Евреи, вспоминая переход через Красное море, торжественно отмечают седьмой день Песаха, христиане — четвертый день Пасхальной октавы[1]. Для поляков это второй день трехдневного национального траура по жертвам пожара в Камень-Поморском. В мире большого футбола команды «Челси» и «Манчестер Юнайтед» выходят в полуфинал Лиги чемпионов УЕФА, в мире футбола польского суд выносит нескольким болельщикам лодзинского клуба «ЛКС» обвинение в разжигании межнациональной розни за ношение футболок с надписью «Смерть „Видзеву“[2] — еврейской курве». Главное управление полиции публикует мартовский отчет об уровне преступности: по сравнению с мартом 2008 года она выросла на 11 процентов. Полиция комментирует: «Кризис толкает людей на преступление». В Сандомеже он уже толкнул продавщицу из мясного отдела, и та толкнула из-под прилавка сигареты без акциза, женщина задержана. В городе, как и во всей Польше, холодно, температура не выше 14 градусов, но это первый солнечный день после холодной Пасхи.

Нет, духи не приходят в полночь. В полночь еще показывают по телевизору фильмы, подростки иступленно мечтают о своих учительницах, любовники набирают силы для следующего раза, старики супруги озабоченно толкуют о том, куда идут деньги, примерные жены вытаскивают из духовки пироги, а достойные порицания мужья не дают детям спать, пытаясь по пьянке открыть дверь квартиры. В полночь жизнь по-прежнему бурлит, и духам умерших нелегко произвести подобающий эффект. Другое дело перед рассветом, когда вздремнет даже служитель автозаправки, а мутная зорька мало-помалу извлечет из полумрака существа и предметы, о существовании которых мы и не подозревали.

Время близилось к четырем, солнце встанет через час, а в читальне Государственного архива в Сандомеже Роман Мышинский в окружении почивших в бозе боролся с одолевающим сном. Горы приходских книг XIX века источали удушливый запах смерти, хотя в них преобладали записи, касающиеся скорее радостных событий — крестин и венчаний. Просто трудно было избавиться от мысли, что все эти новорожденные и новобрачные уже не один десяток лет гниют в могиле, а все эти редко раскрываемые книги, по которым, дай-то Бог, раз в год прохаживался пылесос, являют собой единственное свидетельство их существования. Этим и так посчастливилось, если принять в расчет, как с польскими архивами обошлась война.

В помещении царил холод, кофе в термосе закончился, а в голове у Мышинского рождались только проклятья: на кой черт занялся он поисками генеалогических деревьев, да еще фирму открыл, вместо того чтобы пойти на должность ассистента. В вузах доходы хоть и невелики, но стабильны, там и страховку оплачивают — одни плюсы. Особенно по сравнению со школой, куда угодили его однокурсники: при столь же низкой зарплате они успели вкусить чувство безысходности и натерпеться от угроз учеников, вполне подпадающих под статьи уголовного кодекса.

Он бросил взгляд на раскрытую страницу, где в апреле 1834 года ксендз из прихода в Двикозах каллиграфически вывел: «Явившиеся и ихние свидетели неграмотныя». Вот, собственно, и все, что известно по части дворянского происхождения Влодимежа Неволина. Однако, останься у кого-нибудь сомнения, дескать, у родителя, прапрадеда Неволина, принесшего окрестить дитя, после пуповин[3], скорее всего, выдался тяжелый денек, они бы тотчас же отпали ввиду его принадлежности к крестьянскому сословию. Мышинский был убежден: докопайся он до свидетельства о браке, то обнаружится, что упомянутая в метрике Марьянна Неволина — пятнадцатью годками помоложе своего супруга — не иначе как прислуга. И по тем временам, верно, проживала со своими родителями.

Он встал, резко потянулся, задев рукой висящий на стене довоенный снимок сандомежской Рыночной площади. Поправил его и подумал: а ведь сейчас площадь выглядит несколько иначе. Скромней, что ли. Он выглянул в окно, площадь застилал туман. Что за вздор, с какой такой стати старая средневековая площадь должна выглядеть иначе и почему он вообще об этом думает? Берись-ка ты лучше за работу, если хочешь восстановить прошлое Неволина и успеть в Варшаву к часу дня.

Какие сюрпризы могут его ожидать? Со свидетельством о браке заморочек не предвиделось, так же как и с метриками Якуба и Марьянны, где-то они найдутся — для исследователей архивов Царство Польское[4] было, слава Богу, довольно благосклонно. Благодаря наполеоновской конституции, начиная с XIX века, в Варшавском герцогстве[5] регистрация актов в приходах проводилась в двух экземплярах, один из которых передавался в центральный архив. Позднее правила изменились, но все равно было не так уж плохо. Зато в Галиции[6] дела обстояли хуже, а Восточные Кресы[7] — вот уж где настоящая генеалогическая черная дыра! Например, в Забужанском архиве в Варшаве актов раз-два и обчелся. То бишь с Марьянной, родившейся году в 1814-м, проблем не предвиделось. С Якубом — конец XVIII века — то же самое, ксендзы народ образованный, и метрические книги были полными, исключая разве уж самые ленивые приходы. А в Сандомеже на помощь приходил исторический факт: во время войны ни фашисты, ни Советы не обратили город в пепел. Самые старые книги относились к XVI веку — ведь только тогда, на Тридентском Соборе, Церкви пришло в голову переписывать своих овечек.

Он потер глаза и склонился над раскрытой книгой. Выходит, нужно просмотреть записи о венчаниях в Двикозах за последние два года, а заодно сразу же поискать мать. Девичья фамилия Кветневская. Хм. В голове раззвонился звоночек.

Прошло два года с тех пор как Мышинский, не внимая ничьим советам, открыл фирму «Золотой корень». Идея сия взбрела ему в голову, когда он, собирая материалы для кандидатской в Главном архиве метрических книг, увидел людей с безумным блеском в глазах, беспомощно разыскивающих любую информацию о предках, дабы воссоздать свою родословную. Одному пареньку он помог из жалости, девице — из-за располагающего к себе бюста, ну и наконец — Магде, поскольку была она прелестна со своей огромной генеалогической диаграммой, напоминающей Древо Иессея[8]. Кончилось тем, что Магда и ее диаграмма проживали у него целых полгода, на пять месяцев дольше, чем ему бы хотелось. Съезжала она со слезами и осведомленностью, что прапрабабка ее, Цецилия, оказалась незаконнорожденной, ибо в 1813 году окрестила ее повитуха.

Тогда-то он и решил воспользоваться этим генеалогическим безумством и пустить в дело свое умение извлекать сведения из архивов. Его приятно будоражила мысль, что вскоре он заделается своеобразным сыщиком, погруженным в историю. Поначалу он, как и положено в романах и фильмах «нуар», коротал время в ожидании телефонных звонков, пялясь в потолок, однако с течением времени клиенты появились. От случая к случаю и от заказа к заказу их становилось все больше и больше, правда, они отнюдь не напоминали длинноногих брюнеток в фильдеперсовых чулочках. К нему в основном наведывались представители двух человеческих типов. Во-первых — закомплексованные очкарики в пуловерчиках, с выражением «ну что я тебе такого сделал?» на лице, которым не больно-то повезло в жизни, а потому они надеялись обрести ее смысл в давно уже разложившихся предках. Покорно и притом с каким-то облегчением, будто изначально были готовы к подобному удару, принимали они весть, что являются потомками Никого из Ниоткуда.

Представители второго типа — как раз случай Неволина — с самого начала намекали: за подтверждение, что ведут свой род от пьяных кучеров и шлюх, платить они не станут, а раскошелятся на поиски шляхетских предков с гербами и места, куда можно повезти своих детишек, чтобы показать им — вот тут-де стояла усадьба, где прадедушка Поликарп залечивал раны после восстания. Не важно какого. Поначалу Роман был добросовестен до умопомрачения, однако потом пришел к выводу, что он ведь всего-навсего частная лавочка, а не какой-то там исследовательский институт. Раз шляхта подразумевает премии, чаевые и очередных клиентов, то пусть будет шляхта. И пожелай кто-то составить представление о прошлом Речи Посполитой на основании только лишь его изысканий, то быстренько бы пришел к выводу, что, против ожидания, это страна отнюдь не примитивных крестьян, но благовоспитанных господ, в худшем случае — процветающих мещан. И хотя Роман любыми способами притягивал факты за уши, он никогда не лгал — просто до тех пор копался в боковых ветвях, пока не отыскивал какого-нибудь завалящего помещика.

Но упаси Бог откопать еврея. Ведь говори не говори, что в Польше в межвоенный период евреи составляли десять процентов населения, в связи с чем среди предков обязательно отыщется иудей, особенно в Царстве Польском или Галиции, — аргумент сей никого не убеждал. Два раза с ним такое случилось. В первый раз с ним чисто по-человечески поговорили, а во второй его чуть было не укокошили. Сначала он был сильно озадачен, потом на пару дней призадумался и решил: наш клиент — наш хозяин. Как правило, к этой теме он обращался в первый же разговор с заказчиком, и если оказывалось, что она возбуждает излишние эмоции, готов был замести потенциального Ицека под ковер. Однако случалось такое считанные разы — Катастрофа снесла крону генеалогического дерева Израилева.

И вот те на, в документах XIX века всплыла Марьянна Неволина, de domo[9] Кветневская. Чаще всего фамилии от названия месяцев[10] получали выкресты, именно в тот месяц они и крестились. То же самое с фамилиями, образованными от дней недели или начинающимися с приставки «ново». Да и фамилия Добровольский могла указывать на то, что кто-то из предков добровольно перешел из иудейского вероисповедания в христианское. Роман был уверен, что за всеми этими историями стояла любовь: люди, выбирая между религией и чувствами, отдавали предпочтение вторым. А поскольку католицизм в Речи Посполитой был религией господствующей, то и переход обычно осуществлялся именно в этом направлении.

