Дождь. Грязь. Треклятая слякоть! Сколько можно? Большая часть человечества проживает на залитых солнцем землях. Мы же обитаем на диком пространстве, именуемом Евразией, где теплая погода стоит в лучшем случае четыре месяца в году. А все остальное время — либо холодная зима, либо то, что называется межсезоньем, другими словами, нечто отвратительное и склизкое с сыплющейся с пасмурного неба колючей снеговой крошкой. Вот в такие дни и проходит основная часть жизни среднего россиянина.

Именно межсезонье — а точнее, ноябрь месяц — хлюпало сейчас простуженным носом над ухом у Натальи Погодиной. А может быть, это хлюпали некогда изящные, а теперь разбухшие от сырости итальянские сапоги тридцать девятого размера, купленные на распродаже за восемьдесят девять долларов? Какая разница! Главное — не то, что вокруг промозгло и мерзопакостно, главное — противно и даже гнусно было на душе у Натальи. Ее унылый вид гармонично вписывался в окружающий пейзаж: обглоданные осенними ветрами ветви старых лип, лужи, маслянисто поблескивающие в желтоватом свете редких фонарей, и согбенные спины одиноких прохожих, стойко, по-фронтовому преодолевающих сопротивление ноябрьского ветра. Тот теперь частенько завывал по ночам, и Наталья с содроганием прислушивалась, как на его вой эхом отзывается ее душа: «Ау, лиходей! И мне тошно, и мне бы повыть в голос, да стесняюсь».

Больше всего на свете она ненавидела ноябрь и вареный лук, но от лука можно было отказаться, а ноябрь надвигался неотвратимо, как смерть, повергая Наталью в уныние. В личной жизни, а она для женщины имеет первостепенное значение, установился полный штиль — не везло Наталье с мужчинами. В этом была некая устойчивая закономерность: если мужчина ей нравился, то уже через неделю выяснялось, что он либо женат и страстно привязан к детям, либо имеет склонность к употреблению горячительных напитков. Ну а уж если не нравился, то… не нравился, и все тут (повод для нелюбви можно найти всегда). Работа? А что работа? Щелканье по клавишам компьютера, кофе для босса по три раза на дню, один выходной плюс двести пятьдесят баксов в месяц. Не разгуляешься, однако!

Ветер задувал так, что временами Наталье приходилось останавливаться и разворачиваться к нему спиной, дабы переждать его очередной взрывной порыв, грозивший раздуть пальто парусом и унести ее в неведомые дали, где, быть может, обитает большая любительница ветреной погоды Мэри Поппинс.

Во время очередного штормового приступа, Наталья остановилась возле фонарного столба:

— Если так пойдет и дальше, то домой я попаду аккурат к понедельнику. И чего я такси не взяла, дуреха?

В ту же минуту неподалеку от нее затормозила машина. Наталья не могла определить ни цвета, ни номера авто из-за покрывающего его густого слоя жирно поблескивающей грязи.

Из машины высунулась бородатая физиономия с шалыми глазами:

— Девушка, не устали бороться со стихией? Давайте подвезу. Или вы экстремалка?

В первую минуту Наталья заколебалась, но тут ее окатило очередным шквалом ноябрьского тайфуна, и она решилась:

— Мне в Беляево.

— Далековато, но я могу… если хорошенько попросить.

— Хорошо просить я не умею, поэтому в Беляево, сэр, и точка! — в тон нахалу отчеканила Наталья, и машина вместе с новой пассажиркой с визгом сорвалась с места.

По дороге ее упорно клеил развеселый водитель, которого звали Игорьком, но продрогшая женщина сразу раскисла в тепле машины и потому отвечала вяло.

Доехав, наконец, до дома, Наталья отвязалась от назойливого кавалера при помощи сотенной и, облегченно вздохнув, вышла из машины. И тут зазвенел мобильник. Наташа не признавала модной ныне полифонии, предпочитая старое доброе треньканье. Трещало где-то во внутреннем кармане пальто.

«Эсэмэска», — привычно определила Наталья и откинула крышку сотового. На светящемся белом экране латинскими буквами — текст: «Дорогая, Наташа! Приглашаем Вас на празднование юбилея господина Массимо Фандотти, которое состоится в пятницу 30 ноября в загородной резиденции господина Фандотти. Массимо и Лина Фандотти». И чуть ниже приписка: «Наташка, дорогая! Где ты мотаешься? Обзвонилась тебе. Приезжай к нам обязательно. Будет шикарно. Адрес — Лесное, 74. Целую. Лина».

Наталья было призадумалась, но холодный ветер пробирал до костей, и, лязгая зубами, она заторопилась к подъезду. Приглашение, конечно, хорошо: Наталья давно не виделась со старой подругой Линкой, но… Но после каждого визита к преуспевающим знакомым она заболевала в прямом смысле этого слова. Не простудой, нет, и не гриппом. Наталью охватывала депрессия. Насмотревшись на картину чужого счастья, она начинала вести раскопки собственного «эго». «Ну, что, что во мне не так? Или что такого в Линке? Почему ее жизнь складывается без сучка без задоринки, а мне судьба преподносит то кукиш с маслом, то просто кукиш? Линка — кривоногая, недалекая, да и готовить не умеет. Яичница с колбасой — для нее высший пилотаж».

Такого вот рода мысли посещали Наталью все чаще и чаще. Эффектная брюнетка с двумя высшими, мастерица готовить и вязать, умница, она шла по жизни, высоко подняв голову, выбивалась из сил, играя избранную ею же самой роль сильной и удачливой женщины, а по ночам ревела в подушку от одиночества и тоски.

«Вот не вышла вовремя, — пилила ее мама, — в женихах, как в соре, рылась. Тот — дурак, этот — слюнтяй, потому и осталась на бобах, милая моя».

«Н-да, — мысленно соглашалась с ней Наталья, — все путное давно разобрали, осталось то, что уже никому не нужно. А вот у Линки все, как в романе: удачный брак на втором курсе института, муж — итальянец, председатель совета директоров солидной фирмы по торговле парфюмерией и косметикой, сын и жизнь, полная любви, интересных встреч, путешествий и черт знает чего еще».

— Ну, что, что во мне не так?! — вслух произнесла она и осеклась: немногочисленные прохожие с недоумением поглядывали на прилично одетую женщину, разговаривающую сама с собой, стоя у хрущевской пятиэтажки.

«Совсем рехнулась!» — мысленно ругнула себя Наталья и нырнула в свой подъезд.

— Ты долго? Володя уже полчаса как подъехал, — ворчала Лина, разливая утренний кофе по чашкам.

— Си, си, — шутливо отвечал ей муж, на ходу застегивая пиджак. — Кофе готов, дорогая? — Синьор Массимо Фандотти выговаривал слова чересчур правильно с чуть заметным акцентом. Упитанный, как большинство его соотечественников из-за пристрастия к спагетти, он тем не менее сохранил известный лоск и подвижность. Поблескивая очками и на ходу приглаживая вьющиеся темно-каштановые волосы, Фандотти торопливо уселся за стол.

— Давно готов. Пей. Продукты я заказала. Кстати, ты собирался определиться с поваром. И что? — В голосе Лины сквозило плохо скрываемое раздражение.

— Забыл, аморе мио. Но сегодня исправлюсь. Кухня «Пикколо Итали» тебе нравится? — Разговаривая, синьор Фандотти безуспешно пытался пригладить прядь седых волос, строптиво топорщившуюся над низким лбом.

— Не очень. Они плохо смешивают коктейли, — капризничала Лина, разглядывая отполированные ногти и лениво покачивая ногой.

— Бармена пригласим дополнительно. Думаю, мы можем себе это позволить.

— Ура-а! — радостно закричала жена, соскочив со стула. — Значит, все будет на широкую ногу? Мне безумно нравится, когда ты ведешь себя по-русски.

— Если бы я вел себя по-русски, мы бы давно пошли по миру, солнце мое, — заметил Массимо Фандотти, и тень недовольства мелькнула на его холеном лице.

— Ну-ну, Максим, не сердись, я пошутила. — Лина повисла у мужа на шее, пытаясь сгладить неловкость, вызванную ее бестактным замечанием.

— Я не сержусь. Список гостей у меня в кабинете на столе. Займись этим сейчас же. И грацие за кофе.

— Слушаюсь, господин генерал! — Лина закрыла за мужем входную дверь. Она постояла с минуту, раздумывая, потом резко крутанулась на одной ноге и, пританцовывая, направилась в кабинет мужа. По дороге Лина заглянула в комнату к няне их сына Бартоломео: — Настя, будите Барти. Меня не трогать. Я занята по горло.

Сонная Настя подняла всклокоченную голову и издала протяжное:

— Се-е-йчас, Лина Николавна.

«Вот, засоня, уволить бы лентяйку, да Барти от нее без ума. Вернее, от ее сказок. Приходится терпеть», — подумала Лина и тут же забыла об этом. Такая уж у нее черта характера — долго размышлять на одну и ту же тему она была неспособна, как неспособна была долго сердиться или сосредотачиваться на каком-либо одном деле. Ее поверхностность помогала Лине жить легко и просто, что, вероятно, и привлекло к ней вечно погруженного в мрачные мысли Массимо. Она порхала по жизни, как мотылек, не задумываясь над тем, что ждет ее завтра, терпеть не могла планировать что-то заранее, и тем не менее, трепетно оберегаемая ангелом-хранителем (роль коего теперь исправно исполнял Массимо), жизнь Лины складывалась, будто по нотам, гармонично и празднично.

Вспомнив о том, что она еще не умывалась, Лина пошла в ванную. Там, на фоне бледно-голубого кафеля, гроздьями висели мочалки всех форм и размеров. Громадная мочалка пронзительного красного цвета принадлежала, конечно же, Барти, оливковая — Лине, темно-синяя — Массимо.

Полоща горло, она вдруг вспомнила, как в школьные годы мама заставляла разучивать ее «Соловья» Алябьева, и попыталась повторить романс на память, но, пару раз сфальшивив, громко расхохоталась и тут же об этом забыла. Успокоившись, принялась пытливо рассматривать свое отражение в зеркале.

На первый взгляд — ничего особенного: обычное лицо, бледное, с мягкими, как бы размытыми чертами. Но вот странность: стоило Лине улыбнуться, и лицо менялось волшебно, словно подсвечиваясь изнутри, будто фонтаны по вечерам. А если она чуть подкрашивала и «включала» глаза…

Мужчины против собственной воли ходили за ней по пятам. Лина имела круг верных почитателей, эдаких рыцарей, поклонявшихся ей без всякой надежды на взаимность, обожая ее на расстоянии, и потому не имевших возможности разочароваться в своем идоле. Со временем они организовали нечто вроде «фанклуба Лины Фандотти», куда новички допускались с большой неохотой. Проверенные временем поклонники ревностно охраняли сердце Лины от посягательств новобранцев, тоже инфицированных любовью к ней.

Предметом отдельного разговора являлись волосы Лины, пышные, необыкновенного золотисто-оранжевого оттенка, «цвета опавшей листвы» (это сравнение принадлежало Эдику Дрейку, известному поэту, одному из старожилов «фанклуба»), а высокий лоб с задорными пружинками завитков делал ее похожей на салонных красавиц конца девятнадцатого века.

Словом, была в ней большущая «изюмина». Проглотить ее большинству мужчин оказывалось не под силу, она застревала в горле, мешая несчастным жертвам говорить, дышать, а затем и жить спокойно. Они таращили на богиню восторженные глаза и поминутно заикались.

Такое поклонение Лине льстило, и она не только не противилась, но искусно подогревала страсти в своем доморощенном клубе.

Муж относился к флирту жены с присущим ему мрачноватым юмором и, заметив рядом с ней очередного воздыхателя, интересовался:

— Ну как? Послушно проглотил наживку?

Лина морщилась и, изящно наклонив головку, картинно восклицала:

— Ты не представляешь, как мне все это надоело! Но что я могу поделать?

— Перестать морочить головы серьезным людям, — обычно следовал совет.

Приведя себя в порядок, Лина, вновь беззаботно напевая все того же злополучного «Соловья», направилась в кабинет. Там, на столе, заваленном бумагами, она отыскала список гостей и, устроившись с ногами в кресле, принялась в алфавитном порядке обзванивать приглашенных.

Банкет планировался грандиозный, поэтому празднество решили организовать не в городской квартире, а в Лесном, в большом загородном доме. Трогательно наморщив узкий лобик и неуверенно шевеля пухлыми розовыми губками, Лина старательно отмечала в списке тех, кого обзвонила накануне, и подсчитывала количество оставшихся. Последних оказалось около двадцати. Вздохнув, Лина взяла трубку…

И вдруг телефон громко зазвонил. От неожиданности она вздрогнула и чуть было не выронила трубку из рук. Опомнившись, торопливо сказала:

— Алло.

— Привет, дорогуша. Узнала? — раздался в трубке вроде как слышанный ею ранее голос.

— Что-то очень знакомое, но пока нет…

— Наталья… Погодина.

— Ой, Наташка, ты?! Ужасно рада тебя слышать. Ты получила приглашение?

— В том-то и дело, что получила. Потому и звоню. Суть в том, что не смогу я быть на вашем празднике жизни.

— Это еще почему? Не выдумывай! Я тебя два года не видела. Я и Вику пригласила. Наболтаемся всласть.

— Не могу я никак. Честно говоря, мне и одеть-то нечего. А в ваших кругах девушку в джинсах на босу ногу не поймут.

— Ну, милая, это не проблема. Приезжай чуток пораньше, мы тебя экипируем. Будешь, как Джулия Робертс. Комар носа не подточит. Я серьезно.

— Не хочу я так. Как бедная родственница. Не по-людски это. Ценю твою доброту, но не могу. Уж если в гости, то как положено. При хорошем костюме и настроении, да с достойным подарком имениннику. А у меня дилемма — или подарок, или костюм. Про настроение умолчу.

— Плевать я хотела на твою диалемму! И подарки не нужны. Приезжай. Лады?

— Линка, ты слова путаешь: дилемму и диадему. Следи за своим языком. Твой социальный статус теперь предполагает грамотную речь.

— Плевать мне на статус! Иные здесь такое плетут, что даже я по сравнению с ними интеллигенция в десятом колене. Короче, твои оправдания не принимаются. Жду тебя в пятницу, и никаких гвоздей. Целую. Пока, — и, не дав Наталье времени возразить, Лина отключилась. Задумчиво глядя перед собой, она некоторое время сидела молча, машинально наматывая на палец прядь рыжих волос, наконец встряхнулась, пожала плечами: — Одеть нечего! Придумает же такое, — фыркнула синьора Фандотти и принялась обзванивать остальных.

Лина была женщиной сугубо практической, и отвлеченные понятия, вроде чувства собственного достоинства, стыда и прочего в таком роде, не имели для нее ровным счетом никакого значения. Они казались ей устаревшими, архаичными, место им в классических романах прошлого века.

Из недр огромной квартиры послышался беззаботный детский смех. Значит, Барти проснулся, о чем свидетельствовали также жуткий грохот и визг, несущиеся из детской. Еще через пару минут на пороге кабинета появился чудный смуглый малыш с буйными рыжими кудрями, в которых торчало павлинье перо.

Увидев этот драгоценный аксессуар, купленный ею для собственной экипировки за баснословные деньги, Лина охнула и подскочила к сыну:

— Барти, отдай перо!

Мальчик лихо скакнул в сторону, не даваясь в руки.

— Мы в Питера Пена играем. Я — индеец!

— Отдай сейчас же перо! Я накажу тебя, разбойник! — кипятилась Лина, гоняясь за отпрыском по кабинету.

Барти ловко уворачивался, летая по комнате почище самого Питера Пена. Он возбужденно хохотал, потешаясь над неловкостью матери и, подпустив ее поближе, чертом отскакивал в сторону.

Конец игре положила Настя, возникшая на пороге в наполеоновской треуголке, роль которой исполняла обыкновенная диванная подушка.

— Отряд, стройсь! — громко скомандовала няня.

Барти остановился и послушно вытянулся в струнку. Лина поспешила выдернуть перо из копны его волос и на всякий случай спрятала руку за спину. Но Барти не обратил на это никакого внимания, он преданно смотрел в глаза Наполеона-Насти и ждал дальнейших приказаний.

— На завтрак в полевую кухню, марш! — гаркнула Настя и, трубя в сложенные рупором ладошки, промаршировала в столовую, чеканя шаг.

За ней прошествовал отряд в составе единственного индейца, откровенно говоря, метиса, но стоившего доброго десятка чистокровных краснокожих, Бартоломео Фандотти.

В самолете было невыносимо душно. Видимо, плохо работали кондиционеры. Луиза Фандотти беспрестанно включала маленький вентилятор над головой, но слабая струйка воздуха не приносила облегчения. Паоло Фандотти, седовласый господин респектабельного вида с аккуратной испанской бородкой, безмятежно спал с открытым ртом. Жена завистливо посматривала на него — ей уснуть в дороге не удавалось никогда, даже в молодости. Она тогда частенько сопровождала мужа, известного в прошлом финансиста, в деловых поездках, и ни разу за их сорокалетнюю совместную жизнь ей в пути не удавалось расслабиться и спокойно заснуть. А сегодня, когда они с мужем летят в Москву на юбилей собственного сына, она волновалась вдвойне. Но вот Паоло — хоть бы что!

Как он глупо выглядит с открытым ртом! И вообще мужчины — настолько толстокожие существа! На все им наплевать! Вот летит в Россию… Это же все равно что в космос!

Предстоит встреча с чудесным мальчиком, их внуком, которого они до сих пор видели только на фотографиях, и хоть бы хны! Спит, будто его везут не за тридевять земель, а в соседний городишко на бридж. Еще эта несносная духота!

Луиза Фандотти поморщилась и достала из сумочки упаковку влажных салфеток, потом глянула в окно: кроме облаков, напомнивших синьоре пуховое одеяло из ее девичьего приданого, в иллюминаторе ничего не было видно. Фандотти вздохнула.

Приятный молодой человек в костюме стюарда объявил о том, что полет лайнера итальянской авиакомпании «Алиталия» Милан-Москва проходит на высоте двенадцать тысяч метров и что через несколько минут пассажирам бизнес-класса будут предложены легкий ланч и напитки.

Синьора Луиза тщательно протерла лицо и руки влажной салфеткой, критически оглядела свой костюм и нетерпеливо похлопала мужа по руке:

— Паоло, Паоло!

— Что?! Что такое? — всполошился синьор Фандотти, ошалело таращась на супругу.

— Если ты хочешь перекусить, то пора просыпаться, — ворчливо проговорила жена, заправляя салфетку за воротничок блузки.

— Я бы предпочел проспать до настоящего обеда, — ответил синьор Фандотти, зевая и потягиваясь.

— Ты имеешь в виду обед в Москве?

— Естественно. Неужели в самолете можно получить достойный обед?

— Я не уверена, что в Москве Лина предложит тебе что-нибудь путное.

— А я уверен. Не настолько же она бездарна, чтобы не суметь накормить свекра хорошим обедом хотя бы раз в жизни. — Синьор Паоло дразнил жену и получал от данного процесса немалое удовольствие.

— Это ты так думаешь. А если она сама никогда в жизни не пробовала хорошего обеда? Уверена, что даже заказ приличной закуски ей не под силу. — Синьора Луиза нервно поправила седые кудряшки над низким, покрытым сеткой глубоких морщин, лбом.

— Ты просто не любишь ее, — заметил муж, принимая поднос с сандвичами из рук стюардессы.

— Чисто мужские бредни! — парировала жена, также принимая пластиковый поднос с закуской и плотоядно улыбаясь при виде севрюжьей икры, бледно размазанной на ломтиках пшеничного хлеба.

— Неправда. Я терпеть не могу икру, а ты — жену Массимо, ведь так? Женская ревность — проблема, увы, не новая, — и он брезгливо покосился на жену, жадно слизывающую с хлеба черные икринки.

— Я бы удивилась, если бы мужчина сказал нечто тонкое.

— Ты хотела сказать не мужчина, а я?! — начал заводиться господин Фандотти, и его пухлое лицо побагровело. — Ты ненавидишь свою невестку, а отыгрываешься на мне. Луиза, ты необъективна!

— Я всю жизнь была объективна, терпела твой несносный характер, твою чересчур ответственную работу, твое равнодушие ко мне и твоих любовниц! Надоело! Теперь я хочу жить, ни под кого не подстраиваясь. Просто жить. Так, как мне хочется! Не оглядываясь ни на тебя, ни на родственников и знакомых. И, пожалуйста, дай мне поесть спокойно. Разбудила на свою голову. — Синьора Фандотти с раздражением стала распечатывать кубик с повидлом.

— О, мама миа! Видали, она меня завела, она не дает мне спокойно поесть, она подняла мне артериальное давление, и она же меня обвиняет! Нет, Луиза, придет день, когда я отброшу свою порядочность и разведусь с тобой. И пусть надо мной смеется весь квартал. Хоть на старости лет пожить по-человечески. — Господин Фандотти нервно встал с места и принялся протискиваться в хвост самолета, где располагался туалет. Его внушительный живот по пути снес парик одной престарелой пассажирки, но, взволнованный ссорой, синьор этого не заметил.

Оставшись одна, Луиза Фандотти аккуратно сложила остатки ланча на поднос и, достав из сумочки пудреницу и помаду, принялась наводить глянец на истрепавшееся от времени лицо.

Когда голубоглазая стюардесса забирала поднос с остатками еды, синьора Фандотти глянула на нее поверх зеркальца и попросила:

— Милочка, двойной коньяк, пожалуйста. У моего мужа — пониженное давление, сами понимаете.

— Да, синьора. Конечно. Сию минуту, — пролепетала робеющая стюардесса и умчалась за коньяком.

К возвращению господина Фандотти на столике красовалась приличная порция «Реми Мартина» — средства, в чудодейственность которого так верит каждый мужчина. В глазах Паоло Фандотти мелькнула тень удовлетворения.

Синьора Луиза снисходительно улыбнулась и примирительно сказала:

— Выпей, дорогой. Успокойся. Нам нужно приберечь силы для Москвы.

— Это ты побереги силы для Москвы. Что касается меня, я не собираюсь открывать там военных действий.

Супруги замолчали. Луиза Фандотти принялась просматривать каталог женской одежды, а синьор Паоло с видимой скукой на лице стал разглядывать соседей.

До Москвы оставалось полтора часа лету.

Вика являла собой классический пример «мужика в юбке». Но так было не всегда. Много лет назад, до замужества, Викуля выглядела симпатичной девчушкой, обаятельной и очень живой. Но как же давно это было… Страшно вспомнить. Да и было ли вообще?

Теперь она тянула семью, состоящую из трех сыновей и мужа Ленечки, давно превратившегося в фантастический гибрид человека и дивана. Викуля работала на трех работах: являлась редактором женского журнала, вела стилистику в каком-то захудалом вузе и мыла полы в офисе, располагавшемся по соседству с редакцией.

Леня водил детей в детский сад, старшего сына встречал по вечерам со второй смены из школы, ходил по магазинам на данные ему Викой деньги и пил. Сначала пил от скуки. Есть люди, искренне не понимающие, каким образом можно отдохнуть, если не напиться. Для них бутылка — своего род бонус за еще один прожитый день. Именно к этой категории принадлежал аристократичного вида Ленечка.

Эффектные юноши были Викиной слабостью смолоду. Порода — вот, что всегда повергало ее в священный трепет. Встретив Ленечку, она влюбилась без памяти. Познакомились они на студенческой вечеринке в общежитии во времена беззаботной советской действительности, когда можно было не бояться завтрашнего дня, но и уповать на него тоже не имело смысла, студенческое общежитие и танцплощадка являлись тогда обычным местом встреч молодых. Его глаза смотрели так доверчиво, его чудная улыбка была такой безыскусной, его стройное тело… Э, да что там говорить! Чертовски хорош был Ленечка. Молод и хорош. А главное, он совершенно не умел пользоваться этим — так казалось Вике. С годами стало ясно, что Ленечка куда практичнее, нежели она предполагала.

Творческий склад Викиного ума требовал красоты везде и во всем, Ленечкина внешность вдохновляла ее, открывала второе дыхание. А может, и не его внешность вовсе, а ее любовь? На этот простой вопрос Вика не смогла бы ответить даже сейчас.

Стоя в ЗАГСе рядом с Леней, она думала: «Он — божественно красив, я — чертовски умна. Кстати, интересно, почему красота от бога, а ум приписывают дьяволу? Надо будет поразмыслить над этим. Но, скорее всего, потому, что красота дарит радость, а знание умножает скорбь. Итак, я умна, он красив. Гармонично? Вполне. Мы любим друг друга. Значит, будем счастливы». Так рассуждала Вика, любуясь своим избранником.

А действительно — почему бы и не состояться их семейному счастью? Ведь в союзе красивой женщины и поклоняющегося ей умного мужчины испокон веков все складывалось благополучно…

Но есть одно «но»! У Вики и Лени ситуация противоположная: женщина умна, мужчина красив. Вроде бы — какая разница? Громадная! Женщина умная способна сделать карьеру, заработать и обеспечить счастливое существование своего партнера, но лишь до тех пор, пока между ними не появляется третий (не любовник, упаси господи!) — ребенок. Вот тут-то и начинаются проблемы: мужчина не способен стать матерью, то есть взять на себя труд кормить и воспитывать чадо. С легкостью уступая жене роль добытчика и шкипера в мутных водах бытия, он считает унижением мужского достоинства нянчить ребенка и вести хозяйство. Вот, где собака зарыта!

Это самое с Викой и произошло. Семейная идиллия затрещала по всем швам, когда стала увеличиваться семья. Правда, надо отдать должное Ленечке — при появлении первого сына он храбро взялся за дело, пристроенный неутомимой Викой к толковому бизнесмену. Однако через два года, когда сыновей в семье прибыло (родились мальчики-близнецы Сема и Сева), боевое настроение Ленечки пошло на убыль. Страна, охваченная эпидемией бизнеса, бурлила и пенилась, а из Ленечки коммерсанта не получилось. Он начал попивать, клясть правительство, ворюг и приобщать к бутылке затюканную бытом Викулю. И в последнем немало преуспел.

Опомнившись, Вика, вынуждаемая обстоятельствами, ринулась зарабатывать деньги, дабы прокормить ненасытное семейство. Ленечка же улегся на легендарный диван. По вечерам выпивали: Леня — чтобы скрасить унылое существование, Вика — для расслабухи. По ночам Ленечка храпел, сотрясая стены доставшейся по наследству от родителей квартирки, Викуля писала статьи и рассказы, часто мигая красными от недосыпа глазами.

