часы стоят, — вставил Ванька. — Это тоже возможно.

Щур приложил часы к уху.

— Действительно, ты угадал! Часы стоят.

Когда вопрос о часах был исчерпан, Громов ощупью вернулся к прожектору. Лизанька и Щур остались в стороне и тихо разговаривали. Поднялся холодный ветер — Щур поеживался, а Лизанька прямо-таки стучала зубами от холода.

— Я вот чего не пойму, — говорила Лизанька. — Как могли мы оказаться на другой планете? Нами не стреляли из пушки, ракеты у нас не было, ничего вообще не было… Просто был взрыв в Москве на Божедомке. Неужели нас могло отбросить взрывом так далеко?

Щур покачал головой.

— Нет, это не так просто… В общем, это все из-за тебя: не прожгла бы Ванькину схему — ничего бы и не было. Впрочем, я не жалею… В эпоху мирного строительства социализма такое приключение, как наше, даже занятно. Только вот темно уж очень…

Щур не докончил. Снова вспыхнувший луч прожектора ударил в глаза.

— Ага, — крикнул Громов. — Да будет свет!

Щур и Лизанька инстинктивно повернулись спиной к граненому стеклу, из-за которого потоками струился холодный свет. Первое, что им бросилось в глаза — было блестящее металлическое тело сигарообразной формы, тихонько покачивающееся в воздухе. На светлом металле свет прожектора золотился искрящимися бликами. Гигантская сигара не была ни к чему подвешена, нижняя часть ее не касалась почвы и вместе с тем сигара не падала, только тихо покачивалась на высоте каких-нибудь полутора метров. Над сигарой была натянута на двух небольших мачтах антенна.

— Это цепеллин, — высказала свое предположение Лизанька. — Или, быть может, подводная лодка… Видишь, Ванька, даже башенка наверху…

— Только перископа не видно, — смеясь, ответил Громов. — А то хоть сейчас на самое дно Атлантического океана. Впрочем, шутки в сторону, хвост на-бок! Подойдем ближе… Этой штуки раньше не было, не будь я Ванька-Каин!

Щур философски заметил:

— Не волнуйся, брат, я теперь ко всяким сюрпризам приготовился и меня ничем не удивишь. В данный момент для меня ясно одно: на этой дурацкой планете климат холодный, у меня в частности зуб на зуб не попадает, а в этой чертовине, которая висит в воздухе точно привязная колбаса, есть дверь… Что скажете, братцы?

Если бы Лизанька Штольц на секунду смогла бы допустить, что у нее где-нибудь, имеется душа (Лизанька давно изгнала из своих обиходных понятий все виды «опиума для народа»), то она вынуждена была бы признать, что в ней борятся два чувства, каждое из которых заявляло о себе самим настойчивым образом. С одной стороны, холод — Лизанька продрогла до мозга костей и с вожделением думала о том, чтобы забраться в какой-нибудь теплый уголок и укрыться от леденящего ветра, безжалостно трепавшего густую копну лизанькиных рыжих кудрей. С другой стороны, ее не покидало чувство страха — чорт ее знает, эту висячую колбасу, может быть это даже и не подводная лодка, а какая-нибудь воздушная мина?

После всех пережитых Лизанькой приключений ничто не казалось ей невозможным. Налетевший на Лизаньку порыв внезапно усилившегося ветра все же заставил ее принять определенное решение.

— Братишки, айда, греться, — решительно заявила она. — Скопом и пропадать не страшно…

И Лизанька, твердо решившая итти на верную гибель, — только бы согреться! — не колеблясь, подошла к сигарообразному снаряду. До двери достать она, однако, не смогла.

— Ванька, тебе ведь до Ивана Великого рукой подать, — сказал Щур. — Ну-ка, открой.

Громов, поднявшись на цыпочки, откинул засов и дверь открылась сама — металлическая створка бесшумно отошла в сторону. Громов увидел за ней каюту, хотя и совершенно пустую. Стены и пол ее были обиты чем-то мягким, по виду напоминающим кожу; под потолком горела длинная стеклянная трубка, излучавшая спокойный зеленоватый свет. Каюта была очень небольшая: Громов на-глаз определил, что ее объем составляет не более четверти всего объема сигары.

Голосом, загробным точно у вокзального громкоговорителя, Громов возвестил:

— В неизвестном направлении первый звонок!.. Налетай, шпана, билетов не требуется, от крушения не гарантирую!

— Легко сказать, налетай, — возразила Лизанька. — Ты думаешь, я сумею влезть? Высоко уж очень…

Ванька-Каин, никогда не терявший спокойствия, усмехнулся:

— Ничего, гражданочка, я подсажу…

Ванька сгреб Лизаньку в охапку, крякнул, и неуспевшая ахнуть путешественница уже очутилась внутри сигары. Не без ванькиной помощи за ней последовал Щур, а затем и сам Громов, подтянувшись на руках, проник в каюту.

Дверь безшумно закрылась.

В тесной каюте Громову нельзя было выпрямиться. Потурецки скрестив ноги, он уселся на пол и задумался. Лизанька Штольц, прижавшись в уголке, запрятала в рукава озябшие руки и молчала. Только Щур, не находя себе места, бродил, натыкаясь на ванькины ноги.

— Эх, граждане, полжизни отдал бы за папиросу, — сказал он и просунул голову в башенку, купол которой был расположен над самой серединой каюты.

— Эй, братва, — вдруг воскликнул он. — Мы ведь едем! Едем!

Ускорение сигары было столь незначительным, что никто не заметил, как она двинулась. Расплющивая носы о толстые стекла башенных амбразур, все трое смотрели назад, где луч прожектора освещал развалины, оставшиеся далеко позади. Над грудой кирпича была ясно видна гигантская арка, свернутая из спирального проводника.

— Это тороидная катушка, — сказал Громов. — Одного только не понимаю: зачем?

— Чорт ее разберет, — откликнулся хмуро Щур. — Непонятно также, откуда взялась эта пластина, повисшая над развалинами?.. Впрочем, это не важно. Как вы думаете, куда мы едем?

— Посмотрим, — философски заметила Лизанька, которая, угревшись, утратила способность изумляться. — Здесь по крайней мере тепло и не дует…

На высоте десятка метров металлическая сигара быстро плыла в воздухе. Куда? Никто не мог ответить на этот вопрос.

Гладкие стены, серые, как пепел. Окон нет. Это не комната, — ведь в каждой комнате потолок по цвету отличается от стен, пол — от потолка; это просто серая внутренность громадного кубического ящика, все шесть сторон которого ничем не отличаются друг от друга. Ящик залит знакомым светом, зеленоватым, точно морская вода перед закатом, — холодным свечением разреженного газа при электрическом разряде. Источник света здесь же: в одном из углов маленькая ажурная мачта из белого, напоминающего алюминий, металла тускло блестит в сиянии укрепленной на ней разрядной трубки. И стелятся по полу расплывающиеся нерезкие ажурные тени.

В противоположном углу мягкие ткани покрывают разбросанные по полу подушки. Тесно прижавшись одно к другому, на подушках недвижимо лежат три тела: два тела обыкновенных человеческих размеров, третье, лежащее с краю, — чуть ли не в полтора раза длиннее. Оттуда доносится храп — густой, переливчатый, с присвистом и фиоритурами, которым позавидовал бы любой негритянский оркестр. Если бы греческие боги умели храпеть во время сна — этот храп наверное получил бы название гомерического.

Храпел Громов. Щур, лежавший рядом, спал настолько крепко, что не только храпом, но пожалуй и орудийной канонадой нельзя было бы потревожить его сон. Усталость, обилие новых впечатлений, стремительное нарастание событий — все это не могло пройти бесследно: перегруженный организм набирался сил для дальнейшей борьбы.

Лизанька, свернувшись калачиком и подложив под голову руку, видела девятый по счету сон. Ей снилось прибытие сигарообразного снаряда к тем далеким стенам, зубцы которых Громов видел на горизонте. Недавние впечатления снова всплывали из глубин освобожденного сном подсознания: широкая терасса, примыкавшая к гладкой стене, эстокада, сооруженная на терассе, и плавный замедленный спуск снаряда на рельсы эстокады. Здесь, в этой гладкой стене, внезапно раскрылась дверь, захлопнувшаяся за Лизанькой и ее товарищами и превратившая их в пленников каких-то невидимых или прячущихся обитателей неизвестной планеты. Сновидение перешло в кошмар: Лизаньке казалось, что ее, точно брусок дерева, засунули под зубья механической пилы — такую пилу она не раз видела у себя на фабрике — и острая сталь с треском и свистом врезалась ей в кости… Быть может истинным виновником этого кошмара явился мощный храп Ваньки-Каина. Так или иначе — Лизанька в холодном поту проснулась.

— Мишка!..

Щур даже не пошевелился.

— Мишка!..

И Лизанька, схватив Щура за плечи, решила задать ему основательную встряску. Ей страшно было одной в этом каменном ящике; ей нужен был чей-нибудь ободряющий голос, пусть даже окрик, только не это грозное молчание, нарушаемое, пусть выразительным, но ничего не говорящим храпом. Щур сонно отбивался от Лизаньки.

— Уйди, чорт!.. Говорю — уйди, а то… Лизка, аспид!..

— Мишка, — не унималась Лизанька, — скорей спи, а то у меня бессоница.

Щур сквозь сон сердито буркнул:

— А мне наплевать…

Но все же поднялся на локте, зевнул, потом сел.

— Ну, чего тебе надо?

— Мишка, — сказала Лизанька и вздохнула. — Что же дальше будет?

— Дальше? Не знаю я… Мне вот жрать хочется, как из пушки… А?..

— Мне тоже. Давай разбудим Ваньку.

— Что ж ты думаешь, мы его съедим что ли, если разбудим?

— Зачем съедим? — спокойно спросила Лизанька. — Есть не надо, так просто поговорим.

Соединенными силами Щура и Лизаньки Громов был разбужен. Могучий храп прервался на высокой ноте. Некоторое время Ванька задумчиво созерцал своих товарищей, потом наставительно сказал:

— Когда я сплю, никогда не надо меня будить…

— А когда же надо тебя будить? — спросил Щур.

— Должно быть, когда он не спит, — догадалась Лизанька.

— Совсем никогда не надо, — мрачно возразил Ванька. — Я сам могу проснуться.

Тихий шорох, неуловимый, точно дыханье утреннего ветерка, заставил Лизаньку и Щура обернуться. Легкий крик изумления, вырвавшийся у Лизаньки, и тихое восклицанье Щура раздались почти одновременно: стена — глухая, казавшаяся безнадежно прочной стена, — исчезла. Там, где раньше была стена, теперь чернело полутемное пространство, уходившее так далеко, что самый острый взгляд не смог бы проникнуть в него до конца.

Громов, окончательно проснувшийся, встал, расправил широкие плечи и очень серьезно сказал:

— Чорт возьми, вот это жилплощадь! По сколько же это сажен на брата?

Ответа не было. Щур сосредоточенно молчал, а Лизаньке, затаившей испуг, было не до расчетов площади.

И вдруг в глубине пространства вспыхнул свет.

Пространство оказалось длинной анфиладой комнат, отделенных друг от друга сводчатыми арками. Вдоль стен стояли различные приборы, назначение которых было довольно трудно определить. Большинство из них было снабжено антеннами комнатного типа, напоминавшими рамочные, только гораздо больших размеров.

Громов, а за ним и оба его спутника, двинулись вперед. В одной из ближайших комнат они нашли шкаф, оказавшийся при ближайшем рассмотрении шахтой небольшого лифта. В шахте остановился подъемник, в котором стояло большое блюдо. На блюде дымилось кушанье — зеленоватая волокнистая масса, издававшая пряный запах. В одно мгновение Громов извлек блюдо из лифта.

— Вот это кстати, — воскликнул он. — Не знаю, для кого это приготовлено, но совершенно убежден, что мы нашли это блюдо первые.

— А чем есть? — спросила Лизанька. — Они забыли подать вилки…

«Они» — это, очевидно, относилось к невидимым обитателям неведомой планеты.

Щур, не слишком заботившийся о надлежащей сервировке, извлек из кармана перочинный нож и, подцепивши им несколько волокнистых макарон, отправил их в рот.

Лизанька и Громов вопросительно уставилась на Щура, у которого, в буквальном смысле слова, трещало за ушами.

— Ну? — в один голос спросили Лизанька и Ванька.

— Вожьмите глажа в руки, дурачье, — с набитым ртом сказал Щур, — што же вы не шамаете? — Вку-у-шно… и похоже на спаржу.

— А ну, Лизанька, — сказал Громов.

Через несколько минут блюдо опустело. Щур, дожевывая последний кусок, резюмировал общее впечатление:

— Хорошо, братцы, но мало!

Громов, прошедший взад и вперед по анфиладе комнат, подошел к лифту и начал внимательно разглядывать его устройство.

— Я вот что думаю, ребята, — начал он. — Ведь этот лифт соединяет нас с другими этажами здания. Жалко, что он такой маленький…

Щур посмотрел, прищурив глаза, на Ваньку, а затем, как бы сравнивая размеры, перевел глаза на подъемник.

— Слишком мал, — сказал он. — Но…

Он не докончил и, оборвав начатую фразу, наклонился над шахтой.

— Слышишь? — спросил он Громова.

— Нет…

Из глубины шахты донесся странный звук — не то плач, не то сдавленный детский крик.

— Это «они», — таинственно шепнула Лизанька.

— Кто они?

— Жители…

Крик донесся снова. Громов схватился за края подъемника и стал их трясти что было силы. Вдруг подъемник медленно пополз вверх — Ванька успел только отвести руки от отверстия шахты — а снизу вновь послышался тот же жалобный звук.

В отверстии шахты не было видно ничего: только металлический тросс, качаясь, уходил в глубину, и нельзя было сообразить — стоит ли он на месте, или поднимается.

И снова повторился крик — в нем было что-то знакомое, точно когда-то уже слышанное, уже оставившее след в сознании. Лизанька открыла рот, словно собираясь что-то сказать, но в это время перед отверстием шахты остановился другой подъемник, подошедший снизу; оттуда молниеносно — как пробка из бутылки с шипучкой — вылетело страшное животное; шерсть его стояла торчком, глаза сверкали, как автомобильные фонари.

Раздался дикий вопль зверя, слившийся с криком Лизаньки:

— Мяу!..

— Колчак!

Это была четвертая жертва взрыва — потомственный почетный вор, кот Колчак.

В отдаленном предместьи Нью-Йорка, где над головами не грохочет элевейтед — надземный метрополитен, — где многоголосые грохоты, ревы, лязги и шумы огромного города сливаются в нестройную симфонию, — там, в стороне от людской сутолоки, высится бетонное здание несколько необычного вида. Нижний этаж без окон, верхний, спроектированный в виде башни, перекрыт металлическим куполом. Если бы не две кружевные мачты, несущие на себе многолучевую антенну, здание можно было бы принять за астрономическую обсерваторию, быть может даже за крематорий.

Массивная дверь, ведущая в здание, была украшена бронзовой табличкой. Табличка лаконически гласила:

Имя Джемса В. Хьюлетта — одного из виднейших специалистов в области беспроволочной связи — было настолько известно, что лаконизм таблички казался совершенно уместным. Каждому было ясно, что здание представляет собой резиденцию профессора Хьюлетта, его лабораторию, подарившую человечеству немалое число замечательных открытий, и его квартиру, в которой, правда, он проводил лишь немногие часы, посвященные сну.

— Жизнь коротка, — говорил по этому поводу Хьюлетт, — рабочее время ограничено, а сон — это архаический пережиток.

Сегодня профессор Хьюлетт был мрачен. Сердито наморщив лоб, он невидящим взглядом уставился на своего ассистента Жозефа Делакруа.

— Что ж вы раньше ничего не говорили? — в десятый раз повторил свой вопрос Хьюлетт.