Собственно, в данный момент Роман мог бы не идти по этому следу — его и без того удивило, что подтвержденные документами корни Неволина уходят так глубоко. Но во-первых, ему самому стало интересно, а во-вторых, его вывел из себя этот прохвост, размахивающий у него перед носом перстнем с пустым местом для герба.

Он включил ноутбук и открыл один из главных своих источников — отсканированный «Географический словарь Королевства Польского и других стран славянских», фундаментальный труд конца XIX века, где было описано практически каждое селение в границах Речи Посполитой еще до ее разделов. В списке названий отыскал Двикозы, село и бывшее церковное хозяйство, насчитывающее 77 изб и 548 жителей. И ни слова о еврейской общине, что вполне естественно, ибо селиться евреям на землях католической церкви было запрещено. Следовательно, если Марьянна была из семьи местных выкрестов, то ее нужно искать или в Сандомеже, или в Завихосте. Он заглянул в сканы и справился, что в Сандомеже насчитывалось 5 еврейских постоялых домов, одна синагога, 3250 католиков, 50 православных, 1 протестант и 2715 евреев. А в Завихосте на 3948 душ населения иудеев числилось 2401. Немало. Взглянул на карту. Интуиция подсказывала ему: Завихост предпочтительней.

Роман отогнал от себя мысль, что впустую тратит время, встал, сделал несколько приседаний, скривился, услышав в коленках хруст, и вышел из читальни. В темном коридоре щелкнул переключателем — никакого эффекта. Щелкнул еще два раза — опять ничего. Огляделся в растерянности. Хоть ему уже приходилось провести ночь в архиве, на сей раз его охватило беспокойство. Genius loci[11], решил он и перевел дух, упрекая себя за буйную игру воображения.

Разозленный, еще раз щелкнул выключателем — несколько коротких вспышек, и лестничную площадку озарил мертвенный свет люминесцентных ламп. Он бросил взгляд вниз, на готический портал, ведущий из административной части в архив. Выглядел тот — как бы поточнее выразиться? — зловеще.

Чтобы нарушить тишину, он откашлялся и стал спускаться, размышляя по дороге о том, какую пикантность делу Неволина и его прапрабабки de domo Кветневской придает тот факт, что сандомежский архив располагается в помещении синагоги XVIII века. Читальня и комнаты сотрудников архива находились в пристроенном к ней здании, где некогда обитала администрация общины. Сами же метрические книги стояли в главном молитвенном зале синагоги. Это было одно из самых интересных мест, какие он когда-либо видел за свою карьеру хроникального сыщика.

Внизу он толкнул тяжелую обитую декоративными гвоздями железную дверь. В нос ударил ореховый запах столетних бумаг.

Старый молитвенный зал по форме напоминал огромный куб, который весьма хитроумно приспособили под архив. Посреди помещения возвышалась ажурная конструкция, хитросплетение металлических панелей, ступенек и полок. Ее можно было обойти со всех сторон, войти внутрь, в лабиринт узких коридорчиков или же подняться на верхние ярусы и там углубиться в старые книги. Напоминала она как бы сильно вымахавшую биму[12], где теперь вместо Торы можно было почитать книги, подтверждающие рождение, брачные узы, уплату налогов и вынесенные приговоры. Вот они священные книги современной бюрократической эры, подумал Роман. Не зажигая света, он пошел в обход сооружения, скользя ладонью по холодной оштукатуренной стене. Так дошел до восточной стены, где еще несколько десятков лет назад в нише, именуемой арон а-кодеш[13], хранились свитки Торы. Он зажег фонарик. Луч света пронзил густой пропыленный воздух, извлекая из темноты золотого грифона, удерживающего в когтях доску с древнееврейскими письменами — похоже, одна из Скрижалей Завета, пришло ему в голову. Он направил луч вверх, однако многоцветная роспись вблизи свода тонула во мраке.

По крутым ажурным ступенькам Роман в сопровождении металлического эха поднялся на самый верхний ярус и оказался под сводом. Перемещаясь между полками, заставленными метрическими книгами, он стал рассматривать в свете фонарика знаки зодиака. Дойдя до крокодила, нахмурил брови. Крокодил?! Взглянув на соседний знак — Стрельца, — понял: это вовсе не крокодил, а скорпион. Роман помнил, что в иудаизме нельзя изображать людей, и подошел к Близнецам. Вопреки правилу, у них оказались человеческие фигуры, правда, без головы. Его даже передернуло.

Ну ладно, решил он, хорошенького понемногу. В довершение ко всему он еще заприметил обвивавшегося вокруг окулюса[14] левиафана. Дух смерти и истребления всего живого обрамлял пятно сероватого света, напоминающее вход в его подводное царство. Стало как-то не по себе, захотелось немедленно унести отсюда ноги, но в тот самый момент за этим округлым оконцем он краешком глаза уловил некое движение. Он влез с головой внутрь чудовища, однако сквозь грязное оконное стекло вряд ли что разглядишь.

В другой стороне зала скрипнула доска. Роман внезапно разогнулся и больно ударился головой об оконный проем. Выругался, вылез из окулюса. И снова скрип.

— Эй, есть там кто?

Посветив фонариком по сторонам, увидел лишь книги, пыль и знаки зодиака.

На сей раз скрипнуло где-то совсем рядом. Роман тихо вскрикнул, а потом с минуту успокаивал дыхание. Доигрался, пронеслось в голове, нельзя так мало спать и глотать столько кофе.

Быстрым шагом он двинулся в сторону крутой лестницы; от пропасти, зияющей между ним и стеной, его отделяли хлипкие перила. Поскольку освещающие весь зал окна находились как раз на верхнем ярусе, то теперь он шел мимо довольно странных сооружений. Служили они для открывания и мытья окон и смахивали на разводные мосты, застывшие в поднятом положении. Чтобы добраться до окна, следовало отвязать толстый канат и опустить мостик так, чтобы он вошел в оконную нишу. Забавный механизм, подумал Роман, а ведь ни полки с книгами, ни тем более стены не собирались в долгое странствие, почему бы эти мостики не укрепить неподвижно? Сейчас вся эта конструкция напоминала ему готовое отшвартоваться судно с поднятыми трапами. Он скользнул по ней лучом фонарика, подошел к лестнице и было поставил на ступеньку ногу, когда мощный грохот прокатился по всему залу, лестница содрогнулась, а Роман, потеряв равновесие, не рухнул лишь потому, что обеими руками ухватился за поручень. Фонарик полетел вниз, два раза отскочил от пола и потух.

Он выпрямился, сердце колотилось бешено. Все еще в шоке, он быстро осмотрелся. Сорвался мостик, мимо которого он только что прошел. Роман глядел на него, с трудом переводя дыхание. Потом рассмеялся. Похоже, что-то нечаянно задел. Физика — о да, но не метафизика. Всё просто. В любом случае он в последний раз работает по ночам среди всех этих прапратрупов.

Почти на ощупь Роман приблизился к разводному мостику и, пытаясь поднять его, ухватился за канат. Естественно, где-то заело. С проклятьями он вполз на коленях в оконную нишу. Окно выходило на те же кусты, что и охраняемый левиафаном окулюс.

Теперь внешний мир был единственным и притом невероятно слабым источником света, внутри царила тьма. Предрассветный час сменялся весенней, робкой еще зорькой, из сумерек проступали деревья, дно окружающего Старый город рва, понастроенные на противоположной стороне холма виллы и стены старого монастыря францисканцев. Темный туман постепенно серел, отчего мир выглядел маловыразительно и расплывчато, словно отражался в мыльной воде.

Напрягая зрение, Роман взглянул в то место, куда указывало ухваченное краешком глаза движение, — в кусты под развалинами городской стены. На фоне тускло-серого тумана отчетливо выделялась загадочная стерильная белизна. Он потер рукавом стекло, но затейливый механизм разводного моста явно не способствовал частому мытью окон, и он только размазал грязь.

Роман открыл окно и заморгал — в лицо подул холодный ветерок.

Как плавающая во мгле фарфоровая куколка, подумал Мышинский, глядя на лежащее у стены мертвое тело. Было оно неестественно, до жути белым.

Сзади громыхнули тяжелые двери, словно все находящиеся в синагоге духи выскочили посмотреть, что же произошло.

Сон не шел. Светало, а прокурор Теодор Шацкий всю ночь так и не сомкнул глаз. Хуже того, эта маленькая нимфоманка тоже не спала. Уж лучше почитать, чем так лежать и делать вид, будто спишь. Защекотало за ухом.

— Спишь?

Он пробурчал что-то невнятное, лишь бы отстала.

— А я не сплю.

Пришлось напрячься, чтобы громко не вздохнуть. Он лежал настороженно в ожидании дальнейшего. А то, что оно произойдет, сомнений не оставалось. Горячее тело за его спиной заерзало, замурлыкало — ни дать ни взять персонаж из мультика, которому как раз пришел в голову план овладения миром. А потом он почувствовал болезненный укус в лопатку. Вскочил, в последнюю секунду проглотив непристойность.

— Спятила, что ли?!

Девушка оперлась на локоть и бросила ему кокетливый взгляд.

— Ага. Знаешь, я, наверно, чокнутая, мне пришло в голову, а может, ты еще раз сделаешь мне кайф. О Джизас, нет, я все-таки ненормальная.

Шацкий поднял руки — пощади, мол! — и выскочил на кухню закурить. Он был уже возле раковины, когда долетело ее игривое «Я жду-у!». Жди-жди, пробурчал он, натягивая толстовку. Закурил, включил чайник. За окном темно-серые крыши выделялись на фоне сероватых лугов, оттененных от бледного, размытого и еще не проступившего сквозь туман Подкарпатья матовой лентой Вислы. По мосту проехала машина — два перемещающихся во мгле конуса света. Всё в этой картине, включая и белую оконную раму с шелушащейся краской, и отражение бледного лица Шацкого с седой шевелюрой, и черную толстовку — всё было одноцветным.

Чертова дыра, подумал Шацкий, затянувшись сигаретой, — красный огонек нарушил однотонность мира. Что за чертова дыра, где он торчал вот уже несколько месяцев! А спроси его, как до такого дошло, он бы беспомощно развел руками.