В тот вечер, когда им из другой жизни позвонила Лина и пригласила на юбилей, Вика находилась в особенно мрачном расположении духа. Положив трубку, она вспомнила о своей принадлежности к прекрасному полу (в связи с извечным женским вопросом: что надеть?), повернулась к зеркалу в прихожей и вздрогнула. Отражение в заляпанной детскими ладошками зеркальной поверхности казалось незнакомым и отталкивающим. Вялая кожа, синяки под глазами, тусклый взгляд и сутулые плечи — все признаки неудавшейся жизни и подкрадывающейся старости налицо.

— Оценка завершилась подписанием акта о списании, — цинично бросила она своему отражению и отправилась в гостиную, где возлежал ее благоверный. — Леонид, встряхнись, дорогой. Через два дня нам предстоит выход в свет.

— И что? — бросил Ленечка, не поворачивая головы.

— Как «что»? Нужно задуматься о боа, горжетках, смокингах, бабочках и тому подобной меркантильной дребедени. Я понимаю, вам, философам, не до глупостей. Но ведь одевать-то что-то надо.

— Куда идем? — буркнул муж, все еще не глядя на Вику.

— К Фандотти.

— С чего это они вспомнили о нас?

— У Массимо — юбилей со всеми вытекающими.

— Не понимаю: какое отношение мы имеем к Массимо?

— К Массимо — никакого. Но Лина — моя старинная подруга, и я не собираюсь игнорировать ни ее, ни ее мужа.

— Иди одна. У меня все равно смокинга нет. Не хочу дискредитировать тебя своим видом.

— Ты забыл о том, что благодаря тебе я уже давно превратилась в рядового потребителя универсальной китайской продукции.

— Ну, начинается… — вздохнул Ленечка, встал с дивана и перебазировался в супружескую спальню, на кровать.

— Значит, ты не идешь, гордец? Великодушно предоставляешь мне право отдуваться за всех? Придется взять напрокат норковое манто, — продолжала, зайдя вслед за мужем в спальню, издеваться над ним Вика.

— Боже упаси! — вскричал Ленечка, потея от ужаса. — А если ты его прожжешь, потеряешь? Мы не расплатимся до конца жизни!

— Во-первых, кто это мы? А во-вторых, я пошутила. Обойдусь вечерним платьем. Правда, придется потратиться на такси, потому что прикрыться мне нечем. А китайский пуховик в комплекте с фальшивыми бриллиантами — чересчур эпатажно даже для меня.

— Кстати, когда тебе заплатят в «Милых дамах»? — озабоченно спросил Ленечка. — Бюджет на ноябрь мы уже исчерпали, а тут еще твое платье напрокат. Это безумие! Знаешь, Вик, я бы на твоем месте…

— Уж лучше оставайся на своем. Так надежнее, — устало вздохнула Вика и поплелась в душ.

Шланг у душа прорвался месяца три назад, но Ленечке, мужественно охраняющему диван (вероятно, от тараканов, не дай-то бог вынесут), некогда было заниматься подобными глупостями.

Вика со вздохом погрузилась в теплую воду и, безрадостно обозревая темные пятна сырости на потолке, задумалась: «Как-то все странно в этой жизни. Линка, глупенькая, пустая Линка, устроилась шикарно, а мы с Натальей что-то прохлопали, упустили. Не успели вовремя заскочить на подножку трамвая под названием «Жизнь», оставшись на продуваемой всеми ветрами заплеванной остановке. Почему? Наверное, увлеченные собственным благородством и жертвенностью, не разглядели мы в возвышенной дымке примитивной правды жизни. Дуры. Беспросветные», — поставила она окончательный диагноз и принялась намыливать мочалку.

За дверью гомонили мальчишки — кажется, сегодня они играли в гангстеров.

«Господь не дает человеку больше того, что он может вынести». Только и остается утешаться этим вот афоризмом на все случаи жизни, вздохнула Вика.

— «Всему свое время и каждому свое: наезднику — стремя, охотнику — ружье», — пропела Виктория и включила дырявый душ. Глядя на хлещущую из дырки струю воды, она в сердцах добавила: — Эх, ружьишко бы мне не помешало! Я б ентого лодыря с удовольствием продырявила.

Лес простирался насколько хватало взгляда, — бескрайний, бесконечный, он пугал и подавлял. Лесное располагалось на границе Тверской области, местечко отличалось удаленностью от населенных пунктов и редкостным в наше перенаселенное время безлюдьем. Именно потому один из «сильных мира сего» и возвел домище, больше походящий на средневековый замок, здесь, в глухом и мрачном в это время года месте. Дом выглядел устрашающе огромным, со средневековыми башенками и арками из красного кирпича. На самой высокой башне трещал и рвался на холодном ветру теплолюбивый итальянский флаг, в лесной глуши средней полосы России это выглядело диковато.

Старые, облезлые сосны глухо гудели над черепичной крышей загородной резиденции чудаковатого итальянца.

Терпко пахло смолой, свежестью и еще чем-то пряным — разбухшие от мокрого снега сосны источали густой аромат. Снег падал почти отвесно, крупными и тяжелыми хлопьями.

Во двор, вымощенный настоящей брусчаткой, поблескивая тщательно отполированными вишневыми боками, важно вкатился бронированный лимузин. Из него выскочила молодая женщина в лисьей шубе, на девственно-белом зимнем фоне она выглядела странно, напоминая диковинную яркую птицу.

Женщина сладко потянулась после долгого сидения в машине, улыбнулась угрюмым соснам и побежала к присыпанным ненадежным ноябрьским снежком клумбам и цветникам. Они, бедолаги, зябко съежились под сырым покрывалом первого снега.

— Холодно! — крикнула она мужу, брезгливо пробирающемуся по засыпанным прозрачным снежком тропинкам.

— Терпеть не могу зиму, — заявил Массимо, перепрыгивая через клумбы, как кенгуру.

— Иди в дом. Марко должен был там убраться и затопить камин.

— Не хочу один.

— Я только оранжерею навещу. Скажи, чтоб обед подавали. И коньячку. Погреться. Ого-го-го! — внезапно закричала Лина, запрокинув голову к хмурому небу. — Господи, красотища-то какая!

— Перестань кричать. Прислугу напугаешь, — оборвал восторги жены Массимо.

На крыльцо выбежал запыхавшийся Марко. В старину должность, которую он занимал, называли «дворецкий», теперь слово это безнадежно устарело, и Лина пользовалась другим забавным архаизмом — «ключник». Массимо привез его из Италии, то ли не доверяя русским столь ответственное дело, как управление собственным домом, то ли из-за вполне понятной ностальгии.

— Бон джорно, синьоре! — суетился Марко, смахивая снег с хозяйского воротника.

По-русски он говорил плохо, предпочитая общаться с хозяином на итальянском. Для общения с хозяйкой, наезжающими время от времени гостями и черновой работы имелся в доме «женский батальон» — Люба, Надя и Нина. Каким образом смуглый черноглазый итальянец Марко управлялся с подчиненными ему русскими женщинами, оставалось загадкой. Но получалось у него, по всей видимости, неплохо — в доме царил образцовый порядок, а служанки взирали на него с немым обожанием.

Был еще Петрович, пожилой, крепкий мужик, исполнявший обязанности дворника, истопника и привратника. Он неторопливо вывернул откуда-то из-за угла и остановился неподалеку, почтительно склонив лохматую седую голову.

— Бон джорно, синьор Массимо! — хором пропели женщины.

— Бон джорно. Уно бике аква минерале, — бросил синьор Фандотти Марко, входя в дом.

— Стакан минералки, — быстро шепнула Люба, толкая обмершую от ужаса молоденькую Нину. Та вздрогнула и рысью припустила на кухню.

В огромном холле, обитом плотной ворсистой тканью оливкового цвета, царил прохладный полумрак, бронзовые светильники на стенах теплились, мягким рассеянным светом.

Синьор Фандотти быстро прошел в большую гостиную, где ровно гудело мощное пламя в камине и на круглом столе орехового дерева тускло поблескивало отполированное серебро столовых приборов.

Придирчиво оглядев комнату, синьор Фандотти бросил пальто на руки Марко и, усевшись в кресло, жестом приказал «ключнику» сесть.

— Теперь доложи мне о подготовке к завтрашнему приему, — проговорил он по-итальянски, щурясь на пляшущие в камине оранжевые языки пламени.

Марко послушно достал из жилетного кармана блокнот и принялся докладывать. С присущим южанам темпераментом, он нетерпеливо переминался с ноги на ногу и беспрестанно жестикулировал, выжидательно поглядывая на хозяина — ему требовалось одобрение синьора Фандотти по поводу произведенной им титанической работы. За две недели до юбилея он привел в порядок дом из двадцати четырех спален, двух гостиных, бильярдной, двух саун, большого бассейна, зимнего сада и кинозала, закупил чертову уйму провизии, заказал штат официантов для обслуживания банкета, лично проверив каждого из них на профпригодность.

— Два повара и шесть помощников со вчерашнего дня здесь. Заготовки уже сделаны, осталось утвердить меню, и люди примутся за дело. Сам контролирую, синьор Массимо, не беспокойтесь. Разрешите подавать обед? — спросил Марко и встал.

— Я доверяю тебе, Марко. А меню займется синьора Лина после обеда. Можешь идти.

— Так, как же насчет обеда, синьор? Подавать? — осторожно переспросил Массимо, переминаясь с ноги на ногу.

— Да, конечно. Пусть несут. Синьора сейчас будет. — Фандотти устало откинулся на спинку кресла.

Ему приходится очень нелегко в последнее время, очень. Финансовые дела фирмы оставляли желать лучшего — конкуренты заставляли идти на значительное снижение цен. Чтобы сохранить бизнес, приходилось постоянно наращивать объемы продаж, и в результате фирма разрослась невероятно, за два года штат работников увеличился впятеро, контролировать эту махину становилось все сложнее. Русские, охочие до чужого добра, норовили делать по минимуму и воровать по максимуму. А завтра юбилей — сорок пять! Господи, он и не заметил, когда промчалась большая и, что самое обидное — лучшая часть жизни. Жизнь представлялась ему равнодушным бухгалтером, неумолимо отщелкивающим годы на грязноватых счетах. Неужели сорок пять? Хотя для мужчины — это расцвет, так, кажется, говорят. Но он устал, очень устал.

— Ты знаешь, Макс, зимний сад — просто обалденный! — Голос Лины прервал его размышления. Раскрасневшаяся, возбужденная, она влетела в гостиную, не раздеваясь, плюхнулась в кресло напротив мужа. — Фикус, ну тот, что плетется, помнишь?.. Он так разросся! И апельсиновое дерево — просто прелесть. Ты чего молчишь? Устал, да? — встревожилась Лина. — Ну, ничего. Завтра отстреляемся и отдохнем. У меня самой дисенкризи на весь этот шум и гвалт. Правда-правда.

— Нет такого слова «дисенкризи». Нету! Я — иностранец, но я знаю, что есть слово «и-ди-о-син-кра-зи-я». Иисус, зачем ты пытаешься умничать? Сколько раз я тебе говорил: не строй из себя передовую интеллигенцию. Это же смешно! — неожиданно взорвался Массимо. Усталость и раздражение излились на голову опешившей жены.

К счастью для нее, в гневе он незаметно для себя перешел на родной язык, поэтому большую часть его тирады Лина не поняла. Тем не менее она фыркнула, немного помедлила и, высоко вскинув голову, вышла из комнаты.

— Когда ты, наконец, начнешь думать?! — выкрикнул ей вслед Массимо и, подойдя к столу, налил себе в рюмку приличную порцию коньяку, поднял, посмотрел на свет и махом выпил, хотя терпеть не мог, когда его русские коллеги поступали подобным образом. Но сейчас ему было не до культуры.

Женился он по любви, покоренный непривычной для итальянца северной красотой и непосредственностью русской девочки. Ко всему в начале девяностых мода на русских жен на Западе вообще приобрела статус эпидемии. Подхватил этот вирус и влюбленный синьор Массимо. Тогда еще плохо владевший русским языком, он придумывал образ Лины в меру собственной фантазии. Спустя год после женитьбы, когда «пороховая дымка» в их супружеской спальне немного рассеялась и Фандотти научился вполне сносно, если не говорить, то понимать русскую речь, он вдруг обнаружил, что его жена ничего общего не имеет с тем образом, который Массимо нарисовал в своем воображении. Это стало настоящим ударом, учитывая, что Лина была уже беременна. Человек исключительной порядочности и серьезный коммерсант, синьор Фандотти решил сохранять семью ради сына.

Впрочем, со временем он поуспокоился и решил не делать из своего брака трагедии. По большому счету Лина устраивала его в роли жены — заботливая, верная, мягкая, хозяйственная, симпатичная наконец. Не стыдно показаться на людях. Она была удобна, как старые, разношенные по ноге, туфли. Естественно, временами его тянуло к женщинам другого уровня, хотелось чего-то утонченного, изощренного, и тогда он, подобно любому мужчине, пускался в интрижку, но быстро пресыщался и неизменно возвращался к своей уютной супруге. Пусть она не умела завлечь умным разговором, пощекотать нервы, удивить, встряхнуть, зато оборотная сторона этой медали, безусловно, менее блестящая, а сказать по правде, безнадежно тусклая, давно облеченная англичанами в пословицу «мой дом — моя крепость», помогала Массимо выстоять. Да и вообще — человек упорный и жесткий, синьор Фандотти брал от жизни только то, что ему действительно нужно, ведь он не был жадным. Зачем ему лишнее?

Обосновавшись в России и женившись на русской женщине, Массимо решил «обрусеть»: за два года овладел языком, приучил себя к бане с веником. Правда, полюбить водку так себя и не заставил — это оказалось выше его сил. Как ни старался Константин Валито научить его с толком употреблять сей народный «хит» под хорошую закуску — будь то блинчик с икрой, хрустящий соленый огурчик или дымящийся пельмешек, — все было напрасно. Любовь к кьянти, впитанная с малолетства, оказалась неистребимой, впрочем, как и любовь к родине. Массимо скучал по Италии, чему немало способствовал холодный российский климат — теплолюбивый итальянец жестоко страдал от лютых русских морозов. Никакие шубы его не спасали, стоило ему выйти на улицу — и маленький шрам на верхней губе, полученный в детстве, когда они с приятелем разодрались теннисными ракетками, начинал белеть, что означало крайнюю степень переохлаждения.

Коньяк начал действовать, Массимо расслабился и, озабоченно покачав головой, отправился на поиски жены. Нашел он ее в кухне — звон бесчисленных кастрюль, судков и сковородок, потные лица мечущихся поваров, раскаленный воздух и беснующиеся ароматы готовящихся закусок. Посреди этого бедлама Лина, обсуждающая с Марко и шеф-поваром завтрашнее меню. Лицо последнего было особенно почтительным и серьезным. Здесь Лина ощущала себя в своей стихии, как рыба в воде. Она спорила с поваром, взвешивала громадный кусок мяса на весах, совала нос под крышки бурлящих на огне кастрюль, контролировала разделку оленьей туши — охотничий трофей Петровича, и все это практически одновременно.

Массимо застыл на пороге, его появления в святая святых любого дома, казалось, никто не заметил. Он театрально кашлянул, повара оглянулись и на минуту застыли, вопросительно глядя на хозяина дома, но Лина, непоколебимая Лина, не удостоила благоверного даже взглядом. Поглощенные процессом приготовления повара, не дождавшись от хозяина каких-либо дальнейших действий, вновь засуетились. Обиженно хмыкнув, Массимо вышел из гремящей кухни и побрел назад в гостиную.

— Санта Мария! Обеда мне сегодня не видать. Дернул меня дьявол нагрубить жене! — пробормотал он себе под нос по-итальянски, наливая вторую рюмку.

В ту же минуту в комнату вошла Нина с подносом, нагруженным всяческой снедью, за ней появилась Лина.

— Я вижу засохнуть ты себе не дал, и слава богу. А это от нашего стола — вашему столу! — великодушно произнесла Лина, делая вид, что не замечает виноватого взгляда мужа. — Садись, зануда несчастный.

— Скузи, — буркнул Массимо, усаживаясь за стол.

— Извинение принимается! — торжествующе провозгласила Лина, устраиваясь напротив. Она незаметно сделала Нине знак оставить их наедине. — Думаешь, я не понимаю, что ты устал? — мягко продолжила Лина. — Но ведь официальная часть прошла блестяще, я имею в виду всех этих банкиров и олигархов, что были сегодня в ресторане. По-моему, все остались довольны. Завтра — последний залп, и можно будет отдохнуть.

— Насколько я понимаю, завтра плавно перетекает в послезавтра. Ты назвала такую уйму гостей, что развезти их всех по домам за один вечер будет невозможно. Физически. — Массимо, который никак не мог совладать с семгой в апельсиновом соке, вновь начал раздражаться. — К чему все эти твои старинные приятельницы, не понимаю?

— Ну, во-первых, ночевать останутся не только они. Твои родители, Джина с Альбертом, твой незаменимый Валито со своей аристократкой, да мало ли… А позвала я их просто потому, что соскучилась. Я что же, не имею права соскучиться по школьным подругам? И вообще я не понимаю, чего ты окрысился. Ты ж им помогал. Наташка по сей день тебе благодарна, что ты ее пристроил в фирму этого… как его… Тьфу ты, забыла! С этим юбилеем мозги набекрень! Ну, Массимо, ну подскажи…

— К Фелоди.

— Во-во. — Лина положила себе в рот маслину. — Тебе не кажется, что камин дымит? — вдруг сказала она, подозрительно принюхиваясь.

— Нет. Марко сказал, с камином все в порядке. Это, вероятно, из кухни.

— Марко сказал то, Марко сказал это, — передразнила Лина. — Носишься со своим Марко как с писаной торбой. А на кухне, между прочим, воруют по-черному.

— Вернемся к подругам. Вернее, к тому, что я кого-то там когда-то куда-то пристроил. — Массимо произнес это медленно и со вкусом, слегка рисуясь, с целью продемонстрировать отличное знание русского языка. — Тебе не кажется, что если мы возьмем за правило сажать за свой стол каждого нищего, которому подали на бедность, то вскоре и сами по миру пойдем?

— Наталья — не нищая, — обиделась за подругу Лина.

— Интересно, кто же она, по-твоему?

— Кстати, а как насчет твоего референта? Роберт, кажется? — Лина сделала вид, будто не слышала вопроса. — Замечательный парень, и такой воспитанный. Он будет? Или ты считаешь ниже своего достоинства сажать его с нами за стол?

— Да, считаю. С тебя будет достаточно толпы бонвиванов, которые завороженно смотрят тебе в рот.

— Ты хотел сказать «болванов»? — поправила его Лина: о существовании слова «бонвиван» ей не было известно. — И совершенно напрасно ты не пригласил своего секретаря. По-моему, это недемократично. Надо работать по японской системе, сейчас это так модно, там предприятие — одна большая семья…

— Так, может, мы и Петровича с Любой за стол, а?! — взревел Массимо, отшвырнув рыбный нож. — Чего уж там, раз по японской системе. Сколько раз я тебя просил не лезть ни во что, кроме хозяйства и магазинов. О, мама миа! Порко Мадонна! — И, воздев руки к идеально белому потолку, он выскочил из комнаты, с силой хлопнув массивной дубовой дверью.

Сконфуженная Лина отодвинула тарелку в сторону и, хлюпнув носом, обиженно прошептала:

— Ну, дура. Но я же хорошая… — И тут же вскрикнула: — Ой, мамочки, машину ж в аэропорт надо! Родители прилетают в пять тридцать. Марко, Марко! — Она бросилась вон из комнаты.

С Марко она столкнулась на парадной лестнице. Он вызывал у Лины кое-какие подозрения, пока не доказанные, но ей уже дважды приходилось возить служанок в город на аборты. Допросы с пристрастием результата не дали: девушки ревели и утверждали, что виной всему ребята из дальней деревни Белавино, куда они иногда ходят на танцы. Отступившись от упрямых девчат, Лина, однако, не отказалась от своих подозрений, и ушлый Марко не нравился ей все больше и больше. Итальянец отвечал ей примерно тем же. Синьору Массимо он внимал с подобострастием, на Лину же смотрел с легким презрением.

«Скользкий, как угорь», — думала она, с неприязнью глядя на наглую лоснящуюся физиономию «ключника».

— Марко, вызови Андрея, к пяти он должен быть в Шереметьево-2, встретить синьора Паоло и синьору Луизу. Бегом, слышишь, Марко! — крикнула Лина вслед неторопливо удаляющемуся слуге. — И вели Наде почистить ковры в холле, они грязные.

Оставшись одна, Лина огляделась. Дом парадно сиял. «Хорошо. Все будет хорошо! Все будет хорошо, я это знаю!» — замурлыкала было она, но, вспомнив перекошенную физиономию Массимо, осеклась. «Он устал, и в этом все дело. Еще выборы эти. Они с компаньоном спонсировали какую-то партию, которую, как он потом сказал, «прокатили».

«Порко Мадонна! Мерзавцы! — орал тогда Массимо. Он, образец выдержки и безукоризненного воспитания, топал ногами, брызгал слюной и вопил на весь дом. — Деньги взяли, а сами в заду пятками!»

«В зад пятками», — машинально поправила оторопевшая Лина. Сжавшись в комочек, она притулилась на краешке кресла и испуганно глядела на мужа широко раскрытыми глазами. До этого дня она и не предполагала, что Массимо, ее Массимо, может быть таким… необузданным итальянцем!

«Прочь! Ты здесь только не хватает!» — рявкнул он, свирепо вращая глазами. В гневе Массимо нещадно коверкал русскую речь и путал русские слова с итальянскими.

Лина тогда в мгновение ока растворилась в недрах дома. Ее способность безропотно реагировать на его настроения, проще говоря, ее покорность, и являлась главным достоинством в глазах Массимо Фандотти. Он обращался с ней, будто с домашним животным: взбрело в голову приласкать — приласкал, надоело — в шею!

Встряхнувшись, Лина затрусила вверх по лестнице, вспомнив, что не проверила готовность спален к приему первых гостей. И каких гостей! Родителей Массимо она боялась едва ли не больше его самого, особенно синьору Луизу. Лина быстро догадалась, что свекровь сразу заочно ее невзлюбила и, кажется, не собиралась менять своего мнения.

Входная дверь распахнулась, и на пороге появились сестра Массимо, Джина, с мужем Альберто. Тот работал в итальянском посольстве в Москве, Джина, естественно, «сидела дома», исполняя роль образцовой жены дипломата. Это ей, хвала господу, было несложно, благодаря полученному образованию и воспитанию. Конечно, Джина немного скучала и в глубине души свято верила в то, что обязанности пресс-атташе посольства Италии она исполняла бы куда лучше мужа, флегматичного (вот нонсенс-то — «флегматичный итальянец», и тем не менее это было именно так) и занудного Альберто Бардини.

Их дорогие меховые пальто, облепленные мокрым снегом, выглядели плачевно. Переступив порог, супруги Бардини, люди чрезвычайно бережливые и аккуратные, принялись усердно топать ногами и забавно подпрыгивать, пытаясь стряхнуть налипший снег.

— Джина, Альберто! — с явно преувеличенной, чтобы оказаться настоящей, радостью ахнула Лина и бросилась навстречу гостям.

— Бон джорно, синьора Лина, — сухо поздоровался со свояченицей Альберто Бардини, вертясь на одном месте и ища глазами прислугу. Самостоятельно раздеваться он не привык.

— Бон джорно, аморе мио. — Джина клюнула невестку в щеку и тотчас отвернулась, бросив шубу на руки подоспевшей прислуге.

В душе она презирала невестку еще больше, чем синьора Луиза. Плебейство этой «русской штучки» (так они с мужем между собой называли Лину) раздражало неимоверно, ее благоглупость — вдвойне, а упорство Массимо в нежелании разводиться с нею попросту бесило Джину! С превеликим удовольствием они с Альберто отделались бы официальным визитом в ресторан вместе с другими высокопоставленными гостями, но — увы и ах! Вечерним рейсом из Милана прилетали родители Джины и Массимо, встретить их надлежало, как положено, в доме именинника и провести с ними денек-другой.

Джина со вздохом повернулась к невестке и с трудом выговорила:

— Гдье я идти, Лина?

По-русски говорила она плохо, с сильным акцентом и безжалостно коверкая слова. Тратить время на изучение языка Джина не желала, поскольку прекрасно обходилась обществом двух-трех посольских матрон. Покидая пределы посольства, общалась посредством английского, коим владела в совершенстве. В доме же Фандотти она постоянно испытывала затруднения. Здесь всегда было много русских, не говоривших ни по-английски, ни по-итальянски. Посему Джина приготовилась скучать. Вся надежда на приезд матери, с ней будет повеселее.

Хотя Джина и не любила свою мать — та была женщиной властной, сварливой, неуживчивой и всю жизнь занималась тем, что сетовала на судьбу, считая себя несправедливо обделенной. Она изображала из себя мученицу, увенчанную терновым венцом. Она не несла, нет, она из последних сил тащила свой крест по жизни. Синьора Луиза постоянно жаловалась на все на свете по поводу и без повода, притягивая бродившие неподалеку неудачи и несчастья. Массимо, младший ребенок, всегда ходил у нее в любимчиках. С момента его появления в доме Джина почувствовала себя никому не нужной, все вертелось вокруг хорошенького пупса по имени Массимо. Со временем она нашла выход из положения в особенно горькие моменты — Джина воображала себя Золушкой, и ей становилось легче.

В конце концов, синьора Луиза Фандотти получила то, на что напрашивалась, — вереницу неприятных событий и сердечный приступ в придачу.

«Кликала, кликала, старая карга, вот Массимо и получил женушку ее молитвами. Скоро, вероятно, моя очередь платить по счетам», — зло подумала Джина и поежилась.

— А где же Софи? Вы что, ее с собой не взяли? — бестолково суетилась вокруг прибывших Лина.

— Софи? Где она, Джина? — спохватился Альберто. — Опять на улице пса кормит, наверное. Твое воспитание! Ей и в голову не приходит, что кругом полно инфекции.

— Санта Мадонна, она же вся в тебя, дорогой, и никакому воспитанию просто не поддается. Скажи прислуге, чтобы ее позвали, — парировала Джина, прихорашиваясь перед громадными зеркалами.

Разговор велся по-итальянски, так что ни прислуга, ни Лина перебранки не поняли. В противном случае, супруги Бардини никогда бы не позволили себе пикировку на людях. Они были слишком хорошо воспитаны.

В холл ворвалась румяная смуглая девушка-подросток, лет пятнадцати, в белоснежной шубке из полярной лисы. Снегу на девочке было столько, что она, скорее, смахивала на Снегурочку, чем на итальянскую аристократку. Глаза, крупные, черные и блестящие, ни дать ни взять — маслины. Софи весело хохотала, сбивая снег с шубки. Свежая, юная, яркая, она выглядела прелестно. Отец с матерью, открывшие было рот для нареканий, залюбовались дочерью и промолчали. Софи тем временем разделась и осталась в шерстяном платье василькового цвета, туго обтягивающем хорошо развитую грудь. Она тряхнула волосами, и небрежно собранный на затылке узел рассыпался по плечам блестящей черной волной.