Делакруа учтиво спрятал в пушистых черных усах пробежавшую по лицу улыбку.

— Я не раз напоминал вам об этом обстоятельстве, дорогой профессор. Мне казалось очевидным, что всякие опыты в области связи требуют наличия не только передаточной, но и приемной станции. Но я полагал, что вы имеете уже готовое решение проблемы…

— Damned, — отозвался саркастически Хьюлетт. — Готовое решение? Да знаете ли вы, милостивый государь, что готовых решений в науке нет?

— Я лишь догадываюсь об этом, профессор, — скромно возразил Делакруа.

Профессор Хьюлетт действительно имел основание для того, чтобы быть недовольным. Длинная серия экспериментов, длинный ряд отдельных неудач, препятствий, встававших на пути к решению поставленной задачи, — все это было уже пройдено, и вопрос о беспроволочной связи с любым пунктом, находящимся за пределами атмосферы, по ту сторону знаменитого слоя Хивисайда, отражающего радиоволны, был окончательно разрешен. Теоретические рассуждения показали, что новый передатчик Хьюлетта HJ—19, работающий на ультра-коротких волнах, должен пробить этот слой и установить связь на любую дальность, зависящую лишь от мощности передатчика.

И теперь, когда задачу можно было считать решенной, неожиданно встало новое препятствие!

Хьюлетт был рассеян, как бывают рассеянны все великие ученые. Поставив себе задачу и удачно ее разрешив, он упустил из виду мелочь: где поместить приемную станцию? Как вывести приемник за пределы атмосферы и приступить к решительным опытам?

Профессор снял очки и протер платком стекла.

— В конце концов вопрос не так уж сложен, — презрительно сказал он. — Ясно: передаточную или приемную станцию необходимо перенести в безвоздушное пространство… Не бросать же начатую работу из-за пустяков?

— Я полагаю, что вы не ошиблись, — подтвердил не без иронии Делакруа. — Но как это сделать? Откровенно говоря, я еще не усматриваю возможности.

— Повидимому, вы действительно ничего не усматриваете, — буркнул Хьюлетт. — Но из этого не следует заключать, что возможности этой не существует. Она должна существовать! Или, вернее, она должна быть найдена. В науке, я повторяю вам это еще раз, есть только одна данность — данность проблемы. Все остальное не дано, а задано.

Неделю спустя после этого разговора, Хьюлетт уже нашел решение.

В центральной лаборатории здания шли спешные приготовления к первым опытам. Башня, перекрытая куполом, была заставлена лесами, а в лесах, сквозь просветы досок, был виден корпус стальной ракеты, несущей в себе приемно-передаточную станцию.

Идея Хьюлетта была проста.

Ракета, приводимая в действие сильнейшим взрывчатым веществом, состав которого с большим трудом Делакруа сумел добыть в военном департаменте, — имя Хьюлетта и доллары, сумма которых была указана в чеке, помогли преодолеть все трудности, — должна была покинуть пределы земной атмосферы и установить связь с другой приемно-передаточной станцией, расположенной в лаборатории Хьюлетта, в окрестностях Нью-Йорка. Ракета была оборудована по образцу подводных лодок — баллоны с кислородом, автоматически действующие очистительные аппараты, воздухонепроницаемые переборки на случай аварии, аккумуляторы необычайно большой емкости (одно из ранних изобретений Хьюлетта) и т. д. Все было предусмотрено, ничто не было забыто.

Хьюлетт был спокоен — успех опытов не возбуждал в нем ни малейшего сомнения. С живостью, необычной для его возраста, он лазил по доскам и, похлопывая костлявой рукой по стальному брюху ракеты, говорил Жозефу Делакруа:

— Вот видите ли, дорогой мой юноша, как просто разрешается задача! Я останусь здесь, а вы подниметесь в этой штуке в свободный эфир и пошлете мне оттуда весточку о своем самочувствии.

Делакруа не особенно заражался энтузиазмом профессора. Чорт возьми, он, конечно, согласен пожертвовать для науки здоровьем, но покидать гостеприимную землю, и притом как раз тогда, когда очаровательная мисс Броун (дочь Генри Броуна, консервного короля, Нью-Йорк, 5 Эвеню, Броун-Билдинг) стала подавать надежды на удачное решение некоторых не вполне научных проблем, — чорт возьми, это уж слишком!

Однако самолюбие не позволяло ему протестовать; Делакруа ограничился лишь тем, что написал на всякий пожарный случай завещание и приготовил прощальное письмо, адресованное в вышеупомянутый Броун-Билдинг.

Иначе говоря, Делакруа приготовился к отъезду.

Но недаром древний философ сказал: все в мире управляется случаем.

Слепая судьба решила иначе.

— Хорошо, — решительно заявила мисс Элинора Броун. — Я все-таки сумею поставить на своем…

Генри Броун переложил сигару из одного угла рта в другой и не ответил ни слова. Элинора в раздумьи прищурила глаза и теребила пальчиками концы кружевного платка. Она выжидала.

— Мне надоели твои фантазии, Нора — сказал, наконец, консервный король. — Я не возразил ни слова, когда ты пригласила ирокезского вождя занять место твоего шофера. Я смолчал и тогда, когда ты отправилась в Голливуд и снималась там в идиотской фильме, изображающей скандальную историю какой-то ассирийской царицы… Я стерпел, хотя эта затея стоила мне полтора миллиона долларов и хотя надо мной смеялся весь Уолл-стрит. Но когда ты хочешь выходить замуж за какого-то голоштанного макаронника, не то слесаря, не то лудильщика, — я не могу не протестовать. Довольно я молчал!.. И я категорически говорю тебе — этого не будет, пока я жив!

Заложив ногу за ногу, мисс Элинора Броун нервно болтала в воздухе лакированной туфлей без каблука.

— Вы не правы, мистер Броун, — возразила она. — Вопервых, Жозеф не макаронник, а француз. Вовторых, он не слесарь и не лудильщик, а ассистент Джемса Хьюлетта. Втретьих, я его люблю. В четвертых…

— Довольно, — заревел, потерявши терпение, Броун. — Я больше не хочу слышать об этом Делакруа!

— Но вам еще придется услышать о нем, — сказала, вставая, Элинора, — потому что скоро о нем заговорит весь Нью-Йорк, даже больше — весь мир, а не только ваш несчастный Уолл-стрит…

Этим обещанием закончилась важная (как мы это увидим дальше) беседа консервного короля со своей дочерью.

Покинув кабинет отца, Элинора спустилась в лифте в вестибюль, постояла несколько секунд в раздумьи, составляя план дальнейших действий, затем вызвала шофера. Шофер Элиноры был в своем роде достопримечательностью: он выдавал себя за вождя давно вымершего воинственного племени ирокезов, воспетого некогда славным Фенимором Купером, отличался красноватым цветом лица (злые языки утверждали, что это явилось результатом злоупотребления алкоголем), но зато, по мнению Элиноры, «правил автомобилем, как бог»…

Элинора покинула Броун-Билдинг.

— В лабораторию Хьюлетта, — приказала она шоферу.

Ошибочно думать, что автомобиль является быстрейшим средством передвижения из числа тех, которые имеются в распоряжении нью-йоркца. Наоборот, это один из самых медленных. Затертая в густой колонне автомобилей — по два по три в ряд — машина Элиноры неспешно продвигалась по Пятой Эвеню; шофер ежеминутно выключал сцепление и нажимал ногой, затянутой в желтую крагу, на тормозную педаль, ибо иначе ему грозила опасность налететь на другой автомобиль, идущий на полметра впереди.

— Скорей! — торопила шофера Элинора. — Я сумела бы дойти пешком в два раза быстрее!

Ирокезский вождь, носивший совсем не индейское имя Джима, бесстрастно пожимал плечами.

— Обратите внимание на сигналы, мисс…

— Плевать я хотела на ваши сигналы, Джим. Прибавьте газу…

— Осмелюсь заметить, мисс, — почтительно начал Джим, — прибавить газу — это значит увеличить расход горючего, а не скорость…

Элинора равнодушно ответила:

— Джим, вам должно быть известно, что, имея такого шофера как вы, я могу и не обременять свою голову устройством автомобиля. Делайте, что хотите, только поезжайте скорей!

Джим свернул на 42-ю улицу и перевел рычаг скоростей. Здесь было свободнее и можно было прибавить ходу, хотя для этого пришлось свернуть с кратчайшего пути. Но Джим твердо знал: приказание должно быть исполнено любой ценой — Элинора умела этого добиться.

Когда Джим застопорил машину у массивной двери с бронзовой табличкой, Элинора стремительно выскочила из автомобиля и почти бегом — ибо ее нетерпение, подогретое разговором с королем консервной промышленности, достигло крайних пределов — направилась в центральную лабораторию Хьюлетта.

Лаборатория была пуста. В недоумении мисс Броун огляделась по сторонам, затем негромко позвала:

— Жозеф!

Никто не отозвался.

— Жозеф!

В голосе Элиноры звучало явное разочарование. Кругом попрежнему царило молчание. В центре лаборатории, огороженный каркасом, блестел стальной корпус ракеты, построенной Хьюлеттом.

Элинора нетерпеливо топнула ногой.

— Куда же мог деваться Жозеф? Удивительная вещь — его никогда нет, когда он нужен, и он всегда торчит перед глазами, когда без него нетрудно обойтись!

Вдруг где-то раздался кашель. Элинора еще раз остановилась. В комнате не было решительно никого.

— Где вы? — спросила Элинора.

— Конечно, здесь, — ответил какой-то глухой, точно из бочки звучащий голос. — Где ж еще могу я быть?

— Я полагала, что если к вам пришла дама, вы должны были бы выйти ей навстречу.

Из горла ракеты, украшенного винтовой нарезкой, показалась лысая голова и блеснули стекла огромных очков в оправе из панцыря гвинейской черепахи.

— В мои годы, сударыня, — сказал Хьюлетт, — и при моем теперешнем положении я могу и поступиться правилами хорошего тона. Говоря о своем положении, я имею в виду, конечно, не профессорское звание, а положение внутри ракеты. Я не хотел бы, чтобы вы превратно меня поняли, мисс Броун…

Сказав эту фразу, Хьюлетт вылез из ракеты.

— Где Жозеф? — спросила без предисловий Элинора.

— Какой Жозеф?

Профессор Хьюлетт, как уже сказано, был рассеян. Когда же он был занят научной задачей, он с трудом припоминал все остальное.

— Ваш ассистент, Жозеф Делакруа, — напомнила Хьюлетту Элинора.

Хьюлетт долго раздумывал, потом неуверенно объявил:

— Мне кажется, он уехал в военный департамент. А в чем дело? Не могу ли я заменить вам этого симпатичного юношу?

Элинора критически оглядела Хьюлетта и рассмеялась.

— Едва ли, — ответила она.

— Он наверное скоро вернется, — утешил ее Хьюлетт. — Не хотите ли, мисс Броун, в ожидании осмотреть это сооружение (профессор указал пальцем назад, на ракету), которому суждено прославить милейшего Жозефа?

Мисс Броун учтиво сделала вид, что ракета ее чрезвычайно интересует.

— Скажите, профессор, — сказала она, — почему это сооружение должно прославить Жозефа? Это его изобретение?

— Боюсь, что нет, — любезно ответил Хьюлетт. — Честь изобретения принадлежит моему достоуважаемому коллеге, профессору Говарду. Но Делакруа будет первым, кто покинет в этой ракете поверхность нашей планеты. Он должен установить со мной QSO…

Элинора широко раскрыла глаза.

— Простите, профессор, я не совсем вас понимаю. Вы хотите сказать, что Жозеф полетит в этой штуке на Марс? А затем, я не знаю, что такое значит QSO.

— QSO на радиожаргоне означает двухстороннюю связь. Иными словами, мы должны связаться с Жозефом посредством радиопередатчиков нового, сконструированного мною типа HJ-19. Что касается маршрута, то вы, насколько я вас понимаю, предупреждаете события. У нас не было разговора о Марсе… Речь идет просто о небольшой прогулке по эфиру… Я хочу сказать — по свободному эфиру… Быть может, вы захотите посмотреть внутреннее устройство прибора? Уверяю вас, что там имеется довольно комфортабельная кабина…

Мисс Элинора, не отвечая, обдумывала слова Хьюлетта.

— Вы говорите, значит, что в этой штуке Жозеф должен совершить небольшое путешествие? — спросила она.

— Вот именно, небольшое путешествие, — подтвердил профессор.

— Отлично, — объявила Элинора. — Я поеду вместе с ним! Это будет наше свадебное путешествие. Подумайте, профессор: никто еще не совершал свадебного путешествия в межпланетном пространстве. Это будет страшно оригинально!

Хьюлетт, разинув рот и не совсем понимая, в чем дело, молчал.

— Покажите мне кабину, — попросила Элинора. — Мне кажется, я должна сначала осмотреть ее и, если это нужно, исправить все недочеты…

Хьюлетт взял Элинору за руку и повел ее наверх, к навинтованному горлу ракеты.

— Недочетов вы не найдете, — сказал по пути Хьюлетт. — Мною предусмотрены все мелочи, вплоть до усовершенствованного тамбурного вакуум-клозета…

Элинора повела плечами, и влезая следом за Хьюлеттом в ракету, сказала:

— Это как раз интересует меня менее всего остального. А позаботились ли вы о зеркале и о принадлежностях для педикюра?

Хьюлетт не успел ответить. Чье-то тело загородило собой свет, падавший из узкого отверстия ракетного горла, затем тело свалилось вниз, едва не разбив очки профессора. Хьюлетт потерял равновесие и, падая, зацепил рубильник, монтированный на мраморном распределительном щитке.

Раздался звонкий металлический лязг. Крышка, повернувшаяся на шарнирах, закрыла горло ракеты и с мелодичным звоном повернулась несколько раз вокруг своей вертикальной оси.

— Мои очки! — успел крикнуть Хьюлетт. — Где мои очки?

Раздался отдаленный грохот. Это искра высоковольтного разрядника, включенного тем же рубильником, взорвала первую порцию взрывчатого вещества.

Ракета покинула пределы земли…

Жозеф Делакруа вышел из военного департамента и отпустил дожидавшегося его шофера. Погода была неплохая, и ему захотелось пройти пешком. Помахивая тросточкой, он не спеша направился вдоль по Бродуэю, с улыбкой заглядывал под шляпки встречным дамам, вообще чувствовал себя превосходно. О предстоящей ему прогулке по эфиру он даже и не думал и, конечно, не предполагал, что судьба уготовила ему новый сюрприз.

Как всегда, Бродуэй кипел жизнью. Толкаясь и спеша, обгоняли друг друга деловые пешеходы. Делакруа любезно извинялся на все стороны и не ускорял шага. Стопроцентный американец едва ли стал бы терять драгоценное время (ибо известно: время — деньги…), но Делакруа был французом и как истый галл не придавал существенного значения потере времени.

— Время в карман не положишь, — сказал сам себе Жозеф. — Его нужно растрачивать…

Пройдя несколько улиц, Делакруа спустился к туннелю подземки, сел в вагон и через какие-нибудь четверть часа был уже недалеко от лаборатории. Беглый взгляд, брошенный в сторону бетонного здания, отметил нечто необычайное: всегда закрытая дверь была широко распахнута, а окна верхнего этажа разбиты. Поломанные рамы почернели точно после пожара.

«Бог мой! — подумал Делакруа, — старик наверное натворил что-нибудь такое…»

Жозеф прибавил шагу и чуть ли не бегом устремился к двери. Войдя в лабораторию, он остановился в изумлении: доски валялись на полу, леса были разрушены, бетонный колодец, сооруженный под тем местом, где находилась раньше ракета, дал трещину.

Ракеты не было.

Не было также и Хьюлетта.

— Sacre nom d'un chien![2] — пробормотал Жозеф. — Неужели?..

Ему не удалось додумать свою мысль до конца. За его спиной раздались тяжелые торопливые шаги. Жозеф обернулся и увидел перед глазами три блестящих револьверных дула, направленных прямо на него.