Вначале было Дело. Оно ведь у него бывает всегда. Это же оказалось неблагодарным, безнадежным. Началось с убийства украинской проститутки в борделе на Кручей, метрах в ста от его прокуратуры. В подобных случаях обнаружение трупа равносильно закрытию дела — сутенеры и шлюхи тотчас же испаряются, свидетелей по понятным причинам разыскать невозможно, а те, что сами объявляются, ничего не помнят. Хорошо, если удается опознать жертву.

На сей раз получилось иначе. Появилась подружка убитой, тело обзавелось именем Ирина, у сутенера на фотороботе оказалась вполне симпатичная вывеска, а в прокуратуру Свентокшиского воеводства дело было передано, когда уже набрало обороты.

Две недели ездил Шацкий вместе с Ольгой, переводчиком и проводником по окрестностям Сандомежа и Тарнобжега, чтобы найти то место, где содержали девушек с Востока по приезде в Польшу. Ольга рассказывала им, что видела из окон дома или машины, переводчик переводил, а проводник прикидывал, где бы это могло быть, пересыпая свои догадки шутками-прибаутками, что доводило Шацкого до белого каления. За рулем сидел здешний полицейский, всем своим видом намекая, что время его тратится впустую — ведь он же сразу сказал, что единственный притон в Сандомеже, а вместе с ним и пани Касю, и пани Беату, которые подрабатывали телом после работы в магазине и детском саду, ликвидировали прошлым летом. А тут остались только потаскушки из пищевого техникума. В Тарнобжеге или в Кельцах — там другое дело!

Но в конце концов они нашли этот дом — где-то на отшибе, в промышленном районе Сандомежа. В приспособленной под спальню теплице загибалась от желудочного гриппа миниатюрная блондинка из Белоруссии. И больше никого. «Поехали на рынок, а как вернутся, прибьют меня», — твердила блондинка. Девичий страх передался всем приехавшим, только не Шацкому. Зато слово «рынок» дало ему пищу для размышлений. Спальня в теплице была отнюдь не маленькой, к тому же на участке стояли большой дом, мастерская и склад. Шацкий мысленно представил себе Сандомеж на карте Польши. Городок с двумя проститутками-шмакодявками. Костелов — хоть пруд пруди. Тихо, сонно, ничего не происходит. До Украины рукой подать. И до Белоруссии недалеко. Двести километров до столицы, еще меньше до Лодзи и Кракова. В общем, недурственное место для перевалочного пункта и торговли живым товаром. Рынок.

Был торговый день. Да еще какой! Большой базар — а по сути, биржа всего, чего душа пожелает, — расположился между Старым городом и Вислой, прямо у кольцевой дороги. Он спросил полицейского, что там происходит. Всё, что угодно, ответил тот, но русаки сводят счеты только меж собой, вмешаешься — статистику попортишь, ничего больше. Иногда загребут какого-нибудь подростка с левыми дисками или травкой, чтоб не говорили, что полиция не интересуется.

Прихватили с собой едва стоящую на ногах девулю, поехали и нашли. Два больших фургона между палатками с женской одеждой, якобы со шмотками, а на самом деле с двадцатью связанными девицами, что приехали в лучший мир. Это был самый большой успех сандомежской полиции с того момента, как отыскала она угнанный велосипед отца Матеуша[15]. Местные газеты целый месяц ни о чем другом не писали, а Шацкий на какое-то время стал здесь знаменит. Осень была чудесна.

И ему здесь понравилось.

И пришло в голову: а может?..

Пили в пиццерии «Модена», неподалеку от местной прокуратуры, он уже малость опьянел и ради хохмы спросил, нет ли у них вакансии. Есть. Такое тут случается раз в двадцать лет, но как раз сейчас она была.

Он собирался начать новую прекрасную жизнь. Приударять за девушками в клубах, про утрам бегать вдоль набережной Вислы, вдыхать свежий воздух, с головой уйти в любовные похождения, чтоб в один прекрасный день отыскать настоящую любовь и состариться вместе с нею в поросшем виноградом домике где-нибудь поблизости от парка Пищеле. Чтоб было рукой подать до Рыночной площади, где в «Малютке» или «Кордегардии» выпить чашечку кофе. Когда он сюда переезжал, картина представлялась настолько живой, что даже трудно было назвать ее планом или мечтами. Она завладела его жизнью и начала воплощаться в действительность. Он хорошо помнил тот момент, когда на замковой скамейке грелся в лучах осеннего солнца, и тогда-то будущее предстало пред ним настолько ярко, что на глаза навернулись слезы. Наконец-то! Наконец он точно знал, чего хочет.

Что ж, мягко говоря, ошибка вышла. Говоря же грубо, ради бредовой мечты он утопил в дерьме всю свою жизнь, которую выстраивал столько лет, и теперь оказался при пиковом интересе, потеряв абсолютно и решительно всё, так что это похоже было на своего рода самоочищение.

Когда-то он считался знаменитостью в столичной прокуратуре — теперь стал внушающим подозрение чужаком в провинциальном городке, который после шести вечера кажется вымершим, но не потому, что жители поубивали друг друга. Они не убивали в принципе. Даже не пытались. И не насиловали, не организовывали преступных банд. Лишь изредка устраивали драки. Когда Шацкий мысленно припомнил себе дела, которыми он занимается сейчас, его даже слегка затошнило. Такого в Варшаве ждать не приходилось.

Когда-то была семья — теперь пришло сиротство. Когда-то была любовь — теперь одиночество. Когда-то была близость — теперь разобщенность. Кризис, разразившийся из-за какой-то жалкой, мимолетной и никого не удовлетворявшей интрижки с журналисткой Моникой Гжелькой, столкнул его супружество в пропасть, из которой им было не суждено выкарабкаться. Они еще некоторое время жили вместе, якобы из-за ребенка, но за этим уже крылась трусливая агония. Он всегда считал, что заслуживает большего, а Вероника тянет его вниз. Но не прошло и полгода с тех пор, как они окончательно расстались, а она уже стала встречаться с преуспевающим адвокатом, на год помоложе себя. Недавно она лаконично оповестила Шацкого, что решила жить вместе с Томашом в его варшавском доме, а Теодору бы не мешало встретиться и поговорить с тем, кто теперь будет воспитывать его дочь.

Если разобраться, он проиграл все, что только можно. То, что он позвонил Кларе, которую месяц назад закадрил в клубе, а через три дня отшил, ибо при дневном свете она не показалась ему ни красивой, ни умной, ни интересной, — было актом отчаяния и окончательным доказательством его падения.

Он потушил сигарету и вернулся в одноцветный мир. Но только на секунду, ибо тут же на его толстовке проступили длиннющие кроваво-красные ноготки. Он прикрыл глаза, чтобы спрятать раздражение, но грубо оттолкнуть девушку не осмелился — как-никак сначала обольстил ее, а теперь еще и вселил пустую надежду: мол, между ними еще не всё потеряно.

Он послушно поплелся в постель на скучноватый секс. Клара извивалась под ним, как бы восполняя недостаток нежности и фантазии. Взглянув на него, она, видимо, уловила в его лице нечто, что заставило ее постараться чуть больше. Она содрогнулась и застонала.

— Улетаю! Улетаю! О Боже!

Сдержаться не было сил — прокурор Теодор Шацкий покатился со смеху.

Ни один труп не выглядит привлекательно, но бывают такие — хуже не придумаешь. Обнаруженная во рву у городских стен Сандомежа покойница принадлежала к их разряду. Полицейский уже собирался прикрыть обнаженное тело, когда на месте преступления появилась пани прокурор.

— Подожди, не закрывай.

Полицейский поднял голову.

— Иди к черту. Я знал ее с детсада, ее нельзя так оставлять.

— Я ее, Петр, тоже знала. Сейчас это не имеет значения.

Прокурор Барбара Соберай осторожно раздвинула еще безлистные ветки и присела на корточки возле тела. Слезы размыли картину. Ей не раз приходилось видеть трупы, чаще всего извлеченные из разбитых автомобилей вблизи окружной, а некоторых она при жизни знала в лицо. Но чтобы мертвой оказалась знакомая, а тем более давнишняя подруга?! Ей ли не знать, что люди совершают преступления и что можно стать их жертвой. Но увиденное не укладывалось в голове.

Она откашлялась, пытаясь прочистить горло.

— Гжесек уже знает?

— Я думал, ты сама ему скажешь. Ты ведь…

Барбара взглянула на него и уже хотела разрыдаться, но вовремя осознала, что Маршал — таким прозвищем полицейского наградили в Сандомеже — прав. Долгие годы она была подругой счастливого семейства Эльжбеты и Гжегожа Будников. Когда-то даже ходили толки, мол, не вернись Эля в свое время из Кракова, кто знает, чем бы всё закончилось. Что ж, толки и старые истории… но ведь и в самом деле, если кому-то полагалось поставить Гжесека в известность, то только ей. К сожалению.

Она тяжко вздохнула. Несчастным случаем тут не пахло. Вряд ли на Эльжбету напал какой-нибудь пьяный скот, избил или изнасиловал. Кому-то пришлось немало потрудиться, чтоб ее убить, потом догола раздеть и оставить в кустах. Да еще это… Барбара старалась не смотреть в ту сторону, но взгляд все время возвращался к обезображенному горлу покойницы. Располосованное поперек в нескольких местах оно напоминало жабры с узкими полосками кожи, меж ними виднелись сосуды, гортань и пищевод. Но выше страшной раны лицо было на удивление спокойным, даже слегка улыбалось, и в сочетании с необычной гипсовой белизной кожи казалось чем-то нереальным напоминающим посмертную маску. Не исключено, что Эльжбету убили во сне, подумалось Барбаре, или когда она лишилась чувств. Хотелось бы верить.

Подошел Маршал, положил ей руку на плечо.

— Сочувствую, Бася.

Она дала знак, чтобы прикрыли тело.