— Здравствуйте, тетя Лина. Как поживаете? А где дядя Массимо? — скороговоркой произнесла Софи, вежливо наклонив головку. В противоположность матери, она говорила бегло и почти без акцента, разве что картавила, но так, самую малость.

— Бон джорно, синьора! — послышалось сверху. Все как по команде задрали головы, на площадке второго этажа стоял Массимо. Он довольно улыбался, обозревая родственников. — Я здесь. Лина, скажи прислуге, пусть накрывают в большой гостиной, через пару часов приедут родители, и мы поужинаем. А пока немного выпьем и перекусим. Надеюсь, вы не против? — закончил он, подойдя к сестре и равнодушно целуя ее в висок.

Синьор Альберто, оценив услышанное, широко улыбнулся, показав ряд широких лопатообразных зубов, и, довольно потирая руки, сказал:

— А если мы еще и партейку в бридж, а?

— Это вы с мамой развлечетесь, а у меня масса забот по поводу завтрашнего содома, — озабоченно сказал Массимо. — Пиротехники еще не подъехали, а надо бы проверить этих деятелей.

— Разумно, им дай волю, они вместо фейерверка дом спалят, — проворчала Джина. Аккуратно покачивая пышным задом, она двинулась вслед за братом и его женой в гостиную.

С раннего утра дом превратился в проходной двор. То и дело подвозили недостающие продукты и вино. В последний момент оказалось, что в винном погребе осталось только тринадцать бутылок шампанского, пришлось заказывать по телефону еще два ящика. Потом прибыл штат официантов, следом за ними приехали пиротехники.

Синьор Массимо лично проверял установку «огненных забав», по щиколотку увязая в грязном снегу, синьора Луиза жаловалась на ужасную головную боль и поминутно глотала какие-то разноцветные пилюли, синьор Паоло, до полуночи просидевший с зятем за бриджем, спал сном праведника, чем приводил жену в исступление.

Лина носилась из кухни в гостиную и обратно, как заведенная, и только всем мешала. Каждые четверть часа она останавливалась посреди холла, смотрела на часы и восклицала, картинно заламывая руки:

— Уже половина одиннадцатого, мы не успеваем! Почему до сих пор нет парикмахера? Я вызывала его к десяти!

— Дорога плохая, Лина Николавна. Ночью потеплело, вот и развезло дорогу-то, — невозмутимо отвечал Петрович. Он с утра таскал дрова для камина в кладовую возле гостиной, глухо бухая громадными валенками.

— Боже мой, он не успеет нас причесать!

— Почему она все время кричит? — спросила сына синьора Фандотти, глотая очередную таблетку и глядя на него круглыми совиными, выцветшими от времени глазами. Сухое морщинистое лицо и узкогубый рот скобочкой очарования ей тоже не добавляли.

— Волнуется, мама. — Массимо старался быть терпимым.

— Хм, волнуется. Когда я волнуюсь, то не кричу, потому что в отличие от твоей жены получила соответствующее воспитание.

— Конечно, мама. Иди к себе, отдохни, — и Массимо легонько подтолкнул мать в сторону лестницы.

— О, Мадонна, я всегда всем мешаю!

— Никому ты не мешаешь. А вот и Джина! — радостно воскликнул он, завидев спускающуюся по лестнице сестру. — Джина, займись мамой, она неважно себя чувствует.

— Я неважно себя чувствую с того самого момента, как вышла замуж за вашего отца! Кстати, где он? Неужели еще спит? Нет, этому пора положить конец!

— Кому пора положить конец? Папе? — не удержалась Джина.

— Как смешно! Вы только и способны над матерью насмехаться. А вот собственных детей воспитать не можете! Где Софи? Уверена, что девочка бегает с утра голодная. Барти не привезли, а ребенок должен привыкать к обществу. Они хотят вырастить из ребенка дикаря. Конечно, кто может вырасти у матери с такими манерами! — И синьора Фандотти презрительно фыркнула в сторону невестки.

Лина, ни слова не понявшая из разговора мужниных родственников, стояла, сцепив руки на животе, мучительно краснела и жалко улыбалась, подозревая, что говорят о ней и говорят, судя по выражению их лиц, нечто весьма нехорошее.

— Не стоит так волноваться, мама. Думаю, что взять себя в руки — средство более действенное, нежели твои бесконечные таблетки. Тебе нужно отвлечься. — Джина, взяв под руку мать, двинулась с ней вверх по лестнице.

— Пожалуй, ты права. Я раскину карты. Это меня успокаивает. И потом парикмахера все равно нет. Какие, однако, русские — бездельники! Им платят деньги, а они еще и ехать не хотят! Уму непостижимо!

— Ну, ну, мама, ты опять за свое.

— Ты права, дорогая. Больше не буду.

Добравшись до комнаты, предназначенной синьоре Луизе Фандотти, мать с дочерью облегченно вздохнули — общество злополучной невестки их угнетало.

Усевшись за низкий столик орехового дерева, инкрустированный перламутром, синьора Луиза сказала:

— В моем чемодане есть нераспечатанная колода карт. Будь добра, милая, достань ее. Я всегда вожу с собой карты, мало ли… Они должны быть где-то внизу.

— Нашла! — Джина протянула матери новенькую глянцевую колоду, усаживаясь напротив. — Ну, и на кого же мы будем гадать?

— Конечно, на себя. Это же интереснее всего. Между прочим, гадать меня учила твоя бабушка. Уж и мастерица была… Я, конечно, не так хороша, но…

— Не умаляй своих достоинств, мама. Ты гадаешь профессионально. Помнишь, как под Рождество ты мне нагадала замужество? А ведь мы с Альберто тогда и знакомы-то не были, и вдруг через три месяца свадьба! — польстила Джина матери.

— Ладно, лиса. Смотри, вот ты, вот Альберто. Занят он, делами занят. Ага, девушка возле него молоденькая замаячила. Ну-ка, посмотрим, что сия мадемуазель делает около нашего Альберто. Ф-ф-фу… не волнуйся, это Софи. Наверняка Софи. А у нее, вертихвостки, молодой человек имеется. А ты и не знала. Знай теперь, нос надо по ветру держать. Много охотников на такую красотку найдется. Дед в ней души не чает, скажу по секрету: он простил ее за… — Старуха осеклась. — Ну, не будем: кто старое помянет, тому глаз вон. Простил и в завещании ей виллу «Миракль», что в Каннах, отписал. Только не говори ей пока, всему свое время. А вот у тебя, дорогая, хлопоты, хлопоты, пустота какая-то, злость на червовую даму… Та-а-к, что там еще?.. Господи, святая Мадонна, смерть! — Синьора Фандотти побелела и начала задыхаться.

— Какая смерть? Санта Мария, мама, что с тобой? Не нужно так волноваться! Глупости все это. Где твои таблетки? — Джина вскочила, смахнув карты на пол, и бросилась в ванную, где на полочке стояла колонна пузырьков разного калибра. Синьора Луиза была большой любительницей новомодных пилюль.

— Там, справа, розовые… Ах, мне дурно, голова кружится…

— Может, врача? — Встревоженная Джина металась по комнате в поисках пледа.

— Нет, не надо. Я отойду, полежу чуть-чуть и отойду. Это все нервы, детка, не обращай внимания. Для меня приезд сюда — наказание господне. Только из-за Барти прилетела, а эта фифа даже не соизволила его привезти сюда.

— Мама, успокойся. Тебе нельзя разговаривать. Я приоткрою окно, ладно? Нужен свежий воздух.

— Пришли ко мне Софи, — прошептала синьора Луиза. Лицо ее посерело и заострилось, под глазами легли черные круги. — Смерть, — шептала она, — я видела, пиковый туз лег как раз… — Глаза синьоры Фандотти внезапно закатились, она потеряла сознание.

В зале было шумно. Пять гигантских люстр заливали помещение ослепительно ярким светом, весело играла музыка, ребята из джаза старались вовсю. Столы являли собой произведение кулинарного искусства, уставленные замысловато украшенными закусками и стройными телами бутылок. Отряд молодцеватых официантов находился в полной боевой готовности под неусыпным взором Марко.

Гости разбились на несколько небольших групп и мирно беседовали. Дамы, похожие на диковинных экзотических птиц, перепархивали с места на место, демонстрируя туалеты и ревниво прикидывая в уме, на какую сумму облегчила кошелек своего мужа соседка. Словом, все было чинно и благородно.

При появлении Массимо Фандотти джаз-бэнд грохнул «С днем рожденья тебя!», гости дружно зааплодировали и бросились к юбиляру с поздравлениями.

Лина стояла рядом с мужем, красная от волнения. Странно, но она ощущала, что постепенно начинает успокаиваться. «В бою» Лина чувствовала себя гораздо уверенней, нежели перед ним. А может, это отчаяние смертника, которому некуда отступать?

Спустя несколько минут Массимо поднял руку, призывая музыкантов замолчать. В наступившей тишине он сдержанно поблагодарил присутствующих и предложил занять места за столом. У каждого прибора лежала записка с именем гостя, которому он, прибор этот, предназначался, и чем почетнее был гость, тем ближе его место находилось к хозяину дома.

Семейный клан Фандотти занял почетные места во главе стола.

Синьора Луиза выглядела расстроенной, ее блеклые, точно вылинявшие на итальянском солнце глаза беспокойно бегали, худые руки, которыми она время от времени поправляла взбитые седые локоны, едва заметно дрожали.

Джина сидела очень прямо, изредка поглядывая на мужа.

Синьор Альберто Бардини отрешенно уставился на многоэтажную вазу с фруктами.

Хорошенькая головка Софи вращалась, будто флюгер на ветру, изучая приглашенных.

Чисто выбритый, припудренный и надушенный так, что дама по соседству два-три раза чихнула, синьор Паоло откровенно зевал.

Как и следовало ожидать, Наталью сослали на «Камчатку». С правой стороны оказался безусый юнец, сын одного из сотрудников синьора Фандотти, слева дама с кислой физиономией и серой бородавкой на декольтированной спине.

Стараясь в точности повторять действия соседки, Наталья взяла салфетку и, не разворачивая полностью, аккуратно поместила ее себе на колени. По мере того как гостей принялись обносить закусками, Наталья продолжала выбранную тактику — правда, пришлось полностью довериться вкусу соседки, чтобы во время еды не ошибиться в выборе нужного ножа или сорта вина, которым принято запивать то или иное блюдо. К счастью, вкус у дамы оказался неплохой, и Наташа так увлеклась едой, что не сразу заметила внезапно наступившую тишину.

— Добрый вечер, леди и джентльмены! Прошу прощения за опоздание. Но в вашу тьмутаракань даже автобусы не ходят! Пришлось добираться на перекладных. Лина, где мне сесть? Я бы хотела поближе к тебе, — раздался хорошо знакомый хрипловатый голос, и Наталья вздрогнула.

Так и есть, Виктория! Собственной персоной! Но в каком виде!

Маленькое черное платье, расшитое стразами, не столько блестело, сколько лоснилось потертыми местами.

«Взяла напрокат», — констатировала Наталья, не в силах отвести от подруги взгляд.

Платье непристойно обтягивало коренастую Викину фигуру, в ушах болтались бриллианты, чересчур большие, чтобы оказаться настоящими. Слой дешевой пудры и кричащая помада, комьями скатавшаяся на губах, делали ее похожей на матрешку (или мартышку?). Зрелище убийственное.

Наталья видела, как Лина инстинктивно втянула голову в плечи, — если бы это было возможно, она провалилась бы сквозь землю, — как вытянулось лицо Массимо Фандотти, каким злорадством загорелись глаза у синьоры Луизы. И Наташе тоже захотелось провалиться или на худой конец подобно страусу закопать голову в песок. На время. Но увы… Провалиться не получилось, а Виктория в своем сногсшибательном прикиде и, похоже, не очень трезвая — вот она.

За столом воцарилось напряженное молчание, благородное собрание пребывало в состоянии легкого шока.

Выручил вовремя подоспевший Марко — он взял гостью под локоток и быстро повел ее в дальний конец зала.

Оцепенение, охватившее почтеннейшую публику при появлении необычной гостьи, прошло, и присутствующие вновь принялись за еду. Время от времени поднимался кто-либо из приближенных и произносил торжественную речь во славу уважаемого юбиляра, затем слуга на подносе преподносил подарок. И чем богаче выглядел гость, тем меньших размеров оказывался подарок.

«Вот скупердяи! — думала Наталья. — Так, видно, люди и богатеют».

Лина, сидевшая рядом с мужем, была бледна как смерть.

«Уже получила, — догадалась Наташа, — как же выйти из положения? Викулю нужно нейтрализовать, пока не поздно, иначе она себя еще покажет. Но как это сделать?» — терзалась Наталья, но ни единой путной мысли в голову не приходило.

И тут в той части стола, где приютили Викторию, началась какая-то непонятная возня.

Наталья поймала умоляющий взгляд Лины и кивнула в сторону музыкантов. Та намек поняла, поднялась с места, подозвала Марко и что-то шепнула ему на ухо. Свет приглушили, и по залу поплыла романтическая мелодия из репертуара Поля Мориа. Люди стали выходить из-за стола, большая часть в курительную, несколько немолодых пар закружились в танце. Официанты заскользили вдоль столов, меняя приборы. Они действовали так слаженно, что Наталья даже залюбовалась, но, спохватившись, встала и направилась к маячившей в полумраке Вике.

— О, привет, милочка! — заикаясь, мяукнула подруга. Она уже порядком набралась, глаза ее бессмысленно блуждали. — Что, мой богемный вид шокировал приличное общество, да? — продолжала Вика, ухмыляясь. — Нечего было меня тащить сюда. Терпеть не могу всех этих зажравшихся господ. Тьфу!

— Тише ты. Линку пожалей.

— С чего это ты к ней подобрела? Позвала нас, чтоб раздавить, как вшей, своим богатством. Ишь, даже подойти боится, подружка. — Вика пьяно рыгнула и покачнулась.

Наталья успела ее подхватить и повела к выходу.

— Куда ты меня тащишь? — трепыхалась осоловелая Виктория.

— Тебе нужно отдохнуть, я тебя уложу. А завтра поболтаем.

— Ты думаешь, я пьяна?! — вскинулась Вика, но, встретившись с хмурым Натальиным взглядом, сдалась: — Да, я пьяна. Но я не виновата. Ух, ненавижу эту жизнь! Ну, почему, почему мы копошимся, как черви в навозе, а эти живут! — Она с ненавистью мотнула головой в сторону танцующих пар.

— Завтра поговорим, — сурово повторила Наталья.

Вездесущий Марко встретил их у лестницы и проводил до комнаты Лины. Открыв дверь, Наталья втолкнула подругу в помещение, уложила в постель, накрыла одеялом и выключила свет, оставив лишь ночник в изголовье.

— Ты в туалет не хочешь? — вспомнила она.

Ответа не последовало. Вика уже спала. Спящая, она выглядела еще более нелепо: клок обесцвеченных волос воинственно торчал на темени, широкая ступня в черном чулке свесилась на пол.

Викуля визгливо всхрапнула и зашлепала губами, Наталья вышла.

Вернувшись в зал, она поискала Лину глазами, но ее нигде не было видно. Мучительно хотелось курить, и Наталья отправилась на поиски курительной. Поплутав некоторое время, она наткнулась на миловидную черноволосую даму с мундштуком в руке, бродившую по дому явно с той же целью. Они не были знакомы, но Наталье как-то доводилось ее видеть, и она знала ее имя — Милена Валито. Осведомившись, где тут позволено курить, Наталья получила ответ:

— В курительной полно народу, слишком шумно. Хотите, выйдем на воздух.

— Пожалуй.

Петрович, неустанно дежуривший возле гардероба, одел их и почтительно придержал дверь, когда они выходили. Непривычная к комфорту, Наталья от души наслаждалась.

На крыльце прогуливались два охранника. Увидев женщин, они тут же спустились вниз и остановились в некотором отдалении.

Справа от входа в дом длинная аллея молоденьких голубых елей терялась в темноте.

— Крошечные какие, — произнесла дама, прикуривая длинную тонкую сигарету и задумчиво глядя на аллею, — лет через десять-пятнадцать здесь будет чудесный парк. Меня зовут Милена, Милена Валито. — Женщина грациозно протянула изящную руку собеседнице.

— Наталья. Наталья Погодина. — Не было никакого смысла говорить, что она знала имя этой дамы.

— Мы не встречались? Это странно. Большая часть присутствующих здесь знает друг друга наизусть, новые лица бросаются в глаза.

Наталья молчала.

— Уверена, что вы приобретение кого-то из присутствующих. Хотите, угадаю чье именно?

— Не трудитесь. Я здесь сама по себе. Школьная подруга Лины.

— Ах, вот как! — В голосе Валито послышалось разочарование. — Послушайте, а та… м-м-м… оригиналка, что появилась позже всех, тоже подруга Лины Фандотти? Или, может быть, ваша?

— Скорее, моя. — Наталью этот откровенный допрос начинал раздражать.

— И кто же она, если не секрет? — с издевкой в голосе продолжала госпожа Валито.

«Конь в пальто», — вертелось у Натальи на языке, но, сдержавшись, она сухо бросила:

— Рада знакомству, благодарю за беседу. Холодно. Я пойду, пожалуй.

— Жаль, — протянула госпожа Валито, проводив нахалку надменным взглядом.

Публика, подогретая шампанским и танцами, разошлась. Молодежь лихо отплясывала чарльстон под визжащие звуки джаза, мужчины посолиднее разбились на две группы: одна отправилась играть в бильярд, вторая — засела за бридж. Дамы стайками кочевали из одного угла зала в другой, главной темой обсуждения являлась хозяйка дома, скомпрометированная появлением неизвестной вульгарной особы.

— Боже, Массимо, такого позора я не переживу! — выговаривала синьора Луиза сыну.

Массимо Фандотти, со вчерашнего дня пребывавший в мрачном настроении, молчал.

— Твоя жена невыносима. Как ты мог позволить ей пригласить эту… Кстати, где твоя супруга? — Синьора Луиза огляделась и торжествующе продолжила: — Я так и знала! Чего можно ожидать от этой крестьянки? Гости предоставлены сами себе, а ее и след простыл. Уверена, что эта дурочка обхаживает свою…

— Я пойду разыщу ее, мама. Не волнуйся так, — отрывисто сказал Массимо. Он едва сдерживал гнев.

Его бесило все: и вечно недовольная мать, и ехидное лицо Джины, и гости, но особенно Лина! Он прощал жене многое, старался не замечать ее глупости, позволял флиртовать с многочисленными бездельниками, коих не переносил в силу своей деятельной натуры, но сегодняшнее происшествие с полупьяной Викой возмутило его до глубины души.

«Нет, это уже не глупость. Это позор! Точно рассчитанный, спланированный позор! Она хотела досадить мне и моей матери, и добилась своего. Я задушу ее собственными руками. Настоящий скандал! Завтра бульварная пресса растрещит о том, что в доме Фандотти собираются шлюхи и бомжи. Уже, наверное, готовы заголовки статей — «Благотворительная акция в доме Фандотти!», «Господин Фандотти в роли Иисуса»… Дьявол!» — Массимо взвинтил себя до предела, он скрипел зубами.

Обойдя весь первый этаж в поисках жены, он буквально трясся от злости. Заметив Марко у дверей в кухню, Фандотти направился туда. При виде хозяина Марко вытянулся в струнку.

— Синьора Лина здесь? — раздраженно спросил Массимо.

— Нет, синьор Фандотти. Она заходила, но я сказал, что мы справляемся, и она сразу ушла. По-моему, она пошла переодеться. Пятно на платье или что-то в этом роде. Что-нибудь случилось? — поинтересовался он, заметив рассерженное лицо хозяина.

— Нет. Ничего.

— Если я увижу синьору Лину, то передам ей, что вы ее искали! — крикнул Марко вслед уходящему Массимо.

Но тот уже ничего не слышал, он несся вверх по лестнице в комнату жены.

«Если она там, то…» — Фандотти даже думать боялся о том, что он с ней сделает.

Путаясь в бесчисленных переходах, дважды пробежав по мостику над зимним садом и вернувшись обратно, он громко чертыхнулся, кляня архитектора, состряпавшего по его же просьбе «суперпроект». Теперь Фандотти сам не мог разобраться — то ли архитектор оказался гением, опережающим свое время, то ли он, Массимо, безнадежно отстал от моды, но собственный дом с наворотами раздражал его едва ли не больше, чем неудачный брак.

Наконец он нашел нужный коридор, перевел дух и неспешно двинулся к спальне Лины. Подойдя к двери, он почувствовал сильную усталость, и ему захотелось отложить крутой разговор до завтра. Поколебавшись, Фандотти все же поднял руку и уже собирался постучать, как вдруг из-за двери послышался нечеловеческий вопль, потом еще и еще. В этом крике слышалась такая безысходность, такая смертельная тоска, что у Массимо зашевелились волосы на голове, ноги разом ослабли, и он почти впал в прострацию. А крик за дверью тем временем превратился в глухой страшный вой.

Опомнившись, синьор Фандотти толкнул дверь. В комнате царил полумрак, и в первую минуту Массимо ничего особенного не увидел — яркий прямоугольник света из распахнутой в ванную комнату двери, и никого… Он не сразу понял, что стоны и плач доносятся именно оттуда, а сообразив, кинулся в ванную.

Увиденное им было настолько неправдоподобно, что казалось отвратительной сценой из низкопробного триллера. Поверить, что такое могло произойти с ним наяву, он не мог.

В центре комнаты, в огромной круглой ванне, до краев наполненной порозовевшей от крови водой, плавала Лина, вернее ее тело. Мертвенное лицо с прилипшими ко лбу мокрыми прядями рыжих волос, разбросанные в стороны руки, вены на запястьях с запекшейся черной коркой, фиолетовые губы…

Она была практически голая — только изящные красные трусики-танго пузырем вздувались на животе.

А рядом — ползающая на коленях всклокоченная Вика. Она подняла безумные глаза с грязными подтеками размазанной туши, в руках женщина держала окровавленную бритву.

Страшная догадка осенила Массимо, и он в ужасе отшатнулся.

Вика, всхлипывая, поползла к нему, протягивая лезвие и бормоча:

— Вот, вот. Возьми. Я нашла это рядом… — Видя, как пятится от нее перепуганный Массимо, она вскрикнула и отчаянно заголосила: — Ты что же думаешь, это я ее?! Я только нашла… Проснулась, увидела свет в ванной и… она там… Линка… мертвая. Понимаешь, ты, Пиноккио несчастный?! Ненавижу! — И Вика опять страшно завыла, распластавшись на ослепительно-белом полу.

Свет ламп больно резал глаза, Массимо медленно вышел из ванной, отыскал на стене выключатель, потом кнопку вызова внутренней охраны. Сев в кресло, постарался собраться с мыслями. Достал мобильный и набрал номер частного детективного агентства: афишировать трагедию он не собирался. Но, переговорив с детективом, коммерсант сообразил, что без милиции в данном случае все равно не обойтись и придется звонить знакомым в МВД.

Тут дверь распахнулась, и Массимо увидел мать. Синьора Луиза быстро нырнула в ванную комнату, через минуту вернулась, прошла к черному квадрату окна, прижалась щекой к холодному стеклу и зловеще произнесла:

— На все воля божья. Я знала, знала… Только не думала, что так скоро…

Владелица частного детективного агентства Ольга Палева, в прошлом следователь окружной прокуратуры, была женщиной самостоятельной, трезвого ума и холодного рассудка. Дважды побывав замужем и разочаровавшись в прелестях семейной жизни, она предпочитала теперь свободные отношения. К тому же на первом месте у нее стояла работа. На втором — вот уже два года нервничал Олег. Нервничал, потому что очень хотел оказаться на первом.

В последнее время дела агентства, состоявшего из самой Ольги Палевой, успешно совмещавшей функции начальника и подчиненного, шли неважно. Крупных дел не было, так мелочевка — то слежка за неверным мужем, то розыск отбившегося от рук подростка-наркомана.

Ольга размораживала отбивные под струей горячей воды. Домой вернулась поздно — собственно, она рано и не приходила никогда, — и готовить сил не было.

«Кириешки», кружка сладкого чая, и в койку», — здраво рассудила детектив, заглянув в пустой холодильник.

Так бы и случилось, если бы не позвонил Олег.

— Соскучился, еду, — коротко сообщил он и положил трубку.

«Придется готовить, — вздохнула Ольга и полезла в морозилку за мясом, — по словам моей мамы, главным оружием женщины является сковорода, которую нужно применять по обстоятельствам».

Заслышав хлопанье дверцы холодильника, Вениамин пулей влетел в кухню и завертелся винтом, отчаянно мурлыча. Его голубая шерсть встала дыбом, алчные глазки хитро щурились в предвкушении порции свежего мяса, а вся его плоская персидская морда выражала подобострастие.

— Явился, не запылился. — Ольга оттолкнула ногой кота.

Масло шкворчало, сковорода нещадно дымила, кот мяукал, выклянчивая свою долю, Ольга громыхала дверцами шкафов в поисках муки.

Шел мучительный творческий процесс! И в самом разгаре кулинарного бедлама снова зазвонил телефон. Вытирая выпачканные мукой руки о фартук, Ольга поспешно схватила трубку:

— Алло?

— Здравствуйте, Ольга Николаевна. — Голос был незнакомым, мужчина говорил очень правильно, старательно проговаривая каждую букву, но с акцентом.

— Здравствуйте, — настороженно ответила Ольга.

— Говорит Массимо Фандотти, торговый дом «Космита». Не столь давно мы обращались к вам по поводу пропажи сотрудника, вы тогда нам очень помогли.

В самом деле, полгода назад ей позвонил Константин Валито, представитель фирмы «Космита», с просьбой разыскать исчезнувшего в неизвестном направлении главного менеджера по продажам. Ольге тогда пришлось немало повозиться, прежде чем выяснилось, что менеджер вместе с юной любовницей обретается в Питере под чужой фамилией, дабы избежать грандиозного скандала с женой.

— Благодарю за лестный отзыв о моей работе, синьор Фандотти. Чем обязана? Опять кто-то пропал?

— На этот раз все гораздо серьезнее. — Господин Фандотти помолчал, будто собираясь с духом, и наконец произнес: — Моя жена мертва. Милицию вызвали, но я хотел бы попросить вас подключиться к расследованию. Машина за вами уже послана. Вопрос оплаты пусть вас не беспокоит. Считайте, что я заранее согласен со всеми вашими условиями. Итак, я жду. До встречи.

Ольга не успела открыть рот, как трубка разразилась серией коротких гудков. Она взглянула на часы — двадцать минут одиннадцатого, и Олежка сейчас приедет. Что за черт! Если валится, то все и сразу. Почему так?

В дверь позвонили, Ольга бросилась открывать. Олег держал в руках охапку белых хризантем и бутылку настоящего французского «Шардоне».