Попался, голубчик!..

За каждым дулом стояло по полисмэну.

— В чем дело? — спросил Делакруа.

— Попался, голубчик! — злорадно сказал полисмэн с золотыми нашивками на рукаве. — Руки вверх и поскорей!

— Прошу прощения, — растерянно залепетал перепуганный ассистент знаменитого профессора. — За кого вы меня принимаете?

Удар кулаком, ловко направленный снизу вверх под челюсть, заставил его прикусить язык.

— Тебе сказано — руки вверх!

Жозефу не осталось ничего сделать другого. Он стоял с поднятыми вверх руками, пока один из полисмэнов очень тщательно обыскивал его карманы.

— Оружие есть? — спросил старший полисмэн.

Делакруа отрицательно покачал головой.

— Ничего особенного не найдено, сержант, — заявил полисмэн, производивший обыск.

Он положил на стол все, что было им найдено в карманах Жозефа: носовой платок с инициалами J. D., часы, ключ от патентованного замка, автоматическое перо, черновик неоконченного письма к Элиноре и схематический чертеж калориметрической бомбы, над усовершенствованием которой собирался работать Делакруа.

Полисмен стал разглядывать чертеж.

— Это что такое?

— Бомба, — пробормотал растерянно Жозеф.

— All right, — сказал полисмэн и после небольшой паузы добавил: — Наденьте ему браслеты…

Приказание было немедленно исполнено. Через полчаса Жозеф Делакруа в полицейском автомобиле был доставлен в ближайшее бюро, где следователь вызвал его на допрос.

— Ваше имя?

— Жозеф Анри Делакруа.

Следователь склонился над бумагой и усмехнулся.

— Вы хотите сказать, что вы не американец.

— Я гражданин Соединенных штатов…

— Но вы не американец по рождению.

— Нет.

— Русский?

— Нет, француз.

— Как давно вы занимаетесь революционной работой?

Жозеф в изумлении разинул рот.

— Чем?

— Выступлением на заводах, подстрекательством рабочих к стачке, организацией противозаконных сообществ…

Жозеф молчал.

— Вы, значит, признаете, что именно это является вашим… постоянным занятием?

— Что вы, — Жозеф замахал руками — никогда в жизни я не интересовался рабочим движением… Я — ученый.

Очки следователя тускло блеснули.

— Не запутывайте вашего положения ложными показаниями. Говорите правду.

— Я ассистент профессора Джемса Хьюлетта, — продолжал твердо Жозеф, — повторяю вам, что я не имею никакого отношения к рабочим организациям.

Следователь ехидно спросил.

— А бомба?

— Какая бомба?

— Та, чертеж которой был отобран у вас полисмэном.

Несмотря на страх, тревогу и беспокойство за свою судьбу, Жозеф от души расхохотался.

— Да ведь это калориметрическая бомба.

Следователь строго посмотрел на Жозефа Делакруа и нахмурил брови.

— Меня совсем не интересует система и устройство вашей бомбы. Я желаю знать: для чего вы ее предназначали?

— Чорт возьми, — сказал решительно Жозеф, — конечно, для калориметрических исследований и в первую очередь для точных определений теплотворной способности битуминозных углей…

Недоверчивая усмешка скользнула по лицу следователя.

— Можете ли вы, — спросил он, подумав, — указать лицо, которое удостоверило бы правдивость ваших слов. Вы, кажется, говорили, что вы сотрудник Джемса Хьюлетта?..

И следователь раскрыл телефонную книжку.

С быстротою молнии в голове Жозефа промелькнула мысль, — о том, что Хьюлетт, очевидно, находится сейчас далеко за пределами слоя Хивисайда.

— Бесполезно звонить профессору, — сказал он. — Его сейчас нет в Нью-Йорке.

— А где он?

— Этого я не могу вам сказать… Но я укажу вам другое лицо, которое может засвидетельствовать вам мою правоту…

Жозеф колебался несколько мгновений, потом закончил:

— … это лицо Генри Броун, Пятая Авеню, Броун-Билдинг…

Следователь привскочил на стуле.

— Броун! Генри Броун, на заводе которого вы пытались провоцировать стачку?

— Я вам сказал уже, что никаких стачек я не устраиваю. Потрудитесь позвонить Броуну и справиться у него обо мне…

………………………………….

— Алло, — сказал Броун, снимая трубку с рычага. — Что? полицейское бюро? Да, я Генри Броун. В чем дело?

Переложив трубку из одной руки в другую, мистер Броун потянулся за сигарой.

— Как же, очень хорошо знаю, — ответил он на вопрос, заданный по телефону. — Это форменный разбойник. Что? На консервном заводе в Нью-Джерсее? Нет, этого я не знал, но охотно допускаю, что это именно он. Я никогда не доверял иностранцам, а этот Делакруа всегда казался мне подозрительным…

Броун затянулся и тонкой струйкой выпустил ароматный клуб дыма.

— Мне говорили о том, что он работает у Хьюлетта, — продолжал он отвечать следователю. — Я не допускаю, что это может и не соответствовать действительности. Индийский вождь наверное тоже не вождь, а прохвост… Ну да, шоффер моей дочери… Нет, это не имеет отношения к стачке. Что? Вы арестовали его на месте преступления. Тогда рекомендую вам запирать его покрепче… Я же вам сказал — это продувная шельма… Да. Всего хорошего.

Генри Броун откинулся на спинку глубокого кожаного кресла и с чувством полного удовлетворения произнес:

— Очень рад, что он, наконец, попался… Боже мой, а Нора хотела выходить за него замуж… Нет, теперь я знаю, кто он такой.

Профессор Хьюлетт с трудом поднялся, выругался, потер ушибленные при падении места и, стараясь ориентироваться в господствовавшем мраке, добрался до выключателя и повернул его.

Мягкий электрический свет залил ракету.

Раздалось три восклицания.

Профессор, однако, не обратил на это внимания и бросился к окошку, чтобы определить, где находится ракета.

Изумлению его не было границ, — прорезая облака, ракета мчалась в свободном эфире все вверх и вверх, забирая все больше высоту, стремясь в необозримое пространство навстречу планетам и звездам.

Висевшие на стене инструменты — изобретение профессора — показывали значительную высоту.

Ракета двигалась спокойно, без всяких толчков, не встречая никаких препятствий на своем пути.

Тогда профессор Хьюлетт понял, что слепая судьба решила не так, как он задумал, и что вместо его ассистента — Жозефа Делакруа — ему самому, профессору Хьюлетту, пришлось покинуть пределы земли и что сейчас он мчится с головокружительной быстротой куда-то в межпланетное пространство, навстречу неизвестности.

Флегматичного профессора это не особенно огорчило, пожалуй, даже наоборот, обрадовало, и в голове его моментально родились всякого рода планы об использовании этого неожиданного полета.

Примирившись таким образом с фактом, профессор Хьюлетт обратил тогда внимание на свою случайную спутницу по полету — на очаровательную мисс Элинору Броун.

Завзятая спортсменка, привыкшая ко всякого рода случайностям и неожиданностям, Элинора умела легко выходить из всякого положения; ничто ее не удивляло и не поражало. Когда зажглось электричество, она встрепенулась, поудобнее уселась на диване, оправила юбку, вынула из сумочки крохотную пудренницу и, глядясь в зеркало, стала пудриться.

Не трудно представить себе ее удивление, когда она в зеркальце увидела позади себя молодого человека, совершенно ей незнакомого, по внешнему виду не подходящего к тому кругу, в котором она вращалась.

Это был человек лет 25–30, высокий и стройный, смуглый, с красивыми и резкими чертами лица, черными вьющимися волосами и живыми карими глазами. Одет он был очень скромно, как рабочий, но его лицо было одухотворено, а вся его фигура дышала энергией и решимостью.

Но сейчас он был растерян и, видимо, не знал, что ему надо делать.

Профессор Хьюлетт тоже заметил его и недоуменно обратился к нему.

— Вы… откуда вы взялись? — пролепетал он в крайнем изумлении, с трудом подыскивая слова.

Этот вопрос еще более смутил незнакомца, который бросился к Хьюлетту со словами:

— Ради всего, что вам дорого, не выдайте меня! Меня преследуют… За мной по пятам гонится полиция… Давно следят за мной… Они готовы были уже настигнуть меня, но я увидел ваш строющийся дом и решил забраться в него, так как при виде лесов я подумал, что здесь, в этом лабиринте досок, мне удастся скрыться от преследователей… Я революционер и мне грозит тюрьма, а быть может и кое-что похуже… Я быстро поднялся на леса и, увидя стальной корпус, решил забраться внутрь, полагая, что меня здесь не найдут…

К несчастью, я поскользнулся и полетел вниз…

Я очень извиняюсь, что непрошенный ворвался к вам и нарушил ваше тэт-а-тэт… Но обстоятельства, вы понимаете, принудили меня к этому…

Еще раз обращаюсь к вам с просьбой: не выдайте меня!

Это обращение звучало до того наивно и так странно не вязалось с положением, в котором они находились, что профессор Хьюлетт не мог не расхохотаться. Он засмеялся и хохотал долго раскатистым смехом.

Незнакомец не понял смеха профессора и с вопросом и вместе с укоризной смотрел на него.

Мисс Элинора тоже не могла понять, почему так весело вдруг стало профессору, и она спросила его:

— Скажите, профессор, почему вам так весело и почему вполне естественная просьба этого незнакомца, просящего о помощи, возбуждает в вас такой смех?

Профессор Хьюлетт с трудом сдержался и, отдышавшись, сказал:

— Но кого же вы можете здесь опасаться? Здесь никого нет, и никто не может вас здесь ни схватить, ни арестовать.

Глаза незнакомца впились в него и смотрели непонимающим взглядом.

— Мы сейчас, — продолжал профессор, — находимся вне пределов досягаемости не только полиции, но и вообще кого бы то ни было!

— Но почему же? — в один голос воскликнули Элинора и незнакомец.

Элинора начала было уже подумывать, что профессор Хьюлетт — маниак, по словам ее жениха, потерял окончательно рассудок.

— Да очень просто, — ответил профессор. — Я вам уже объяснял, мисс Броун, что моя ракета, приводимая в действие сильным взрывчатым веществом, должна была покинуть пределы земной атмосферы и установить двухстороннюю связь с приемно-передающей станцией, оборудованной в моей лаборатории. Я вам также говорил, что ваш жених, мистер Жозеф Делакруа, должен был полететь на этой ракете, и что вы, сударыня — при моем большом изумлении — с восторгом вызвались полететь вместе с ним, говоря, что это будет чрезвычайно оригинальное свадебное путешествие.

— Ну и что же? — нетерпеливо прервала его Элинора.

— Ну, а вышло подругому. Вместо моего ассистента Жозефа Делакруа, вашего жениха, судьбе угодно было чтобы полетел я.

— Как? — воскликнула пораженная Элинора.

— А очень просто! В настоящую минуту мы давно уже покинули землю и сейчас летим на невероятной высоте, стремясь в межпланетное пространство, направляясь неизвестно куда.

— Не может быть! — в один голос воскликнули Элинора и незнакомец.

— Но это все же так, и вы легко можете убедиться в этом, если посмотрите через это окно, а также на прибор, показывающий высоту.

Оба — Элинора и незнакомец — бросились к окну, и их глазам представилась изумительная и невиданная ими картина.

Внизу, под ними, виднелась земля, представляющая небольшой блестящий шар, на котором едва вырисовывались очертания материков. Кругом — ничего. Небо темное, темное, и на нем сияют как вверху, так и внизу многочисленные звезды. Красноватым и безжизненным глазом смотрит Марс. Луна шлет на них свои косые лучи, такие бесцветные и бледные. Резко выделяется со своим окружающим его кольцом Сатурн, а дальше идут — пылающая Венера, Юпитер, Уран и Меркурий.

А звезды… вот созвездие Лебедя в млечном пути. Стелется бесконечная пелена бесчисленных и блестящих звезд различных размеров и цветов, то красные, желтые или белые.

Каких только чудес не увидели они из окна ракеты…

Сомнений быть не могло — они находились далеко от земли, где-то по пути в межпланетное пространство.

Хьюлетт, стоя позади них, тоже глядел в окошко.

И когда они повернулись к нему, то он объяснил, как все это произошло.

— В этом виноваты вы, господин агитатор, и ваше неожиданное появление, — сказал профессор. — Вы задели меня при своем стремительном спуске в ракету: я же, падая, зацепил рубильник; крышка закрыла горло ракеты, а искра высоковольтного разрядника, включенного тем же рубильником, взорвала первую порцию взрывчатого вещества, и это привело ракету в движение.

И вот мы летим, направляясь в межпланетное пространство, и неизвестно, куда мы прилетим.

— Вы понимаете теперь, господин агитатор, что никакие полицейские теперь вам не опасны и что вам незачем просить меня, чтобы я вас не выдал.

Вот в чем причина моего веселья, вот почему я так хохотал, когда услышал, что вы опасаетесь ареста здесь, на ракете, стремящейся в заоблачные высоты, направляющейся в безбрежное пространство вселенной…

При этих словах оба — и мисс Элинора и тот, кого профессор именовал агитатором, от всей души расхохотались. Профессор Хьюлетт начал им вторить, и ракета огласилась веселым смехом…

Вдруг в этот смех ворвались какие-то странные звуки, которых случайные обитатели ракеты не могли понять.

Из-за дивана вышел какой-то человек, быстро подскочил к агитатору и грубым, но отчетливым голосом произнес:

— Именем закона, я вас арестую…

Лизанька схватила кота на руки и стала называть его всякими ласковыми именами.

— Вот те и раз, — глубокомысленно сказал Щур, — и Колчак отыскался. Итак, мы все в полном сборе?

— Да-а-а… — произнес Громов, — все это гораздо более загадочно, чем я предполагал.

И он глубоко задумался.

Лизанька и Щур не мешали ему, и только кот ласково мурлыкал на руках Лизаньки.

Лизанька первая не выдержала и, продолжая гладить кота, сказала:

— А знаете, братва, становится томительно. Я не могу больше. Где же мы, наконец, находимся, и почему «они» не показываются и не дают о себе знать?

— А ведь Лизка-то права, — воскликнул Щур, — как ты думаешь Ванька, а?

Громов ничего не ответил и сделал рукой какой-то неопределенный жест.

— Ну, Ванька, миленький, — сказала Лизанька. — Ты ведь такой умный, — скажи, что же дальше-то будет?

Подумавши, Громов сказал:

— Оно, конечно, надо бы. Но… плевать, впрочем, как говорится, «если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе». Правда, мы не похожи, совсем даже не похожи на арабов, но… кое-что надо сделать. Но что? Вот в чем загвоздка…

И Громов опять задумался.

— Слушай, Мишка, — произнес он, наконец. — Я придумал. Прежде всего надо, как говорится повоенному, ориентироваться, изучить диспозицию и расположение неприятеля. Правда, неприятеля не видать, он по каким-то, ему одному известным, мотивам прячется, но ведь он существует. Ведь не боги же… Как вам, братва, нравится этот «„опиум“ для народа» в устах комсомольца Громова — а недурно? Так вот говорю я, ведь не боги же построили все это!

Давайте поразмыслим. Там, где существует так высоко развитая техника…

— А ну, Лизка, что говорит по этому поводу товарищ Бухарин? — И, не давая времени ей ответить, Громов продолжал:

— Так вот, говорю я, там, где все так механизировано, как здесь, — не забудьте, братва, что я не говорю, где именно, а просто «здесь», — должны существовать и люди или какие-либо другие существа, которые выстроили эти развалины, соорудили эти мачты, дали нам возможность на сигаре приехать в это здание, в котором мы сейчас, наконец, они, повидимому, видят нас, следят за нами, слышат нас… Да, слышат! Ведь дали же они нам жрать, когда мы проголодались до того, что уже друг друга собирались слопать…

И Громов расхохотался.