Такие захолустные дыры имеют свои сильные стороны — до любого места рукой подать. Едва позвонила начальница, как Шацкий, не мешкая, с облегчением оставил Клару в своей съемной кавалерке[16] на Длугоша. Маленькая, страшненькая, запущенная, у нее было только одно преимущество — положение: в Старом городе, с видом на Вислу и старую-престарую среднюю школу, которую возвели иезуиты еще в XVII веке. Он вышел из дому и, оскальзываясь на влажной брусчатке, быстрым шагом добрался до Рыночной площади. Воздух был еще по-зимнему бодрящим, но угадывалось, что через считанные минуты все изменится. Туман редел с каждым шагом, и Шацкому хотелось надеяться, что сегодняшний день станет первым настоящим весенним днем. Как же ему не хватало чего-нибудь позитивного! К примеру, чтоб грело солнце.

Он пересек совершенно пустую Рыночную площадь, миновал здание почты, расположенной в изумительной красоты доме с аркадами, и, приближаясь к Еврейской, издалека завидел проблески красноватых огоньков. Вид полицейских маячков в рассветном тумане задел в нем самую чувствительную струну — для него это была часть ритуала. Утренний телефонный звонок, он высвобождается из нежных объятий Вероники, одевается в темной прихожей, а перед уходом целует в теплый лобик спящего ребенка. Потом едет через всю пробуждающуюся к жизни столицу, гаснут фонари, ночные автобусы съезжаются в депо. На месте преступления скептическая ухмылка Кузнецова[17], потом труп, позже кофе на площади Трех Крестов. А немного погодя пререкания с кудахтающей начальницей в прокуратуре: «Видимо, наши кабинеты находятся в разных пространственно-временных измерениях, пан прокурор Шацкий».

На сердце заскребли кошки. Он миновал здание синагоги и, цепляясь за ветки, стал спускаться по откосу. Рыженькую гриву недотроги Соберай он узнал сразу. Она стояла с опущенной головой — можно подумать, что пришла сюда не заниматься следствием, а прочесть отходную. Разделяя ее горе, на плечо пани прокурору положил руку толстяк-полицейский. Шацкий и раньше догадывался, что город, в котором костелов больше, чем кафе, должен непременно оставить болезненный отпечаток на психике жителей. Сейчас он такое и наблюдал. Соберай обернулась, сильно удивившись его приходу. Она была явно недовольна.

Он кивнул присутствующим, подошел к телу и бесцеремонно приподнял прикрывающий его полиэтилен. Женщина. Лет сорока-пятидесяти. Изуродованное горло, иных повреждений не видно. Непохоже на нападение, скорее какое-то странное убийство в состоянии аффекта. Но в общем труп как труп. Он хотел было вновь прикрыть тело, но что-то не давало ему покоя. Осмотрел еще раз и еще, с головы до пят, взглядом сфотографировал место преступления. Что-то было не так, что-то решительно было не так, а он не имел понятия, в чем дело, и это не давало ему покоя. Он откинул пленку, кто-то из полицейских пристыженно отвел взгляд. Непрофессионалы.

Он уже знал, что тут было не так. Белизна. Неестественная белизна тела, какой в природе не встретишь. И что-то еще.

— Прошу прощения, но это моя знакомая, — отозвалась за его спиной Соберай.

— Это была ваша знакомая, — буркнул Шацкий. — Где криминалисты?

Молчание. Он обернулся и взглянул на толстяка-полицейского — лысого, с пышными усами. Как его тут бишь величают? Маршал? Очень оригинально.

— Где криминалисты? — переспросил он.

— Сейчас подойдет Марыся.

Все здесь называли друг друга по имени. Все они тут друзья, черт бы их побрал, секта местечковая.

— Вызовите группу из Кельц, пусть захватят с собой все свое хозяйство. А пока — тело прикрыть, территорию в радиусе пятидесяти метров огородить, никого не подпускать. Ротозеев держать как можно дальше. Оперативник уже прибыл?

Глядя на Шацкого как на пришельца и вопросительно на Соберай — та стояла потрясенная, — Маршал поднял руку.

— Ладно, с этим закончили. Теперь так: я знаю, что туман, темно и ни хрена не видно. Но всех проживающих в этих домах, — он показал рукой на дома на Еврейской, — и в тех домах, — он повернулся и показал на виллы по другую сторону рва, — допросить. А вдруг кто-то страдает бессонницей, или мается простатой, или, как ненормальная домохозяйка, перед выходом на работу варит рассольник-свекольник. Нас интересует тот, кто что-то видел. Ясно?

Маршал закивал головой. Тем временем к Соберай вернулась уверенность, она подошла и встала так близко, что он почувствовал ее дыхание. Была она женщина высокая, их глаза оказались почти на одном уровне. На деревне девки статны, подумал Шацкий, преспокойно ожидая, что будет дальше.

— Извините, так это вы теперь ведете следствие?

— Ну.

— А можно узнать, с какой это радости?

— Попробую угадать. Возможно, потому, что речь идет не о пьяном велосипедисте и не о краже мобильника в школе?

Темные глаза Соберай почернели.

— Иду к Мисе, — прошипела она.

Чтоб не рассмеяться, Шацкому пришлось напрячь все силы. Боже, они и вправду называли свою начальницу Мисей.

— Чем быстрее, тем лучше. Кстати, это она вытащила меня из постели, где я неплохо проводил время, и велела заняться делом.

Казалось, Соберай вот-вот вспылит, но она резко развернулась и отошла прочь, покачивая бедрами. Узкими и малопривлекательными, оценил Шацкий, провожая ее взглядом. Он повернулся к Маршалу.

— Кто-нибудь из следственного прибудет? Или они начинают работу в десять?

— Я здесь, сынок, — донеслось сзади.

За его спиной на раскладном стульчике для рыболова-спортсмена примостился усатый дед — здесь они почти все носили усы — и дымил сигаретой без фильтра. Не первой. По одну сторону стульчика лежало несколько оторванных фильтров, по другую — несколько бычков. Шацкий виду не подал, что удивлен, и подошел к старику. У того были совершенно седые, коротко стриженные волосы, изборожденное морщинами, как на автопортрете Леонардо, лицо и светлые, водянистые глаза. Зато хорошо ухоженные усы были иссиня-черными, что придавало ему демонический, настораживающий вид. Старику было под семьдесят. Если меньше, значит, жизнь его оказалась богатой катаклизмами. Дед взирал на него со скучающей миной, Шацкий протянул руку.

— Теодор Шацкий.

Старый полицейский потянул носом, отложил чинарик и, не вставая, подал руку.

— Леон.

Он задержал руку Шацкого в своей и, воспользовавшись помощью, встал. Был он высок, худощав и без толстой куртки и шарфа выглядел бы, наверно, как стручок ванили — тонкий, согнутый и морщинистый. Шацкий отпустил руку деда и ждал продолжения. Но его не последовало. Старик взглянул на Маршала, и тот подскочил к нему, словно был на резиночке.

— Слушаю вас, пан инспектор?

Ошибка какая-то. Слишком высокий чин для провинциального оперативника.

— Выполняйте всё, как велел прокурор. Кельцы будут здесь через двадцать минут.

— Но это ведь почти сто километров, — возразил Шацкий.

— Я их вызвал час назад, — пробормотал дед. — А потом ждал, когда дамы и господа прокуроры изволят пожаловать. Хорошо, хоть стульчик с собой прихватил. Кофе?

— Не понял?

— Кофе пьете? «Башмачок» открывают в семь.

— Лишь бы там ничего не брать на зуб.

Дед кивнул с уважением.

— Молодой, приезжий, а учится быстро. Тогда пойдемте, хотелось бы вернуться, прежде чем подъедут ребятишки из Кельц.

Ресторанный зал в гостинице «Под башмачком», расположенной в самом привлекательном для туристов месте — на Рыночной площади, по пути к кафедральному собору и замку, — выглядел так, будто время остановилось здесь лет десять назад. Большое неуютное пространство, накрытые скатертью, а сверху еще и салфеткой столы, обитые плюшем стулья с высокими спинками, на стенах бра, под балочным потолком люстры. Чтобы добраться до их столика, цокающей каблучками официантке пришлось отмахать такое расстояние, что Шацкий был уверен: кофе по дороге остынет.

Но не остыл, зато чувствовалась в нем едва уловимая нотка грязной тряпки — видно, что в этом храме сандомежского общепита эспрессо-автомат в списке предметов ежедневного мытья значился далеко не на первом месте. Нашел чему удивляться, подумал Теодор Шацкий.

Инспектор Леон молча пил кофе, уставившись в окно на аттик ратуши, — Шацкого могло тут вообще не быть. Решив приноровиться к деду, он терпеливо ждал, когда наконец услышит, зачем его сюда позвали. Наконец Леон отставил чашку, кашлянул и, оторвав от сигареты фильтр, тяжко вздохнул.

— Я вам помогу. — У него был неприятный, скрипучий голос.

Шацкий вопросительно взглянул на него.

— Вы кроме Варшавы где-нибудь жили?

— Только сейчас.

— В таком случае ни хрена-то вы о жизни не знаете.

Шацкий промолчал.

— Но это не грех. Каждый ребенок ни хрена о жизни не знает. Но я вам помогу.

В Шацком нарастало раздражение.

— А помощь эта входит в круг ваших обязанностей или имеется в виду нечто дополнительное? Мы ведь пока незнакомы, и мне трудно оценить степень вашего благородства.

Только теперь Леон внимательно взглянул на прокурора.

— Серединка на половинку, — ответил тот без улыбки. — Но мне просто интересно, кто же зарезал и подкинул в кусты жену этого паяца Будника. Интуиция подсказывает, что вам это дело окажется под силу. Однако вы нездешний. С вами каждый будет разговаривать, но никто ничего не скажет. На мой взгляд, так оно и лучше, чем меньше информации, тем в голове чище.

— Чем больше информации, тем ближе к правде, — ввернул Шацкий.

— Знаете, как оно бывает с правдой: если ее избыток плавает в дерьме, она от этого не становится правдивее, — заскрипел инспектор. — И не прерывайте меня, молодой человек. Иногда вам захочется понять, кто с кем и почему. Вот тут-то я вам и сгожусь.