— Ух, и гололед! Не дорога — каток. Привет, Мегрэсса, — возбужденно произнес он, переступив порог. — Дай поцелую.

Ольга послушно подставила губы, Олег неторопливо, со вкусом поцеловал ее, оторвавшись с видимой неохотой, подозрительно принюхался:

— Слушай, по-моему, мы горим.

— Господи, у меня ж отбивные на сковороде! — спохватилась Ольга и помчалась на кухню. — Раздевайся, будешь ужинать.

— Ты думаешь, еще не все догорело? — весело отозвался Олег, протискиваясь в кухню.

— Дорогой, мне придется сейчас уехать.

— То есть как?

— Позвонил серьезный клиент. Отказать нельзя.

— А ты не отказывай. Просто отложи до завтра. Всего и делов-то.

— Всего и делов-то! — передразнила Ольга. — У мужика перед носом свеженький труп жены, а я ему: «Положите ее в холодильник, чтобы до завтра не испортилась». Так, что ли?

— Фф-у, ну и юмор у вас, дамочка, — брезгливо поморщился Олег.

— Садись, ешь. Я пойду собираться.

— Нет уж, спасибо, у меня почему-то пропал аппетит. Отдам свою долю Веньке, не то он меня забодает.

— Веня предпочитает сырое мясо, так что, кисейная барышня, отбивные на вашей совести.

Олег обиделся и замолчал, наглаживая Вениамина, урчащего, как заправский трактор.

Ольга собрала волосы в узел, подкрасила губы, натянула джинсы и присела к погрустневшему Олежке.

— Ну, ну, уже и надулся. Так уж вышло. Глупо, конечно.

— Глупо! Мягко сказано, вышло по-идиотски. И я, идиот, опять все это проглатываю. Настоящий мужик трахнул бы кулаком по столу и посадил бы тебя на цепь. А я… Эх!

— Если бы ты трахнул кулаком по столу, то назывался бы не мужиком, а самодуром. А с самодурами, пусть даже самыми умными, я дела не имею. Слава богу, что ты просто Олежек, мой Олежек, е-дин-ствен-ный и неповторимый.

— Веревки ты из меня вьешь. Правильно мама говорит: «Ты, Олег, — подкаблучник».

— Подкаблучник и есть. Мой любимый подкаблучник.

— Ох, лиса ты, Олька! Старая лиса. — Олежка уткнулся носом в ее теплую шею.

— Положим, не такая уж и старая. Всего-то на четыре года старше тебя, — обиженно заметила Ольга, отстраняясь.

Олег не успел ничего возразить, потому что зазвонил телефон. Ольга поспешно схватила трубку.

— Слушаю. Да. Готова. Вы внизу? Спускаюсь, — отрывисто выпалила она и помчалась в прихожую.

Тяжело вздохнув, Олег отправился за ней.

— Поужинаешь и ложись. Меня дожидаться не стоит. Понял? Чао, бамбино! — махнула она рукой, сбегая по лестнице.

— Куда едешь-то?! Вдруг придется искать?! — крикнул Олег вслед убегавшей подруге. Ответа не последовало. — Не женщина — Мата Хари. Связался на свою голову, — проворчал он, закрывая дверь. — Бросили нас с тобой, Веня, на самый что ни на есть произвол судьбы, — обратился Олег к коту. — Что ж, давай ужинать, старик.

Шел третий час ночи. В особняке Фандотти царила тишина, гостей пришлось оставить на ночь в доме, как очевидцев, которых необходимо опросить по горячим следам.

Наталью поместили вместе с Викой в маленькой спаленке, единственное окно которой выходило в зимний сад, под дверью дежурили двое охранников.

Вика спала. Правда, личному врачу семейства Фандотти пришлось приложить немало усилий, чтобы угомонить беснующуюся Викторию. По приезде милиции у нее началась истерика, она не подпускала к себе никого, визжала и каталась по полу, угрожая перерезать себе вены тем же лезвием, которым…

Нет, Наталья не желала ничего вспоминать. Хотелось успокоиться, все забыть, забыть раз и навсегда, как ночной кошмар, улетучивающийся при первых проблесках рассвета, когда можно вскочить с постели, подойти к окну, прошептать бабушкино заклинание: «Куда ночь, туда и сон» и с облегчением проститься с жуткими видениями, оставившими в душе тревожный осадок, похожий на горький привкус похмелья. Забыть бы… Однако мысли Натальи настойчиво вертелись вокруг событий прошлого вечера.

После двух уколов мощного транквилизатора Виктория начала затихать, потом впала в состояние полнейшего безразличия, лежала на полу, не шевелясь, тупо уставившись в потолок, на вопросы не отвечала, и врач констатировал шок.

Наталья присела к окну. Освещение в саду не выключили, а только приглушили, и теперь он выглядел не буйными джунглями, а мрачными зарослями, полными жутковатых теней. Господин Фандотти, добиваясь полного правдоподобия, установил в саду хитро сконструированный кондиционер, имитирующий морской бриз, легкие набеги которого заставляли растения шелестеть глянцевыми листьями. Сквозь тонкое стекло слышался мерный шум водопада — похоже, в суматохе его забыли выключить. А сейчас до него никому не было дела — люди спали. Если они, конечно, могли заснуть. Наталье это никак не удавалось.

Она встала, подошла к бару, налила себе изрядную порцию коньяку и вернулась на место, оглянувшись на лежащую в кровати Вику. Наталью вдруг передернуло, и она залпом выпила спиртное. На мгновение задохнулась, коньяк царапнул горло и обжег внутренности, потом теплый обволакивающий туман застил мозг.

Наталья вновь посмотрела в окно. Внизу, на мраморной скамеечке, виднелись два неясных силуэта. Вглядевшись пристальнее, в одном из них Наталья узнала Массимо, он все еще был в смокинге, очки в золотой оправе поблескивали в полутьме. Кто сидел рядом, Наталье разобрать не удалось, но, судя по изяществу, с которым собеседник итальянского бизнесмена держал спину, это была женщина.

Любопытно, с кем же синьор Фандотти беседует в такой поздний час? Выйти и посмотреть не представлялось возможности. Под дверьми дежурили охранники. Оставалось внимательно следить за происходящим — может, и удастся выяснить нечто интересное.

И через четверть часа провидение сполна вознаградило Наталью за долготерпение. Собеседники повысили голоса, но слов разобрать не удавалось. Вдруг женщина вскочила и бросилась вон из сада. Массимо кинулся за ней, схватил за руку и резко рванул к себе, потом сильно ударил ее по щеке. Женщина отлетела в сторону и распласталась на полу. В ярком свете маленького прожектора, освещавшего кипарис, Наталья узнала ту самую даму, с которой курила на крыльце. Да, Милена Валито собственной персоной. Очень интересно. Что же могло вывести Массимо Фандотти настолько, если даже он, надутый сноб, ударил женщину?

За спиной, в кромешной тьме, послышалась возня, и хриплый спросонья голос произнес:

— Знаешь, мне такая ерунда приснилась. Будто Линку убили. Допилась, правда?

Голос звучал как-то механически, незнакомо, и если бы Наталья не знала наверняка, что в комнате никого, кроме нее и Вики нет, то подумала бы, что появился некто третий.

— Ты проснулась? — живо обернулась Наталья. — Спи, ночь еще.

— Не хочу. Дай выпить. Голова трещит.

Зная, что с алкоголиками лучше не спорить, Наталья послушно направилась к бару и налила немного виски.

— Больше лей. Чего жалеешь, не твое ведь. — Вика вымученно улыбнулась. Выглядела она ужасно: серо-буро-малиновое месиво косметики, опухшие красноватые веки и искусанные в кровь губы — ни дать ни взять вурдалак (или вурдалачиха?). — Ты как думаешь, Линку я убила, да? — вдруг спросила она, протягивая руку за стаканом.

Наталья заметила, как сильно дрожит ее рука.

— Нет, конечно, — нарочито бодро ответила она.

— Врешь. Думаешь, что я. Или во всяком случае сомневаешься.

— Да нет же, — пыталась защититься Наташа.

— А я вот сомневаюсь. Хочешь честно?

— Давай. — Наталья опасливо покосилась на Вику, жадно заглатывающую маслянистую жидкость цвета крепкого чая.

— Я не помню. То есть помню только с того момента, как очнулась на полу с лезвием в руке. Всё! — зло сказала она, протягивая пустой стакан обратно. — Еще давай.

— Нет! Хватит. Спи теперь. Утром начнутся допросы, ты должна быть в форме.

— А-а, полный дом милиции нагнали, и теперь она меня бережет в буквальном смысле слова? Пиноккио с мамулей Линку угробили. Помяни мое слово — они. А я — подсадная утка. Все было задумано и отрепетировано. Леня сразу заподозрил, что это приглашение после четырех лет глухого молчания дурно пахнет. Вспомнила о нас подруженька! С чего бы, а? Не нужны, не нужны были — и вдруг понадобились. Муженек все затеял, спланировал, Линка, дуреха, клюнула. А меня теперь торжественно посадят. Под фанфары.

— Глупости плетешь. Зачем ему Лину убивать, если он мог просто развестись с ней?

— Жадность сгубила. По закону при разводе и ей кое-что от его жирного куска полагалось. А затраты на похороны минимальные. И адье, девочка! Мы разошлись, как в море корабли.

— Не верю. Шито белыми нитками. Дешево.

— Ты забываешь, милая, о банальной истине: все гениальное — просто.

— Однако не все простое — гениально. Спать давай, утром нам достанется по первое число. Кроме милиционеров в штатском и полковника, привезли какую-то мадмуазель неопределенного возраста в потертых джинсах и растянутом свитере. Она ходит за полковником по пятам и молчит, а у самой ушки на макушке. Так что надейся на лучшее, но готовься к худшему.

— То, что начнут именно с меня, — козе понятно. Я в этом змеином клубке — самая неблагонадежная.

— Не ты, а мы, — рассудительно заметила Наталья, раздеваясь. — Спокойной ночи.

— Издеваешься? — простонала Вика, натягивая одеяло на нос.

— И не думала. Еще неизвестно, по чью душу протрубят фанфары, которых ты так боишься. — Наталья помолчала и добавила: — Вик, а Вик? А это, правда, не ты?

Ответа не последовало, Вика спала. Или делала вид, что спит?

Ночью ударил мороз. И разрисовал окна палаццо затейливой хрустальной вязью.

Ольгу разместили в крошечной комнатке, располагавшейся под лестницей и изначально предназначавшейся для прислуги. Она честно пыталась уснуть. Попытка не удалась, мысли, вертевшиеся вокруг происшедшего, не давали покоя. Кутерьма, возникшая в голове из десятка гипотез и догадок, не подкрепленных достоверной информацией, будоражила мозг и просто мешала спать. Дважды звонил мобильник: тоскующий в компании кота Олежка проверял Ольгу. Ей было лестно и смешно, потому ворчала она, скорее, для порядка, чем от раздражения.

Забрезжило утро, а Ольга так и не сомкнула глаз. Шаг за шагом она отслеживала информацию, полученную по приезде в резиденцию Фандотти.

Войдя в зал для приемов, Ольга мысленно сфотографировала присутствующих. Теперь, тщательно покопавшись в памяти, отметила семерых, показавшихся ей наиболее любопытными: мать Массимо Фандотти — надменная синьора Луиза, его сестра Джина Бардини, худая носатая дама по имени Милена Валито, ее не на шутку перепуганный муж, отчаянно нервничавшая Наталья Погодина, в прошлом подруга покойной, молодой человек с богемным хвостом, как у Олежки (только Олегу хвост шел, а этого делал похожим на осла из «Бременских музыкантов»), и главная подозреваемая — писательница Виктория Трамм (вероятно, псевдоним). Последней в зале не было, но по разговорам ребят из милиции Ольга имела исчерпывающую информацию о происшедшем, и эта, мягко говоря, странноватая тетка якобы являлась главной виновницей жуткого происшествия в доме Фандотти. Подумать имелось над чем.

Труп Лины Фандотти отправили на вскрытие, на этой процедуре настоял полковник милиции Дубовой, старинный приятель Ольги. Семейство Фандотти во главе с престарелой мамашей сопротивлялось до последнего. Тогда Стасу — Дубового звали Станиславом Викторовичем — пришлось повысить голос, разъясняя издерганным родственникам, что гипотеза самоубийства при помощи опасной бритвы нуждается в проверке, так как незначительное количество крови в ванне свидетельствует о том, что Лина умерла отнюдь не от потери крови, а от чего-то другого. А вот от чего, следует проверить — в общем, без вскрытия и заключения патологоанатома не обойтись.

— Вы хотите сказать, что Лину убила не та вульгарная особа, которую Массимо застукал на месте преступления? — произнесла синьора Луиза, недовольно глядя на полковника. Ее короткий, будто обрубленный нос с круглыми дырками ноздрей, придававший ей сходство со смертью (традиционно изображаемой художниками в виде скелета в черном плаще), беспокойно шевелился.

Массимо перевел ее вопрос.

— Пока я не могу ничего утверждать. Я сказал, что смерть от обильной кровопотери, как случается при вскрытии вен, в данном случае кажется мне маловероятной. И хочу это проверить. Вы вызвали меня для расследования дела об убийстве вашей жены, господин Фандотти? Или я ошибаюсь? — Дубовой начал раздражаться.

— М-м, я уверен, что это дело рук той пьяной ненормальной или в крайнем случае самоубийство. А вы, мне кажется, только усложняете дело, полковник.

— Свои предположения вы можете оставить при себе, господин Фандотти! — рассердился Стас. — Вы, синьора, — он повернулся к матери Массимо, — можете погадать на кофейной гуще. А я привык доверять своим глазам и фактам. Фактам, господа, а они, как известно, вещь упрямая. Завтра после обеда я смогу точно сказать, от чего умерла Лина Фандотти. А ведь все мы хотим именно этого. Или я ошибаюсь?

Ольга не выдержала: Стас в роли знаменитого сыщика выглядел настолько эффектно, что она зааплодировала.

— Браво, полковник! Браво!

— А-а, ты тоже здесь? — изумился Станислав Викторович, обернувшись к Ольге.

— Не переживай: я тут в качестве дублера, так что продолжай. Мешать не буду, — и Ольга вышла в холл.

В центре комнаты молоденькая девушка с глуповатым лицом, вооруженная моющим пылесосом, ползала по полу на коленях.

Ольга глянула на часы. «Третий час ночи, а она ковры чистит. Вот это выучка!» — удивилась она и, подойдя к девушке, громко спросила:

— Скажи-ка мне, милая, где комната твоей хозяйки?

Девушка потрясла головой, показывая, что ничегошеньки не слышит.

— Так ты выключи свою адскую машину! — проорала Ольга ей в ухо.

Служанка повиновалась, после чего Палева повторила вопрос. Девушка испуганно захлопала ресницами, стараясь сообразить, что полагается делать в таких случаях. Инструкций на сей счет у нее, видимо, не имелось, и она продолжала молчать, тупо уставившись Ольге в переносицу.

— Ну, хорошо. Я из милиции, вот мои документы. — Детектив достала свою визитку.

Вид черного лакированного прямоугольника с тисненными золотом буквами произвел на служанку должное впечатление. Она тут же кивнула и бросилась показывать дорогу.

Плутали по коридорам минут семь, не меньше. С трудом поспевая за проводницей, Ольга попыталась задать ей парочку безобидных вопросов, но девушка не проронила ни слова, из чего детектив сделала неутешительный вывод: слуги панически боятся — то ли хозяина, то ли управляющего, и выведать у них нечто ценное будет невероятно сложно.

Остановившись перед опечатанной дверью, Ольга недоуменно пожала плечами и нажала на ручку. Дверь оказалась заперта.

Палева выразительно взглянула на служанку, находившуюся рядом. Никакой реакции, та стояла, уставившись в пол. Тогда Ольга использовала прием столь же древний, сколь и действенный, вытащив из кармана пятидесятирублевку. Поразительно, но горничная, не поднимая глаз и даже не покосившись в сторону голубоватой бумажки, мгновенно отыскала в кармане связку ключей и отомкнула дверь. Все так же, не глядя, протянула руку за деньгами и, опасливо оглядевшись, торопливо прошептала:

— Только быстро. Я покараулю.

«Однако она не так глупа, как кажется», — мысленно усмехнулась Ольга и вошла в темную комнату. Нащупав выключатель, зажгла свет. Ничего особенного. Прошла в ванную, тоже ничего такого. Обычная комната, оснащенная шкафчиками и полочками разного калибра, начиненными всевозможными парфюмерными изобретениями, как то: разноцветные шарики для ванн, пахучие соли, баночки с кремами, притираниями, экзотическими маслами, не говоря уже о шампунях и прочей мыльно-пыльной атрибутике. Ванная сияла первозданной белизной, каждая мелочь на своем месте. Если здесь и произошло убийство, то теперь поверить в это было очень сложно, разве что обладая богатым воображением.

«Так. Никаких следов. Все вылизано. К чему такая спешка? — размышляла Ольга, внимательно исследуя пол, стены, даже потолок. — Не успел труп, как говорится, остыть, место преступления буквально простерилизовали. Зачем? Это интересно. Надо будет задать данный вопрос Дубовому. Ну что ж, здесь больше делать нечего. Пойду-ка я, пожалуй».

— Отличная работа! — похвалила она отчаянно трусившую служанку, в ожидании Ольги вжавшуюся в уголок потемнее. — Чистота, аж глазам больно. Ты убиралась?

— Ни-ни, не я. То Люба. Хозяева ей доверяют. А я новенькая, — пролепетала девушка, спешно закрывая дверь на ключ.

— Так, значит, хозяин приказал? — осведомилась Ольга, следуя за служанкой по лабиринту коридоров.

— Мама ихняя, старая синьора. Темпо, говорит, темпо. Это значит «быстро» по-ихнему. Ну, Люба ноги в руки и давай драить. Она насчет аккуратности, что надо.

— Следует срочно поговорить с Любой, — пробормотала себе под нос Ольга, задыхаясь от быстрой ходьбы, и спросила служанку: — А где Люба? Спит?

— Ни-ни, они с Надей кухню драют. Пока не отмоют, спать ни-ни. — И девушка припустила по коридору, сообразив, что и ей спать не дадут, пока она не закончит уборку в холле.

Ольга вздохнула и отправилась на кухню. Искать долго не пришлось — грохот посуды оказался надежным ориентиром.

Любой оказалась статная русоволосая женщина с бегающими синими глазами и крупным мясистым носом. Она долго вытирала распаренные в горячей воде руки, прежде чем поздороваться с Ольгой за руку, исподволь внимательно разглядывая, как считала служанка, «милиционерку».

— Здравствуйте, здравствуйте! Только я ничего не знаю, ничего не видела, ничего не слышала, — быстро затараторила она, предупреждая возможные расспросы.

— Я, собственно, насчет уборки. Кто приказал убирать комнату хозяйки?

— Так старая синьора, мамаша синьора Максима, и приказала. Как милиция оттуда, так она сразу и сказала мне: «Темпо, Люба, темпо» и рукой вот этак сделала. — Люба изобразила жест, имитирующий мытье полов шваброй. — Я скорей убираться.

— Хорошо. Тогда расскажите, что вы там видели.

— Нет. Хозяин приказал молчать. Если я только рот открою, он меня за дверь завтра же и вышвырнет. И не просите.

— Дело в том, Люба, что ваш хозяин сам пригласил меня для расследования смерти госпожи Лины. Вот смотрите. — Ольга продемонстрировала свою визитку. — Я — не из милиции, я — частный детектив. Так что вы просто обязаны отвечать на мои вопросы. Итак, что вы видели в комнате хозяйки? И поподробнее, пожалуйста.

— Ладно, постараюсь. Только вы хозяину скажите об этом разговоре сами. Значит, в самой комнате ничего, порядок был, только постель раскидана. А в ванной — кошмар что творилось! Все в кровище — стены, пол, сама ванна. Пузырьки, флакончики там всякие, баночки тоже — все на полу валялось и в воде плавало.

— Значит, разгром? Следы ожесточенного сопротивления? — уточнила Ольга.

— Нет. — На секунду Люба задумалась, потом решительно заявила: — Если вы думаете, что драка была, то нет. Валялось только то, что на полочках рядом с ванной слева было, остальное на местах стояло.

«Судя по всему, Лина пыталась подняться, но не смогла и, цепляясь за стену, уронила то, что стояло в непосредственной близости», — про себя заключила Ольга.

— Еще что-нибудь интересное заметили?

— Да нет… Вроде нет, — замялась Люба, поглядывая на устрашающую гору немытых тарелок. Похоже, что ни о чем, кроме них, она в данную минуту думать не могла, если вообще когда-нибудь думала о чем-то помимо мытья полов и посуды.

Ольга отступилась. Действительно, допрос в третьем часу ночи — дело сомнительное и малоэффективное. Оправданием служило только то, что Ольга старалась вести расследование по горячим следам.

Поблагодарив Любу за помощь, она отправилась разыскивать хозяина дома — нужно было определиться с ночлегом.

И все же те семеро, кого она выделила из толпы присутствующих, не давали ей покоя. Получив комнату в свое распоряжение, Ольга не смогла заснуть, как ни старалась, в голове роились сотни догадок, она ворочалась в постели, нервничала, мечтая о скорейшем наступлении утра, когда сможет, наконец, заняться активным сбором информации. Дубовой со свитой добрых молодцев благополучно отчалил, и Ольга полагала, что никто не помешает ей заняться расследованием.

В седьмом часу утра раздался осторожный стук в дверь, Ольга вихрем сорвалась с постели.

— Кто там? — на всякий случай спросила она.

— Люба, горничная, — раздался сдавленный шепот.

— С добрым утром, — опешила Ольга, приоткрыв дверь ровно настолько, насколько позволял ее интимный наряд. Собираясь на работу, она, естественно, не позаботилась о пижаме.

— Вот. — Люба просунула в щель руку, в ней белел некий продолговатый предмет. — Я нашла это возле двери хозяйки.

Ольга задумчиво рассматривала вещицу — изящный мундштук из слоновой кости с наконечником из черненого серебра. Штучка изысканная и явно не кустарного производства, скорее всего антиквариат.

— Значит, возле двери во время уборки нашли? — уточнила Ольга.

— Ну да. Смотрю, чего-то валяется. Ну и подняла.

— А почему же сразу не показали?

— Забыла.

— Ой, неправду, Люба, говорите. Себе оставить хотели?

— Ну да. Красивая штучка. А потом присмотрелась получше — ба, да она пластмассовая! Ну и трухнула — вдруг, думаю, это улика, а мне отвечай потом. Полночи переживала, что сразу вам не отдала. Вот принесла. — И Люба облегченно вздохнула. — Вы уж не сердитесь на меня и синьору Максиму не говорите, а то он ужас как рассердится. Ладно?

— Ладно. Спасибо за находку. А вы случайно не знаете, кому этот мундштук принадлежит?

— Нет. Не знаю. У наших я такого не видала. А гостей-то херову тучу вчера нагнали, так что, наверное, вещица эта из ихних будет.

В ту злополучную ночь в доме Фандотти не спал почти никто. Собравшиеся в девять часов утра на завтрак гости выглядели бледно. Кто усиленно тер и без того красные глаза, кто хватал себя за руки, силясь унять нервную дрожь, иные зло сверкали глазами, и на их расстроенных лицах читалась ненависть ко всему и вся, включая и собственную персону.

Константин Валито мучился от недосыпания. Первую треть ночи они с женой провели в компании вульгарного милицейского полковника, отвечая на дежурные вопросы: где был, что делал и т. д. Потом куда-то исчезла Милена, и его препроводили в комнату одного, где, тщетно пытаясь считать овец, слонов и прочих представителей земной фауны, он нервничал и поминутно сбивался со счета, размышляя, куда могла подеваться жена и не прихлопнули ли ее в одном из многочисленных закоулков проклятого замка Фандотти. Выходить из комнаты Константин не решался, боясь нарваться на какие-либо неприятности, но и заснуть так и не смог. В результате он около двух часов проторчал у окна, вглядываясь в мрачно чернеющий за забором лес. Время от времени на горизонте появлялись приплясывающие от холода секьюрити. Они хлопали себя рукавицами по бокам и притоптывали большими валенками, но, хотя отчаянно мерзли, службу несли исправно, один за другим проявляясь в свете прожектора на белом снегу.

В четвертом часу утра в дверь поскреблись. Узнав взволнованный голос жены, Константин вдруг разозлился. Типичное поведение мужчины. Он, который минуту назад переживал за ее жизнь и воображал самые несусветные несчастья, грозившие любимой, теперь дулся и злился на бесстыжую бабу, треплющую нервы порядочным людям.

Улегшись в постель, Константин наблюдал за ней. Милена была возбуждена. Всегда аккуратная до тошноты, она сорвала с себя платье и швырнула его на спинку кресла, оставшись в одном поясе для чулок. Потом прошлепала к бару, налила себе бокал мартини, залпом выдула его, сморщилась и, зажав рот рукой, бросилась в туалет, откуда донеслись отвратительные звуки выворачиваемого наизнанку желудка. Константин брезгливо прищурился.

— Что это с тобой? — неодобрительно спросил он, когда белая, как стена, Милена, шатаясь, появилась на пороге спальни. — И где это, позволь узнать, ты болталась?

Милена молчала, с трудом переставляя непослушные ноги. Она добралась до кровати и мешком свалилась прямо поверх одеяла, от нее тошнотворно пахло блевотиной.

За десять лет супружеской жизни Константин ни разу не видел жену в подобном состоянии — всегда ровная, подтянутая, выхоленная, и вдруг… Жалкое, разбитое, раздавленное существо, неспособное ни говорить, ни мыслить. Еще и на пьянку потянуло, при ее-то аристократическом апломбе.

— Что произошло, я тебя спрашиваю? — Он приподнялся и, взяв жену за плечи, хорошенько встряхнул ее. — Отвечай сейчас же! Где ты была?

— Не знаю, — пролепетала Милена, громко ойкнув, зажала обеими руками рот и, вырвавшись из рук мужа, свесилась с кровати. Ее шумно вырвало.

— Дура! От дурища-то, — мрачно констатировал муж.

— Надо горничную вызвать, — простонала Милена и бессильно опрокинулась на подушку.

— Да, только прислуги здесь не хватало. Чтобы наутро все присутствующие знали, что творит по ночам супруга Валито. Да Фандотти меня завтра же на улицу вышвырнет. Сам уберу.

Напоив то, что до сих пор звалось Миленой, подсоленной водой и удостоверившись, что она задремала, он поплелся в ванную и с помощью полотенец принялся заметать следы преступления. Злость понемногу прошла, и он задумался о жуткой истории, в которую все они вдряпались. Потом махнул рукой и, проворчав: «Утро вечера…», — улегся рядом с женой. Уже через минуту ему показалось, что Милена чересчур старательно сопит, очевидно, притворяясь спящей. Он вполголоса позвал ее, но она не ответила.