— Наконец этот прожектор, эти странные сооружения… одним словом, все свидетельствует о том, что здесь достигли такого высокого совершенства в технике, что ты, Мишка, вполне резонно заметил: — В Америке таких вещей тоже нет…

— Где же мы? И каким образом мы здесь очутились? Я продолжаю, братва — следите за мной — логически мыслить. Оставим пока в стороне вопрос о том, как мы сюда попали; на это, вопервых, труднее всего ответить сейчас, а вовторых, это и неважно: попали — и баста!

А вот где мы? Это интереснее будет.

Одно из дух…

— Одно из трех, — прервала его Лизанька, — ты забыл про знаменитую гегелевскую триаду.

— А ну тебя, Лизка, с твоими триадами. Тут люди делом заняты, а она со своими глупостями!

— Так вот, как ты думаешь, Мишка, где мы? На земле или на небе? Ты понимаешь, конечно, что я хочу сказать: на нашей мы планете, или на другой?

— Ну а ты, Ванька, сам-то что думаешь?

— Да в том-то и дело, что ничего не думаю!

— Ну, так давайте же искать, — прервала их Лизанька. Давайте братва, обыщем все это здание, — авось мы кого-либо и отыщем!

— А ведь Лизка-то права, — сказал Громов. — Ну, айда в путь!

И все трое двинулись по длинной анфиладе комнат, отделенных друг от друга сводчатыми арками.

Света было много. Все комнаты были залиты зеленоватым светом, знакомым уже и напоминавшим цвет морской воды перед закатом. И в каждой комнате находился источник этого света — маленькая ажурная мачта из белого напоминающего алюминий металла с укрепленной на ней разрядной трубкой.

Они шли медленно и с опаской, внимательно заглядывая во все углы и прислушиваясь к малейшему шороху.

Но все безмолвствовало, ни одного звука, полная тишина, и только гулко отдавались их шаги под сводами…

Повсюду, вдоль стен, стояли различные приборы, назначения которых не мог определить даже Громов, хорошо знакомый, по словам Щура, со всеми этими штуками. Большинство из них было снабжено антеннами комнатного типа, которые напоминали рамочные антенны: эти были огромные рамки. Но для чего они?

Громов искал лифта, с помощью которого они могли бы пробраться в следующие этажи. Но и следа его не было.

Они шли долго, переходя из одной комнаты в другую, минуя арку за аркой, и казалось им, что не будет конца, не будет предела этим комнатам. Комнаты как две капли воды, походили одна на другую, и им стало казаться, что они кружат, кружат по ним и не могли с уверенностью сказать, подвинулись ли они хоть на шаг вперед…

Но вот вдали они увидели нечто вроде большой куполообразной залы, ярко освещенной и выделявшейся не только своими размерами, но и оборудованием.

Вздох облегчения вырвался у всех троих.

— Первая остановка по пути к черту на кулички! — провозгласил Громов.

— Уф, ну и устала же я, — вздохнула Лизанька.

А Щур ничего не сказал и лишь глубокомысленно уставился на шкафы и полки, где было наставлено множество всяких приборов и аппаратов, странных и незнакомых. Там были замысловатые штучки, занятные и забавные.

Громов, ничего не говоря, стал внимательно и методически рассматривать их, переходя от шкапа к шкапу, от полки к полке, брал в руки аппарат, вертел, рассматривал, изучал, лизал и нюхал, и в недоумении пожимал плечами, произнося какие-то нечленораздельные звуки, ворча под нос и восклицая.

Щур и Лизанька внимательно наблюдали за ним и ничего не говорили, словно ожидая приговора.

— Гм… странно… — сказал, наконец, Громов. — Да, далеко нам и даже высокоразвитой Америке до такой техники. А ведь здорово, брат, придумано!

— Ты посмотри, Мишка, чего тут только не наворочено, чего тут только нет: аппаратура, инструменты — оборудование знатное, что и говорить!

— Да, но что мы со всем этим станем делать? — прервал его Щур. — Ведь назначения всего этого мы не знаем.

— Конечно, не знаем, — ответил Громов, — но из этого вовсе не следует делать таких скороспелых организационных выводов, как ты, Мишка. Больно скор ты.

— А ты бери пример с меня: изучи да понюхай, да обмозгуй, а тогда уже говори: «ничего не выходит». А то ты с суконным рылом, да в калашный ряд хочешь пойти. Эдак не годится.

И Громов опять принялся за шкапы и полки.

Мысли его путались… Где же они?… На каком-либо отдаленном острове, где так высоко поставлена техника? Но где же находится такой остров? И Громов в памяти стал перечислять острова в северном и южном полушариях; но сколько он ни напрягал свою память, ничего подходящего не находил.

И у него постепенно начинало складываться убеждение в том, что они на другой планете. Но на какой?

«Это не Марс, — рассуждал он сам с собой. — там, по описаниям, должны быть каналы, и мы сразу заметили бы их. Ну, а если не Марс, то какая планета — Юпитер, Венера, Нептун, Уран, Меркурий?» — мелькало в уме. Но ни на одной не мог остановиться.

И бросил искать. Зачем, к чему?

И он вновь принялся за инвентаризацию шкапов и полок.

Лизанька и Щур шепотом разговаривали между собой.

— А ну, Лизка, вот так история, — сказал Щур. — Что ты обо всем этом думаешь?

— Да, признаться ничего не думаю, — откровенно созналась последняя. — Тут голову потеряешь.

— А Ванька-то, смотри. Я на него, как на каменную гору. Он что-нибудь выдумает, у него — голова!

— Эврика, нашел! — прервал их Громов.

— Ты, Мишка, обрати внимание на сокровища, которые здесь имеются; правда, все это не радио, а, быть может, радиопринадлежности, но до того совершенные, что мы не знаем, как с ними обращаться и для чего они. Но все же при некоторой сообразительности можно кое-что приспособить.

— Я думаю смотать детекторный приемник на длинные волны. Видишь вот нечто вроде кристалла, проволоки же здесь сколько угодно, — следовательно, готов детектор: катушки намотать недолго; а антенн или рамок здесь — хоть пруд пруди!

И Громов с увлечением принялся за работу.

Щур помогал ему, а Лизанька, с опаской смотрела на них, но ничем не выдавала своего состояния.

Некоторое время раздавался лязг железа, скрип и тихое посвистывание Громова.

Но вот приемник готов. Громов обнаружил крохотную коробочку, приспособил ее в качестве телефона, приложил к уху и с напряженным вниманием принялся вертеть во все стороны ручку настройки, пытаясь уловить хоть какие-нибудь звуки и по ним выяснить, где они находятся.

Долгое время он только хмурился, укоризненно кивал головой, нервничал и ничего не отвечал на настойчивые вопросы Щура и Лизаньки.

Последняя особенно волновалась и все время без устали твердила:

— Ну, что? Слышно? Где мы? и т. д.

Но вот Громов со злобой срывает наушники с головы, откидывается назад и в отчаянии говорит:

— Ничего, молчит, как зарезанный.

— Ну и что? — прерывает его Щур.

— Ну и то! Значит, что мы не на земле. Потому что, будь мы на земле, мы бы уловили хоть какие-нибудь звуки, а здесь ничего, как в могиле или в зоне молчания…

Вдруг его осенило.

— Какой же я идиот, Мишка; ну скажи не глуп ли я, а?

— А в чем дело?

— Да в том, уж давно пора было похоронить длинные волны; я же совсем упустил из виду, что там, где такая высокая техника, все основано, конечно, на коротких, даже, пожалуй, ультра-коротких волнах!

И он хлопнул себя по бедрам.

— Ну, так живо за дело! — крикнул он.

С этими словами Громов стал быстро обходить шкафы и полки, выбирая то одну принадлежность, то другую.

А выбирать, особенно для лампового приемника, было из чего.

Среди множества предметов особенно выделялись источники питания. Они были до того замысловатые, что другому, а не Громову, никак бы не разобраться в них. Это было нечто вроде миниатюрных аккумуляторов, с огромным запасом энергии, которые давали значительное напряжение, в чем Громов убедился, когда прикоснулся к ним двумя пальцами, смоченными слюной.

Его так шваркнуло в сторону, что он вскрикнул.

Этот крик перепугал Лизаньку. Однако она сдержалась и ничего не сказала.

Интересны были также маленькие неизвестные приборы, представлявшие небольшой ящичек кубической формы с клеммами.

Ламп было особенно много; они совсем не походили на те, к которым привык Громов. Они были шарообразной формы, с двумя выдающимися рожками и изготовлены не из стекла, а из какого-то неизвестного вещества.

Отобравши все необходимое, Громов заявил:

— Ну, а теперь айда, Мишка! Давай сварганим ламповый!

Лизанька испугалась.

— Не надо, Ванька, не надо делать ламповый приемник: опять будет взрыв, нас опять взорвет!

— Ну, Лизка, не будь трусихой, — сказал Щур. — Два раза этого не бывает.

Лизанька замолкла, но все время с опаской косилась на Щура и Громова, с остервенением мастеривших ламповый приемник.

Долго возились они с ним. Наконец — все готово. Контакты, соединения — все в порядке.

Громов опять приложил коробочку к уху и углубился, весь превратившись во внимание…

И вдруг лицо его озарилось сознательной и радостной улыбкой: многое понял он.

В уши врывался непрерывный шум, состоявший из выбиваемых в различных комбинациях точек и тире, — это было управление по радио, с принципом работы которого Громов был знаком по передаче изображений на расстоянии.

И Громов понял, что все на этой планете радиофицировано и что вся работа производится при помощи радио и что всеми машинами управляют какие-то неведомые существа — местные жители, которые скрываются от них и не хотят почему-то войти в сношение с ними, пришельцами с земли.

И в душу Громова стало наползать беспокойство: не затевается ли против них что-либо плохое, но он не стал над этим задумываться и вновь стал слушать точки и тире, ничего не понимая и не зная, для чего он продолжает их слушать.

И в тот момент, когда он уже окончательно потерял всякую надежду, в уши ворвалась речь на незнакомом и непонятном языке, но звучном и энергичном, напоминающем по сочности и крепости родной русский язык…

— Именем закона, вы арестованы, — повторил новоявленный пассажир ракеты, сдвигая шляпу на затылок.

— Что?

Арестованный нерешительно поднял вверх правую руку и покосился в сторону Хьюлетта.

— Какой же закон может быть в межпланетном пространстве? — спросила, улыбаясь, Элинора Броун.

Представитель закона вынул из кармана револьвер.

— Вот какой, — объяснил он, любезно повернувшись к Элиноре. — Закон более сильного и лучше вооруженного. Это тот же закон, каким руководствуются и на земле. Меня решительно не трогают теории достоуважаемого профессора о том, что междузвездное пространство не находится в ведении департамента полиции, и я плевать хотел на…

Поучительное рассуждение о силе закона не было закончено. Оно было прервано на полуслове. Прервано увесистым ударом кулака, нанесенным поднятой вверх правой рукой арестованного; удар был столь неожиданным и сильным, что представитель закона закачался, выронил из рук револьвер и схватился за скулу.

То, что случилось дальше, показалось представителю закона еще более неожиданным и удивительным. Револьвер, выпущенный из рук, не упал; он медленно поднялся вверх, звонко ударился о стальной потолок ракеты и затем стал так же медленно опускаться книзу.

— Повидимому в межпланетном пространстве действуют все же особые законы, — съязвил Хьюлетт.

— Чорт возьми! — воскликнул владелец револьвера.

Его противник не терял времени. Короткий толчок в грудь заставил полицейского агента отступить на несколько шагов; в то же время опускавшийся револьвер был подхвачен рукой его противника и немедленно направлен на бывшего владельца.

— В чем же дело? — спросила Элинора.

— Закон тяготенья имеет внутри ракеты несколько иной вид, — объяснил Хьюлетт. — Ведь падающее тело и все, что в нем находится, не имеет веса, а наша ракета представляет собой именно падающее тело…

— Пусть так, — сказал революционер, — однако револьвер у меня в руках и значит закон на моей стороне.

— Практическая иллюстрация к только что изложенной теории, — сказала, насмешливо усмехаясь, мисс Броун, которой революционер, с его энергичными и мужественными чертами лица, показался почти джентльменом по сравнению с грузной неотесанной фигурой полицейского агента.

— Закон сильного и лучше вооруженного вынуждает меня потребовать от вас, мистер, бывший представитель закона, немедленной сдачи в плен, — сказал серьезным тоном революционер. — Руки вверх!

В наступившей тишине звонко щелкнул замок предохранительного спуска. Агент полиции послушно поднял руки кверху.

— Однако, — заметил профессор Хьюлетт, засовывая руки в карманы сюртука, — вам не повезло… Dura lex, sed lex[3], как говорили древние римляне.

— Что такое? — спросила Элинора, не знавшая латыни.

— В вольном переводе, — сказал Хьюлетт, — это означает: дурак-закон, но закон…

Элинора расхохоталась.

— Понимаю… Я думаю, мистер стоящий с поднятыми руками тоже понимает.

Агент сквозь стиснутые зубы мрачно ответил:

— Чорт бы взял вашу дурацкую ракету… Слышите, вы там, если вы честные граждане, вы должны обезоружить этого молодца. Это Джон Дэвиссон, самый злостный коммунист во всей Америке.

— Я ученый, а не политик, — важно произнес Хьюлетт.

— Кроме того, закон против вас, — добавила Элинора.

Джон Дэвиссон подошел поближе к агенту.

— Как несомненный представитель закона, — начал он, поигрывая револьвером перед носом обалдевшего агента, — я начинаю допрос. Ваше имя?

— Убирайтесь к чорту! Вы его знаете не хуже меня.

Дэвиссон сдвинул брови.

— Я не шучу. Закон требует формального подхода. Имя?

— Роберт Уолкер.

— Профессия?

— Сыщик, агент департамента полиции. Еще что?

— Оружие есть?

— Оно у вас в руках. Дальше!

— Терпенье, мистер Уолкер… Еще один вопрос: как вы сюда попали?

— Вот именно, — вставил Хьюлетт. — Как вы сюда попали? И нет ли в ракете еще кого-нибудь — например, начальника департамента полиции или церемониймейстера персидского шаха? Честное слово, в ракете помещается больше пассажиров, чем я думал…

Уолкер посмотрел в сторону профессора, точно определяя — шутит он или нет.

— Я не думаю, чтобы начальник департамента мог оказаться здесь. Для этого он недостаточно проницателен…

Хьюлетт иронически заметил:

— Это большее счастье…

— Может быть, — согласился Уолкер, не оценивший иронии профессора. — Что касается персидского… Как вы сказали… полицеймейстера… то ему здесь нечего делать. Дэвиссон — американский гражданин.

— Хорошо, — сказала Элинора, — но вы, мистер сыщик, каким образом вы догадались о том, что мистер Дэвиссон спрячется от преследования полиции именно в ракету?

— Проницательность — это профессиональная черта каждого хорошего сыщика, — самодовольно усмехнулся Уолкер. — Еще раньше, чем полиция накрыла митинг в Нью-Джерсее, я знал, что единственный путь Дэвиссона лежит мимо лаборатории Хьюлетта.

— Почему? — спросил, заинтересовавшись, Дэвиссон.

Сыщик бросил в его сторону отнюдь не любезный взгляд.

— Разве вы не предполагали в этот же вечер выступать в прилегающем к лаборатории предместьи на митинге текстильных рабочих?

— Чорт возьми, вы недурно осведомлены о моих делах!

Похвала, даже если она исходит из уст врага, одержавшего победу, всегда льстит человеческому самолюбию. Уолкер растянул мясистые губы в широкую торжествующую улыбку и продолжал:

— Я знал, что полиция вас не поймает. Вы слишком опытный преступник и, кроме того, в Нью-Джерсее у вас много друзей.

— Совершенно справедливо, — согласился Дэвиссон.