— Вы, что же, со всеми дружите?

— Я плохо схожусь с людьми. И перестаньте задавать вопросы, которые не имеют никакого значения, иначе я изменю о вас мнение.

У Шацкого была на уме парочка-другая важных вопросов, но он оставил их на потом.

— И я бы предпочел, чтобы мы остались при вежливой форме обращения, — закончил полицейский.

Шацкий не подал виду, насколько это предложение ему по душе. Он просто кивнул.

Ротозеев становилось все больше и больше, хорошо хоть держались прилично. Из приглушенных разговоров Шацкий уловил фамилию «Будник» — а возможно, «Будникова». На минутку задумался, стоит ли ему первым делом разузнать, кем была жертва. Решил, что не стоит. Сейчас ему нужен тщательный осмотр места преступления и тела. Остальное подождет.

Вместе с инспектором, у которого тем временем появилась фамилия Вильчур, они стояли возле отгороженного ширмой тела, а келецкий криминалист делал снимки. Шацкий всматривался в педантично располосованное горло, выглядевшее так, будто его подготовили для урока анатомии. Что здесь не так? Конечно, он найдет его, но хотелось бы уже сейчас, прежде чем начнутся допросы свидетелей и поиск экспертов. Подошел шеф группы осмотра места преступления, симпатичный тридцатилетний парень с глазами навыкате и повадками дзюдоиста. Представившись, вперил в Шацкого рыбий взгляд.

— И откуда ж вас занесло в наши края, пан прокурор? Просто любопытно, — поинтересовался он.

— Из столицы.

— Неужто из самой Варшавки?[18] — Он даже не пытался скрыть удивления, будто следующий вопрос подразумевался: а за что выперли-то? За пьянство, наркотики или всякие там шуры-муры?

— Как я и сказал: из столицы. — Шацкий не любил слово «варшавка».

— Провинились или как-то так вышло?

— Как-то так.

— Ага, — полицейский еще с минуту подождал продолжения задушевного разговора, но потом отступился. — Кроме тела, ничего не найдено, никакой там одежды, сумочки или украшений. Следов, что ее волокли, нет, следов борьбы — тоже. Верней всего, ее сюда принесли. Мы сделали слепки отпечатков автомобильных шин внизу оврага и ботинка — они были свежими. Все найдете в протоколе, но на многое я бы не рассчитывал, разве что осмотр тела даст больше.

Шацкий кивнул. Нельзя сказать, что его это особо огорчило. Во всех своих делах он опирался на показания, а не на собранные вещественные доказательства. Понятное дело, было бы недурственно найти в кустах орудие преступления и паспорт убийцы, но он для себя уже давно выяснил, что слово «недурственно» и его жизнь никак не стыкуются.

— Пан комиссар! — крикнул один из криминалистов, прочесывающих кусты на откосе.

Дзюдоист дал знать, чтобы его подождали, и поспешил к развалинам городской стены. Некогда она защищала город, в настоящее же время служила в основном для распития под своей сенью традиционного польского напитка. Шацкий отправился вслед за комиссаром, а тот, присев под стеной на корточки, уже раздвигал еще голые ветки и прошлогоднюю траву. Вдруг рука его, обтянутая латексной перчаткой, стала что-то осторожно вытаскивать. Солнце как раз пробилось сквозь тучи и полыхнуло на этом предмете так ярко, что Шацкого на мгновение ослепило. Он сморгнул, чтобы разогнать черных мушек перед глазами, и теперь мог разглядеть в руках у комиссара довольно странноватый нож. Дзюдоист осторожно опустил его в герметичный пакет для вещественных доказательств и протянул Шацкому. Однако орудие было, по всей вероятности, чертовски острым, ибо пакет под его тяжестью прорвался, и оно упало на землю. То есть упало бы, если б не техник — тот все еще сидел на корточках и поймал его в самый последний момент за рукоять. Поймал и взглянул на присутствующих.

— Так и без пальцев можно остаться, — хладнокровно заметил Дзюдоист.

— И заляпать своей кровью орудие преступления. Кретин, — флегматично отозвался Вильчур.

Шацкий взглянул на старого полицейского.

— Откуда вы взяли, что это орудие преступления?

— Предполагаю. Если под одним кустом мы находим ровнехонько располосованное горло, а под другим — острую, как самурайский меч, бритву, следовательно, между ними возможна какая-то связь.

«Бритва» — очень хорошее название для ножа, который Дзюдоист опускал во второй пакет, на сей раз осторожнее. У него был прямоугольный, блестящий как зеркало клинок с абсолютно прямым лезвием. Рукоять из темной древесины казалась слишком изящной и маленькой по сравнению с клинком — тот был внушительных размеров, длиной сантиметров тридцать, а шириной — десять. Настоящая бритва для какого-нибудь великана, у которого ряшка с фургон. На клинке и на рукояти никаких украшений, по крайней мере, на первый взгляд. Это не походило на игрушку коллекционера, это было орудием — возможно, преступления, но прежде всего орудием специального назначения. Явно не для бритья женских ног.

— Дактилоскопия, микроследы, кровь, выделения, ДНК, химия, — перечислял Шацкий. — И как можно быстрее. А на сегодня мне бы хотелось иметь снимки этой штуковины во всех ракурсах.

Он вручил Дзюдоисту свою визитную карточку. Тот спрятал ее в карман, подозрительно глядя на огромную бритву.

Вильчур оторвал фильтр от очередной сигареты.

— Не нравится мне это, — отозвался он. — Уж больно как-то надуманно.

Прокурору Теодору Шацкому не везло с начальницами. Предыдущая технократка-мегера была холодна и привлекательна, как выкопанный из-под снега труп. Не раз сидя у нее в кабинете, вдыхая дым ее сигарет и изнывая от ее кокетства (это при абсолютном-то отсутствии женственности), он задавался вопросом: неужто бывает хуже? Вскоре злорадная судьба удовлетворила его любопытство.

— Не стесняйтесь, угощайтесь. — Мария Мищик, которую, к ужасу Шацкого, все, в том числе и она сама, называли Мисей, пододвинула ему торт чуть ли не под самый нос. Состоял он из шоколадно-вафельных слоев, бисквита и, кажется, безе.

Начальница послала ему лучезарную улыбку.

— А под безе я подпустила тонюсенький слой сливового повидла. У меня еще с прошлого года осталось. Угощайтесь.

Шацкому кусок в горло не шел, но умильное выражение глаз Мищик было под стать взгляду кобры. Подчиняясь воле начальницы, рука, будто чужая, потянулась к торту, взяла кусочек и положила Шацкому в рот. Он криво осклабился, крошки посыпались на костюм.

— Ну хорошо, Бася, так скажи нам, в чем дело, — изрекла Мищик, отодвигая блюдо в сторону.

Соберай сидела на кожаной софе (польская мода восьмидесятых годов), от примостившегося в кресле Шацкого ее отделял стеклянный столик. Если Мищик хотела создать в своем кабинете домашнюю обстановку по образцу и подобию типичной меблировки польских квартир, успеха она, несомненно, добилась.

— Я бы хотела понять, — Соберай не могла, а возможно, и не старалась скрыть обиду в голосе, — почему в течение семи лет я самостоятельно вела расследования в нашей прокуратуре, а сейчас меня отставляют от убийства Эли. И я бы хотела знать, почему этим расследованием должен заниматься Теодор: не собираюсь отрицать его успехов, но он ведь еще не знает специфики нашего города. И не скрою, что мне было больно узнать об этом именно таким образом. Ты бы могла меня предупредить, Мися.

Лицо Мищик сделалось по-матерински озабоченным. От нее исходило столько тепла и понимания, что Шацкий ощутил запах детсадовской столовой. Беспокоиться нечего, воспитательница наверняка найдет выход из затруднительного положения, и никому не станет обидно. А потом она их обнимет и прижмет к своей груди.

— Знаю, Бася, извини. Но когда я узнала об Эле, надо было действовать быстро. В нормальной ситуации подобное дело ждало бы тебя. Но это ситуация не нормальная. Эля — твоя близкая подруга, Гжегож был с тобой связан. Ты дружила с ними, встречалась. Любой адвокат мог бы это использовать против нас.

Соберай прикусила губу.

— Ко всему прочему, эмоции не помогают в следствии, — добил ее Шацкий, взяв второй кусок торта и улыбнувшись в ответ на ее убийственный взгляд.

— Хрен вам что известно о моих эмоциях.

— Благословенно неведение.

Мищик хлопнула в ладоши и взглянула на них так, словно хотела сказать: «А ну-ка, дети, прекратите». Шацкий решил не опускать взгляда и выдержал упрек мягких, умильных, материнских глаз.

— Дорогие мои, грызней займетесь потом. А сейчас я вам скажу…

Соберай вздрогнула и застрекотала. Сколько таких вот невротичных красоток видел Шацкий в своей жизни? Легион.

— Надеюсь, что…

— Бася, — оборвала ее Мищик. — Я не прочь выслушать твое мнение и твои пожелания. Ты ведь знаешь, я всегда охотно тебя выслушиваю, так ведь? А сейчас я скажу, как выглядит ситуация в профессиональном плане.

Соберай тут же прикусила язычок, а Шацкий внимательно взглянул на Мищик. Она все еще была мамочкой с мягким выражением глаз и улыбкой детского врача, мамочкой, от которой исходил аромат ванили и разрыхлителя теста. Но если не обращать внимания на форму ее последнего высказывания, получалось, что начальница решительно поставила на место свою подчиненную и приятельницу.

Мищик долила всем чаю.

— Как и все вы, я знала Элю Будникову, знаю также Гжесека. Нам необязательно его любить или разделять его мнение, но без него здесь не обойдется. Дело будет большим и громким, оно уже такое. И положение, когда ведет это дело подруга жертвы…

— И главного подозреваемого, — ввернул Шацкий.

Соберай фыркнула.

— Выбирайте слова. Вы этого человека не знаете.