Утром Константин попытался возобновить расспросы, но жена отмалчивалась, сославшись на дурное самочувствие. Потом, дескать, дорогой, все потом. Поскольку его и Милену ночью уже допросили, они могли бы уехать немедленно, но Константин решил остаться на завтрак…

Завтрак накрыли в большой столовой на первом этаже. Несколько официантов, задержавшиеся по распоряжению Массимо Фандотти, неслышно скользили между накрытыми столами, разнося каши, мюсли, фрукты, йогурты, кофе и свежие булочки.

Излюбленных Ольгой жареных сосисок не подавали. Оно и понятно — ведь она находится среди людей, собирающихся жить вечно и потому соблюдающих особый пищевой режим. Ольга ясно представила себе, как трясущийся от старости господин Массимо подвергнет себя анабиозу. Проснется лет через пятьдесят-семьдесят в клинике будущего, где клонированная медсестра впорет ему пониже спины некое гиперомоложивающее вещество, и начнет он все с чистого листа, с новыми силами и новыми женами, но с теми же мыслями и целями. Его излюбленным афоризмом так и останется высказывание Моэма: «Деньги, как шестое чувство. Если их нет, то остальные пять бесполезны».

Вскоре должен был приехать Дубовой для опроса оставшихся свидетелей, большая часть гостей, давших показания, уже разъехались по домам или собирались это сделать немедленно после завтрака.

Ольга засела за дальним угловым столиком, чтобы иметь возможность лучше рассмотреть присутствующих. И увидела немало любопытного. К сожалению, ее наблюдения не столько прояснили обстановку, сколько запутали ее, однако это было лучше, чем ничего.

Люди за соседними столиками вяло ковырялись в тарелках, аппетит явно отсутствовал, никто не разговаривал. Вглядываясь в их сумрачные лица, Ольга пребывала в напряженных размышлениях. Ее внимание привлек темноволосый молодой человек с богемным хвостом и тревожным огоньком в глазах, секретарь синьора Фандотти. Она успела навести о нем справки и узнать, что паренек служит в компании всего несколько месяцев, но уже сумел зарекомендовать себя как толковый работник, ему двадцать четыре года и зовут его Игорь Залесский.

Вел он себя весьма странно. Войдя в столовую и осмотревшись, секретарь сел один и долго мурыжил подошедшего официанта. Сделав, наконец, заказ, он внезапно встал и вышел. Минут через пять вернулся и принялся наворачивать овсянку с фруктами. Его суетливое поведение на фоне заторможенности большинства присутствующих невольно привлекало внимание.

«Интересно, это отвлекающий маневр или он и впрямь так нервничает? — думала Ольга. — Ясно одно: в любом случае он что-то знает. Типичный пижон. Странно, что Фандотти приблизил такого к себе. По-моему, совершенно не его стиль. Хотя, может быть, он чей-нибудь протеже?»

Решив переговорить с хозяином, Ольга направилась на его поиски. И тут в дверях она столкнулась с Натальей Погодиной. Вчера, в суматохе, Ольга не сумела ее рассмотреть, как следует. А посмотреть было на что. На фоне напыщенных господ, собравшихся под крышей чудовищного, помпезного особняка Фандотти, Наталья выглядела очень живой. Странное впечатление. Будто она, Наташа, обыкновенная, очень милая женщина, случайно попала в музей восковых фигур. Яркая брюнетка с аккуратно свернутым узлом волос на затылке, карими глазами, подведенными на восточный манер, она напомнила Ольге кинодиву шестидесятых, этакую Катрин Денев в современной интерпретации.

Не глядя по сторонам, Наталья прошла к ближайшему столику и села. Ольга остановилась в раздумье, затем последовала за ней.

— Доброе утро, — вежливо поприветствовала она Наталью.

Та удивленно вскинула брови и сдержанно ответила:

— Утро доброе.

— Пытаетесь вспомнить, где вы меня видели? — подсказала Ольга, видя недоумение на лице Наташи.

— И где же?

— Вчера вечером, мельком. Во время беседы с полковником Дубовым.

— Ах, да!

— Я его коллега, только работаю в частном порядке. Из всех присутствующих здесь вы кажетесь мне человеком, наиболее трезвым и разумным. Позвольте задать вам несколько вопросов?

— Вряд ли смогу быть вам полезна, — слегка помедлив, ответила Наталья. — Я здесь оказалась случайно, в первый и, вероятно, в последний раз. Никого из присутствующих не знаю.

— А каким образом вы оказались здесь, позвольте полюбопытствовать? — Ольга сделала вид, что не заметила недовольства на лице «Катрин Денев».

— Меня, вернее нас с Викой, пригласила Лина. По старой памяти. Мы — подруги. То есть были когда-то подругами, — поправилась она. — В школе вместе учились, да и потом какое-то время дружили. А затем Лина замуж вышла, и дружба понемногу сошла на нет.

— А почему сошла на нет?

— Мне кажется, это и так понятно. Материальные возможности определяют интересы и уровень жизни. Сытый голодному — не товарищ: так вроде бы говорят.

— Скажите, а что вы думаете по поводу смерти Лины Фандотти?

— А ничего я не думаю. Потому что не знаю.

— Ответ конкретный, но неубедительный. Вы много общались в последний вечер с покойной. О чем говорили? — Ольга чувствовала: эта женщина умна и знает больше, чем говорит, боясь сболтнуть лишнее. И она пыталась засыпать Наталью вопросами в надежде, что та где-нибудь допустит промах.

— М-м, да ни о чем достойном внимания. Речь шла о нарядах. Лина пыталась переодеть меня, чтобы я смотрелась на уровне.

— То есть кого-то ваш уровень не устраивал?

— Да, при моей скромной зарплате секретарши я не могу себе позволить платья от Армани.

— И она переживала за вас?

— Нет, скорее, за себя. Боялась, что муж и его родственники будут потом попрекать ее за связи с сомнительными людьми.

— Интересно. Отсюда следует вывод, что отношения с мужем и его семьей у Лины были далеко не безоблачны. Так?

Наталья помолчала, затем, видимо собравшись с духом, решилась:

— Наверное, я не должна была этого говорить. Во всяком случае, это очень личное и не понравится синьору Фандотти, но Лина очень жаловалась на Массимо, его мать и сестру. Говорила, что Массимо не любит ее, а его мать и сестра ее ненавидят и мечтают развести с ней мужа, что единственное звено, которое как-то скрепляет этот брак, — их сын Барти. По словам Лины, ей приходится очень тяжело, и потому-то она и позвала нас с Викой на юбилей.

— А чем вы могли ей помочь?

— Она рассчитывала всего лишь на нашу моральную поддержку. Ведь ей было так одиноко.

— Хм, из всего вышесказанного следует, что смерть Лины вполне может оказаться самоубийством. Женщина находилась в состоянии стресса, в таком случае достаточно было маленького толчка, чтобы она совершила насилие над собой.

— Очень возможно. Или… — Наталья выразительно посмотрела на Ольгу.

— Вы хотите сказать, что Лину могло убрать святое семейство? Но зачем солидным людям связываться с убийством, когда при их деньгах и связях они могли расстаться с неугодной родственницей легальным способом?

— Ходят слухи, что дела компании Фандотти идут из рук вон плохо. И если синьор Массимо собирается сворачивать дело и возвращаться на родину, то с собой он захочет забрать только Барти. И тогда зачем ему Лина? Судиться с ней, отвалить ей часть сильно уменьшившегося капитала, затем лишиться сына, которого российский суд наверняка бы оставил с матерью?.. Ой, кажется, я лезу, куда меня не спрашивают, — скороговоркой сказала она и поспешно уткнулась в тарелку.

Ольга огляделась. В столовую вошел синьор Массимо, очень прямой и бледный. Он держал под руку старую женщину, одетую в черный костюм, подчеркивающий желтизну ее худого лица, глаза старухи смотрели враждебно.

— Приятного аппетита, господа. Если такое пожелание уместно при сложившихся обстоятельствах. Через полчаса подъедет полковник Дубовой, и после краткой беседы с теми, с кем он ее еще не провел, все могут спокойно отправляться по домам. Прошу прощения у всех, кто был вынужден провести эту ночь у меня, но, как вам, вероятно, хорошо известно, виной тому не я, а случившееся вчера несчастье. — Все это было произнесено очень четко и на одном дыхании: сложилось впечатление, будто синьор Фандотти долго репетировал свою короткую речь перед зеркалом, прежде чем выступить на публике.

Присутствующие сочувственно кивали и, покидая зал, считали своим долгом подойти к овдовевшему Массимо Фандотти, чтобы выразить соболезнования по поводу случившегося.

Он выслушивал эти соболезнования спокойно, вежливо склонив голову, вся его фигура выражала достоинство и смирение. Сидевшая рядом с сыном синьора Фандотти выглядела раздраженной, она не скрывала, что смертельно устала и мечтает о покое.

Заметив, что в присутствии грозного владельца усадьбы и его матери разговор не клеится, Ольга поблагодарила Наталью и, оставив ее наедине с кофе, удалилась.

Духота в машине, разбитая ненастьем грунтовка, грязь, схваченная первым морозцем, унылое безлюдье проселка — все это настроило невыспавшегося Станислава Викторовича на минорный лад. Но, как человек сангвинического темперамента, жизнелюб и балагур, он не умел скучать, регулярно находя в серых буднях милицейской службы повод для шуток. Когда его в очередной раз подбросило на ухабе так, что он стукнулся о потолок служебного уазика, полковник Дубовой досадливо поморщился и, потерев ушибленное место всей пятерней, пробасил:

— Если мы не распутаем это дело в ближайшие три дня, то я займусь спортивной ходьбой.

— С чего бы это, Станислав Викторыч? — живо отозвался шофер Вася Попов.

— Это ж не дорога, это трасса для слалома, — ворчливо произнес Дубовой, посматривая в боковое зеркало.

— А чего Валентин сказал? В смысле медэкспертизы? — поинтересовался шофер, изо всех сил выворачивая руль. — Что там в заключении?

— Отравление лошадиной дозой сердечного препарата. Ориентировочно это — вантостин. Точно сказать невозможно: аналогов данного препарата предостаточно. Между прочим, средство это — производства итальянской фармацевтической компании. Оно содержит экстракт наперстянки, растеньице крайне ядовитое, используется в медицине в микродозах для лечения сердечной мышцы. Сердечко чпок! И остановилось. И ведь что главное, таблетки растворимые, то есть растворить упаковку в стакане воды — дело плевое. Чуть мутноватый раствор, и только. А вены взрезали для отвода глаз, потому и крови мало оказалось — женщина практически мертвая была, когда ее лезвием полоснули. Но, поскольку следов сопротивления никаких, выглядит все как суицид. Если мы не раскопаем свидетеля убийства, то доказать, что она не сама эту дрянь выпила, а потом вены для подстраховки резанула, будет так же сложно, как стать транссексуалом.

— Ну, теперь это не так уж сложно.

— Это тебе может быть несложно. А мне при моей непреодолимой тяге к женскому полу — не-воз-мож-но. Понял, идиот?

— Понял, товарищ полковник. — Завидев громаду усадебных ворот, Василий облегченно вздохнул, опасаясь продолжения разговора. Язычка Дубового в управлении побаивались: подденет так, что мало не покажется, да еще и кликуху прилепит, «транссексуал», например. Вася даже зажмурился от страха, представив себе такую ситуацию. Не дай бог! — Прибыли, товарищ полковник, — и шофер с шиком тормознул перед громадными воротами резиденции Фандотти.

— У, акулы капитализма! — проворчал Дубовой. — Форменный бастион выстроили, а толку-то? Все равно мочат их почем зря. А нам таскайся теперь в енту глушь. — И он, кряхтя, выкарабкался из машины.

Из уважения к органам для допроса отвели парадный зал, тот самый, в котором вчера чествовали юбиляра. Канадский паркет, отполированный до зеркального блеска, полыхающий камин, вычурный кожаный диван и пара глубоких кресел персикового цвета перед ним располагали к доверительной беседе. На чайном столике мирно располагались никелированный кофейник и несколько изящных чашек китайского фарфора, расписанных тусклыми желтыми попугаями.

— Миленько тут у вас, — ядовито заметил Стас, озираясь. — Я себя не следователем ощущаю, а практикующим психотерапевтом.

— Я попросил бы вас, господин Дубов, в первую очередь разобраться с посторонними людьми. Мне неловко задерживать их здесь столь длительное время, — холодно заметил синьор Фандотти и вышел.

В дверь просунулась голова Ольги:

— Стас, а можно я здесь поприсутствую?

— А-а, как говорил Остап, «конкурирующая фирма»? Ну заходи, милая. Только — процитирую все того же товарища Бендера — помни, «что за каждый скормленный тебе витамин, я потребую множество мелких услуг». Сама-то нарыла чего-нибудь или голяк?

— Да, есть кое-что. Потом расскажу. С кого начнешь?

— По просьбе хозяина, с посторонних. Кстати, он меня из Дубового в Дубы перекрестил, макаронник проклятый!

— Ты здесь потише. А насчет посторонних — правильно. Дело, похоже, семейное. — Ольга хитро подмигнула Стасу и положила на стол изумительный дамский мундштук слоновой кости.

— Ты вроде бросила курить? Или…

— Никаких «или». Я бросила. Это не мой мундштук. Найден возле комнаты убитой. И я очень хочу узнать, кому он принадлежит. Надеюсь, что это удастся.

— Н-да, штучка дорогая. — Стас повертел мундштук меж пальцев. — Скорее всего, антикварная. Ну, что ж, ассистент, приступим. Проси.

Он величественно откинулся на спинку кресла и взял в руки блокнот.

Часа через три, абсолютно вымотанные, они подвели итоги. Опрошенные «посторонние» оказались людьми рассеянными и не внесли в картину преступления ни малейшей ясности. Их показания сводились к тому, что они, приглашенные на торжество гости, — солидные и уважаемые члены общества, пристойно развлекались, и не более того. А случившееся повергло их в шоковое состояние, в каковом они и пребывают по сей час. Никаких подозрений, догадок или намеков на причину происшествия свидетели не имели, не имеют и иметь не могут.

И в антикварном мундштуке свою собственность никто не признал.

— Ну что ж, Ольга Николавна, пока только песок и ни единой крупинки драгметалла. — Дубовой потянулся так, что было слышно, как хрустнули позвонки.

— Пока да, Станислав Викторыч.

— И пока я оправдываю свою звучную фамилию, — горько заметил полковник.

— Самокритично. Но преждевременно. Я же говорила тебе о предположении насчет «семейного дела», а семью мы еще не щупали, — Ольга развалилась на широком диване и задумчиво изучала висевшую напротив картину с изображением какого-то святого мученика, пронзенного стрелами.

— Думаешь, в «дуболомы» рано записываться? Однако чует мое сердце, Ольга: тухлое это дело. Не докажем мы ничегошеньки. Убийство налицо, а доказательств нет. Таблетки непонятно чьи, свидетелей нет. Остается либо эту Викторию Трамм под монастырь подводить, либо закрывать дело за отсутствием состава преступления — суицид на фоне психических отклонений.

— Торопишься ты, Стас. Зацепки есть, догадки есть. Размотаем дело, и станешь ты у нас «палисандровым генералом»! — подбодрила его Ольга.

— Ой, сладко поешь, ой, сладко! Ну, ладно. Давай работать. Кто по списку следующий?

— Виктория Трамм.

— А-а, основная подозреваемая? Наберем побольше воздуха в легкие, и поехали.

Виктория ввалилась в комнату с большим шумом. Такая нарочитая бесцеремонность, а также вызывающий взгляд должны были, видимо, демонстрировать присутствующим отсутствие какого-либо страха перед органами, а следовательно, и абсолютную невиновность подозреваемой.

Обесцвеченные волосики топорщились, глаза зло поблескивали, за неимением другой одежды ей пришлось надеть злополучное вечернее платье. Изрядно помятое, оно сидело криво, и вся ее взъерошенная фигура являла собой нечто среднее между Славой Полуниным и Миленой Фармер. Зрелище жалкое и забавное одновременно.

Плюхнувшись на пустующий диван Виктория молча уставилась на Стаса, потом также безмолвно перевела взгляд на Ольгу, через минуту, сбитая с толку их затянувшимся молчанием, она выпалила:

— Я — Виктория Трамм!

— Очень приятно, — ехидно заметил Стас.

— Да ничего вам не приятно! Так же, как и мне. Не имею ни малейшего удовольствия лицезреть вас, господа милиционеры.

— Ну вот и познакомились. Спасибо на добром слове, госпожа Трамм. Теперь о деле. Вы работаете редактором журнала «Полина». Замужем и имеете троих детей. С Линой Фандотти знакомы с детства и связаны узами дружбы на протяжении последних двадцати лет. Появились здесь вчера по личному приглашению хозяйки дома. Я пока ничего не перепутал?

— Кроме двадцатилетних дружеских уз.

— Так поправьте меня.

— Четыре года назад Лина вышла замуж, именно тогда дружеские узы, как вы их называете, были безжалостно разорваны.

— И вы ни разу не виделись на протяжении этих четырех лет?

— Ни разу.

— Зачем же она пригласила вас на юбилей мужа?

— Это остается для меня такой же тайной, как и для вас. Мы с Натальей не из этого курятника. Зачем Лине понадобилось выставлять нас на посмешище, я не знаю. Спросить бы об этом у нее, но увы… — Виктория картинно вздохнула и вытащила из сумочки сигарету.

— Итак, расскажите нам, что вы делали вчера вечером.

— А ничего я не делала. Приехала на тачке, по дороге заправилась коньячком для храбрости. Вошла в «тронный зал», вижу весь бомонд в шоке, стушевалась и на нервной почве лишку хватила. Когда начались танцы, Наталья меня подхватила и утащила в комнату Лины — спать. Уснула, проснулась — свет в ванной горит, и вода плещется. Пошла посмотреть, и вижу: Лина в крови плавает. Вот и все.

— То есть ни шума, ни голосов, ни каких-либо других звуков вы не слышали? А проснулись отчего?

— В туалет захотела. Ничего такого я не слышала. А потом, насколько мне известно, следов борьбы ни на теле Лины, ни в помещении обнаружено не было. Или это не так?

— Вопросы здесь задаю я, госпожа Трамм! — одернул Викторию Стас.

— Ах, да! Без этой сакраментальной фразы не обходится ни один милицейский сериал, — парировала Вика, глубоко затянувшись сигаретой.

— Скажите, у вас сердце в порядке?

Вика не ответила, вопросительно уставившись на Дубового. Тот молчал.

— Это к тому, что я должна приготовиться к худшему? — наконец выдавила она.

— Очень может быть. Скажите, вы не пользуетесь лекарством под названием вантостин?

— Нет. До сих пор не пользовалась. Но боюсь, что после судьбоносных событий, происшедших здесь, придется прибегнуть к помощи медицины.

— А ваша подруга Наталья Погодина тоже не страдает сердечно-сосудистыми заболеваниями?

— Наталья-то? Живее всех живых.

— И еще один вопрос, госпожа Трамм. Что вы сами думаете о происшедшем?

— Гм, что я думаю? Думаю, что дело нечисто, но это не моего ума дело.

— И все же… Почему вы считаете это дело нечистым? — полюбопытствовал Стас.

— Потому что семья довольна. Разве вы не заметили, как все они светятся? Они же с трудом сдерживаются, дабы не пуститься в пляс. Особенно мамаша Фандотти, она просто млеет от восторга.

— Разве? А мы и не заметили! — не удержалась от удивленного возгласа Ольга.

— Наблюдательность — качество, необходимое профессиональному сыщику, — снисходительно заметила Виктория.

— Спасибо, что напомнили, — сухо поблагодарил Стас. — Значит, вы уверены, что синьора Луиза была заинтересована в смерти невестки?

— Уверена. Уверена и в том, что вся пьеса с приглашением меня и Натальи на это гребаное торжество была заранее написана и отрепетирована. Уверена, что авторы и режиссеры всего этого действа — святое семейство Фандотти, пропади оно пропадом. Уверена, что я — жертвенный агнец. Тщательно отобранный, но агнец. — Вика с трудом перевела дыхание, пытливо вглядываясь в лица Стаса и Ольги. Она стремилась понять, какое впечатление произвели на сыщиков ее слова.

Ольга скромно опустила глаза, Стас хранил молчание, мрачно изучая ногти.

По прошествии нескольких невыносимо долгих минут он наконец нарушил молчание:

— Это все, что вы имеете сказать нам, госпожа Трамм? Вам нечего добавить?

— Пожалуй, что и нечего.

— Тогда вы свободны.

Виктория тяжело поднялась и медленно направилась к выходу. На пороге она оглянулась и открыла было рот, но внезапно передумала и, так и ничего не сказав, вышла.

Оставшись наедине, Ольга со Стасом некоторое время молчали. Полковник явно нервничал и вытащил из пачки сигарету. Взгляд его упал на мундштук, который как-то забыли предъявить для опознания Виктории.

— О, а ента финтифлюшка? Никто так и не признал ее своей. Напрашивается версия с инопланетянами. Не иначе как из космоса занесло.

Ольга только покачала головой. Что сказать, когда нечего сказать.

Настроение двух детективов медленно сползало к нулю.

— Чего делать-то будем? — хмуро промолвил Стас.

— Сухари сушить. Я лично ничего не понимаю.

— Я не понимал с самого начала. Нет, ну это не поддается никакой логике: я имею в виду «семейную версию». Пришлепнуть родственницу, а потом созвать в дом толпу детективов, чтобы они вывели убийц на чистую воду. Нелогично.

— Я бы не сказала. Быть может, убийца настолько самонадеян, что уверен в собственной безнаказанности. А толпа детективов — для отвода глаз. Чтоб заткнуть рот злопыхателям, прессе, — задумчиво проговорила Ольга.

— Допустим, ты права. И кто у тебя на подозрении?

— Знаешь, я бы поближе познакомилась с мамочкой и сестрой господина Фандотти. У меня есть информация, что именно они терпеть не могли Лину.

— Договорились. Я, пожалуй, отдам привилегию общения с высокородными синьорами тебе. Мои казарменные манеры будут раздражать белую кость. А если серьезно, то у меня масса срочных дел в управлении. К вечеру я вернусь, и ты мне расскажешь, чем дышат эти итальянские курочки. Лады? Я не прощаюсь. — Стас собрал со стола блокнот, ручку, диктофон и стремительно вышел из комнаты.

Ольга осталась одна. Опрашивать родственников убитой — дело весьма тонкое и щекотливое, они в данный момент выступали в роли потерпевших, и самый невинный вопрос мог спровоцировать истерику или, упаси господи, скандал со всеми вытекающими. А связываться с таким могущественным семейством — дело, ох, какое опасное! Хватишь лишку — лицензии лишат в два счета. Стас — стреляный воробей, и чистка авгиевых конюшен ему не улыбалась, потому это хлопотное занятие он и предоставил Ольге.

Она встала и принялась слоняться из угла в угол, обдумывая предстоящий разговор.

Побродив по громадному залу еще с полчаса, Ольга решилась.

«Перед смертью не надышишься», — сказала она себе и отправилась на поиски синьоры Луизы.

Обойдя весь первый этаж, включая кухню (хотя Ольга была уверена, что уж там-то синьоры Луизы быть не может ни при каких обстоятельствах), она заглянула в зимний сад и тут же наткнулась на престарелую матушку Массимо Фандотти и его сестру. Дамы сидели возле импровизированного фонтанчика с плавающими в нем красными рыбками и лениво бросали им крошки хлеба.

«На ловца и зверь бежит, — порадовалась Ольга, — обе на месте».

— Бон джорно, синьоры, — вежливо сказала она, присаживаясь на прохладный мраморный бортик фонтана.

— Бон джорно, синьора?.. — ответили они хором и вопросительно уставились на Ольгу.

— Ольга, — подсказала детектив.

— Синьора Ольга, — повторила Джина Бардини, надменно кивнув.

На этом Ольгины познания в итальянском иссякли, и она растерянно уставилась на женщин. Они в свою очередь насторожились и не сводили с нее глаз, ожидая, что последует дальше.

Первой нарушила молчание Джина.

— Вы хотели говорить с нами, синьора Ольга? — на ломаном русском спросила она.

— Да. То есть си. Только я не говорю по-итальянски. Вы можете мне помочь, синьора Бардини?

— Я надеяться получится, — с достоинством произнесла жена дипломата.

— Когда вы видели свою невестку в последний раз? — быстро спросила Ольга.

— Вчера. На ужин. Но я не понимать. Мы уже ответил на такой вопрос господину Дубаву.

— Дубовому, — машинально поправила ее Ольга.

— Ду-ба-во-му, — старательно, по слогам повторила Джина.

Сеньора Луиза молчала, хмуря выщипанные в ниточку брови.

— Хорошо. Тогда ответьте, пожалуйста, синьора Луиза, — повернулась Ольга к старухе, — не пользуетесь ли вы сердечным препаратом вантостин?

Джина быстро перевела вопрос матери, та важно кивнула и что-то быстро сказала дочери.

— Да, таблетки с таким названием есть у мама. Но что это значит?

— Лина Фандотти умерла не от кровопотери, а от отравления таблетками вантостина, — отчеканила Ольга, внимательно наблюдая за реакцией женщин.

Джина побледнела и взволнованно перевела матери слова детектива. Синьора Луиза громко фыркнула и застрочила по-итальянски.

— Мама говорить, не может быть. Вантостин в ее комнате, на полочке в ванной.

— Следует это проверить, — холодно заметила Ольга и вытащила из кармана джинсов пакетик с мундштуком. — А эта вещица вам не знакома?

Джина брезгливо, двумя пальчиками взяла прозрачный пакет с мундштуком и повертела его сначала перед собственным носом, потом перед лицом синьоры Луизы.

— Но, нет. Не знать. И мы не курить. — С этими словами она вернула пакетик Ольге.

— Может быть, вы видели данную вещицу у кого-нибудь из гостей?

— Но. Но.

Дамы вновь уставились на Ольгу. Во взгляде старой синьоры мелькнуло нечто вроде ухмылки, будто старуха что-то знала, но посвящать в это детектива не собиралась. Но ухмылка быстро пропала, и взгляд стал откровенно враждебным. Джина старалась скрыть неприязнь под маской холодной любезности.

— Что ж, спасибо. Грацие, — блеснула знанием итальянского Ольга и поднялась, собираясь уходить. — Если вы вспомните что-нибудь интересное, синьоры, будьте добры, сообщить мне или полковнику Дубовому.

— Да, — сухо ответила Джина Бардини.

— Си, — небрежно обронила старуха Фандотти.