— Вы, конечно, хорошо знаете, что лаборатория расположена довольно уединенно. Ближайшие постройки отстоят по крайней мере на добрых полторы тысячи футов от здания. Так что если человек, едущий на своем велосипеде мимо лаборатории, подвергнется нападенью — единственным укрытием для него явится лаборатория.

— Гм, — пробормотал Дэвиссон, — хитрая бестия…

— Что вы сказали? — не расслышал Уолкер.

— Я говорю, что становится жарко…

Хьюлетт сделал шаг вперед.

— Жарко? Устройство ракеты таково, что этому горю легко помочь. Я все предусмотрел. Обратите внимание: вот этот баллон содержит соляной раствор, находящийся под большим давлением. Я поворачиваю вентиль — видите, — раствор начинает испаряться. В ракете через пять минут станет прохладно.

— Почему? — спросила Элинора.

— Раствор заимствует из окружающего воздуха теплоту, идущую на его испаренье. Однако продолжайте, мистер Уолкер, я с интересом слушаю ваше повествование.

— О, я тоже, — добавил Дэвиссон.

— Хорошо, я продолжаю. Итак, план мой был таков. Три полисмена, получившие мои инструкции, были спрятаны в засаде за поворотом дороги.

— Я их встретил, — пробормотал Дэвиссон.

— Вернее они вас встретили, — поправил Уолкер. — Если бы не мои инструкции, это была бы последняя ваша встреча с полицией в последний день, проводимый вами на свободе. Но я дал распоряжение не стрелять, даже если бы вам удалось скрыться. Я знал, что кроме лаборатории вам некуда скрыться и хотел поймать вас живьем.

— О боже! — сказала Элинора.

— Не моя вина, что вы избрали для прятанья то же место, что и я, и свалились мне на голову…

— Все это очень хорошо, — сказал Хьюлетт, закрывая кран охладителя, — но теперь наше положенье вынуждает вас отложить сведенье ваших счетов до более благоприятного времени. Я вовсе не предубежден против полиции, но помогать ей особенно не намерен; поэтому я занимаю позицию вооруженного нейтралитета. Мистер Дэвиссон, прошу вас отдать мне револьвер — вы должны признать, что верховная власть в ракете принадлежит мне, и я диктую здесь свои законы.

Дэвиссон, не колеблясь, отдал профессору Хьюлетту револьвер.

— Мы еще сочтемся, — сквозь зубы сказал Уолкер.

В то время как Лизанька, Щур и Громов работали над усовершенствованием построенного совместными усилиями радиоприемника…

В то время, как Джэмс Хьюлетт олицетворял своей склонной к полноте фигурой верховную власть внутри стальной ракеты…

В то время, как ирокезский вождь Джим пропивал последние остатки долларов, вырученных от продажи великолепного автомобиля Элиноры Броун…

В это самое время Жозеф Делакруа — безвременная жертва рокового стечения обстоятельств — коротал безрадостные дни и бессонные ночи в одиночном заключении, в камере № 387 нью-йоркской уголовной тюрьмы.

— Sacre dieu, — чертыхался свирепо Делакруа, — будь проклят несчастный миг, когда моей бедной матери захотелось иметь хорошего сына. Чорт бы побрал злосчастную идею ехать для окончания своего образованья в свободную Америку, где невинного человека подозревают чорт знает в чем, сажают в тюрьму и дважды в день угощают холодным душем…

Эти души больше всего угнетали Жозефа, органически не переносившего холодной воды. Однако начальник тюрьмы был глубоко убежден в том, что лучшее средство поддержать у преступников бодрость духа и душевное спокойствие — это неожиданный натиск ледяной струи, пущенной умелой рукой с помощью пожарного брандсбойта. В духе этого прямолинейного и не лишенного остроумия принципа дежурный надзиратель просовывал по утрам в решетчатое окошечко камеры № 387 ярко начищенное медное жерло брандсбойта и с меткостью, достойной лучшего применения, угощал Жозефа непрошенной холодной ванной. Жозеф моментально вскакивал и потрясал воздух самыми ужасными проклятиями; надзиратель тогда направлял клокочущую струю в рот Жозефу и с истинно христианским терпеньем увещевал его начинать свой день не руганью, а молитвой. Жозеф, не столько в силу проповеди, сколько под давлением холодной воды, смолкал, а надзиратель, таща за собой пожарный рукав, направлялся к следующему окошечку. По вечерам такой же церемониал предшествовал отходу Жозефа ко сну.

Даже визиты судебного следователя не вносили особого разнообразия в унылую и точно регламентированную жизнь Жозефа. Но однажды разговор со следователем коренным образом нарушил обычное течение событий.

— Ну-с, достопочтенный мистер Дэвиссон, — начал в этот день свою речь следователь, — вы все еще продолжаете не сознаваться в своих преступлениях?

Жозеф Делакруа кратко возразил:

— Сэр, я не раз ставил вам на вид, что меня зовут Жозеф Анри Делакруа и что я ничего общего не имею с разыскиваемым вами Джоном Дэвиссоном.

— Оставьте шуточки, — хихикнул следователь, — инициалы, вышитые на вашем носовом платке, говорят за то, что вы именно Джон Дэвиссон. Это не может быть случайным совпаденьем…

— Это именно случайное совпаденье, — упрямо утверждал Жозеф.

— Хорошо, мистер Дэвиссон, чем же тогда вы объясните письмо, адресованное вами мисс Броун? Или вы отрицаете, что в ваш план входило ее похищение?

Делакруа несколько замялся и нервно теребил пальцами отвороты своего арестантского халата. Следователь, в упор глядя на Жозефа, торжествующе потирал руки.

— О каком похищеньи вы говорите, чорт возьми? — выдавил, наконец, Жозеф.

— Не притворяйтесь, мистер Дэвиссон, вы прекрасно знаете, что за разысканье своей дочери мистер Броун назначил премию в миллион долларов. Можете свернуть мне шею, если я не сумею выпытать у вас точного адреса мисс Броун…

Жозеф подскочил на стуле.

— О, идиот, — завопил он, хватаясь за голову, — что же вы до сих пор молчали? Элинора… боже мой… Вы говорите — Элинора пропала! При каких обстоятельствах?

Следователь во все глаза смотрел на Жозефа.

— Если вам действительно это неизвестно, — начал он и нерешительно смолк. — Но ведь об этом трубили все американские газеты…

— Чорт бы побрал вашу пустую башку, — вскричал Жозеф, — неужели вы полагаете, что начальник тюрьмы присылает мне по утрам газеты? Он присылает мне пожарного с брандсбойтом, а не газеты, и не завтрак.

— Обстоятельства таковы, — сказал сбитый с толку следователь. — Мисс Броун выехала на своем автомобиле в лабораторию профессора Хьюлетта… Это было как раз в день вашего ареста. Вскоре после того, как она туда вошла, раздался взрыв, от которого сильно пострадало здание. Должен сказать, что полиция, направленная по ложному следу, прибыла к месту происшествия с некоторым запозданьем. Мисс Броун уже исчезла, ее не нашли. Не найден также и автомобиль с шофером. Зато полиции удалось арестовать преступника, т. е. вас, мистер Дэвиссон…

— Вы думаете? — спросил насмешливо Жозеф, начавший понимать. — Я лично придерживаюсь иного взгляда; я думаю, что полиции не удалось задержать преступника…

— Что вы хотите этим сказать? — удивленно спросил следователь.

— Ничего кроме того, что я и сказал, — лаконически ответил Делакруа. — Дайте мне папиросу.

Следователь, в недоуменьи глядя на Делакруа, машинально достал из кармана портсигар и предложил арестанту папиросу. Впоследствии он говорил, что это было первый раз за всю его служебную деятельность. Жозеф, глубоко затянувшись ароматным дымом, откинулся на спинку стула; глаза его лихорадочно блестели, пальцы судорожно сжимали полы халата.

— Слушайте, мистер, — сказал Жозеф, с трудом переводя дух, — я уступлю вам половину премии, если вы устроите мне свиданье с Генри Броуном…

— Зачем?

— Я, кажется, знаю, где находится Элинора…

— Вы хотите сказать мисс Броун, — поправил шокированный следователь.

— Ну, конечно! Неужели вы думаете, что я говорю об Элеоноре Дузе?

— О ком?

— Не о ком, а о чем! Я говорю, что если вы устроите так, чтобы я мог поговорить с Броуном, вы получите пятьсот тысяч долларов наличными.

Следователь подумал минуту.

— Это ваше последнее слово? — спросил он.

— Да, — твердо ответил Жозеф.

— Хорошо. Вы будете говорить с мистером Броуном… Но помните — если вы меня обманываете, я снова засажу вас сюда, и вы будете пользоваться душем не два, а шесть раз в сутки…

— Друзья мои. — начал, откашлявшись, Джемс Хьюлетт.

Все повернули головы. Мисс Элинора Броун, старательно отделывая маленьким напильником свои выхоленные ногти, тоже подняла свою белокурую головку, подстриженную по последней моде «бубикопф».

— Друзья мои, я должен вам напомнить, что ракета предназначена не для увеселительной прогулки, а для серьезных научных изысканий…

— Вот именно, — вставил Боб Уолкер, — я и говорил…

— Не мешайте, — сердито перебил Хьюлетт.

— Когда будет нужно, вас вызовут, — насмешливо сказал Дэвиссон, заложив руки в карманы.

Уолкер сконфуженно смолк.

— Эти изыскания, — продолжал Хьюлетт, — заключаются в том, чтобы установить с землей двухстороннюю радиосвязь. Для этой цели мною сконструирован передатчик совершенно особого типа. Могу смело сказать — я имею возможность работать волнами столь небольшой длины, что слой Хивисайда едва ли сможет стать для них препятствием.

— А кто такой Хивисайд? — спросил Уолкер, доставая на всякий случай записную книжку.

Дэвиссон усмехнулся.

— Хивисайд, — сказал он, — был старшим полицмейстером предпоследнего турецкого султана. Он знаменит тем, что ни разу не оказывался в дураках…

Хьюлетт удивленно посмотрел на Дэвиссона.

— Это, должно быть, однофамилец, — сказал он, — потирая рукой лоб.

Элинора перебила его:

— Дорогой профессор, мистер Уолкер настолько проницателен, то наверное сумеет разыскать подлинного Хивисайда.

— Но ведь он умер!

— Это неважно, — сказал Уолкер, пряча книжку. — Продолжайте, мистер Хьюлетт…

— Я не буду говорить о трудностях, стоявших на пути к решению столь серьезной технической задачи. Скажу только, что путь к решению был ясен с самого начала, так как жесткость лучей, их способность проходить через препятствия, растет с уменьшением длины волны. Стало быть, переходя к волнам все меньшей и меньшей длины, можно было ожидать нужного эффекта. Понятно?

Хьюлетт обвел глазами аудиторию.

— Меньше половины, дорогой профессор, — сказала рассеянно Элинора. — Впрочем, это не важно, вы можете прямо перейти к сути дела. Вы же не собираетесь читать популярную лекцию?

— Прошу извинения, мисс Броун, — сказал Хьюлетт, — я однако думал, что говорю на общепонятном языке…

— Весьма вероятно, — любезно согласилась Элинора, — но я прошу вас принять во внимание мою неосведомленность в области радио. Уверяю вас, мои познания по этому делу едва-едва позволяют мне отличать лампу от телефона.

— Этого достаточно, — ответил Хьюлетт, — для понимания дальнейшего…

Элинора улыбнулась.

— Я внимательно слушаю вас, профессор.

— Итак, перехожу к сути дела. — Хьюлетт постучал согнутым пальцем по стенке ракеты. — Я собираюсь сейчас приступить к решительному опыту. Вы знаете, что в моей лаборатории осталась другая приемно-передаточная станция, совершенно аналогичная той, которая находится здесь внутри ракеты. Я постараюсь вызвать Делакруа…

— Жозефа?!

Элинора вскочила с места.

— Я хочу тоже поговорить с ним, — заявила она самым решительным тоном.

— Терпенье, мисс, — сказал Хьюлетт. — нужно сначала наладить прочное QSO.

— Скажите, мистер Хьюлетт, — вкрадчиво спросил Уолкер, — смогу я говорить по вашему радио с департаментом полиции?

— Убирайтесь вы с вашим департаментом, — коротко, но выразительно сказала Элинора.

Уолкер не смутился.

— Я говорю с мистером Хьюлеттом, — важно сказал он, не обращая внимания на Элинору. — Я полагаю, что мистер Хьюлетт не откажется соединить меня с начальником департамента.

Хьюлетт, занятый включением вольтметра во вторичную обмотку трансформатора, не ответил. Дэвиссон подошел к сыщику и положил руку ему на плечо. Уолкер невольно вздрогнул.

— Милейший, — сказал Дэвиссон, — я, конечно, понимаю, что вам необходимо поговорить с начальником департамента полиции. Скажу больше: я даже догадываюсь, о чем именно вы хотите с ним говорить… Но…

Дэвиссон мечтательно улыбнулся.

— Что за «но»? — спросил сердито Уолкер.

— Но… вам не придется этого сделать!

— Почему?

— Мне право жаль, что вы пропустили мимо ушей интересные объяснения профессора…

— Что вы хотите этим сказать? Я слышал все от слова и до слова…

— Значит, не поняли, милейший! Мне право неудобно давать какие бы то ни было объяснения после того, как профессор Хьюлетт кончил говорить. Однако, вы меня вынуждаете к этому.

— Профессор занят и, кроме того, он наверно извинит, — сказала Элинора, прислушавшись к разговору Дэвиссона и Уолкера.

— Так вот, — не без насмешки произнес Дэвиссон, — вы конечно слышали, что передатчик, находящийся в ракете, имеет совершенно особое устройство?

— Да. Дальше!

— Терпенье, дорогой мистер Уолкер. Второй аппарат, имеющий подобное же устройство, находится в лаборатории мистера Хьюлетта.

— Слышал и это.

— Почему же вы думаете, что имеется еще третий такой же аппарат? И если он имеется, то какие основания у вас полагать, что он находится в департаменте полиции?

Уолкер подумал несколько минут.

— Чепуха, — наконец объявил он безапелляционный тоном.

Дэвиссон пожал плечами.

Хьюлетт с телефонами на ушах постучал пальцем по лампе.

— Внимание, — сказал он, — я начинаю. Все готово…

Став перед микрофоном, Хьюлетт раздельно и внятно заговорил:

— Алло, алло, алло… Говорит Джемс Хьюлетт через передатчик HJ—19… Алло, алло… Слышите ли вы меня, мистер Делакруа?

Хьюлетт умолк. В настоящей тишине можно было расслышать сдерживаемое дыхание всех свидетелей единственной в своем роде попытки человеческого ума установить первую радио-связь через межзвездный эфирный океан.

— Ну что? — тихо спросила Элинора. — Он отвечает?

Хьюлетт, напряженно вслушиваясь, отрицательно покачал головой и тихонько повернул верньер конденсатора.

— Алло, алло, алло, — снова заговорил Хьюлетт. — Я вызываю станцию Хьюлетта, Нью-Йорк…

— Вызовите лучше департамент полиции, — вдруг произнес Уолкер. — Там не спят… Слышите?

— Невозможно, — коротко отрезал Хьюлетт, — не мешайте…

Уолкер оттолкнул Дэвиссона, стоявшего между ним и Хьюлеттом, и подошел к микрофону.

— Алло, — сказал он с жаром, — станция? Дайте срочно департамент полиции…

Элинора смеялась.

— Чорт возьми, — рассердился Уолкер, — я покажу вам, как шутить с полицией!

И, не отходя от микрофона, он добавил несколько сочных ругательств, слышанных им некогда от шкипера дальнего плавания, уличенного им в нечестной игре в покер.

— Шокинг, — возмущенно сказала Элинора.