— А мне и не нужно знать. Он — муж жертвы, и на начальном этапе сам этот факт уже делает его главным подозреваемым.

— Вот-вот. — Соберай триумфально вскинула руки. — Именно поэтому Шацкому надо держаться от этого дела подальше.

Мищик подождала, пока вновь не воцарится тишина.

— Именно поэтому прокурор Шацкий не только не будет держаться в стороне от этого дела, он будет вести расследование. Я хочу избежать ситуации, когда труп, подозреваемые и следователь — все из одной теплой компании, которая не далее как вчера договаривалась устроить гриль. Но ты, Бася, права, пан Теодор тут человек новый. Поэтому ты поможешь ему советом и всяческой информацией о городе и его жителях.

Шацкий с облегчением вздохнул — удалось проглотить большой кусок торта. Кого-то ждет забойное развлечение, решил он. Соберай, надувшись, неподвижно сидела на софе. Мищик материнским взглядом окинула стол и развернула торт на сто восемьдесят градусов.

— С этой стороны больше повидла, — театрально прошептала она и положила себе кусочек.

Шацкий выждал некоторое время и, решив, что аудиенция подошла к концу, встал. Мищик сделала ему знак рукой — мол, дайте проглотить, скажу еще что-то.

— Встречаемся здесь в девятнадцать. Я хочу взглянуть на первые протоколы и подробный план следствия. Всех газетчиков отсылайте ко мне. Если я сочту, что взаимная неприязнь становится для вас помехой в следствии…

Соберай и Шацкий впились глазами в пухлые, облепленные крошками торта губы начальницы, а она ими тепло улыбалась.

— …устрою вам такое — век не забудете. А из доступного для вас трудоустройства в госучреждениях останется лишь мытье полов в кутузке. Ясно?

Шацкий кивнул, поклонился обеим дамам и взялся за дверную ручку.

— Насколько я понимаю, мне надо кому-то передать свои остальные дела.

Мищик расплылась в улыбке. Он понял, что сморозил глупость. Просто оскорбил ее, думая, что она этого не учла. Наверняка все уже устроено, а секретарша выносит из его кабинета ненужные папки.

— Вы, кажется, спятили. За работу.

Стоя в своем кабинете у окна, прокурор Теодор Шацкий размышлял: а ведь у провинции есть и хорошие стороны. У него, к примеру, появился просторный личный кабинет, из такого в Варшаве выкроили бы три комнатки и в каждую втиснули по два человека. Из окна простирался вид на зелень, виллы, башни Старого города вдали. С работы до дома — минут двадцать пешком. Несгораемый шкаф, а в нем папки со всеми восьмью текущими делами — ровно на девяносто семь меньше, чем в Варшаве полгода назад. Зарплата — та же, что и в столице, а превосходный кофе в любимой кофейне на Сокольницкого стоит всего пять злотых. Ну и, наконец — хоть и стыдно, но скрыть удовлетворения он не мог, — у него появился приличный труп. И вот, как по мановению волшебного жезла, эта кошмарная, сонная дыра стала вполне сносным жизненным пространством.

Хлопнула дверь. Шацкий обернулся и присовокупил к сильным сторонам провинции еще и партнершу, которая из своего предменструального синдрома сделала способ существования. Он непроизвольно напустил на себя холодную профессионально-прокурорскую серьезность, наблюдая за тем, как недотрога Соберай подходит к нему с папочкой в руке.

— Вот. Как раз пришло. Надо просмотреть.

Шацкий жестом указал ей на диван (да-да, у него в кабинете стоял диван!), и они уселись рядышком. Он вскинул глаза на ее грудь, на то место, где должно быть декольте, но ничего интересного там не обнаружил — место было наглухо задраено асексуальной черной водолазкой. Он открыл папку. Первый снимок представлял собой крупный план изувеченного горла жертвы. Соберай громко вздохнула и отвернулась, а Шацкий хотел уже было отпустить колкость, но ему стало ее жалко, и он оставил злопыхательство при себе. Разве ж они виноваты, что все, вместе взятые, за всю свою жизнь видели столько же трупов, сколько он в течение одного года.

Шацкий отложил снимки в сторону.

— Надо подождать до осмотра тела. Пойдете со мной на Очко?[19]

Она непонимающе взглянула на него.

— Извините. В больницу. На вскрытие.

В ее глазах блеснул испуг, но она быстро взяла себя в руки.

— Кажется, мы должны быть там оба.

Шацкий поддакнул и разложил на столе несколько снимков бритвы. Судя по находящейся под ней линейке, орудие имело сантиметров сорок — а то и больше — в длину, причем само лезвие — около тридцати. Рукоять из темной древесины, на латунной оправе что-то выгравировано. Шацкий поискал фотографии с крупным планом. Потертая надпись гласила: C. RUNEWALD. На одной из таких фотографий он разглядел отражающуюся в зеркальной поверхности клинка руку женщины-фотографа. Судя по обручальному кольцу, замужней. На голубоватой плоскости ножа не было ни пятен, ни царапин, ни зазубрин. Шедевр металлургического искусства — сомнений быть не могло. Причем шедевр старинный.

— Полагаете, это орудие преступления?

Шацкий полагал, что все эти формы вежливости его уже начинают сильно утомлять, а что будет дальше, в процессе расследования?!

— Полагаю, что все это довольно странно, театрально. Обнаженное тело с изуродованным горлом, брошенная рядом старинная бритва-мачете, никаких следов борьбы или хотя бы возни.

— И крови на лезвии.

— Дадим возможность высказаться лаборатории. Думаю, появится и кровь, и микроследы, и ДНК. И сам нож скажет нам больше, чем тот, кто его подбросил.

— Подбросил?

— Такой чистенький, холеный, девственный?! Нет, его подбросили специально. В каждом, даже самом грязном убийстве в состоянии аффекта любой бандюга не забудет прихватить с собой орудие преступления. Не верю, чтоб его забыли в кустах.

Соберай вынула из сумочки очки для чтения и принялась внимательно рассматривать фотографии. Ей шла эта массивная коричневатая оправа. Шацкому пришло в голову: если бритва-мачете — сообщение, то нужно найти человека, который смог бы его прочесть. Что за эксперт, черт побери, этим занимается? По холодному оружию? По военному делу? По металлургии? По произведениям искусства?

Соберай вернула ему снимки и сняла очки.

— Надо поискать эксперта по холодному оружию, лучше всего среди музейных сотрудников. Может, кто-то знает эту фирму.

— Эс Рюнвальд? — спросил Шацкий.

Соберай расхохоталась.

— Грюнвальд! Время заказать себе очки, пан прокурор.

Шацкий решил не реагировать. Никаких улыбочек, никаких нервов, никакой ответной реплики.

— Время рассказать мне о жертве и ее семье.

Соберай скисла.

Прокурор Теодор Шацкий остался недоволен. Рассказ Соберай о семье Будник содержал в себе массу информации, но также и обилие чувств и переживаний. В результате Эльжбета Будникова перестала быть для него жертвой противозаконного действия, за которое преступника следовало привлечь к ответственности и наказать, а муж жертвы — подозреваемым номер один. В красочном, эмоциональном рассказе Соберай супруги явились людьми из плоти и крови. Теперь, вопреки приобретенным навыкам, Шацкий, думая об убитой, видел усмешливую учительницу, ведущую уроки на лоне природы во время велосипедных экскурсий. Муж ее оказался не только кандидатом в каталажку, но также общественным деятелем, который умел до последнего сражаться за любое, пусть даже пустячное дело, если оно означало пользу для Сандомежа. Да найдется ли где угодно в Польше еще один беспартийный депутат, умеющий склонить местный совет к единогласному решению во благо своего города?! Все, хорош, баста! Ему не хотелось думать о Будниках до тех пор, пока он не поговорит со старым полицейским — тот уже дал понять, что не самого лучшего мнения об этих «праведниках».

Шацкий старался занять мысли поиском информации о таинственной бритве-мачете, и это стало еще одним поводом его недовольства. Теодор Шацкий, вообще говоря, не питал доверия к людям. А к людям с хобби — особенно. Страсть и самопожертвование ради страсти, особенно собирательской, он считал болезнью, а людей, способных зациклиться на чем-то, — потенциально опасными. Он повидал на своем веку самоубийства из-за пропажи нумизматической коллекции, знал также двух жен, вина которых состояла в том, что одна из них порвала ценнейшую марку, другая же сожгла первое издание ивашкевичевских «Барышень из Вилько» и «Березняка». Обе отошли в иной мир. А мужья-убийцы всю ночь напролет провели с покойницами, рыдая и не понимая, как до этого могло дойти.

А мир ножей оказался как раз миром почитателей и коллекционеров этого холодного оружия, существовало даже периодическое издание «Лезвие», миссия которого, как убеждали авторы, состояла в том, чтобы «предоставить тебе, дорогой читатель, обширную информацию о ножах высокого качества и о том, что с ними связано. В добавок здесь ты найдешь любопытные детали. Например, в следующем номере разговор пойдет о плети. Казалось бы, экзотический предмет, а ведь плели ее в Польше с давних времен. Разумеется, появится также и серия статей о холодном оружии с длинным клинком».

Плети, сабли и мясницкие ножи — вот уж и впрямь симпатичненькое хобби, злился Шацкий, углубляясь в форумы, где велась дискуссия о клинках, рукоятях, способах заточки, ковки и нанесения уколов. Он читал откровения одного писаки, который собственноручно изготовлял самурайские мечи, читал об «отце современного Дамаска», овладевшим технологией производства дамасской стали, рассматривал снимки военных кортиков, охотничьих ножей для разделки дичи, мечей, штыков, рапир и палашей. Он и не предполагал, что человечество изобрело такое количество видов острых предметов.

Но бритвы-мачете не нашел.

Отчаявшись, он щелкнул телефоном пару снимков предполагаемого орудия преступления и выслал в редакцию «Лезвия» мейл с вопросом: говорят ли им что-нибудь эти фотографии?