«Н-да, просто мегеры какие-то, — размышляла Ольга. — Кипят от ненависти. Я начинаю думать, что Виктория и Наталья были правы. От таких можно ожидать, чего угодно. Похоже, старуха что-то знает, а может, это вообще ее рук дело? И вантостин принадлежит ей, все сходится. Но вот загвоздка — что-то очень уж гладко все получается. Свекровь ненавидит невестку и под шумок травит ее собственными таблетками, при этом имеются показания сорока с лишним человек и десятка слуг, что старая синьора не покидала банкетный зал вплоть до того, как Лину обнаружили мертвой. И потом трудно представить, как сия сиятельная особа режет вены умирающей невестке, будто заправский мясник. А может, Джина действовала по ее указке? Ох, ничего не соображаю! Но таблетки-то, таблетки старухины! И кому принадлежит этот чертов мундштук? И почему он оказался под дверью Лины? Столько вопросов, голова кругом идет».

Ольга остановилась в холле, вытащила мундштук и задумалась, разглядывая изящную вещицу. В доме было очень тихо, большая часть гостей разъехалась несколько часов назад, бородатый Петрович снял шикарную малиновую ливрею и теперь скучал, грустно уставившись в окно. На улице валил снег, крупные тяжелые хлопья падали отвесно, устилая неряшливо раскисшую землю плотным чистым покрывалом.

— Что, дамочка, невесело у нас тут? — участливо спросил Петрович, ласково поглядев на Ольгу.

— Да, веселого мало.

— Жаль хозяйку, — загудел Петрович, обрадовавшись неожиданной собеседнице. — Хорошая была женшина. — В последнем слове он вместо «щ» произносил «ш», получалось грубовато, смешно, но очень трогательно.

— А может, вы знаете, кто желал смерти Лины?

— Откуда мне, мы люди простые. Вот Лина Николавна тоже простая была женшина. И несчастная.

— Почему же несчастная? Ведь у нее было все — муж, сын, дом, деньги.

— А я говорю, несчастная! — загорячился Петрович. — Что вы знаете? Синьор Максим гонял ее, как Сидорову козу. Родственнички эти, итальяшки, волком на нее смотрели, того и гляди задушат. Даже Барти, сынок ихний, и тот мать ни в грош не ставил. Няньку слушался, а Лину Николавну ни в жисть. О, как! Какое уж тут счастье. — Он вздохнул и отвернулся, потом вдруг обернулся и сощурился, силясь разглядеть пакетик, который Ольга машинально вертела в руках. — Это чего у вас такое?

— Да вот мундштук кто-то вчера потерял. А я не знаю — кто. Вернуть бы, — схитрила Ольга, сообразив, что Петрович любопытничает неспроста.

— Дак я вроде знаю. Вчера две дамочки курить на крыльцо ходили. Одна с ентим самым мундштуком и шла. — Он подошел поближе. — Дайте-ка поглядеть. Ну, точно. Я еще подумал — знатная вещица.

— Что за дама? Вы можете ее описать?

— Конечно. Худющая такая скилябра, и волосы красные, крашеные. Но холеная, как кобыла породистая.

— Описание, конечно, очень живописное, но приблизительное. Поточнее нельзя? — оживилась Ольга.

— Платье на ней было ярко-синее с длинным хвостом, а на поясе — звезда, здоровущая такая, огнем горит. — Петрович с размаху хлопнул себя по бедру. — Аккурат вот тут.

— Это уже лучше. А еще что-нибудь вспомнить можете? — продолжала выпытывать Ольга. Дедок оказался общительным, и она надеялась выудить из него нечто существенное.

— На пальце перстень такой огромный блестел, брильянт должно быть.

— Вот это к приметам никакого отношения не имеет. Тут у каждой дамы были набалдашники на пальцах с яйцо величиной, — грустно пошутила Ольга.

На улице заскрежетали тормоза подъезжающего автомобиля, и в дом вошел синьор Фандотти. Он был угрюм, глаза смотрели холодно.

— Добрый день, Ольга, — походя бросил Массимо и скрылся в банкетном зале. Через минуту оттуда донеслось: — Марко, обедать буду один! Пусть подадут сюда.

Мимо Ольги пронесся невесть откуда взявшийся Марко. Он так спешил, что споткнулся на нижней ступеньке лестницы и едва не растянулся.

Петрович при виде хозяина встал во фрунт и стоял, будто изваяние, до тех пор пока синьор не скрылся из виду.

«Н-да, порядочки тут казарменные», — неодобрительно подумала Ольга и неторопливо зашагала к себе в комнату. «Завтра непременно поеду домой. Вот выясню личность таинственной дамы в синем платье со звездой, и домой. Надо все обдумать в спокойной обстановке».

Джина Бардини никак не могла успокоиться. После того как ее мать обнаружила пропажу двух упаковок вантостина, ей стало очень не по себе. Поначалу версия об убийстве показалась Джине смехотворной.

Она всегда была невысокого мнения о русской невестке, в разговорах с мужем величала ее не иначе как «малахольной» и считала самоубийство Лины делом вполне естественным. Чего можно было еще ожидать от такой дурочки? Но после пропажи таблеток она здорово перепугалась.

А тут и мать подлила масла в огонь. Убедившись, что таблеток нигде нет, она посмотрела на Джину долгим странным взглядом и сказала:

— Не волнуйся. Кажется, я знаю, кто взял их.

— И кто же? — оторопела Джина.

— Я не привыкла обвинять человека голословно, поэтому пока промолчу. Но сегодня же вечером я проверю свою догадку, — злобно хихикнула старуха и подмигнула дочери.

— Мама, но это же опасно! Нужно сообщить обо всем полиции! — Джина не сводила с матери расширившихся от ужаса глаз.

— Ну уж нет! В конце концов, мы должны быть благодарны этому человеку. Он избавил нас от Лины. Прости меня, господи, за греховные помыслы, — и старуха весело глянула на дочь.

— Ну, как знаешь. — В какой-то момент Джине показалось, что мать намекает на нее, свою дочь! Черт его знает, что придет на ум этой полоумной женщине! Она всегда отличалась богатой фантазией и отсутствием здравого смысла, а к старости совсем сдала.

Как преданная дочь Джина весь вечер провела рядом с престарелой матерью. Синьора Луиза чувствовала себя превосходно. Время от времени она лукаво взглядывала на дочь и заговорщически шептала:

— Господь услышал наши молитвы. Он выполнил нашу просьбу.

Джину коробила черствость матери, но она молчала, понимая, что связываться со старухой — дело неблагодарное. В девять часов вечера Джина попрощалась с ней, пожелала спокойной ночи и отправилась было спать. Но стоило Джине повернуться к матери спиной, как старая синьора погрозила ей вслед иссохшим пальцем и что-то пробормотала себе под нос.

— Ты что-то сказала, мама? — обернулась дочь.

— Нет-нет, тебе послышалось, дорогая. Ступай себе с богом, — улыбнулась Луиза Фандотти и размашисто перекрестила дочь.

От ее лукавого взгляда и зловещей улыбки Джине сделалось холодно, под левой лопаткой неприятно защипало.

Три следующих дня Ольга пыталась разыскать Милену Валито. Но госпожа Валито принадлежала к породе людей, которые только что здесь были, но минуту назад вышли в неизвестном направлении. Есть такая забавная категория «неуловимых», способных ускользнуть даже от налогового инспектора.

Поэтому, когда младший Валито в очередной раз сообщил Ольге по телефону, что мама пять минут назад уехала в бассейн, Ольга решилась. Вспомнив, как Бендер вылавливал Скумбриевича в Черном море, она отправилась отлавливать Милену в бассейн. Вот только с плаванием, в отличие от Остапа, у Ольги было неважно. Потому она не позаботилась о купальнике и, помахав перед носом изумленной кассирши удостоверением внештатного сотрудника милиции, смело продефилировала по длинному коридору, вскоре оказавшись под гигантским стеклянным куполом.

Воздух влажный и плотный, пропитанный острым запахом хлорки, неподвижно висел над искусственной голубизной воды. В ее прозрачном лоне бурлила жизнь. На двух крайних дорожках тренировались дети, чуть дальше — здоровенные дядьки, похожие на шкафы с антресолями, с неправдоподобно маленькими головками на вздувшихся буграми натренированных плечах. Они вспарывали ровную голубую гладь мощными взмахами мускулистых рук с методичностью паровых катков, двигаясь туда и обратно по водной дорожке. Под сводчатой металлической конструкцией стоял неумолчный гул плещущейся воды, крики тренеров, свистки.

Ольга вдруг почувствовала зависть. «Плюнуть бы на все дела, раздеться и сигануть в воду», — думала она, разглядывая движущиеся на воде головы пловцов, похожие на цветные резиновые мячи. В такой кутерьме отыскать Милену Валито не представлялось возможности.

К Ольге подошла высокая, крепко сбитая женщина в красном спортивном костюме и спросила:

— Здравствуйте. Почему вы в верхней одежде?

— Здравствуйте. Потому что я сотрудник милиции, разыскивающий свидетеля, с которым мне необходимо переговорить.

— Он что, работает в нашем бассейне? — Женщина испуганно уставилась на Ольгу продолговатыми блекло-голубыми глазами.

— Нет. Эта женщина в данный момент плавает на одной из дорожек. Вот только я не знаю, на какой.

— Она спортсменка?

— Насколько мне известно, нет.

Тренер недоверчиво покосилась на Ольгу, затем, ткнув длинным пальцем в сторону кишащего людьми бассейна, скороговоркой произнесла:

— Свободное посещение — с девятой по двенадцатую дорожки.

Ольга послушно двинулась вдоль тщательно пронумерованных дорожек, внимательно вглядываясь в лица плывущих. Как всякая женщина, она прекрасно понимала, что узнать Милену Валито в купальной шапочке, без косметики да еще по шею в воде будет чрезвычайно сложно. Однако выбора не имелось. Следствие благополучно застряло, и, как ни пытались они с Дубовым сдвинуть его с мертвой точки, результатов пока не было. Единственной невыясненной деталью на сегодняшний день, исключая, разумеется, личности самого преступника, являлся пресловутый мундштук, найденный у порога комнаты Лины Фандотти, и Ольга возлагала на эту курительную принадлежность большие надежды. Как он там оказался, когда? Вот эти вопросы ей и предстояло прояснить.

Погода на улице разгулялась, и яркие солнечные лучи, проникавшие в бассейн сквозь затуманенные испарениями окна, расчертили воду празднично-желтыми широкими полосами. На секунду Ольге показалось, что на дальней дорожке мелькнуло знакомое лицо. Она напрягла зрение — и точно: с противоположного конца бассейна на спине, неспешно взмахивая загорелыми руками, плыла госпожа Валито собственной персоной. Плыла ровно, мощно, как профессионалка.

Слово «профессионалка» вызвало в памяти определенную ассоциацию, и Ольга негромко засмеялась — настроение пошло вверх. Чутьем опытного сыщика она предчувствовала нечто интересное, глаза блестели, ноздри раздувались, на обычно бледных щеках заиграл румянец. Ольга хорошела на глазах.

Чего нельзя было сказать о Милене Валито. Подплыв к бортику, она, задыхаясь, повисла на металлическом поручне, потом резко запрокинула вверх лицо и буквально остолбенела, увидев перед собой улыбающееся лицо частного детектива.

— Вы удивлены, госпожа Валито? — Ольга задала вопрос самым невинным тоном, на который только была способна.

— В некоторой степени, — холодно ответила Милена. Она уже овладела собой и теперь смотрела на Ольгу с оттенком легкого презрения. — Чему обязана, госпожа… — Казалось, она старается вспомнить ее имя, но Ольга подозревала, что Милена таким способом пытается вывести ее из равновесия: унижение — штука, в подобных случаях незаменимая.

— У меня есть к вам несколько вопросов, госпожа Валито, — словно не замечая оскорбительного тона Милены, продолжала Ольга. — Я бы предпочла задать их вам на суше.

Милена оглянулась на квадратное табло нервно мигающих электронных часов и процедила:

— Сеанс заканчивается через десять минут. С вашего позволения, я проплыву еще пятьдесят метров.

— Безусловно. Я буду ждать вас в холле, — невозмутимо ответила Ольга, ощупывая в кармане заветный пакетик с мундштуком.

— Я спущусь через двадцать минут, — пообещала госпожа Валито и с отчаянной яростью рухнула в воду.

«Нервничает красавица, — думала Ольга, сидя в нарядном кафе с оригинальным названием «Дельфин» и неторопливо помешивая черный вязкий кофе. — Чует собака, чье мясо съела».

Нечаянно сравнив Милену с собакой, Ольга развеселилась: госпожа Валито, худая, темноглазая, с длинным настороженным лицом, действительно смахивала на добермана.

На экране большого телевизора, закрепленного на противоположной стене, фальшивая физиономия Джорджа Буша натужно учила мировое сообщество жизни, жизни по генеральному плану Соединенных Штатов. Ольга недовольно поморщилась и отвернулась.

Маленький полный бармен поймал ее взгляд и услужливо переключил программу. На экране зазеленело футбольное поле, по которому метались крохотные фигурки в полосатых футболках.

«Час от часу не легче», — усмехнулась Ольга и нетерпеливо взглянула на часы. Положенные двадцать минут давно истекли, а госпожа Валито все не появлялась.

Ольга заказала вторую чашку кофе, когда в дверях показалась высокая фигура, затянутая в элегантный спортивный костюм лазурного цвета. Милена была аккуратно подкрашена, длинные вьющиеся волосы, собранные в пушистые хвостики, придавали ее лицу милое девичье выражение. Легкая, пружинящая походка и стильная одежда молодили ее, и смотрелась она не более чем лет на двадцать пять.

Непринужденно подойдя к столу, за которым сидела Ольга, она небрежно бросила большую спортивную сумку на стул и надменным кивком подозвала официанта. Тот подскочил мгновенно, угодливо кланяясь и подобострастно заглядывая ей в глаза.

«Ишь ты, мелким бесом рассыпается, — отметила Ольга про себя, — значит, госпожа Милена — здесь гость почетный и желанный. Передо мной он так не вытанцовывал».

— Стакан минеральной воды с лимоном, — отчеканила госпожа Валито и, наконец, соизволила взглянуть на Ольгу. — Ну, как жизнь частного детектива?

— Разве у нас жизнь? Мы, знаете ли, госпожа Валито, не живем. Мы выживаем. Каждый день и час бьемся с судьбой за право называться человеком.

Милена удивленно вскинула выщипанные бровки:

— Значит, вы приехали сюда, чтобы пожаловаться мне на жизнь?

— Отнюдь нет. Да ведь я, собственно, и не жаловалась. Жизнь — авантюрный роман, полный неожиданностей, автором которого являемся мы сами. Один автор талантлив, другой — не очень. В общем, каждому свое…

— Ну, довольно житейских мудростей. Я всеми силами стараюсь забыть происшедшее у Фандотти, восстанавливаю здоровье, как видите. И вдруг являетесь вы, и у меня опять начинается нервный тик. Скорее задавайте ваши вопросы, и распрощаемся.

— Собственно, у меня к вам один-единственный вопрос: не вам ли принадлежит эта изумительная штучка? — И Ольга вытащила из кармана пакетик с мундштуком. — Вот, посмотрите.

Госпожа Валито радостно ахнула:

— Боже мой, мне, конечно, мне! А я-то его обыскалась. Этот мундштук достался мне от прабабки.

— Я рада, что смогла оказать вам небольшую услугу, госпожа Валито.

— Зовите меня просто Милена, — раздобрилась собеседница.

— У вас интересная фамилия. Среди предков вашего мужа, вероятно, были французы?

— Хотелось бы похвастаться, но дело обстоит намного проще. Настоящая фамилия моего мужа Валитов, обычная, в общем-то, российская фамилия. Однако в середине шестидесятых его отец при обмене паспорта обнаружил, что паспортисты «съели» последнюю букву фамилии, написав ее «Валито». Поначалу отец был взбешен халатностью чиновников, но, немного подумав, сообразил, что фамилия теперь зазвучала намного эффектнее, и оставил все как есть. Так и родилась наша необыкновенная фамилия.

— Забавно, забавно… — Ольга забарабанила пальцами по столу, не решаясь задать следующий вопрос. Он мог произвести тяжелое впечатление на собеседницу, а ее подкупающая откровенность и доброжелательность уже успели изменить отношение Ольги к Милене в положительную сторону. Но другого выхода не было. — Я заранее прошу прощения за вопрос, который может показаться вам обидным, но это моя работа. — Она заметила, как напряглась Милена. — Ваш мундштук был найден возле комнаты убитой Лины Фандотти. Точнее сказать, прямо на пороге комнаты. Кроме того, его нашла горничная, которую пригласили убрать комнату буквально через два часа после убийства. Теперь, я бы хотела знать, как и когда он там оказался? Ведь на допросе вы показали, что никогда не были не только в комнате Лины Фандотти, но даже не поднимались на второй этаж дома, где располагались спальни хозяев и комнаты для гостей.

Вопрос застал Милену Валито не просто врасплох, он ее ошарашил, оглушил, лишил дара речи.

Прошло несколько тягостных минут, затем Милена открыла рот и, заикаясь, произнесла:

— Я не знаю, как там мог очутиться мой мундштук. Я действительно никогда не была не только в комнате Лины, но и на втором этаже особняка. Поверьте мне, это чистая правда. — И Милена прямо посмотрела в глаза детективу.

Взгляд ее был чистым и спокойным, и все же где-то в глубине метался некий тревожный огонек. Или Ольге это казалось?

— Может быть, некто, нашедший мой мундштук, подбросил его туда с определенной целью? С целью навести на меня подозрения? А? — с надеждой спросила Милена, видя, что детектив хранит молчание, выписывая на поверхности стола загадочные кривые.

— Может быть, и так, — многозначительно произнесла Ольга. — А может быть, и нет.

— Что вы хотите этим сказать? Неужели вы подозреваете меня во лжи? — вспыхнула Милена.

— У меня нет ответа на ваш вопрос, — честно сказала Ольга. — Время все расставит на свои места.

Из сумки госпожи Валито донесся приглушенный звонок мобильного телефона. Милена поспешно открыла ее и тревожно выдохнула в трубку:

— Слушаю. Да я. — Вдруг Валито вскочила с места и торопливо отошла к окну. — Нет, сейчас я занята… Нет… Потом объясню… Возможно, часов в семь-восемь. В случае чего подожди. Пока.

Милена вернулась на место. Ольга заметила, как дрожат ее пальцы, а лицо покрылось красными пятнами.

«Волнуется-то как. И имени звонившего ни разу не назвала. Странно. Уж не с любовником ли она говорила? Надо взять это на заметку», — подумала она и, подозвав проходившего мимо официанта, сказала:

— Счет, пожалуйста. — Потом повернулась к собеседнице. — Вот, собственно, и все, что я хотела узнать, Милена. Если вам нечего больше сказать, то не смею вас задерживать.

Расплатившись, Ольга быстро поднялась и вышла из кафе.

Через неделю после пышного торжества и последовавших затем помпезных похорон Наталье позвонила Вика и загадочным тоном предложила встретиться на «нейтральной территории». Так у них называлось обшарпанное кафе «Фортуна», расположенное неподалеку от офиса, где тосковала Наталья. Тосковала, потому что господин Фелоди, ее шеф, уехал в командировку в Штаты, и в офисе воцарилась тоска зеленая. То есть сотрудники без хозяйского глаза слонялись из угла в угол или часами висели на служебном телефоне, а с трудом оправившаяся от недавних потрясений Наталья целыми днями просиживала за своим столом, тупо уставившись в экран компьютера, тем самым создавая видимость работы. Потому приглашение подруги, произнесенное таинственным шепотом, ее обрадовало.

«Хоть какое-то разнообразие», — подумала Наталья и согласилась.

Зал был полон подростков и помятых жизнью личностей, пьющих дешевое пиво, и добропорядочная внешность Натальи вызвала недоуменные взгляды. Сквозь сизую пелену табачного дыма она пробралась в конец зала, где Виктория ждала ее в их излюбленной кабинке, отгороженной от любопытных взглядов дешевыми малиновыми шторами с желтой бахромой. Шторы напоминали полковые знамена, захватанные жирными руками посетителей, Наталья брезгливо, двумя пальчиками взялась за край, приподняла его и юркнула внутрь.

Вика лениво жевала сушеных кальмаров, методично доставая их из разодранной пачки, перед ней стояла кружка светлого пива. Вероятно, не первая, потому что ее взгляд, тяжелый и мутный, говорил об опьянении средней тяжести — Наталья знала подругу не первый год и успела изучить все стадии Викиного состояния. Например, сейчас, в средней, она — задумчива, меланхолична, преувеличенно вежлива, даже манерна, называет окружающих не иначе как «леди и джентльмены» и пьет исключительно «за любовь и дружбу». Следующей стадии лучше не дожидаться, так как в ней Виктория становится неуправляемой и может выкинуть что угодно, начиная с раздачи собственных денег всем нуждающимся и заканчивая дракой с уличным забулдыгой. Это уж, как говорится, куда юбка понесет.

Трезво оценив ситуацию, Наталья решила не засиживаться и заранее вызвать такси.

— Привет, — весело сказала она, располагаясь напротив.

— Здравствуй, милочка, — без всякого выражения произнесла Вика. Ее пожухлый синий костюм студенческих времен смотрелся смешно и трогательно.

Наталья высунулась из кабинки, чтобы подозвать официанта. Тот выглядел подстать заведению: длинные жирные волосы, трущиеся о лацканы засаленного пиджака, и серое лицо с розоватыми бугорками угрей.

— Что будем пить? — сально улыбаясь, спросил он.

— Сто пятьдесят «Хванчкары». И вызовите, пожалуйста, такси. Через полчаса мы уезжаем, — сурово сказала Наталья.

Официант удивленно заморгал: в их заштатном заведении не привыкли вызывать для клиентов такси, в лучшем случае люди отсюда уползали на четвереньках, в худшем — их выводили под белы рученьки и складывали на ближайших скамейках. Но вопросов он задавать не стал, записал заказ и исчез за занавеской.

— Ну, выкладывай, дорогая, что у тебя произошло? — повернулась Наталья к Вике. — С какой стати ты опять набралась?

— Только не надо читать мне мораль, пожалуйста. Я к тебе как к единственно близкому человеку, а ты меня мордой в грязь! — с пафосом произнесла Виктория. Язык у нее порядком заплетался, глаза странно косили.

Сообразив, что разговор пошел в ненужном ключе. Наталья сбавила тон:

— Ладно, старушка, не буду. Так что случилось-то?

— Вспомнила я кое-что. Вот только не знаю: идти с этим воспоминанием в милицию или нет. — Вика сделала большой глоток пива и замолчала.

— Может, хватит говорить загадками, а Вик? — поторопила ее Наталья.

— Я вспомнила, что в ту ночь, когда умерла Линка, я сквозь сон слышала голоса. Два голоса. И оба голоса — женские. Получается, что в комнате, кроме меня, были две женщины. Одна — понятно, Лина, а другая — убийца. Ты понимаешь, о чем я? Убийца — женщина! Это существенно сужает круг подозреваемых, — Вика победно взглянула на Наталью, с трудом фокусируя взгляд на ее переносице.

— Погоди-погоди, давай рассудим. Как ты могла слышать что-либо, если ты была, прости за откровенность, мертвецки пьяна? И вообще, может быть, эти голоса тебе просто приснились? А сообщив милиции о своих, мягко говоря, бредовых воспоминаниях, ты направишь ее по ложному следу. Если мне не изменяет память, это карается законом, — вздохнула Наталья.

— Ты мне не веришь, да? — вызывающе бросила Виктория, шумно прихлебывая пиво.

— Прости меня, дорогая, но, зная твою любовь к горячительным напиткам, не верю. Ты вряд ли способна трезво оценивать ситуацию. Хотя зачем я тебя уговариваю? Ты — взрослый человек и вольна принимать решения самостоятельно. Делай, как знаешь, — горячо сказала Наталья. Позади раздался шорох, и она оглянулась.

В кабинку протиснулся официант с подносом, на котором стоял сомнительной чистоты бокал с вином и пепельница. Наталья вспомнила о сигаретах, торопливо достала из сумки пачку легкого «Винстона», щелкнула зажигалкой и глубоко затянулась. В свете последних событий нервы и у нее начали сдавать, уже неделю она спала только со снотворным. Виктория всегда была «экстравертом», с маху оценивала события и выпаливала все и вся без разбору, чем навлекала на себя основную часть случавшихся с ней неприятностей. Наталья — человек, по природе закрытый и вдумчивый, — частенько пыталась уберечь подругу от скоропалительных решений, но, к несчастью, безуспешно.

Она зло глянула на подругу, тупо покачивающуюся из стороны в сторону на манер китайского болванчика, и быстро заговорила:

— Ты хоть представляешь себе, как будут потешаться над тобой милицейские опера, когда вечно поддатая литераторша Трамм поведает им о своих «сновидениях»? Мне так и видится насмешливое лицо Дубового, заявляющего: «Белая горячка, делириум тременс!», и оглушительный хохот окружающих. Но как ты сама этого не понимаешь? Уму непостижимо. — Наталья остановилась перевести дух и вновь взглянула на подругу: Виктория что-то невнятно бормотала, уставившись в опустевшую пивную кружку, будто ничего и не слышала. Похоже, она допилась до последней стадии, говорить с ней в таком состоянии было бесполезно, но Наталья попыталась еще раз. — Викочка, миленькая, — произнесла она умоляющим голосом, — ты понимаешь, что есть реальный убийца, он или она, разницы нет! И если то, что ты говоришь, окажется правдой, тебя тоже могут убить просто из боязни — вдруг ты вспомнишь еще что-нибудь и сможешь указать на убийцу! Понимаешь ты это или нет? Тебе что, жизнь не дорога, дуреха?! — Теперь Наталья почти кричала на осоловевшую Вику.

Та подняла на подругу тяжелый мутный взгляд и промямлила:

— Плевать. Я никого не боюсь, а сейчас хочу домой.

— Поехали!

В сердцах Наталья рывком приподняла Вику со стула и поволокла на улицу. В сумерках около входа маячила желтая «Волга». Наташа ворча запихнула подругу на заднее сиденье, заплатила шоферу, назвала адрес и, зло хлопнув дверцей, зашагала в сторону метро. Ей необходимо было успокоиться.

В ночь гибели Милены господин Фандотти вернулся домой далеко за полночь. Лицо его, серое от усталости, выражало брезгливость и скуку, уголки губ нервически подергивались.

В квартире стояла тишина, Барти и няня спали. Массимо быстро прошел в кабинет и долго рылся в письменном столе. Добравшись до нижнего ящика, он наконец нашел, что искал, и извлек оттуда фотографию в продолговатой серебряной рамке. Едва взглянув на фото, Фандотти спрятал его в карман. Потом подошел к бару и налил себе полный стакан виски, подумал и отставил его в сторону. Сегодня он был у своего врача, и тот строго-настрого запретил ему пить.

«У вас, друг мой, нервное расстройство. — Врач ласково похлопал Массимо по плечу. — Само по себе это не страшно. Это естественно после потери любимой жены и матери, но поберечься следует. Попейте антидепрессанты, но ни в коем случае не алкоголь! Этим вы только усугубите ваше состояние».