………………

Слепой случай управляет событиями, совершающимися не только в подлунном мире, но и вне его…

Слова Уолкера, понятные своей искренней интонацией, были услышаны. Но не на земле… Не в лаборатории Джемса Хьюлетта, где за отсутствием Жозефа приемно-передаточная станция покрылась густым слоем пыли…

Слова Уолкера были приняты на кустарный самодельный приемник, сооруженный на неведомой планете двумя комсомольцами.

Они были услышаны Ванькой-Каином и Мишкой Щуром.

Телеграфная лента с ежедневной записью биржевых курсов медленно сползала с аппарата и белой змейкой извивалась по полу, путаясь вокруг разутюженных брюк секретаря.

— Стэндэрт-Ойль — восемьсот десять, — монотонно жужжал секретарь, — Джинераль-Электрнк — тысяча три…

— All right, — перебил Генри Броун, — довольно, меня это больше не интересует.

В это время пронзительно зазвонил телефон.

— Хэлло, — крикнул секретарь, снимая трубку, — да, Броун-Билдинг… Мистера Броуна? Кто спрашивает?..

— Скажите, что меня нет, — сказал с раздражением Генри Броун. — Я не хочу говорить.

Секретарь прикрыл ладонью рупор телефона.

— Мистер Броун, это говорит департамент полиции. С вами желают говорить по неотложному делу…

— Спросите в чем дело…

— Мистер Броун сейчас очень занят, — сказал секретарь в рупор. — Говорит его личный секретарь… Будьте любезны сказать мне в чем дело.

На лице секретаря внезапно отразилось беспокойство.

— Сейчас, — бросил он трубку и, повернувшись к мистеру Броуну, трагическим шопотом добавил: — по поводу исчезновения мисс Элиноры…

— Слушаю, — мистер Броун немедленно взял трубку, — есть новости? Как? Что?

Секретарь, широко раскрыв глаза, смотрел на мистера Броуна, точно пытаясь по его лицу угадать характер сообщаемых ему известий.

— Сейчас приеду, — лаконически сказал Броун и, не поворачивая головы, приказал: — немедленно автомобиль…

Через десять минут Генри Броун сидел в приемной начальника тюрьмы н слушал взволнованные пояснения следователя.

— Вы понимаете, мистер Броун, каких усилий мне стоило вырвать у арестованного признанье в том, что ему известно местопребывание вашей дочери… Мой многолетний опыт заставлял меня быть уверенным в том, что преступник знает все, но не хочет признаться. Но я заставил его это сделать. Заставил ценой невероятных ухищрений и тонко поставленных допросов…

Начальник тюрьмы, прищурившись, слушал следователя, размышляя про себя о том, какую часть премии ему удастся получить в свою пользу.

— Отдавая дань проницательности моего достоуважаемого коллеги, — заговорил он скрипучим голосом, — я не могу не указать на то обстоятельство, что признанию арестованного в значительной степени способствовал тот режим, который я к нему применил: души по утрам, гимнастика и т. д..

— Разве у вас так сильно заботятся о здоровьи заключенных? — спросил Генри Броун, посасывая свою сигару.

— Несомненно, дорогой мистер Броун, — ответил начальник тюрьмы, отведя глаза от насмешливо усмехавшегося следователя. — Ведь Америка — это самая гуманная страна в мире…

Торжественную речь начальника тюрьмы перебил чей-то язвительный голос:

— От наивности до наглости один шаг, и притом очень небольшой…

Начальник тюрьмы повернул голову. В дверях в сопровождении конвоиров стоял Жозеф Делакруа, улыбающийся, гладко выбритый, сверкавший безукоризненно расчесанным пробором. Арестантского халата уже не было; его сменил удобный серый костюм, срочно привезенный из квартиры Жозефа.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил мистер Броун, разглядывая Жозефа с самым пристальным вниманием.

Делакруа непринужденно придвинул себе мягкое кресло и удобно уселся, закинув ногу за ногу.

— Так это вы, мистер Броун, похлопотали о помещении меня в этот первоклассный отель? — спросил Жозеф, насмешливо сощурив левый глаз. — В гуманной Америке, я полагаю, не найдется лучшего?

— В какой отель?

Теперь, когда Жозеф знал, что лишь несколько часов отделяют его от свободы, им овладела веселая беззаботность, ему нравилось испытывать терпение консервного короля, уклоняться от прямых вопросов и чувствовать себя хозяином положения. Но мистер Броун отнюдь не был расположен терять время.

— Довольно шуток, мистер Делакруа, — сказал он, тяжело переводя дух. — Я приехал сюда не затем, чтобы спорить с вами об американской конституции. Где Элинора, я вас спрашиваю?

— Вот именно, — подхватил следователь, — где находится мисс Броун?

Жозеф задумчиво затянулся папиросой. Ароматный дымок голубыми кольцами поднимался к потолку.

— Это вопрос, на который довольно трудно ответить…

— Так зачем же, чорт возьми, вы заставили меня приезжать сюда? — крикнул потерявший терпенье Броун.

— Я могу предоставить вам возможность говорить с Элинорой, — сказал Жозеф, — но…

— Скорей же!

— Но… Вы должны предварительно засвидетельствовать этим джентльменам, что я не Дэвиссон, а Делакруа, что я но имею никакого отношения к стачке в Нью-Джерсее, что я не преступник, что я…

— Хорошо, — перебил Броун, — все подтверждаю…

— И затем давайте чек.

Броун вынул из кармана автоматическое перо…

— Сколько?

Следователь приподнялся с кресла и, заглядывая Броуну в глаза, шопотом произнес:

— Миллион долларов, как сказано…

Жозеф окинул следователя презрительным взглядом.

— Погодите, мистер Броун…. я передумал: вы дадите мне чек после того, как поговорите с Элинорой. Я не требую аванса.

За спиной Броуна следователь показал Жозефу кулак. Жозеф усмехнулся.

— Ваша машина здесь?

— Да, — ответил Броун.

— Поедем сейчас же в лабораторию. Только без этих господ, я полагаю… По дороге я расскажу вам все, что знаю.

Провожаемые изумленными взглядами следователя и начальника тюрьмы, Броун и Делакруа вышли из канцелярии.

Медленно ползли минуты и часы.

Нельзя было сказать точно — сколько времени протекло после катастрофы, после того таинственного взрыва, который выбросил трех человек за пределы земли.

Лизанька Штольц настойчиво уверяла, что прошла уже целая вечность, Громов в ответ философски пожимал плечами, а Щур погружался в какие-то сложные вычисления, результат которых был всегда различным.

— Брось считать, Мишка, устанешь, — говорила Лизанька. — Главное береги свое здоровье…

— Погодите черти, — откликался хмуро Щур, — вот как дважды-два, я докопаюсь до самой сути.

Время ползло непрерывным потоком и на его пути не было никаких отметок, никаких особых точек, которые можно было бы использовать для отсчета. В равнодушном свете холодных ламп день не сменялся ночью и утренняя заря не разгоралась на смену вечерней; лишь играли золотые блестки света в неровностях глянцевитого серого камня, ставшего тюрьмой для трех человек, перенесенных сюда загадочной прихотью слепого случая.

Часы на руке у Щура ходили как-то странно: после двенадцати они иногда показывали одиннадцать, иногда восемь, иногда вообще не двигались с места. Щур потратил немало времени на то, чтобы отрегулировать их ход, руководясь более или менее постоянными отрезками времени, протекавшими между подачами пищи в лифте — напрасно. Кончилось дело тем, что Щур сломал пружину и со злостью забросил часы в угол.

Радио безмолвствовало. После того как выразительная тирада Боба Уолкера прозвучала, искаженная репродуктором, под серыми сводами зала, ни один звук не был принят; настойчивые усилия Громова и Щура, десятки раз переменивших схему, не увенчались успехом.

Быть может именно это обстоятельство явилось причиной безмолвия приемника; есть основания думать, что если бы Громов продолжал работать на прежней схеме, на той самой, которая была выбрана начала и дала хорошую слышимость, сигналы профессора Джемса Хьюлетта, регулярно посылавшего в эфир свой вызов Жозефу были бы услышаны.

Если бы… Как часто приходится повторять эти два злополучных слова являющихся неизменными спутниками человеческих неудач. Однако, если бы сигналы Хьюлетта были приняты, то

его появление под сводами зала не было бы встречено с таким изумлением, с таким восторгом, с таким непередаваемым энтузиазмом…

Да, профессор Хьюлетт попал туда же, где, точно в пожизненном заключении, томились Лизанька. Щур и Громов. Вместе с ним туда попали и Элинора, и Дэвиссон, и Боб Уолкер.

Произошло это очень просто.

На мягких подушках лежал Громов, положив голову Лизаньке на колени. Щур строгал перочинным ножом какую-то дощечку, насвистывая какой-то мотив. Разговор не клеился — Громов и Лизанька вяло перебрасывались словами, надолго умолкая после каждой фразы.

— Что же ваше радио? — спросила уныло Лизанька. — Хоть бы Спасскую башню послушать… Бой часов и шум Красной площади.

— Захотела чего, — протянул Громов.

— Лучше споем что-нибудь хором, — мрачно предложил Щур, — все-таки веселей станет…

И, не дожидаясь ответа, он затянул срывающимся баском:

Потеряла я колечко,

Потеряла я любовь..

— Странная идея, — отозвался Громов.

Лизанька звонким сопрано подхватила припев. Не выдержал и Громов. Под гулкими сводами зала звучали, переплетаясь, многократно отраженные от гладких стен слова песни и точно бодрость и новые силы вливали они в истомленные сердца скучающих певцов.

— Со святыми упокой, упокой… — перешла Лизанька в мажорный тон, и все трое грянули:

Человек он был такой,

Любил выпить, закусить

И другую попросить…

Последние слова припева вырвались из зала наружу. Потому что перед изумленными взорами Лизаньки, Щура и Громова гладкая стена бесшумно отошла в сторону. Холодный свежий ветер ворвался в зал, растрепал взлохмаченную шевелюру Лизаньки и засвистал в алюминиевых мачтах ламп холодного света.

— Даешь свободу, — дико завопил Щур, но Громов крепко схватил его за руку.

— Погоди…

Металлический рычаг подъемного крана вдвинулся в зал и осторожно опустил на пол ракету Хьюлетта. Рычаг сейчас же отошел обратно; никто не успел вымолвить слова, как серая стена беззвучно задвинулась, закрывая за собой черное небо, усеянное бесчисленными звездами.

— Та-а-ак, — протянул зловещим тоном Громов.

Лизанька испуганно забилась в угол и закрыла лицо руками.

— Что же будет теперь, Ванька? — прошептала она чуть слышно.

Громов и Щур подошли к ракете и внимательно осмотрели ее со всех сторон. У толстого стекла, закрывавшего окно ракеты, Громов остановился и постучал.

— Наконец-то жители этой идиотской планеты вспомнили о нас, — сказал Громов, — только зачем же они являются к нам в танке?

Щур приложил лицо к оконному стеклу, пытаясь разглядеть что-нибудь в темных внутренностях ракеты. В эту минуту в ракете вспыхнул свет и Щур оказался лицом к лицу с хорошенькой американкой.

— Го-го, Ванька, — крикнул радостно Щур, — а, они, жители то есть, совсем ничего себе… На-ять девочка…

— Какая к черту девочка? — изумился Громов.

— Где девочка? — закричала из своего угла Лизанька.

Раздался звонкий лязг отвинчиваемой крышки. Громов и Щур тотчас же отошли от окошка и направились к переднему концу ракеты. Крышка сдвинулась и из горла ракеты показалась лысая голова Джемса Хьюлетта.

— Вот тебе и девочка, — сказал Громов с удивлением разглядывая вылезающего из ракеты Хьюлетта.

— Девочка будет, — уверенно сказал Щур, — я хорошо ее разглядел.

Подошедшая поближе Лизанька заметила:

— А они совсем как люди… Даже в очках.

— Who is you?[4] — спросил, задыхаясь Хьюлетт.

Щур развел руками.

— Не понимаю, — ответил он.

— Where are we? — сказал, вылезая из ракеты, следом за Хьюлеттом Уолкер. — Where is the departament of police?[5]

— Сколько же их там? — спросила Лизанька, заглядывая через плечо Щура в ракетное горло, откуда в этот момент показалась голова Дэвиссона.

Хьюлетт подошел к Лизаньке и положил ей руки на плечи.

— Ай… — взвизгнула Лизанька.

— How do you do[6], — успокоительно сказал Хьюлетт, разглядывая Лизаньку, которую он совершенно искренно принимал за обитательницу неведомой планеты.

— Отвяжись, старый хрен, не лапай, не твое — сердито сказала Лизанька.

— Ого, вот и девочка, — раздался голос Щура, — гляди, Ванька…

И Щур любезно подал Элиноре Броун руку, помогая ей вылезть наружу.

— Да, — глубокомысленно сказал Громов, — жители здесь что надо!

По сухому асфальту тихо шелестели шины броуновского «Рольса». Генри Броун, устало откинувшись на мягкие подушки, закрыл глаза и с неизменной сигарой во рту слушал отрывочные, несколько сбивчивые объяснения Жозефа Делакруа.

— Вы понимаете сами, мистер Броун, — говорил оживленно Жозеф, — я сам не могу составить себе точную картину событий. Несомненно, однако, что в момент отправления ракеты мисс Элинора была в лаборатории. Когда я пришел туда, ее уже не было там. Но там не было и Хьюлетта, не было и ракеты. Вывод ясен…

Мистер Броун открыл глаза и повернулся к Жозефу.

— Так вы полагаете, — сказал он, — что Элинора…

— Вывод ясен, — повторил Делакруа, — Элинора по каким-то совершенно непонятным мотивам решила отправиться с Хьюлеттом. Я, право, не могу понять, зачем она это сделала.

— Ну, я не слишком удивлен, — ответил, пожимая плечами, Броун. — Вы не знаете, какой взбалмошный характер у этой девчонки… Я припоминаю историю ее увлечения Холливудом…

Жозефу не хотелось в десятый раз слушать о выступлении Элиноры в роли ассирийской царицы — он знал эту историю наизусть. Кроме того, в том возбужденном состоянии, которое овладело им при расставании с тюрьмой, он вообще не мог ничего слушать; он мог только говорить.

— О, я знаю этот случай, — перебил он Броуна, — мне, однако, думается, что путешествие в ракете сильно отличается от экскурсии в Холливуд, но вот и лаборатория…

— Направо, — к подъезду, — приказал Броун шоферу.

В лаборатории царил полный беспорядок. Выбитые взрывом окна были наспех забиты досками, на полу валялись обломки лесов, некогда окружавших ракету, в углах виднелись тонко сплетенные паучьи сети. Самый воздух казался пропитанным едва уловимым запахом сырости и плесени, запахом, который всегда дает себя знать в нежилых помещениях.

Жозеф, остановившись в дверях, окинул беглым взглядом хаотическую обстановку лаборатории. Броун, входя следом за Делакруа, был занят раскуриванием потухшей сигары и не замечал ничего.

— Аппарат цел, — воскликнул радостно Делакруа, когда его блуждающий взор наткнулся на второй экземпляр передатчика HI-19, оставшийся в лаборатории и почти не пострадавший от взрыва. — Он здесь, я вам говорю…

В два прыжка Жозеф очутился у аппарата, надел на уши телефоны и замкнул рубильник на распределительном щите. Положив руку на верньер конденсатора, он сделал Броуну знак, призывающий к соблюдению полной тишины. Король консервной промышленности придвинул себе табурет и уселся, окутав себя ароматным сигарным дымом.

В продолжение трех с лишним часов Жозеф не отходил от аппарата. Вокруг табурета, на котором сидел Броун, росли груды серого сигарного пепла. Броун начал терять терпение.

— Чорт возьми, скоро ли вы наладите эту музыку? — опросил он довольно нелюбезным тоном. — Times is money[7], знаете ли вы это, мистер… э-э… как вас.

Делакруа, не отвечая ни слова, отмахнулся от Броуна, как от надоевшей мухи. Броун разгорячился еще больше.