Весна как пришла, так и ушла, и вечером, шагая по Мицкевича в пиццерию «Модена», где он условился с Вильчуром, Теодор Шацкий продрог до костей. Старый полицейский и слышать не хотел, чтобы встретиться на Рыночной площади, он — по его выражению — не терпит этот зачуханный скансен[20], и Шацкий, который жил в Сандомеже уже достаточно долго, понял, что тот имел в виду.

Сандомеж, если разобраться, — это два, а то и три города. Третий — район стекольного завода по другую сторону реки — был памятью о тех временах, когда партийцы решили превратить мещанский, религиозный город в промышленный центр и отгрохали там гигантский стеклозавод. Район понурый, страшноватый, пугающий своей бездействующей железнодорожной станцией, невзрачным костелом и огромной фабричной трубой, которая, когда ни посмотришь с высокого левого берега Вислы — днем ли, ночью ли, — портила панораму Подкарпатья.

Жизнь фактически протекала в городе номер два. Это был небольшой район, меньшую часть его (и слава Богу) занимали панельные дома, в основном же здесь находились односемейные домики, школы, парки, кладбище, воинская часть, полиция и автовокзал, маленькие и большие магазины, библиотека. Этакий типичный польский городок гминного значения, разве что более ухоженный и более привлекательный, ибо, в отличие от иных, был он расположен на холмах. Но на фоне польской глубинки остался бы неприметен, если б не город номер один.

А город номер один — это Сандомеж с почтовых открыток, это город отца Матеуша и Ярослава Ивашкевича, это расположенное на возвышенности чудо из чудес. Панорама города неизменно восхищала каждого, в нее-то в свое время и влюбился Шацкий. Он все еще приходил на мост только затем, чтобы взглянуть на возвышающиеся на склоне дома величественное здание Коллегии, на башни ратуши и кафедрального собора, на ренессансный щипец Опатовских ворот и громадину замка. Смотря по тому, какое было время года и дня, вид этот всякий раз представлялся иначе и всякий раз у него перехватывало дыхание.

Увы и ах, но Шацкий уже знал, что эта панорама напоминала нечто итальянско-тосканское только издали. Внутри же Старого города все было донельзя польским. Слишком далеко был Сандомеж от Кракова и в первую очередь от Варшавы, чтобы стать курортом типа Казимежа-Дольного. А заслуживал во сто крат больше, будучи городом красивым, а не деревней с тремя ренессансными домиками и дюжиной гостиниц, где в уик-энд любой польский начальник мог поразвлечься со своей милашкой. Находился он на отшибе, а потому на очаровательных улочках старинного Сандомежа попахивало скукой, пустотой, польской безнадегой и «зачуханным скансеном». Уже после полудня исчезали школьные экскурсии, старые жильцы прятались по домам, потом закрывались немногочисленные магазины, а чуть позже — закусочные и бары. Случалось, что уже в шесть вечера Шацкий, идя от замка к Опатовским воротам, не встречал на улице ни единой живой души. Одно из красивейших мест в Польше было опустевшим, вымершим и удручающим.

Шацкий и вправду почувствовал себя лучше, когда спустился по улице Сокольницкого и вдоль Мицкевича зашагал к «Модене». Появились автомобили и люди, заполнились магазины, кто-то ел пончик, кто-то бежал к автобусу, кто-то кричал женщине на другой стороне улицы: «Сейчас-сейчас, минуточку». Шацкий с облегчением вздохнул — он боялся признаться самому себе, что очень тосковал по настоящему городу. В такой степени, что даже его подобие, каким был Сандомеж, заставляло сердце учащенно биться.

«Модена» была захолустной, шибающей в нос пивом забегаловкой, но, чего греха таить, — здесь подавали самую вкусную в Сандомеже пиццу; из-за аппетитной «романтики» с двойной порцией моцареллы холестерин Шацкого подскочил, и, поди, не один раз. Инспектор Леон Вильчур, как и положено городскому сыщику, сидел, прислонившись к стене, в самом темном углу. Без куртки он казался и вовсе тощим, и Шацкому вспомнился аттракцион «кривые зеркала», который он посещал в школьные годы. Кожа да кости.

Он молча сел напротив старого полицейского и стал перебирать в уме вопросы, которые хотелось задать.

— Догадываетесь, кто это сделал?

Вильчур взглядом одобрил вопрос.

— Ума не приложу. Не знаю никого, кому бы хотелось и кто бы извлек из этой смерти какую-то выгоду. Я бы грешил на кого-то из пришлых, но наверняка это дело местного. Не верю в чужаков, которые бы вот так постарались.

Сказанное, по сути, давало ответ на все ключевые вопросы Шацкого. Пора переходить к дополнительным.

— Пиво или водка?

— Вода.

Шацкий заказал воду, а себе — колу и «романтику». После чего стал вслушиваться в скрипящий голос Вильчура, составляя в уме протокол расхождений между рассказом старого полицейского и слащавой историей Соберай. Сухие факты были те же. Гжегож Будник был «всегда», то есть с 1990 года, сандомежским депутатом с несбывшимися надеждами на кресло бургомистра, а его покойница жена Эльжбета, моложе его на пятнадцать лет, учительница английского в престижном лицее, занимающем здание старой иезуитской Коллегии, вела для детей всевозможные художественные кружки и принимала участие во всех местных культурных мероприятиях. Жили они в доме на Кафедральной, в том, где, по рассказам, некогда квартировал Ивашкевич. Люди средних доходов, бездетные, стареющие общественники. Непричастные к политике. Но если приклеить им ярлыки, он — из-за своего прошлого в Национальном Совете ПНР — был бы красным, а она — из-за участия во многих инициативах католической Церкви и едва заметного проявления веры — была бы черной.

«В каком-то смысле это символ нашего города, — рассказывала Соберай. — Люди с совершенно разными взглядами, с разной историей, теоретически с противоположных сторон баррикады. Но способные договориться, когда речь идет о благе Сандомежа».

— В каком-то смысле это символ нашей дыры, — объяснял Вильчур. — Сначала красные, а потом пришедшие им на смену черные хотели что-то доказать избирателям, но быстренько рассудили, что во благо личных интересов им лучше договориться меж собой. Недаром Городское управление расположено в старом доминиканском монастыре с видом на синагогу и еврейский квартал. «Чтоб не перестали забыть, что есть хорошо для гешефт», — произнес он, подражая говору старых евреев. — Не буду вам читать лекцию по истории, но вкратце все выглядело так: при красных город был дрянь. Хорошим считался Тарнобжег с его добычей серы, терпимым — стекольный завод за рекой, а здесь — только насмешки над образованщиной, а она ведь к тому же была в основном в сутанах. От Варшавы даже дорожные знаки указывали на Тарнобжег. Голь перекатная, зачуханный скансен — вот что здесь было. Но пришло новое, люди обрадовались, правда, ненадолго, потому что по ходу дела оказалось, что это не город, а атеистический нарост на здоровом организме Церкви. Из кинотеатра сделали Дом католика. На Рыночной площади принялись отправлять богослужения. На прибрежных лугах установили Иоанна Павла высотой с маяк, теперь там вроде бы даже неудобно устраивать общественные мероприятия, там только на прогулке собаки гадят. Ну и снова-здорово — зачуханный скансен, где больше костелов, чем закусочных. А потом к власти вернулись красные и после минутного замешательства оказалось, что если на горизонте неплохой гешефт, то ой-вэй, ой-вэй, на этом могут выиграть и бывшие, и настоящие слуги народа. К примеру, если на возвращенных костелу землях поставить магазин или автозаправку.

— Принимал ли в этом участие Будник?

Вильчур замялся. Он снова заказал воду, но так торжественно, будто просил принести двадцатипятилетний виски.

— Я по тем временам работал в Тарнобжеге, но люди сплетничали.

— Это Польша, здесь вечно сплетничают. Я слышал, что он никогда и ни во что не был замешан.

— Официально, да. Но ведь Церковь не обязана организовывать торги, она может продать все что захочет, за сколько захочет и кому захочет. Вся эта история выглядела довольно странно: сначала, искупая учиненную коммунистами несправедливость, город, не заставляя себя лишний раз просить, возвращает земли, принадлежавшие различным конфессиям, а те без лишних слов продают их под современную бензозаправку или супермаркет. Неизвестно кому, неизвестно по какой цене. А Будник был большим поборником идеи: Богу — Богово, а еврею — евреево.

Шацкий пожал плечами. Стало тоскливо. Ему не по вкусу пришлись нелестные, пропитанные польским ядом, липкие, как столы в «Модене», высказывания Вильчура.

— Подобное творится во всей Польше, какое это здесь имеет значение. Наделало Буднику врагов? Кому-то он не угодил? Устроил не так, как нужно? Сошелся с мафией? Пока что это мне напоминает незатейливое жульничество, тему для местной школьной газетенки. А вовсе не повод, из-за которого перерезают горло чьей-то жене.

Вильчур поднял тонкий, морщинистый палец.

— Допустим, что здесь земля не на вес золота, как на Маршалковской, но даром ее не дают.

Он замолчал и задумался. Шацкий терпеливо ждал, наблюдая за Вильчуром. Как бы ему хотелось думать о нем как о местном опытном полицейском, но в инспекторе было то, чего он не любил. Выглядел Вильчур как забулдыга, и это впечатление настолько с ним срослось, что, разоденься он в пух и прах и пристрастись к дорогому коньяку, все равно будет напоминать горького пьяницу. Доверие к нему у Шацкого по необъяснимым причинам ослабевало с каждой минутой. Ему недоставало Кузнецова. Ох, как недоставало.