Массимо с тоской посмотрел на вожделенный стакан и решительно отодвинул его подальше. Потом достал из внутреннего кармана пиджака блистер с белыми горошинами таблеток, выдавил сразу две и бросил их в рот. Усевшись в пухлое кожаное кресло, он вновь достал фотографию и принялся внимательно ее рассматривать.

Минут через пять приступ отчаянной, животной тоски прошел, и Массимо вздохнул свободнее. Спать не хотелось, он не мог толком спать уже целую неделю, но организм работал четко и, похоже, в сне не нуждался.

На цыпочках Фандотти пробрался в спальню сына, присел на краешек кровати и долго разглядывал милую мордашку посапывающего во сне Барти. Сердце снова заныло.

Массимо вышел из комнаты, неслышно притворив за собой дверь, нащупал в кармане мобильник, набрал номер и сказал:

— Андрей, через полчаса будь у моего дома.

— Едем куда? — сонным голосом спросил водитель.

— В Лесное. Кажется, я забыл там важные документы.

Через полчаса раздался звонок в дверь, на пороге стояли два телохранителя. Массимо бегом сбежал по ступеням. Пожилая консьержка взглянула на часы и только плечами пожала: мол, и чего людям не спится?

На трассе водителю пришлось попотеть: плотная снеговая завеса, скользкая, как каток, дорога, сильный встречный ветер. Казалось, погода задалась целью заставить Массимо Фандотти вернуться, но он наоборот подгонял водителя по-итальянски: «Престо! Престо! Престо!», что служило признаком крайнего возбуждения бизнесмена. Охранники недоуменно переглядывались и пожимали плечами, абсолютно не понимая, какого черта в непогоду и посреди ночи их босса понесло в лес.

Домчались за полтора часа. В Лесном их уже ждали: Володя предупредил о приезде хозяина, и старый Петрович, трогательно называвший синьора Фандотти на русский манер Максимом Павловичем, заслышав шум въезжающей во двор машины, настежь распахнул дверь. Ежась от колючего ветра и подслеповато щурясь в темноту, он терпеливо ждал, когда Массимо поднимется по ступеням.

— Заходьте, Максим Палыч, — добродушно гудел старик, раздевая хозяина. — Заходьте, зря беспокоитесь: у нас все в полном ажуре. — Петрович ласково заглянул в глаза Массимо и вздрогнул.

Фандотти напоминал разъяренного зверя: побелевшее и перекошенное от злобы лицо, сжатые в черную щель губы, прищуренные, налитые кровью зрачки. Молча, даже не глянув на преданного Марко, услужливо заглядывавшего хозяину в глаза, он взбежал вверх по лестнице и скрылся в коридоре второго этажа. Дойдя до комнаты жены, Массимо остановился, будто в нерешительности, потом распахнул дверь и вошел в нее.

Через несколько минут дом содрогнулся от жуткого животного воя. Это выл синьор Фандотти, выл страшно, как воют звери или умалишенные.

— Батюшки, да он в уме тронулся! — ахнул Петрович и размашисто перекрестился.

Вошедшие в дом водитель и охранники остолбенели, слушая дикие вопли хозяина.

— Как бы он с собой чего не сотворил? — Петрович испуганно посмотрел на Марко. — Может, врача вызвать? Ну, дохтора, — настойчиво повторил он, видя, что итальянец его не понимает.

Слово «доктор» оказалось интернациональным, и Марко сообразил, чего от него хотят, однако протестующе замахал руками:

— Но! Но!

— «Но» да «но», — проворчал Петрович, — разнокался тут. Чай, не запрягал еще! Вот помрет Максим Палыч, чего делать будешь, макаронник проклятый?!

Ворча и ругаясь, Петрович отправился в свою комнату под лестницей. Охранники еще немного постояли, прислушиваясь, но вой как будто прекратился, и они устало разбрелись по своим комнатам.

После ареста Массимо Фандотти Ольга расстроилась окончательно. Интуиция, та самая, которую к делу не подошьешь, твердила ей, что Массимо невиновен. Но пытаться переубедить Дубового — значит, впустую тратить время: его ослиное упрямство было известно всему управлению, а уж Ольге и подавно. Да, все факты указывают на синьора Фандотти как на убийцу. И пистолет принадлежит ему, и твердого алиби на момент убийства Милены Валито у Массимо не оказалось, и то, что он пытался уехать в Италию, — всего этого уже хватит, чтобы упрятать бизнесмена за решетку на всю оставшуюся жизнь. Но…

Но на уровне подсознания Ольга была твердо убеждена в его невиновности. Она медленно брела по улице, в сотый раз перебирая все детали преступления, и в сотый раз заходила в тупик. Разгадка должна быть простой, как все гениальное. А преступник, если не гений, то человек незаурядный, умный, точный и осторожный — в этом они убеждались уже трижды. Три убийства — и ни одной зацепки! Чертовщина какая-то.

Шел одиннадцатый час вечера, и редкие прохожие с интересом посматривали на одинокую симпатичную женщину, разговаривающую сама с собой. Ольга настолько увлеклась, что и впрямь поминутно останавливалась и, бурно жестикулируя, принималась рассуждать вслух. Только когда к ней подкатил нагловатый тип в грязном ватнике с пунцовой от постоянной пьянки физиономией и предложил выпить, она спохватилась и бегом припустила к родному подъезду.

На лестнице оказалось темно, хоть глаз выколи. Скандальный пенсионер сосед Кошкин регулярно выворачивал лампочки для хозяйственных нужд своего многочисленного семейства. На ощупь, по стеночке, Ольга добралась до квартиры и, шепотом ругаясь, принялась наугад тыкать ключом в замочную скважину. После пятой попытки она в изнеможении привалилась к косяку.

Вдруг ей на плечи тяжело опустились чьи-то руки. Сердце у Ольги оборвалось, она тихо охнула и осела на заплеванный семечками пол.

— Оль, ты чего испугалась? Это ж я! — рассмеялся Олег. Он взял ее под мышки и поставил на ноги. — Трусиха, джинсы испачкала.

— Дурак ты! — зло выкрикнула Ольга, отталкивая его от себя.

— Ты чего, Оль? Я ж пошутил. Я тут два часа торчу, меня коты уже за мусоропровод принимают. — Он растерянно уставился на разбушевавшуюся подругу.

— Явился, значит! Думал, я тут по полу катаюсь в ожидании, когда ты соизволишь почтить меня своим посещением? Жди, как же! — Ольгу понесло, она выкрикивала язвительные слова и с ужасом думала: «Что я делаю? Я же не могу без него! А он сейчас повернется и уйдет».

— Я пришел сказать тебе, что знаю, почему у нас все так нескладно получается. Нам нужен ребенок, — миролюбиво произнес Олег.

— Что-о-о?! — Ольга издевательски расхохоталась. — Додумался! Тебе нужен ребенок, чтобы связать меня по рукам и ногам, запереть в четырех стенах, и тогда ты, наконец, заживешь спокойно, так?

— Ох, и бестолочь же ты, — тихо сказал Олег.

Теряя остатки самообладания, она с размаху залепила ему пощечину.

— Убирайся, слышишь?! Убирайся немедленно. Видеть тебя не хочу! — выкрикнула она и внезапно разревелась. — Олег попытался обнять ее, но она оттолкнула его, судорожно всхлипывая и бормоча: — Не прикасайся ко мне. Ненавижу… Слышишь, ненавижу тебя…

Терпение Олега лопнуло, он сильно схватил ее за руки, властно притянул к себе и крепко, по-мужски поцеловал в губы.

Когда он оторвался от нее, Ольга смиренно выдохнула:

— Прости меня, любимый.

Он внес ее в квартиру на руках. Ольга благодарно жалась щекой к его шершавому подбородку, ей было тепло и покойно — впервые за последнюю неделю. Теперь она знала, почему малыши так часто просятся «на ручки», — на них, на этих самых «ручках», обретаешь чувство защищенности, а еще можно позволить себе быть слабой, а это так приятно. Во всяком случае, иногда.

— Но с ребенком ты все-таки погорячился, — заметила она, когда Олег опустил ее на табурет.

— Нисколько. Я записал это себе в планы, и буду упорно добиваться своей цели.

— Неужели? Может, рискнешь произвести его на свет самостоятельно? А что, я слышала: некий полоумный миллионер, умирая, оставил десять миллионов мужчине, который произведет на свет ребенка. — Ольга говорила откровенно издевательским тоном: при слове «ребенок» ее сентиментальные настроения улетучились, как дым.

— Почему «полоумный»? Мне кажется, он обладал недюжинным чувством юмора и отлично знал человеческую натуру.

— Ты находишь? — Ольга водрузила на стол пачку замороженных пельменей и пакет кефира.

— Я нахожу изумительным, что твой Дубовой не звонит уже целых полчаса. — Олег скептически обозревал набор, предложенных Ольгой продуктов. Похоже, замороженные пельмени не входили в число его любимых блюд. Оно и понятно, Олежка принадлежал к категории маменькиных сынков, с детства приученных к румяным пирожкам и диетическим бульонам.

— Злой ты, Олегыч. А вот полковник, между прочим, о тебе отзывается очень тепло. — Ольга с размаху плюхнулась Олегу на колени и чмокнула его в макушку.

— Мне его тепло, как собаке пятая нога. Слушай, давай картошки наварим и с соленым огурчиком! Мама передала баночку.

— Значит, пельмени тебя не прельщают?

— Не прельщают. Я почищу картошку. Лады? — Он ласково ткнулся носом Ольге в шею. — Я так по тебе соскучился. Надеюсь, ты больше не бросишь меня ночью одного?

— Надеюсь, нет. Хотя обещать ничего не буду.

Возня с ужином затянулась до часу ночи.

Наконец распухшая от еды Ольга отвалилась от стола и, сонно улыбаясь, промурлыкала:

— А теперь спатеньки.

— И не думай. Я который день без женщины, ты должна войти в положение.

— А я которую ночь без сна. Думаю, тебе придется войти в мое положение, котик. — Она дразнила Олега, жеманно потягиваясь и соблазнительно выпячивая грудь.

Тонкий шерстяной джемперок туго натянулся на двух выпуклостях, от которых Олег не мог оторвать глаз. Усилием воли он заставил себя смотреть на стоящий посреди стола горшок с пахиподиумом. Озорная прическа, венчавшая длинный колючий ствол, уже не казалась ему милой, хотя он собственноручно преподнес подруге этот цветок 8 марта. Олег хотел тогда соригинальничать и вместо традиционных роз купил ей веселую «колючку». Однако его иронию не оценили, и взамен ожидаемого веселья он получил грандиозный скандал и целую неделю обидного молчания. Правда, теперь цветок был Ольгиным любимцем, она даже разговаривала с ним, когда Олег задерживался на работе.

После минутного молчания он заметил:

— Тогда мне лучше лечь в другой комнате на диване.

— Почему же? — наивно спросила Ольга, вставая. Покачиваясь на носках и позевывая, она остановилась около сидящего Олега.

Вид ее груди в непосредственной близости еще больше подогрел терзаемого желанием Олега, он робко погладил подругу по животу.

— Боюсь, что в одной постели с тобой я буду опасным и не сдержу слово джентльмена.

— Значит, ты джентльмен?

— Стараюсь соответствовать.

— Какая жалость! Терпеть не могу джентльменов, — хитро прищурившись, пропела Ольга, круто повернувшись к томящемуся Олегу округлым задом.

— Ах, так! Тогда я грубый, невоспитанный флибустьер! — прорычал Олег, сообразивший, что с ним играют в извечную женскую забаву «догони меня».

Сграбастав пищащую Ольгу в охапку, он потащил ее в спальню и, притворно рыча, бросил на ярко-красное шелковое покрывало, купленное им же около года назад.

Завидев тогда завернутую в хрустящий целлофан покупку, Ольга надула губы и презрительно буркнула: «Крикливо и пошло. Теперь в нашей спальне будет, как во французском борделе». — «О! — Олег воздел палец кверху. — Ты угадала мои мысли. Именно этого я и хотел. Меня утомила твоя бесконечная правильность и ответственность. Я хочу, чтобы хоть в нашей спальне воцарилось легкомыслие!» — «Не дождешься!» — Ольга разозлилась, однако то ли красное покрывало все-таки подействовало, то ли замечание Олега, но их интимные встречи сделались более частыми и приятными.

Распаленный Олег настаивал, Ольга шутливо отбивалась, капризничала, уворачивалась, не забывая при этом будто невзначай отвечать на сыплющиеся градом поцелуи.

Позже, когда они успокоились, Олег устало спросил:

— Слушай, а почему тебе обязательно нужно меня дразнить?

— А где ты видел крепость, сдающуюся без боя? — хитро подмигнула ему довольная Ольга. — Женщине нравится, чтобы ее завоевывали, понимаешь?

— Да уж. У нас каждый раз не секс, а взятие Бастилии, — проворчал Олег.

— Красивое, однако, имя — Бастилия. Можешь меня так иногда, для разнообразия, называть. Между прочим, почему ты не спрашиваешь меня о деле, которое я сейчас расследую?

— Это про жену миллионера, которую почикали?

— Господи, опять этот несносный жаргон! Я с Дубовым сражаюсь за чистоту русского языка, так и ты туда же.

— Тсс, — зашипел Олег. — Не произноси этой роковой фамилии, не то полковник опять позвонит. Не к ночи будь помянут! — И он уставился на стоявший на ночном столике телефон с выражением вселенского ужаса на лице. Его и без того большие глаза едва не вылезли из орбит, нижняя губа отвисла, что делало его похожим на стареющего театрального комика. И в этот момент телефон затрезвонил. Олега буквально подбросило на постели. — Он, родимый! — зло выругался Олег, но под молящим взглядом Ольги все-таки снял трубку и рывком передал ей.

Сначала она не могла ничего разобрать: трубка трещала и сипела, будто простуженная. Потом откуда-то издалека донесся хрипловатый женский голос. Голос бормотал что-то об убийствах, женских голосах и прочей дребедени. Ольга несколько раз спрашивала имя звонившей, с пятой попытки ей удалось это выяснить. Оказалось, что голос принадлежал Виктории Трамм.

После этого Ольга начала постепенно вникать в смысл ее сумбурных речей. Литераторша по обыкновению была подшофе, говорила путанно, поминутно сбиваясь и забывая, с чего начала. У Ольги даже руки вспотели, так напряженно она вслушивалась в льющуюся из телефонной трубки галиматью. Из всего услышанного Ольга заключила, что Виктория Трамм вспомнила нечто очень важное, о чем и хочет сообщить органам. Но прежде чем прийти в милицию, ей непременно нужно удостовериться в некоторых фактах, вызывающих у нее сомнения.

Минут через десять Ольга потеряла терпение и прокричала:

— Простите, но если вы позвонили только затем, чтобы сообщить мне о своих бредовых воспоминаниях, то время для этого выбрали неподходящее!

Голос на другом конце провода умолк, потом заскрежетал вновь:

— Хорошо. Мне кажется, я вспомнила все.

— Что — «все»?

— Я знаю, кто убил Линку и старуху Фандотти. Той ночью сквозь сон я слышала два женских голоса, один принадлежал Лине, другой…

Женщина замолчала, и Ольга торопливо закричала в трубку:

— Кому?! Кому принадлежал другой?!

Послышались писклявые гудки — Виктория Трамм положила трубку. Ольга сердито выругалась.

— Никак любовника делите? — поинтересовался Олег, пуская аккуратные круглые колечки дыма. С его отвратительной привычкой курить в постели Палева боролась давно и напрасно.

— Естественно. Делать-то мне больше нечего! — фыркнула Ольга. — Интересно, Виктория это несла спьяну или действительно что-то знает? — прошептала она почти беззвучно.

— Чего ты там бормочешь? — лениво осведомился Олег.

— Звонила свидетельница, утверждающая, что знает, кто убил двух женщин в доме Фандотти.

— Разве у него было две жены? Неделю назад ты упоминала только одну, — сострил Олег, затягиваясь сигаретой.

— Слушай, ты или слушай, или… — Ольга обиделась и замолчала.

— Ладно. Слушаю тебя внимательно, — примирительно сказал Олег. — Что дальше?

Она села на постели и, натянув одеяло до подбородка, возбужденно заговорила:

— В доме Фандотти убиты его жена Лина и мать. Еще через три дня убивают жену его заместителя. Два первых убийства смахивают на самоубийства, таковыми не являясь. Третье же совершено с расчетом навести подозрения на самого хозяина дома Массимо Фандотти.

— Это тот, кто тебя нанял?

— Да. Его сегодня задержали по подозрению в совершении всех трех преступлений.

— Значит, ты осталась без гонорара? Вот непруха! — Олег огорченно присвистнул.

— Тьфу, ты! Я ему про Фому, он мне про Ерему. Будешь слушать?

— Буду, буду, только не кипятись.

— Сейчас позвонила женщина, которая присутствовала при первом убийстве.

— Как это? — Лицо Олега недоуменно вытянулось.

— Очень просто. Она выпила лишку и спала в той самой комнате, где убили Лину Фандотти. Теперь эта женщина утверждает, что сквозь сон слышала голоса. Оба — женские: один — жены Фандотти, другой — тоже женский, но она не успела сказать чей, связь оборвалась. Значит, я не зря сегодня убеждала Дубового повременить с задержанием Массимо.

— Дубина и в Африке дубина, — злорадно констатировал Олег.

— Перестань, пожалуйста.

— Не перестану. И фамилия у него подходящая.

— По-моему, ты просто ревнуешь.

— Еще чего! Сама посуди, какой дурак будет нанимать частного детектива для поимки самого себя? Это ж ребенку ясно, но только не твоему Дубовому, — принялся оправдываться Олег, старательно расплющивая окурок в горшке с гортензией.

Не замечая его вопиющего злодейства, Ольга оставила последнюю реплику без ответа и задумчиво произнесла:

— Может, Виктория спьяну все это наговорила? С нее станется.

— Она что, любительница? — живо поинтересовался Олег.

— Да еще какая! Трезвой я ее практически не видела.

— Тогда немедленно выбрось этот звонок из головы, и спать. Ей наверняка померещилось. — Олег щелкнул выключателем, и комнату накрыла плотная, будто ватное одеяло, темень.

Откуда-то из черного мрака появился мурлыкающий Веня, прыгнул на кровать и, покрутившись на одном месте, тяжело взгромоздился на ноги хозяйке.

Ольга долго вздыхала, слушая мирное кошачье урчание, пока набрякшие приятной сонливостью веки не опустились сами собой. Она уснула с мыслью о предстоявших ей завтра встречах: с секретарем Фандотти, Игорем Залесским, Натальей Погодиной и главным козырем в этой игре — Викторией Трамм.

Широкий солнечный луч, тянущийся от окна к подушке, растревожил сладко спящую Ольгу. Она проснулась и лежала, не открывая глаз: было интересно разглядывать собственные веки изнутри. Пронизывающе яркий солнечный луч наполнял их теплым красноватым светом. Ольга с любопытством изучала мельчайшую сеточку кровеносных сосудов, питавших ее веки кровью.

«Живая», — весело подумала она и открыла глаза. Постель была пуста: Олег, вероятно, хлопотал на кухне. Ольга прислушалась. Из кухни доносилось довольное урчание закипающего чайника, дружно выстрелили тосты. Шумно потянула носом — остро пахло жареной яичницей с копченым салом. Легкий танцующий запах щекотал ноздри, будил аппетит, прогоняя остатки сна.

Жизнь хороша, когда о тебе есть кому позаботиться, когда ты кому-то нужна, — эта светлая мысль грела и придавала сил. Ольга легко вскинула ноги и выпрыгнула из постели.

— Кушать подано, госпожа Бастилия! — провозгласил Олег, заглядывая в спальню.

— Ура! — Ольга подскочила к нему и звонко чмокнула в чисто выбритую щеку. — Я готова, господин главный флибустьер!

За завтраком они с Олегом дурачились напропалую, давились тостами и хохотали. Казалось, их жизнь вступила в новую фазу, фазу счастливой влюбленности и чистого счастья.

«Все-таки расставание не всегда плохо», — думала она, провожая Олежку на работу.

— Пока, Бастилия, — клюнул он ее в щеку.

— Отставить, господин флибустьер! Мне разонравилось новое прозвище. Зови меня по старинке Мегрэссой: меня это вдохновляет, — весело приказала Ольга.

— Слушаюсь, моя любимая Мегрэсса, — в тон ей ответил Олег и вышел из квартиры.

Ольга позвонила Стасу, поинтересовалась новостями, о ночном разговоре она решила до поры до времени не заикаться. Дубовой хмуро заявил, что расследование ведется должным образом, и помощь Ольги ему не требуется.

— Беседую с мужем жертвы, по твоему совету, — добавил он и положил трубку.

— Индюк надутый, — ворчала Ольга, наливая себе кофе. — Ему, видите ли, моя помощь не требуется. Это мы еще посмотрим, кто кому больше нужен. — Впрочем, Палева сознавала, что Дубовой ей помогает гораздо чаще, нежели она ему.

Одеваясь, Ольга набросала план действий.

Первым делом ей нужно переговорить с секретарем Массимо Фандотти, Игорем. Секретарь — лицо, приближенное к «императору» и посвященное во многие частности, о которых ближайшее окружение зачастую и не подозревает.

Второе — интуиция подсказывала ей, что встреча с Натальей Погодиной может частично прояснить странный ночной звонок Виктории Трамм. Прежде чем нанести визит чудаковатой литературной даме, Ольге хотелось подробно расспросить ее ближайшую подругу: та должна была узнать о бреднях Виктории первой.

А третье, и наиболее важное, — разговор с самой госпожой Трамм. Если она даст достоверные показания, Ольга сможет снять подозрения с Массимо Фандотти и освободить его из-под стражи. Откровенно говоря, остаться без обещанного синьором Фандотти гонорара, ей не улыбалось. «Как ни крути, а деньги в умеренных количествах полезны для здоровья», — любила повторять Мегрэсса, любовно пряча «кровные» в маленький никелированный сейф.

Созвонившись с Залесским, Ольга договорилась с ним о встрече в главном офисе «Космиты» на Новом Арбате.

На улице подморозило, и стеклянные лужи натужно трещали под напором толстых зимних ботинок. Возле метро толпы людей с озабоченными лицами неслись навстречу друг другу, не замечая ни бесшабашно искрящегося солнца, ни сладкого вкуса морозного воздуха. Ольге всегда казалось, что у мороза есть привкус, похожий на сладковатый, свежий аромат мандаринов. Добравшись до места, она шла не торопясь прогулочным шагом — встреча назначена на девять, значит, у нее в запасе оставалось еще двадцать минут. Ей хотелось впитать в себя как можно больше солнца, такого редкого поздней осенью.

Памятуя о недавних злоключениях на дороге, Ольга предусмотрительно вызвала такси.

Шел второй час ночи, когда машина притормозила возле дряхлой пятиэтажки почти на окраине города. Дом взирал на Ольгу черными бойницами темных окон, и лишь одно окно на четвертом этаже теплилось уютным красноватым светом.

— Не спит, чудовище, — констатировала Ольга, уверенная, что свет горит в кухне Натальи Погодиной, и не ошиблась.

— Кто там? — спросил женский голос из-за двери.

— Ольга Палева, частный детектив.

Замок сухо щелкнул, и дверь распахнулась. Наталья, в махровом тюрбане на мокрых волосах и коричневыми ошметками засохшей банановой маски на лице, выглядела по-домашнему просто и безобидно, лицо ее выражало растерянность и недоумение.

— Что-нибудь случилось? — озабоченно спросила она, пропуская Ольгу в прихожую размером со спичечный коробок.

— Да. Случилось. Я бы хотела поговорить с вами, Наталья.

— Но уже поздно. Мне завтра на работу, — попыталась воспротивиться Погодина.

— Дело не терпит отлагательства. Где мы можем поговорить? — решительно заявила Ольга, в душе начавшая сомневаться в своих подозрениях. Уж очень естественным было поведение хозяйки.

— Проходите на кухню. Так что же все-таки произошло? Не томите меня. Я начинаю нервничать.

«Вот и хорошо, — порадовалась про себя Ольга, — согласно азам психологии, лучший способ сделать противника неосторожным — это заставить его нервничать. Посмотрим, как ты отреагируешь на заготовленный мной сюрприз».

Она огляделась — крошечная кухонька, оборудованная дешевой мебелью, претендовала на доморощенную изысканность. Старая эмалированная мойка, обложенная баснословно дорогой итальянской майоликой, смотрелась бедным уродцем, затесавшимся среди шикарной знати. Великолепная, последней модели вытяжка нависала над побитой газовой плитой хрущевских времен. Во всем чувствовались стремление к роскоши и хроническая нехватка денег.

Усевшись на предложенный ей колченогий табурет, Ольга бесцеремонно потребовала кофе, с неожиданным для себя садизмом наблюдая, как возрастает нетерпение хозяйки: ее пальцы предательски плясали, когда она зажигала газ, Наталья трижды просыпала кофе. Когда она, наконец, села, глаза ее смотрели умоляюще.

— Слушаю вас, — с напряжением в голосе сказала Погодина.

— Готовьтесь. Разговор предстоит долгий, — веско заявила Ольга, выдержала многозначительную паузу и спросила: — Прежде всего, скажите мне, где вы были сегодня вечером?

— Это допрос?

— Да.

— Но, насколько я понимаю, вы явились сюда в частном порядке, и я не обязана отвечать на ваши вопросы. — Наталья тоже решила показать зубки.

— Может быть, вы были у вашей подруги Виктории Трамм? — продолжала наступать Ольга.

— С ней что-нибудь случилось? — Голос Натальи дрогнул.

— Нет. Все в порядке. Правда, когда я заезжала к ней, она мучилась головной болью, сказала, что вы много выпили, но в остальном все в ажуре.

— Слава богу! — кивнула Наталья.

— Вика передает вам большой привет и вот это колечко, которое вы у нее забыли.

При виде кольца Погодина сильно побледнела и инстинктивно глянула на свою руку. Кольца на пальце, естественно, не было.

— Вика действительно пригласила меня вчера в гости, на девичник, — тут же отреагировала она. — Муж с сыновьями уехал на несколько дней к своей матери.