— Слушайте, мистер… э-э… Далькроз, — заявил он, вскакивая с табурета, — за что, собственно, вы хотите получить с меня миллион долларов, уж не за удовольствие ли присутствовать при ваших манипуляциях с этой штукой?

И Броун негодующим жестом указал кончиком сигары на передатчик HI-19.

— Подите вы к чорту с вашим миллионом, — ответил, повернув голову, Жозеф. — Я только что начал что-то принимать. Если вы хотите говорить с Элинорой, то сидите смирно и не мешайте. Поняли? Иначе я не…

Лицо Жозефа вдруг стало сосредоточенным и важным. Не докончив фразы, он приложил к губам палец и снова взялся за конденсатор.

— Есть, — сказал он, — переключая приемник с телефона на громкоговоритель. — Слушайте…

И в пустой лаборатории гулко раздались слова, произнесенные хотя и искаженным в репродукторе, но столь знакомым Жозефу голосом профессора Джемса Хьюлетта:

— …несколько изменилось. Мы не в свободном эфире, а на планете, жители которой встретили появление ракеты каким-то заунывным гимном…

— Изменилось положение, — пояснил Жозеф.

— Вызовите к аппарату Элинору, — мрачно сказал Броун.

Жозеф придвинул к себе микрофон.

— Слышите ли вы меня, профессор? Слышите ли вы меня?

Репродуктор смолк, а затем, когда Жозеф еще раз повторил свой вопрос, внятно ответил:

— Слышу.

— Мистер Хьюлетт, — сказал Жозеф в микрофон, — не откажите в любезности попросить к аппарату мисс Элинору… Ведь она уехала с вами.

— Мисс Элинора здесь.

— С ней хочет говорить ее отец…

— Подождите минуту, — сказал репродуктор.

Генри Броун приблизился к аппарату. Жозеф отошел в сторону, уступая миллионеру место у микрофона. Тяжело дыша, Броун наклонился к аппарату.

— Нора?

— Да, это я.

Услыша голос Элиноры, Жозеф Делакруа невольно вздрогнул. Закрыв глаза, он прислушивался к словам, не понимая как следует их смысла; ему казалось, что Элинора здесь, в Нью-Йорке, что ничего не произошло, что сейчас, стоит только захотеть — и Элинора приедет в лабораторию…

— Нора, — говорил Генри Броун, — Нора, ты опять меня огорчаешь… Скажи, пожалуйста, на какого чорта тебе понадобилось ввязываться в эту дурацкую историю. Неужели ты не могла съездить снова в Холливуд, если уж тебе стало так скучно в Нью-Йорке?..

В голосе Элиноры зазвучала нотка неудовольствия.

— Боже мой, папа, неужели вам не надоело вспоминать мои старые грехи. Говорю вам, я оказалась в ракете совершенно случайно, и путешествие мое, как уверяет профессор, совершенно непредвиденная вещь…

— Когда ты вернешься, Нора?

— Как я могу ответить на этот вопрос, — задрожал серебристый голосок мисс Элиноры Броун, — ведь нас держат взаперти, и мы никак не можем договориться с местным населением…

— Предложи им чек на Уолл-стритский банк…

— Бесполезно, папа.

До сознания Жозефа неожиданно дошли последние слова Элиноры. Проведя рукой по волосам, он отогнал навязчивое видение, тяжело вздохнул и посмотрел на Броуна. Капли пота стекали по лицу консервного короля; он тяжело дышал и мял в зубах погасшую сигару.

— Она просто не хочет, — прошептал едва слышно Броун.

Жозеф оттолкнул его от аппарата и крикнул в микрофон:

— Элинора. Дорогая мисс Элинора.

— Это вы, Жозеф, — раздался голос Элиноры. — Это вы, дорогой мой?

— Это я, да. Бога ради, скажите, где вы?

Репродуктор воспроизвел нечто вроде тяжелого вздоха.

— Ах, если бы я знала. Хьюлетт говорит, что на одной из планет этой самой… как ее… солнечной системы. Я не знаю, право, что будет с нами. Но здесь есть люди, и даже очень похожие на земных людей. Быть может, с ними можно будет сговориться… Все сложилось так странно…

Разговор Жозефа с Элинорой длился достаточно долго. Изумленный Жозеф понял из рассказа Элиноры причину своего ареста, он узнал о том странном сплетении обстоятельств, которое привело к событиям, уже известным читателю. Генри Броун сидел поодаль, закрывши лицо руками и, казалось, не слышал ничего.

Когда Элинора кончила свой рассказ, громкоговоритель снова заговорил голосом Хьюлетта:

— Мистер Делакруа, энергия аккумуляторов истощается. Нам придется прервать разговор до тех пор, пока мне не удастся их перезарядить. Объявляю перерыв на неопределенное время… Алло… алло… я выключаю…

Репродуктор захрипел и смолк.

За окном лаборатории нависла темная ночь. Ветер гудел в щелях между досками, закрывавшими окна. Двое мужчин, сидевших в лаборатории, молчали и не глядели друг на друга. Жозеф время от времени тяжело вздыхал и думал о тех счастливых днях, когда он мог в любую минуту видеть Элинору, нежно прижать ее к своему сердцу и без конца говорить ей о своей любви… Генри Броун мрачно хмурил брови, курил сигару за сигарой и все более и более укреплялся в убеждении, что Жозеф — наглый мошенник, обещавший ему вернуть Элинору и вместо этого показавший ему хрипящий громкоговоритель, в правдивости которого нельзя было быть уверенным. Броун заподозрил, что это фонограф с записью голоса Элиноры и что все это нарочно подстроено для того, чтобы выманить с него деньги.

— Жульничество, безусловно, — высказал он свою мысль вслух.

— Что? — не понял Жозеф.

Броун поднял на него невидящий взгляд.

— Ничего особенного… Где моя дочь?

Жозеф пожал плечами.

— Вы же слышали… Я не знаю. Вы говорили с ней.

— Этого нельзя проверить, — возразил Броун. — Я как раз и говорил, что это все наглое жульничество. Поэтому я заявляю вам: пока я своими глазами не увижу Элиноры — я не дам вам ни единого цента. Поняли?

Жозеф изумленно смотрел на Броуна. Лицо его было в тени абажура, и Делакруа не мог видеть злобной усмешки, скользнувшей в нахмуренном взгляде короля консервной промышленности.

— Мало того, — добавил, надевая шляпу, Броун. — Я немедленно позвоню в департамент полиции и скажу, что вы меня надули.

Хлопнула дверь. Жозеф тупо посмотрел на опустевший табурет и с ужасом вспомнил холодные души, которыми угощал его начальник уголовной тюрьмы.

— Бррр…

За окном завыла автомобильная сирена, и послышался удаляющийся рокот шестидесятисильного «Рольса».

Громов когда-то знал английский язык. Конечно, он не мог бегло говорить поанглийски; потому что, как он сам говорил, у него «язык не поворачивался в глотке для идиотского произношения». Кроме того английский язык был тем самым языком, на котором Чемберлен писал свои ультиматумы, и это обстоятельство в значительной степени расхолаживало филологические порывы Ивана Александровича Громова, считавшего себя честным комсомольцем. Но, так или иначе, Громов знал язык настолько, чтобы без особого труда усвоивать содержание очередного номера «Radio News», регулярно получаемого библиотекой Нефтесиндиката.

В словах и фразах, которыми обменивались прибывшие в ракете люди, ему послышалось что-то знакомое. Внимательно прислушавшись к речи Хьюлетта, оживленно разговаривавшего с мисс Элинорой, Громов решил поделиться своими соображениями со Щуром.

— Мишка, — сказал Громов, подзывая Щура жестом, — ты знаешь, что эти типы помоему, говорят на чистейшем английском языке.

— Не может быть, — удивлялся Щур. — С какой стати им говорить поанглийски?

— Не знаю, брат, — Громов пожал плечами, — но попробую проверить свою мысль…

Подойдя к Хьюлетту, Громов тронул его за плечо. Хьюлетт резко повернулся.

Две пары глаз — Лизаньки и Щура — с живейшим интересом следили за происходящим. С другой стороны с неменьшим вниманием смотрели на Громова и Хьюлетта три пары глаз — голубые сапфиры мисс Броун, карие улыбающиеся глаза Дэвиссона и водянистые бесцветные глазки Уолкера.

Громов, потирая лоб, выдавил несколько английских слов. Хьюлетт радостно кивнул головой.

— Oh, yes!

Громов с трудом понимал быструю речь Хьюлетта, но эти слова не оставили у него ни малейшего сомнения в том, что он понят.

— Говорите медленнее, — сказал поанглийски Громов. — Я плохо вас понимаю.

Хьюлетт приветливо улыбнулся и потряс Громову руку.

— Сговорились, — оказала Лизанька.

— Нажми, нажми на него, Ванька, — энергично поддержал Щур.

— Что вы хотите с нами делать? — раздельно и внятно опросил Хьюлетт.

Громов широко раскрыл глаза.

— Я как раз собирался спросить вас: что вы хотите сделать с нами?

— Разве вы не здешние жители? — спросила Элинора.

Громов ответил вопросом на вопрос:

— А вы?

— Нет.

— И мы нет.

Наступила пауза. Люди удивленно смотрели друг на друга. Громов первый нарушил молчание.

— Как вы сюда попали? — спросил он.

Хьюлетт указал ему на ракету.

— Вот, — сказал он, — в этой ракете. А как попали сюда вы?

Громов развел руками.

— Полжизни отдал бы за то, чтобы понять, каким образом это случилось. Дело в том, что это совершенно непонятное обстоятельство… Это случилось так….

И, путаясь в словах, запинаясь, останавливаясь и подыскивая выражения, Громов начал рассказывать Хьюлетту запутанную и странную историю взрыва на Божедомке. Хьюлетт внимательно слушал, по временам переспрашивая. Он тер себе лоб, раздумчиво кивал головой и имел вид человека, имеющего в запасе какую-то необыкновенно блестящую мысль:

— Мне кажется, — сказал Хьюлетт, дослушав до конца сбивчивые и не всегда понятные объяснения Громова, — мне кажется, что у меня есть гипотеза, довольно удовлетворительно объясняющая факты. Вы говорите, что внутри катушки самоиндукции появилась яркая точка?

— Да, — подтвердил Громов, — и эта точка разрослась затем в яркий луч, ослепительный и яркий…

— Так, — задумчиво протянул Хьюлетт, — а потом был взрыв?

— Был взрыв, — согласился Громов.

— Гм, — произнес Хьюлетт и умолк.

Громов не спускал с него глаз.

— Скажите, — начал Хьюлетт, — вы слышали когда-нибудь об эйнштейновской теории относительности?

Громов кивнул головой.

— Слышал, конечно. Но… боюсь, что я не имею достаточного представления о ее сущности. А почему вы об этом спрашиваете?

— Мне думается, что именно теория относительности может пролить некоторый свет на изложенные вами факты. Я попробую объяснить вам свою мысль…

Громов мысленно собрал все свои знания и приготовился слушать.

— Вот в чем дело, — заговорил Хьюлетт. — Один из выводов так называемой общей теории относительности заключается в том, что энергия и масса по существу эквивалентны. Вы поняли?

— Да.

— Всякая энергия обладает массой, и наоборот, всякая масса несет в себе огромный запас энергии. Между энергией и массой существует любопытная, хотя и очень простая зависимость…

Хьюлетт вынул из кармана автоматическое перо, вырвал из записной книжки листок бумаги и написал на нем следующую формулу:

Σ = MC²

— Я обозначаю через Σ энергию массы M; величина этой энергии, как видно из равенства, определяется произведением массы на квадрат скорости света, на C². Это значит, что если даже самую маленькую массу удалось бы полностью превратить в энергию, то эта последняя оказалась бы чрезвычайно велика…

— Почему? — спросил заинтересованный Громов.

— Очень просто. Потому что величина C² огромна. Свет распространяется со скоростью в 300 000 километров в секунду, а в формуле величина C дана в сантиметрах в секунду, да еще помножена на себя самое. Как бы малой ни была величина M, но, если вы умножите ее на огромное число, произведение даст вам цифру не меньше, чем с двадцатью нулями…

— Хорошо, — сказал Громов, — это я понял. Но я не вижу связи между вашей мыслью и нашим путешествием на эту планету…

— Подождите, мой друг, сейчас я все вам объясню. Повидимому, дело обстояло так, что вы все, то есть и вы, и ваши приятели, были нацело превращены в энергию и в таком виде перенесены через эфир. Я хочу сказать, что вы были превращены в мощную волну энергии, отраженную от земли и возвращающуюся к тому месту, откуда была послана волна, принятая на ваш приемник. Эта волна несла большую дозу энергии, оказавшуюся достаточной для того, чтобы заставить разложиться один какой-нибудь атом… Этим объясняется яркая точка внутри катушки — это след целого ряда атомов, распавшихся вслед за первым.

— Ага, — сказал Громов, — понимаю…

— Немудрено, что получившаяся от распада энергия имела очень малую длину волны, ведь частота энергетического излучения зависит по закону Планка от количества излученной энергии…

Хьюлетт написал на бумажке другую формулу:

— Это математическая формулировка закона Планка. Вы видите, что чем больше E, тем больше ν, следовательно, тем меньше длина волны. Так вот, получившаяся после взрыва энергия равнялась, стало быть, произведению всей взорвавшейся массы на квадрат скорости света. Эта энергия излучилась в пространство в виде квантов огромной величины, проницающая способность которых превышает проницающую способность даже ультра-коротких радиоволн. Я склонен думать, что вы были перенесены на эту планету не в виде радиоволн, длина которых даже в случае исключительно коротких волн измеряется миллиметрами, а в виде космического излучения чрезвычайной мощности…

— Эге, — важно сказал Громов, почесывая в затылке, — я и сам так думал…

— Каким образом эта энергия была снова превращена в материю, — продолжал Хьюлетт, — этого я не могу объяснить. Быть может, жители этой планеты владеют особыми, нам еще неизвестными, способами для решения задачи о разрушении и построении атомных ядер…

Шторм благополучно кончился.

Всю ночь волны тревожно бились о стальные борта «Красного знамени». Стонал ветер, путаясь в снастях, и серые клочья пены растекались по мокрой палубе.

Это было моим боевым крещением и, как говорят товарищи, я выдержал его с честью. Минутами казалось, что качка становится невыносимой — сердце точно выскакивало из грудной клетки.

Я дежурил на радиостанции. В эфире царило молчание, и, несмотря на сильнейший шторм, за всю ночь не раздалось ни одного SOS'а. Может быть, не стоит в этом признаваться, — но я был немного разочарован.

К утру ветер затих. Реже перекатывались через палубу белые гребни затухающих волн, а часам к шести сквозь расползающуюся дымку тумана выглянуло голубое небо. Мокрую палубу скоро высушило солнце.

Идем хорошим ходом по направлению к Азорским островам. Погода прекрасная, и можно расчитывать на то, что учебный рейс «Красного знамени» закончится без бурь.

Теперь — спать. Бессонная ночь требует компенсации.

Событие.

Рано утром на палубе раздался крик:

— Человек за бортом!

Я выбежал на палубу. В бинокль было очень хорошо видно: на волнах покачивались обломки самолета, а сверху, держась за тросс, стояла человеческая фигура и махала платком.

Товарищ Горский, командир судна, немедленно распорядился застопорить машину и спустить шлюпку. Я попросился в команду и получил разрешение сойти в шлюпочку и сесть за руль.

Гребцы налегли на весла. Шлюпочка легко скользнула по волнам и через несколько минут «Красное знамя» осталось далеко позади. На мостике была видна коренастая фигура Горского, не отнимавшего от глаз бинокля.

Метров за двадцать до обломков я скомандовал:

— Суши весла!

И повернул руль, намереваясь подойти левым бортом.

Человек на самолете сильно замахал платком, и я услышал его охрипший голос:

— Au secour, de grace!…[8]

Значит — француз. Мое знание языка может пригодиться.

Мы взяли потерпевшего крушение в шлюпку. С ним был большой чемодан, очень тяжелый. Из расспросов выяснилось, что француз — пассажир самолета, летевшего из Америки в Европу. Летчик, повидимому, утонул. Виновница катастрофы — вчерашняя буря, из-за которой самолет потерял направление, был сбит ветром и должен был сделать вынужденную посадку в открытом океане. Сломанный фюзеляж, поковерканные крылья — это все сделано волнами.

Как много должен был пережить этот человек.

Он едва держался на ногах от усталости и по прибытии иа борт «Красного знамени» сейчас же завалился спать.

Я успел спросить у него его имя. Он как-то дико посмотрел на меня, потом усмехнулся и ответил:

— Жозеф Анри Делакруа.

Француз проспал в моей каюте часов шестнадцать подряд. Товарищ Горский поместил его ко мне.

— Вы, небось, сумеете с ним сговориться, — улыбаясь, сказал он.

— Буду стараться, товарищ командир.

Сговориться нетрудно, конечно. Я довольно прилично владею французским языком, а если порой и не могу подобрать нужного слова, то Делакруа понимает с полуслова и всегда подскажет. Из моих разговоров с ним я выяснил, что он вылетел из Нью-Йорка, спасаясь от преследования полиции, обвиняющей его в коммунистической пропаганде. Я рассказал об этом Горскому. Тот пожал плечами.

— Непохож он на коммуниста, — сказал мне Горский, — помоему, это пижон какой-то… Рекомендую вам присмотреться при случае к его чемодану; чорт его знает, что он за фрукт…

А помоему, Делакруа — милейший парень. Мне непонятной кажется подозрительность Горского. Хотя — странная вещь: чемодан француза набит, повидимому, до отказу, но в нем не нашлось лишней пары платья, чтобы сменить насквозь промокшую одежду. Я дал Делакруа свой белый костюм, пришедшийся ему впору.

— Мы о вами одинакового роста и сложения, — сказал Делакруа, примеривая мои брюки.

Прошли Азорские острова и идем к Гамбургу. Через неделю, наверно, будем в Ленинграде.

Погода попрежнему чудесная.

Горский был прав. Чемодан Делакруа оказался с сюрпризом.

Я дежурил ночью и должен был смениться только утром. Часа в два в рубку радиостанция зашел Семенов — второй радист «Красного знамени».

— Послушай, товарищ Эфф, — сказал он мне, — я додежурю за тебя эту ночь, а ты подежуришь за меня половину моей ночи… Выручи, голубчик, мне очень нужно.

— Надо предупредить дежурного помощника, — возразил я.

Семенов мотнул головой.

— Я уже докладывал ему. Разрешение получено. Вали, иди спать.

Я снял с ушей телефоны и пошел в каюту.

Еще в коридоре я увидел свет, пробивавшийся сквозь щель в двери каюты. Неужели француз не спит?

Тихонько я подошел к двери и заглянул в щель. Моим глазам представилась странная картина.

В каюте горела лампа. Иллюминатор был задернут занавеской. На столе стояла рамочная антенна, а в открытом чемодане, лежавшем на койке, был аппарат — великолепная модель коротковолнового приемника. В чемодане же были спрятаны батареи — накала и анодная. Делакруа с телефонами на ушах слушал.

Я сразу вспомнил о словах Горского.

— Шпион, — подумал я. — Ну, погоди же, чорт…

Резко дернув дверь, я вошел в каюту. Делакруа повернул ко мне испуганное, насмерть побледневшее лицо.

— Что это значит, господин Делакруа? — спросил я, доставая из кармана браунинг. — Это так вы благодарите советское судно за спасение вашей буржуазной душонки? Не за эту ли деятельность вас преследовала нью-йоркская полиция? Вы шпион?..

Француз молча смотрел мне в глаза. Постепенно по его лицу разлилась краска.

— Идите немедленно за мной, — сказал я самым суровым голосом.

Делакруа умоляюще протянул руку.

— Подождите, друг мой, — тихо заговорил он. — Я не шпион, нет. Я — жертва рокового стечения обстоятельств… Выслушайте меня, умоляю вас… Выслушайте и потом решайте, как вам поступить. Прошу вас только об одном: то, что я расскажу вам, должно остаться в тайне.

— Говорите, — сказал я, садясь на свою койку. — Только покороче… И раньше выключите приемник.

Делакруа послушно выключил батарею накала и заговорил.

Невероятная вещь. История, которую рассказал мне француз, похожа на фантастический роман. Я не хотел верить, но Делакруа дал мне телефоны и предложил послушать.

Низкий мужской голос говорил поанглийски.

— Я не знаю английского языка, — возразил я. — И я не верю вам; почем я знаю, что говорит ваш профессор и профессор ли он на самом деле…

Делакруа любезно улыбнулся.

— Хорошо, друг мой, вы сейчас убедитесь в правдивости моих слов…

Взяв микрофон, он заговорил поанглийски.

— Слушайте, — сказал Делакруа, передавая мне телефоны. — Теперь язык наверное будет вам понятен.

Краска ударила мне в лицо. Я услышал голос Лизы Штольц, потом голос Громова… Позже заговорил Мишка Щур.

Я не могу притти в себя. Ведь я считал всех троих погибшими. Значит… значит… это был не взрыв…

Больше писать не могу. Я задыхаюсь от волнения.

Я дал Делакруа слово не разглашать ни слова о том, что мне довелось узнать.

Горский попрежнему косо смотрит на француза. Я молчу, не говорю ни слова.

— Послезавтра будем в Ленинграде, — сказал сегодня Горский. — Будь я проклят, если не передам этого француза с секретным рапортом начальнику порта. Там выяснят, что это за птица.

— Я могу поручиться за него, — попробовал я возразить.

Горский усмехнулся и похлопал меня по плечу.

— Вы слишком молоды, товарищ Эфф… не берите на себя слишком много.

Я давно ничего не записывал в свой дневник. Не до того было. События развернулись столь стремительно, что только теперь я могу собраться с мыслями и записать более или менее последовательно свои впечатления.

«Красное знамя» вошло в Ленинградский порт 26 августа. Дул резкий ветер, будораживший холодные воды Балтики и теребивший флаг на мачтах корабля. Горский стоял на мостике и ждал прибытия начальника порта.

Я предупредил Делакруа о намерениях командира. Быть может, мне не следовало поступать таким образом и злоупотреблять доверием Горского. Не знаю… Я долго колебался, долго мучился сомнениями, прежде чем решился на тот или иной образ действий. Единственная моя надежда была на то, что когда-нибудь вопрос разъяснится, и я смогу дать кому угодно честный отчет в своих поступках.

Делакруа и я стояли на баке, перебрасываясь короткими фразами. Сердце мое стучало так сильно, что, казалось мне, Горский с мостика должен был расслышать его стремительное биение.

— Товарищ Эфф, — крикнул Горский в рупор.

Вздрогнув, я повернул голову.

— Пошлите француза ко мне на мостик, — приказал он. — Сейчас же…

Я перевел на французский язык приказание командира.

Делакруа направился к лесенке, ведущей на мостик. Дальнейшие события развернулись скорее, чем я мог отдать себе отчет в произошедшем. Проходя мимо мачты, Делакруа задержался на минутку, закуривая папиросу; случай — ведь смерть караулит человека на каждом шагу — заставил именно в эту минуту оборваться тяжелую рею. Никто не успел вымолвить слова, как рея с грохотом упала.

Горский бросился с мостика на палубу.

— Чорт возьми, — вот ведь оказия…

У подножия мачты с разбитым черепом лежал Жозеф Анри Делакруа.

— Какой чорт крепил рею, — про себя буркнул Горский.

Судовой врач, попробовав прощупать пульс, покачал головой:

— Могу только констатировать мгновенную смерть…

Горский задумался. Его взгляд упал на большой кожаный чемодан, оставленный французом на шканцах. Посоветовавшись с помощником, он приказал отнести чемодан в свою каюту и по прибытии начальника порта направился туда, позвав меня с собой.

В присутствии понятых чемодан был вскрыт. Наклонившись над раскрытым чемоданом, Горский не смог удержать возглас изумления. Я стоял у двери каюты и, не глядя на Горского, знал в чем дело.

Чемодан был пуст. В нем не было ничего, кроме того серого костюма, который был на французе в момент его спасения с обломков самолета.

— Он успел спрятать концы, — пробормотал Горский.

Я постарался в нескольких словах выразить свое удивление, на что Горский, впрочем, не обратил даже внимания.

Напрасно. Я-то хорошо знал, где находится содержимое чемодана… Под моей койкой был спрятан сверхкоротковолновый приемник, модель Н1-19…

29 сентября

По болезни я был списан с корабля. Мои легкие давно были не в порядке, а пережитое потрясение явилось причиной лихорадки, свалившей меня с ног. Провалявшись четыре дня в госпитале, я получил отпуск и уехал в Москву.

В багажном вагоне почтового поезда Ленинград — Москва лежал деревянный ящик, на котором черной краской была выведена надпись:

Можно, кажется, не упоминать о том что в ящике был упакован аппарат профессора Хьюлетта, доставшийся мне в наследство от безвременно погибшего Жозефа Анри Делакруа.

Громов, Щур и Лизанька Штольц были моими старыми друзьями. Говорю «были», потому что не знаю — можно ли говорить в настоящем времени о людях, витающих где-то между небом и землей.

Было время: все четверо мы были лет на шесть моложе, учились вместе на рабфаке и, право, умели недурно проводить свободное время вместе. Должно быть, не проходило и дня, чтобы мы не встречались, и дружба наша казалась неразрывной.

Время шло и когда мы догрызли последний кусок гранита науки, нас, точно ветром, разнесло в разные стороны: Лизанька ушла работать на завод, Громов поступил на службу, Щур, по собственному выражению, занялся свободной профессией — поступил в вуз, а я… впрочем, о себе я уже говорил. Мы встречались все же, хотя, быть может, не слишком часто.

Легко себе представить, какое чувство я испытал, услышав голос друзей, которых считал давно погибшими под развалинами знакомого дома на Божедомке. Не будь я марксистом, — я сказал бы, что это был голос из загробного мира; ведь в конце концов я так и не знаю, куда забросила судьба моих трех друзей, не знаю, где, на какой далекой планете, они нашли свой конец.

Конец?..

Строго говоря, я не могу этого утверждать с достоверностью. Быть может, то, что мне кажется концом, для них явилось только началом… Быть может, три буквы, прозвучавшие в хриплом репродукторе, означали призыв к дальнейшим изысканиям, для которых у меня уже не остается времени.

Ибо для меня наступает конец, несомненный и окончательный; по странной случайности (забавно, правда?) он определяется тоже тремя буквами — тбк… Так говорит врач, считающий слово «чахотка» научным барбаризмом.

Однако я ударился в лирику. Надо кончать.

Мне осталось досказать немногое.

Приемно-передаточная станция Н1-19 заняла место в моей маленькой комнатке. Слышимость была не всегда хорошая; причины этого мне неясны, потому что никаких помех не могло быть для столь коротких волн.

Наши переговоры носили скорее всего характер рассказов. Рассказывали они, а я слушал и задавал вопросы. Именно таким образом удалось мне составить более или менее связное представление о произошедших событиях. Думаю, что, изложив его в этой рукописи, я не погрешил против истины, по крайней мере в основном.

В последний раз, когда мне удалось принять передачу, характер ее резко изменился. Мои вопросы часто оставались без ответа; слова Громова, говорившего в тот раз почти единолично, были отрывисты, и фразы порой обрывались на полуслове.

— Кажется, события разворачиваются, — начал репродуктор голосом Громова. — Нам удалось найти путь из главного зала вниз. Это, должно быть, запасная шахта, совершенно подобная той, в которой движется лифт…

Я задал вопрос:

— Что же вы там нашли?

— Массу всякой всячины. Например, целый ряд ящиков с какой-то полужидкой серой массой. Масса эта, должно быть под влиянием теплоты, пузырится и словно пульсирует…

В этот момент передача смолкла. Только минут десять спустя снова послышался голос Громова:

— Все наши уже там. Спустились по канату. Я держу связь, возвращаясь по временам к передатчику, оставшемуся в ракете. Хьюлетт говорит, что серая масса в ящиках представляет собой какое-то органическое вещество. Она содержится в определенных температурных условиях и питается с помощью сложной системы подводящих каналов.

— Что же это? — спросил я.

— Подожди…

Приемник снова смолк.

— Я думаю, — продолжал через некоторое время Громов, — что на этой планете машинизировано все, даже мышление. Мне приходит в голову — не знаю, возможно ли это — что ящики представляют собой мыслительные аппараты. Быть может, это машины для думанья. Серое вещество мозга, искусственно создаваемое и хранящееся в ящиках. Конечно, это только предположение… Я не биолог, но мысль напрашивается… Биологическая загадка, — сказал Хьюлетт…

Голос смолк и в репродукторе послышался странный шум, вроде того, который раздается иногда в промежуток времени между включением микрофона и началом передачи. Шумы вообще плохо воспроизводятся, и нельзя было угадать, что это за странная смесь шорохов, ударов, глухих стуков и т. п.

— Чорт бы взял этот шум, — подумал я, — ничего не слышно.

Вдруг сквозь шум прорвался отчетливый голос Щура.

— Бей его, Ванька… Я держу.

За этим последовало (в интересах выяснения дела я считаю себя обязанным упомянуть об этом) несколько непечатных выражений.

— На нас напали, — послышался задыхающийся голос Громова, — внизу идет бой, и Уолкер разбил два ящика с мозгами… Дэвиссон держится молодцом. Ага, опять!

И снова послышался странный шум.

Я сидел у аппарата, сжав руками голову и прислушивался. Если бы кто-нибудь знал, как тяжело слышать шум борьбы, знать, что друзья в опасности, и не быть в состоянии им помочь. Я испытывал непреодолимое желание ударить изо всей силы по репродуктору, извергавшему из своего нутра тревожный шум битвы…

Напрасно я, надрываясь, кричал в микрофон:

— Ванька, что случилось?.. Ванька, Мишка, да отвечайте же…

Ответа не было. Но шум все рос и ширился. Шум стал звонким, точно по металлу били чем-то тяжелым. Доносились выкрики, но нельзя было разобрать слов. И, наконец, раздался пронзительный женский вопль:

— SOS… SOS…

Послышался резкий металлический лязг и сразу все смолкло. Очевидно, в разгаре борьбы передатчик, стоявший в ракете, был сломан…

С тех пор прошло несколько дней, в течение которых я не мог встать с постели, но вместе с тем не отходил от аппаратов, придвинутых вплотную к подушкам. И днем и ночью я слушал, пытаясь узнать что-нибудь о судьбе моих друзей.

Напрасно. В эфире царило молчание.

Я не знаю, что произошло в тот решительный момент «по ту сторону» эфирного океана. Я представляю с ясностью, которая свойственна воображению умирающего, отчаянную борьбу кучки людей, забаррикадировавшихся в ракете. В моих ушах до сих пор звучит последний крик о помощи. Последнее «SOS»… Не знаю даже, был ли этот голос голосом Лизы или Элиноры Броун…

Мой рассказ кончен. Мои минуты сочтены. Но ко всем радиолюбителям-коротковолновикам я обращаю свою последнюю просьбу: слушайте, ищите, добивайтесь. Быть может, мир еще услышит о конце, которого мне не доведется узнать…

Настраивайтесь на самые короткие волны. Имейте в виду, что передатчик НI-19 ничем принципиально не отличается от обычных коротковолновых приемников, только у него………………………

ARRL — American Radio Relay League — американская радиолига.

Непереводимое французское проклятие.

Закон жесток, но он все-таки закон.

Кто вы?

Где мы? Где департамент полиции?

Как поживаете?

Время — деньги.

Умоляю, помогите.