«Мне невероятно повезло, что она не хватилась кольца раньше, — подумала Ольга, — встретиться с ней в квартире Вики — значило бы, проститься с жизнью». Не давая Наталье времени опомниться, она продолжала:

— Вы думали, что после большой дозы наркотика, которую вы ей влили, она уже на том свете? Не повезло вам, Наташа: жива ваша подруга. Более того, она рассказала нам обо всем. И о вашем голосе, слышанном Викторией в ночь убийства Лины Фандотти, и о вашем вечернем визите к ней, когда вы решили, что пришла ее очередь умирать. Я, милочка, не поверила вам, когда вы пытались убедить меня в том, что Виктория — конченый алкоголик и слушать ее, все равно что верить болтовне блаженных. — Наталья открыла было рот, пытаясь перебить Ольгу, но та знаком приказала ей молчать. — Я встретилась-таки с Викторией, и она сообщила мне, что вы позвонили ей сразу же после разговора со мной и напросились в гости. — Ольга блефовала напропалую, выдавая свои предположения за действительные события. Пока все сходило с рук, но она отдавала себе отчет в том, что противник, сидящий перед ней, умен и опасен. Следовало быть предельно осторожной, не увлекаться собственным красноречием и следить за малейшими изменениями в поведении Натальи, то есть постоянно быть начеку. — Напоив ни в чем неповинную Вику, вы уложили ее на кровать и вкололи подруге лошадиную дозу наркотика. Вы надеялись, что она мирно скончается и унесет с собой ваши отвратительные тайны, Наталья. Но вы просчитались. Виктория лишь делала вид, что пила старательно подливаемую вами водку, потом позволила вам впрыснуть себе в вену наркотик, но, как только за вами закрылась дверь, она позвонила мне. Я примчалась к ней через двадцать минут после звонка с бригадой «Скорой помощи». Ну, что вы скажете теперь, дорогая? Думаю, что пришел ваш черед раскрыть карты.

Кусая в кровь губы, нещадно выщипывая невидимые волоски на предплечье, от чего кожа на руке покрылась некрасивыми багровыми пятнами, Наталья вскочила, подошла к балконной двери и осторожно выглянула на улицу.

Ольга истолковала ее поведение однозначно и поспешила обеспечить себе хоть некоторую безопасность:

— Если вы надеетесь убить меня и скрыться, то вашим надеждам сбыться не суждено: внизу вас с нетерпением ожидает полковник Дубовой с опергруппой. Неужели вы думаете, что я рискнула бы нанести вам визит одна?

— На сумасшедшую вы вроде не похожи, только я внизу никого не увидела. Пугаете меня, госпожа сыщица, или как? — зло прошипела Наталья.

— Или как. Оперативники не имеют обыкновения устраивать из ареста дефиле, часть ребят дожидается на лестнице, часть оцепила дом. — С каждым произнесенным словом тон Ольги делался все увереннее. Она уже почти сама верила в то, что Дубовой со товарищи надежно прикрывают ее тыл. — Если хотите, то я могу их пригласить сюда прямо сейчас. Только мне казалось, что вам будет легче побеседовать со мной с глазу на глаз. Как говорится, облегчить душу.

Наталья на мгновение задумалась, потом полезла в шкаф, достала оттуда штоф с коньяком, налила себе большую рюмку, залпом опрокинула ее в рот и повернулась к Ольге. Теперь глаза ее смотрели спокойно и холодно: она приняла некое твердое решение.

— Пусть будет так. Что вы хотите знать?

— Все обо всех совершенных вами преступлениях. А их было четыре. — Ольга достала диктофон и демонстративно поставила его на стол. — Слушаю вас.

— С вашего позволения я приоткрою балкон. Я буду курить. — Наталья вытащила из кармана халата длинную пачку «Вог», вытянула тончайшую сигарету и закурила. Слоистые облака белесого дыма поплыли по кухне.

Ольга решила, что протестовать против дополнительной вентиляции себе дороже, и только поджала под себя ноги, чтобы не простудиться.

— Не май месяц, — бурчала она, устраиваясь на табуретке, как на насесте.

Наталья села напротив и уставилась в стену невидящим взглядом. Наступило долгое молчание. Наконец Погодина откашлялась и хриплым, изменившимся голосом начала:

— Все началось давно. Еще в школе. Нас было трое, три подруги — Вика, Лина и я. Вика являлась среди нас самой умной и талантливой, я считала себя красавицей, Линка была у нас на побегушках. Она не блистала ни умом, ни внешностью, зато слыла добрейшей душой, чем мы с Викторией бессовестно пользовались, снисходительно позволяя Линке прислуживать нам, к тому же частенько помыкая ею. Она, глупенькая, не понимала этого. После окончания школы я поступила в институт иностранных языков на англо-итальянское отделение, Викуля взяла на абордаж МГУ, она всегда бредила журналистикой, а Линка оказалась в институте легкой промышленности, но мы продолжали встречаться. По окончании второго курса я начала подрабатывать переводами. Однажды меня пригласили на переговоры, которые вела крупная итальянская компания, торговавшая косметикой. Тогда я и познакомилась с Массимо Фандотти. Да, да, не удивляйтесь, — усмехнулась Наталья, заметив на лице Ольги недоумение. — Я познакомилась с Массимо Фандотти раньше Линки. Более того, у нас завязался роман, мы начали встречаться. Массимо влюбился, как мальчишка, и я строила головокружительные планы на будущее, представляя себя женой крупного итальянского магната. Эта безделица — тоже его подарок. — Она раздраженно кивнула на перстень с аквамарином. — И в тот момент, когда я была в шаге от исполнения своей мечты, все рухнуло. Из-за Линки! Дрянь, она сломала мне жизнь и продолжает уничтожать меня теперь. Ненавижу! — Ее пальцы, судорожно сжимавшие пачку сигарет, побелели, пачка хрустнула, и на стол посыпались бурые крошки табака, сломанные сигареты. — Дело шло к свадьбе, и мне взбрело в голову познакомить своих подруг с женихом. Лето было очень жаркое, и мы с Массимо решили устроить пикник за городом с шашлыками и красным вином, пригласили Вику и Лину. Вот тогда-то все и произошло. Убей меня бог, я не знаю, как и когда Массимо влюбился в Линку! Я и представить себе не могла, что он обратит внимание на рыжую, кривоногую девчонку! Знаете, она ведь даже одеваться никогда не умела. Ходила в клетчатой мини-юбке и застиранной розовой кофточке, рыжая в розовом! Уму непостижимо! Но невозможное случилось. Уже через месяц мне позвонил Массимо и признался, что любит Лину и хочет на ней жениться. Он просил у меня прощения, а я, совершенно обалдев от неожиданности, несла какую-то чепуху, пытаясь убедить его в том, что это просто увлечение, что он знать не знает Лину и очень ошибается, принимая собственные фантазии за действительность. Впрочем, так оно и было на самом деле. Массимо ведь не понимал по-русски ни бельмеса, они общались только взглядами, вздохами и поцелуями. Когда же он овладел нашим великим и могучим, то сразу понял, сколь убого внутреннее содержание его жены. Массимо пытался вернуться ко мне, мы встречались несколько месяцев, и тут Лина объявила ему о своей беременности. После этого Массимо больше никогда не приходил ко мне, он души не чаял в сыне и ради него готов был отказаться от собственного счастья. Уже просто с горя Массимо спутался с этой шлюхой Валито. А я возненавидела Лину и порвала с ней всяческие отношения. Личная жизнь моя не сложилась, замуж я не вышла. Все эти годы я изнывала от переполнявшей меня ненависти, я хотела отомстить. И вот Линка позвонила мне сама и пригласила на день рождения Массимо. Она, мерзавка, терзалась угрызениями совести и мечтала помириться со мной, загладить давнюю низость. Тогда я подумала: вот оно! Однако поначалу я боролась с собой. Дважды звонила Линке, отказываясь от приглашения, но она, дурочка, настаивала, не зная, что готовит ей встреча со мной. Так все и произошло. — Наталья замолчала, прикуривая новую сигарету.

— Как же вы убили ее?

— Перед тем как спуститься вниз встречать гостей, Лина решила показать мне дом и провела меня по комнатам второго этажа. Она любила похвастаться. Я же лихорадочно соображала, как мне привести в исполнение свой план. У меня в кармане лежала упаковка сильнодействующего транквилизатора. Однако я понимала, что, если Лину обнаружат через пару часов после того, как я скормлю ей пилюли, она имеет неплохой шанс выжить. А я хотела действовать наверняка. К сожалению, мы живем не во времена Агаты Кристи, когда достать цианид — было парой пустяков. Но, к счастью, моя мать — фармацевт, поэтому я неплохо разбираюсь в лекарствах. Лина хотела поразить меня роскошью дома и потащила меня в комнату старухи Фандотти, где на полу красовалась шкура бенгальского тигра. Я же старательно играла роль восторженной мещанки и совала свой нос везде. В конце концов, я заглянула в ванную, где на полочке стояла целая батарея флакончиков с лекарствами: у старой Фандотти было плохое сердце. Среди десятка упаковок я заметила вантостин. О ядовитых свойствах этого препарата я знала: двадцать таблеток — и через полчаса ваше сердце остановится навсегда. Пока Лина трещала о стоимости выложенного над ванной панно из натурального лабрадора, я быстро сунула лекарство в карман. Позже, во время банкета, после поднятого Викой переполоха, Лина в расстройстве опрокинула на себя бокал вина и отправилась наверх переодеваться. Дождавшись, когда в нижнем холле никого не будет, я бегом бросилась на второй этаж. Вика спала, а Лина рыдала, сидя на краю ванны. Я уговорила ее принять ванну и выпить лекарство. Я растворила в стакане двадцать пять таблеток вантостина, пять дополнительно — для верности. Не было ни малейшей взвеси — таблетки-то растворимые. Только вода чуть помутнела, но я намеревалась накапать туда побольше валокордина, а он тоже придает воде белесый цвет. Потом я пошла в ванную, Лина лежала в воде и всхлипывала. Я достала из висящего на стене шкафчика безобидный валокордин и демонстративно накапала в стакан. Она послушно выпила. Мне оставалось ждать. Я вышла из комнаты и спустилась вниз. Гремел джаз, гости веселились напропалую, я присоединилась к танцующим. Ровно через тридцать минут я вернулась. Вика громко храпела, Лина была уже без сознания. Я взяла лезвие и изо всей силы резанула по запястьям. Кровь едва сочилась — значит, Лина умирала. Все выглядело, как тривиальное самоубийство взбалмошной богачки. Я знала, как ревниво оберегаются семейные тайны в домах, подобных дому Фандотти, и была уверена, что смерть Лины постараются скрыть от широкой публики. Я покинула комнату, аккуратно закрыв дверь. Дальше вы знаете.

— За что же вы отравили старую синьору? — сухо поинтересовалась Ольга: в ней нарастало чувство гадливости к этой красивой ухоженной женщине.

— Когда мы с Линой днем выходили из комнаты этой старухи, она, как на грех, попалась нам навстречу. Лина извинилась за наше посещение, объяснив, что я непременно хотела полюбоваться шкурой тигра. Итальянка тогда надменно кивнула, не проронив ни слова. А на следующий день, она подкараулила меня сразу после обеда и, лукаво заглядывая в глаза, прошептала: «Не вы ли, дорогая, взяли мои таблетки?» Я не ожидала от старухи такой прыти, вздрогнула от неожиданности и не нашлась, что ответить. Она тихо засмеялась и сказала: «Ну-ну, не надо бояться. Я никому ничего не скажу», — после чего покровительственно похлопала меня по плечу. Я уже взяла себя в руки и попыталась обратить все в шутку, но она не сводила с меня своих колючих глаз, приговаривая: «Меня не нужно бояться, милая. Я на вашей стороне». Вы должны понять, что у меня не имелось другого выхода. Надеяться, что маразматическая старуха сохранит тайну, было более чем неразумно. Следовало действовать быстро. В экстремальных условиях мозг начинает работать в аварийном режиме, то есть в несколько раз продуктивнее, чем обычно. И я разработала план, который решила привести в исполнение сразу после ужина. Я знала, что прислуга ужинает после гостей и комната Петровича, где хранятся запасные ключи от всех комнат, сейчас пустует. Сославшись на то, что я вспомнила чрезвычайно важную деталь и мне просто необходимо срочно сообщить ее вам, Ольга, я отпросилась у охранника на полчаса. Так как Виктория тогда оставалась главной подозреваемой и я была приставлена к ней лишь в качестве «душеприказчицы», он разрешил мне ненадолго отлучиться. Я действовала быстро. Пользуясь отсутствием Петровича, я пробралась в швейцарскую, в нужной ячейке стенного шкафа отыскала запасной ключ от «Тигровой спальни». У Фандотти спальни для гостей не нумеровались, им давались пышные названия. Моя спальня, к примеру, называлась «Адриатика», в ней стоял громадный аквариум с тропическими рыбками. А папенька Фандотти жил в «Монархе» — эта спальня была стилизована под опочивальню Генриха Четвертого. Теперь мне следовало выяснить, где в данный момент находится старуха. Если она была уже в спальне, то это значительно усложняло ситуацию. Мне пришлось бы отложить дело до утра, и неизвестно — удалось бы мне совершить задуманное при свете дня или нет. Первым делом, я поднялась на второй этаж, благо наши спальни находились в противоположных частях дома, и мой охранник меня видеть не мог, и постучала в ее комнату. Мне никто не ответил — значит, итальянки там не было или она спала. Открыть дверь своим ключом сразу я не рискнула, следовало убедиться, что старой синьоры и в самом деле нет в комнате. Скорее всего, старуха с дочерью прогуливались по зимнему саду — я заметила, что после еды, захватив с собой хлеб, они обыкновенно отправлялись к небольшому бассейну в центре сада кормить рыбок.

Я устроилась за портьерой у окна в конце коридора, которое выходило в зимний сад, и стала наблюдать. Провидение оказалось на моей стороне: через пару минут я увидела Джину и Луизу, идущих к дому. Я тут же бросилась к двери, бесшумно открыла ее, проскользнула в комнату, махом высыпала содержимое флакона в графин, благо он был наполнен лишь на треть, взболтала его, выбежала обратно и во весь дух понеслась к себе. Вся операция заняла у меня не более двадцати минут, охраннику же я сказала, что не нашла вас, и у него не возникло никаких подозрений. Мой расчет был прост — зная, что матушка Фандотти принимает уйму таблеток, запивая их водой из графина, я ожидала, что она отравится нынешним же вечером. Конечно, я рисковала — воду могла случайно выпить Джина, но все произошло по моему плану, и я решила, что Господь на моей стороне. Я чувствовала себя всемогущей. Мессией, карающим зло. Понимаете? — Наталья выразительно посмотрела на Ольгу, ожидая поддержки.

— Нет. Не понимаю, — искренне ответила детектив. — А ключи от спальни старушки вы отнесли в швейцарскую, когда в доме поднялся переполох по поводу второго убийства и вас с Викой оставили без присмотра?

— Вы очень догадливы, — сказала Наталья и прикурила новую сигарету.

— Ну а Милена Валито поплатилась за связь с Массимо Фандотти, если я правильно понимаю ход ваших мыслей?

— И за это тоже, — сухо заметила Наталья. — Но была и другая причина. Оказалось, что Валито случайно видела, как я входила в комнату Лины и выходила оттуда перед тем, как ее обнаружили мертвой. Почему Валито при допросе не сообщила об этом милиции, я не знаю. Скорее всего, по скудоумию. К тому же у нее назревала ссора с Массимо, которую я наблюдала той ночью из окна, Валито, вероятно, очень нервничала и не сразу сообразила, что мой визит в комнату Лины мог быть небезобидным. Наутро красотка оклемалась и решила проверить свои подозрения — она попыталась шантажировать меня, тварь, но просчиталась. Я ответила ей, что не имею ни малейшего отношения к смерти Лины, а кроме того, знаю о ее весьма близких отношениях с Массимо и пригрозила, что расскажу об этом ее мужу. Валито испугалась, но затаила злобу. Я отдавала себе отчет в том, что молчать она будет лишь до поры до времени. Подвернется удобный момент, и эта стерва выдаст меня с потрохами. Словом, участь ее была решена. В верхнем ящике туалетного столика Лины хранился пистолет, она сама мне его показала, хвасталась, что владеет им не хуже мужика. После ее убийства я прихватила пистолет с собой, так, на всякий случай, и спрятала в зимнем саду, у дальней стены в зарослях фикуса, густо оплетающего стену. Перед отъездом в Москву я спокойно вытащила оружие из тайника и взяла с собой. Меня ведь не подозревали и, следовательно, за мной не следили. Пистолет мне пригодился, когда, я решила убрать Валито.

— Классический пример: она слишком много знала, — печально покачала головой Ольга.

— Я шантажировала ее связью с Массимо, — ровным тоном продолжала Наталья, — поэтому мне не стоило никакого труда назначить ей встречу там, где мне было удобно, под предлогом разговора о высокооплачиваемой работе, на которую я якобы хочу через нее устроиться. Она, дуреха, приехала и получила то, что ей причиталось. Бросив ее в машине, я три километра шла пешком по лесу, только после этого решилась выйти на дорогу, добралась до ближайшей остановки автобуса и спокойно доехала до города. Как я ликовала, когда вы взяли Массимо! Я хохотала, расчувствовалась до того, что пошла в церковь и поставила свечи за упокой убиенной Линки и той гадкой старухи, матери Массимо. Я их не жалела — все получили по заслугам! И Массимо поплатился тоже — его даже не понадобилось убивать. Я расправилась с этой жалкой семейкой, я отомстила им за свою сломанную жизнь, теперь я могла спокойно вздохнуть и жить дальше. Жизнь рисовалась мне в ярких, сверкающих красках, я вновь верила в себя. Если я одна смогла свалить всемогущего колосса, семью Фандотти, то все остальные проблемы казались мне просто смешными. Я могла все! И все бы сошло гладко, если бы не вмешалась Вика. Черт ее дери! — Наталья судорожно затянулась и вдруг закашлялась. — Я не хотела ее убивать, клянусь вам. Я любила ее и изо всех сил пыталась убедить не ходить в милицию, я тянула до последнего, жалела. Никак не могла решиться. Дура, сентиментальная дура! — зло выпалила Наталья, в ее глазах загорелся мрачный огонек ненависти. — Это меня и сгубило! Она умудрилась вспомнить события той ночи и сообщить вам. Она меня не пожалела. Вот, собственно, и все. Что меня ожидает? — деловито поинтересовалась она, расплющив очередной окурок в пепельнице.

— Утешить мне вас нечем. Если адвокату удастся доказать вашу невменяемость, то психиатрическая лечебница — пожизненно. Если нет, то пожизненное тюремное заключение. — Ольга поежилась под тяжелым взглядом Натальи. Ей вдруг стало страшно, только сейчас она до конца осознала, на какую авантюру пустилась, решившись загонять этого монстра в одиночку.

А Наталья не спускала с Ольги странного немигающего взгляда, который теперь сделался жестким и холодным.

Палева всей кожей ощутила опасность. Похоже, Погодина с самого начала сообразила, что Ольга явилась одна и ее россказни о дежурившей внизу милицейской машине — блеф. Живописуя свои преступления, убийца просто красовалась, как актриса на сцене, забавлялась с Ольгой, будто кошка с мышью перед тем, как ее придушить. Теперь ее лицо сделалось страшным, тень безумия мелькнула в глазах, она улыбнулась, и от этой мертвой улыбки у Палевой сжалось сердце.

Она беспомощно озиралась в поисках чего-нибудь тяжелого, чем можно было защититься.

А Наталья медленно встала и, продолжая улыбаться все той же страшной улыбкой, начала приближаться к Ольге. Ее глаза с расширенными черными зрачками неотрывно смотрели на детектива, она словно гипнотизировала жертву, отнимая у последней волю к сопротивлению.

— Ты думала, я поверила в твою болтовню насчет толпы ментов, дурочка? — свистящим шепотом произнесла Наталья. — Ну что ж, зови своих друзей, Дубину свою стоеросовую или кого-нибудь еще. Ты возомнила, что я испугалась тебя? Ничуть. Ты права, надо же было мне перед кем-то исповедаться, жить с таким грузом на душе не очень здорово. Я сделала это, а теперь я раздавлю тебя одним пальцем, поняла?

Ольга все плотнее вжималась в холодную кухонную стену, будто надеялась слиться с ее шероховатой поверхностью. Она лихорадочно шарила рукой по столу, пальцы наткнулись на прохладную гладкую поверхность пепельницы. Ольга вцепилась в нее мертвой хваткой, не в силах отвести глаз от надвигающейся на нее убийцы. Но никак не удавалось отодрать злосчастную пепельницу от поверхности стола — мышцы отказывались повиноваться, Ольгу будто парализовало. Собрав последние силы, она резко выпрямилась и издала высокий гортанный вопль, потом еще и еще.

Наталья от неожиданности отшатнулась.

В ту же секунду раздался резкий звонок в дверь, Погодина замерла. Звонок повторился вновь и превратился в неумолчный трезвон, в дверь забарабанили, за ней слышались приглушенные мужские голоса.

Ольга опомнилась первой:

— Открывайте, Наталья! Это Дубовой с оперативниками. Быстрее, иначе они высадят дверь.

— Не могу, — едва слышно прошелестела Наталья. Она как-то сразу обмякла, будто из нее выпустили воздух, и бессильно опустилась на голый пол. — Открывайте сами.

Дважды повторять ей не пришлось, Ольга вихрем сорвалась с места и кинулась открывать дверь. На пороге и впрямь стоял Дубовой «со товарищи».

— Ты живая, нет?! — рокотал он, вваливаясь в квартиру. — Мы ждали-ждали, потом решили навестить вас, девушки. Мало ли…

Его речь прервал звериный вопль.

Все молча рванулись на кухню. Дверь балкона, распахнутая настежь, зловеще покачивалась на ноябрьском ветру, — в комнате никого не было.

Дубовой бросился на балкон, Ольга выскочила следом. Как по команде, они свесились с изъеденных ржавчиной перил — там, далеко внизу, в чернильной темноте глухого двора, корчилась Наталья. Судя по доносившимся снизу стонам, она была еще жива.

— Отчаянная девушка! Надеюсь, это не мы ее так напугали? Сигануть с четвертого этажа — это тебе не фунт изюму, — сквозь зубы процедил Дубовой. — Вызови «скорую», — скомандовал он высунувшемуся на балкон Алексею, — и чешите вниз. Трогать ее нельзя до приезда врачей, просто постоите рядом. А ты, — обратился он к Ольге, — выкладывай. Чего накуролесила здесь?

— Для начала объясни мне, как ты тут оказался. — Ольга все еще не могла поверить в свое чудесное избавление. — Ты же потешался над моими дурацкими версиями.

— Разве я мог бросить тебя на произвол судьбы? До управления так и не доехали, ребята заклевали. Мол, есть у тебя совесть или нет, товарищ полковник? Поехали за Ольгой, мало ли чего? Женщина, одна, в глухую ночь. Да и сомнения одолели, вдруг, думаю, ты права и Фандотти ни при чем. Чем черт не шутит. Пришлось за тобой тащиться, камикадзе. До дома Погодиной мы добрались минут через сорок, встали с торца, чтоб народ среди ночи не баламутить. Сама знаешь, иные жильцы и так бессонницей страдают. Да и не уверен я был — стоит вмешиваться или нет. Если Погодина ни при чем, меня бы по головке никто не погладил. Короче, мы в качестве группы поддержки около дома решили подежурить. А тебя нет и нет. Через полчаса все нервничать начали, я ребят на разведку отправил. Минут через сорок и у меня нервы сдали, я — следом. Не успел подняться на площадку, тут ты кричишь. У меня сердце оборвалось, давай в дверь барабанить. Боялся, что уже живой не застанем. Мата Хари ты наша.

Ольга внезапно кинулась ему на шею и разрыдалась.

Растерявшийся Дубовой стал неловко оглаживать ее по спине, повторяя:

— Ничего, глупенькая. Это ничего.

— Ничего?! — вдруг закричала Ольга, отпрянув от него. — Эта маньячка чуть не придушила меня! Это ты называешь ничего? Вот, любуйся! — Она сунула ему под нос перстень Погодиной. — Это я нашла в постели Виктории после вашего ухода. А вчера сия прелесть украшала пальчик Погодиной, что я имела удовольствие созерцать вот этими самыми глазами! — И она выразительно ткнула пальцем себе в глаз.

— Гм. — Дубовой вертел перстень, глупо улыбаясь. — И что сие означает?

— Боже мой, ты несносен, как целая роща дубов! Слушай, что это означает! — Ольга с яростью нажала клавишу портативного магнитофона, стоявшего на столе.

Раздался хрипловатый голос Погодиной: «Все началось давно. Еще в школе…»

Дубовой хмыкнул и присел на табурет рядом с магнитофоном. Постепенно насмешливое выражение сползало с его лица, потом стало вытягиваться и к концу записанной на пленку исповеди смахивало на кислую физиономию профессионального плакальщика.

— Да, маху я дал, Ольга. Прошу пардону, — только и смог выговорить он, когда запись кончилась.

Во дворе послышался вой сирены «Скорой помощи», и они поспешили на улицу.

Наталья Погодина хрипло дышала, ее заострившееся, искаженное гримасой боли лицо с грязными остатками засохшего банана было страшно. Ни дать ни взять героиня блокбастера «Мумия возвращается».

Заслышав голос Ольги, она с трудом приподняла веки и прошептала:

— Значит, просчиталась я. Как же я вас всех ненавижу.

Погодину осторожно поместили на носилки, дверцы захлопнулись, а в ушах Ольги все звучал ее хриплый голос: «Всех ненавижу…»

Через двадцать с небольшим дней Ольга нежилась на одном из лучших пляжей Хургады, каждой клеточкой тела впитывая в себя драгоценную солнечную благодать и вкрадчивый шепот моря, упорно твердивший, что все в этой жизни пренепременно будет хорошо.

По соседству с ней расположилось семейство «трех толстяков» (это веселое название пришло в голову, едва Ольга завидела три пыхтящие, заплывшие салом горы мяса, тяжело ворочающиеся на самом солнцепеке). Сердце разрывалось от истошного скрипа, стенающих под ними лежаков. Мама Света, папа Коля и сынок Паша усердно пытались загореть. Каждое утро они с кислыми физиономиями ползли на пляж, как на работу, но солнце, яростно жгущее бронзовые тела отдыхающих, почему-то обходило эту семейку стороной, оставляя их могучие тела бледными, словно непропеченное тесто.

— Доброе утро! — поприветствовала их Ольга.

«Три толстяка» важно кивнули в ответ и гуськом двинулись к морю «помочить ножки». Купание мамы Светы, папы Коли и сына проходило поэтапно, как некий священный обряд.

Первым отваживался папа. Пыхтя, как паровоз, он бухался в воду с такой мощью, что море начинало волноваться и грозило выйти из берегов.

Коротко повизгивающая мама Света сначала суетливо приседала, зажав толстыми пальчиками нос, потом принималась неистово барахтаться у берега, вызывая небезопасное подобие дальневосточного тайфуна.

Пашенька осторожно садился на мелководье и любовно поливал шарообразный живот морской водичкой, лениво жмурясь от белого утреннего солнца.

Проводив их добродушным взглядом, Ольга перевернулась на живот. Прикрывшись томиком Моэма, она таяла под горячими лучами египетского солнца. В голове вертелись события прошлого ноября…