— Сами видите, как выглядит этот город, — продолжал Вильчур. — Возможно, он еще не проснулся, но это конфетка, другого такого в Польше не сыщешь, у него все задатки стать таким, как Казимеж-Дольный, а то и лучше. Соорудят пристань, откроют с полдюжины курортов-спа, рядом проведут автостраду из Варшавы до Жешува и дальше на Украину. И другую автостраду — из столицы до Кракова. Не пройдет и пяти лет, как здесь в каждую пятницу в обе стороны будут стоять пробки из «БМВ». Сколько концов можно будет тогда отбить на земельных участках? Десять? Двадцать? Сто? Не надо быть гением, чтобы предвидеть такое. А теперь представьте себе: вы знаете Сандомеж, у вас полным-полно денег и грандиозные планы: гостиницы, рестораны, виллы, туристические развлечения. В сандомежской земле действительно зарыты миллиарды. И вам это прекрасно известно, но самое большое, что вы можете здесь сделать, — поставить рядом со своей виллой собачью конуру, потому как городские земли в ореоле славы возвращаются церковным властям, чтоб потом тихой сапой перейти к самым приближенным и тем, кто знает нужных людей. Вы где устроились?

— Снимаю на Длугоша.

— А вы интересовались, сколько здесь стоит квартира? Дом? Участок?

— Конечно. Квартира в шестьдесят метров — около двухсот тысяч, дом — в три раза больше.

— А в Казимеже такая же квартира стоит около миллиона, на дом верхней границы фактически не существует, хотя в случае окраинных трущоб разговор начинается с миллиона.

Шацкий представил себе, как берет самый большой кредит и покупает здесь три квартиры, чтоб через несколько лет стать счастливым рантье. Миленько.

— Ладушки, — отозвался он, растягивая это слово. — Тогда вопрос: кто из хозяев собачьей конуры мог так озвереть?

Вильчур оторвал фильтр и прикурил.

— Вам следует понять одну вещь, — произнес он. — Будника здесь никто не любит.

Шацкому стало не по себе, он-то думал, что имеет дело с проницательным местным полицейским, а оказалось — с параноиком.

— Мне только что нарисовали образ обоих Будников в самих пастельных тонах, этаких всеобщих любимцев, внецерковных праведников. Это правда, что он пригласил сюда съемочную группу «Отца Матеуша»?

— Правда. Должны были снимать в Нидзице, но Будник знал одного там на телевидении и уговорил снимать в Сандомеже.

— А правда, что благодаря ему заросли на бульваре Пилсудского превращаются в парк и пристань?

— Сущая правда.

— А правда, что он привел в порядок парк Пищеле?

— Чистейшая. Даже на меня это произвело впечатление, я был уверен, что никому не под силу этот овраг — раздолье для убийц и насильников.

Что-то ему не приходилось слышать ни о каких сандомежских убийцах и насильниках, подумал Шацкий, за исключением, пожалуй, местных забегаловок, где вкус кормежки убивал желание что-либо съесть, а вонища насиловала ноздри. Но он смолчал.

— Тогда в чем дело? — спросил он.

Инспектор Вильчур сделал неопределенный жест, как бы пытаясь передать то, что на словах было невыразимо.

— Знаете ли вы такой тип крикуна-общественника, который не выносит возражений и вечно со всеми воюет, организует крестовые походы?

Шацкий кивнул.

— Это как раз тот тип. Прав ли он или нет, он у всех сидит в печенках. Я знаю людей, которые голосовали как он хотел, лишь бы тот отвязался. Чтоб не выматывал кишки, не вызванивал по ночам, не бегал по газетам.

— Как-то маловато, — отозвался Шацкий. — Общественник, проедающий всем плешь, занимающийся мелким провинциальным жульничеством, — всего этого мало. Ему ведь никто не проколол шины, не разбил стекло, не убил собаку. Ему зверски и неслучайно зарезали жену.

Соберай оценивала жертву однозначно. Прекрасный человек, без недостатков, добрая, с открытым сердцем, даже если муж ее во время своих крестовых походов и бывал слишком агрессивен, возбуждая злость, то при ней народ становился мягче. Она помогала, советовала, устраивала. Ходячая земная добродетель с самым что ни на есть благородным сердцем. Прокурор Соберай пела ей лишенные объективности дифирамбы, а потом разрыдалась. Неловко, но все-таки довольно убедительно. Тем временем с информацией от Вильчура у Шацкого возникли трудности. Что-то не стыковалось. Он еще не знал, что именно, но что-то было не так.

— Мать Эльжбета от ангелов, так ее называли, — проскрипел Вильчур.

— Ненормальная?

Вильчур покрутил головой.

— Никоим образом. Олицетворенная добродетель.

— В сегодняшнем рассказе выглядела ненормальной.

— Об этом знаете только вы и я, и она тоже знала. Поэтому и ненавидела это прозвище. Но так ее называли, думали, что ей приятно. Буду с вами откровенен: она заслужила любой комплимент. Она была действительно славным человеком. Повторяться не буду, но наверняка все, что вы о ней услышали и что вам еще предстоит услышать, — все это правда.

— Может, она раздражала людей? Слишком много было в ней от общественницы? Или католички? Редко ходила на ярмарки и народные гуляния? Это Польша, должны же ведь ее за что-то ненавидеть, подпускать шпильки у нее за спиной, чему-то завидовать.

Вильчур пожал плечами.

— Нет.

— Нет и точка? И конец блестящего анализа?

Полицейский поддакнул и оторвал фильтр от сигареты. А Шацкого охватило чувство полного поражения. Он захотел в Варшаву. Сейчас же. Немедленно.

— А отношения между ними?

— Вы, по всей видимости, знаете принцип, по которому люди спариваются: красивые с красивыми, глухие с глухими, расточительные с расточительными. А Эльжбета Будник была на две-три головы выше его. Как бы вам объяснить… — Вильчур задумался, из-за чего лицом стал смахивать на труп или упыря. В тусклом освещении пиццерии, за завесой сигаретного дыма, он выглядел словно не вполне ожившая мумия. — Люди терпят его только потому, что он — ее выбор. Думают: ладно, пусть будет ненормальный, но в сумме-то он ведь прав, а если рядом с ним такая женщина, то плохим он быть не может. И он это знает. Знает, что к нему так относятся вопреки его характеру.

Соберай сказала: «Как бы мне хотелось, чтобы нашелся такой мужчина, который был бы в меня влюблен столько лет. Хотелось бы каждый день видеть обожание в чьих-то глазах. Со стороны можно было подумать, что они не подходят друг другу, но это была прекрасная пара. Такой любви и обожания пожелать бы каждому».

— Он обожал ее, но в его обожании было что-то грязное, — сочил свой яд Вильчур, — что-то, на мой взгляд, хищное и липкое. Моя благоверная несколько лет назад работала в больнице, и выяснилось, что Будникова не может иметь детей. Она была в отчаянии, а ему — трын-трава. Сказал, что, по крайней мере, не придется ни с кем ее делить. Наверняка это была страсть. Но вы ведь знаете, как оно бывает со страстями.

Шацкий знал, но ему не хотелось соглашаться с Вильчуром, поскольку тот все меньше ему нравился, и всяческое братание с таким типом казалось ему омерзительным. Да и продолжать дисскусию не хотелось. Два человека рассказали ему сегодня многое о Будниках, но у него сложилось впечатление, что он ровным счетом ничего о них не знает. Не нужны ему эти эмоционально окрашенные сведения.

— Вы допросили Будника? — спросил он под занавес.

— Он в страшном состоянии. Я задал ему пару формальных вопросов, остальное оставил вам. За ним установлено наблюдение.

— Где он был вчера?

— Дома.

— А она?

— Тоже дома.

— Не понял?

— Он так утверждает. В обнимочку смотрели телевизор и заснули. Утром, когда он встал попить, ее и след простыл. Прежде чем успел всерьез обеспокоиться, позвонила Баська Соберай.

Шацкий не верил собственным ушам.

— Ерунда какая-то. Непроходимая глупость, такого я в своей карьере еще не слыхал.

Вильчур кивнул.

Прокурор Теодор Шацкий выбросил из холодильника залежавшиеся остатки ветчины и сыра, начатую баночку паштета, недоеденный помидор и на секунду задумался над содержимым сковороды — в результате и позавчерашний соус болоньезе тоже угодил в помойку. Большая часть того, что приготовил. Он все время готовил слишком много, на семью из трех человек плюс случайные гости. Однако в Сандомеже у него семьей не пахло, не пахло и друзьями, знакомыми, гостями. Иногда он приказывал себе сварить что-то только для себя одного, но стоять в одиночестве у плиты, а потом в одиночестве поглощать свою стряпню было мукой. Он пробовал есть при включенном радио или телевизоре, но имитация присутствия живого человека только усугубляла положение. Кусок застревал в горле, а само поглощение пищи связывалось у него в голове с каким-то депрессивным занятием, так что после еды он еще долго приходил в себя. И с каждым днем становилось хуже.

В магазин он шел как на заклание. Учился покупать все меньше и меньше. Вначале, как и с готовкой, он по старой памяти покупал как всегда. Он привык: сколько ни купи, все исчезнет из холодильника. Кто-то сделает себе бутерброд, кто-то вернется голодный, кто-то вечерком перекусит у телевизора. Здесь же он был один. Сначала он отказался от расфасованных продуктов. Копченостей и сыров в упаковке оказывалось для одного слишком много. Стал покупать развесное, но по-прежнему слишком много. Двести граммов ветчины, сто пятьдесят, сто. Как-то он стоял возле кассы в занюханном магазине на Рыночной площади. Одна булочка, творожок, апельсиновый сок в маленькой упаковке, пятьдесят граммов мясного рулета, помидор. Продавщица пошутила: кажется, у нас аппетита нет. Он вышел, не проронив ни слова, по дороге еще как-то держался, но дома, готовя себе завтрак, прослезился, а когда уселся за тарелкой с двумя бутербродами, впал в истерику, не мог остановиться, не мог оторвать помутневшего взгляда от бутербродов с рулетом, слезы катились по лицу, а он выл, раскачиваясь взад-вперед, осознавая, что потерял все, что любил, и этого уже не вернешь.

С отъезда из Варшавы он похудел на пятнадцать килограммов. Здесь его не знали, подозревали, что он всегда был дохлятиной. Но костюмы на нем висели, воротнички отставали от шеи, а на ремнях ему пришлось сделать парочку дырок раскаленным над газом гвоздем.

Он носился с мыслью уйти с головой в работу, но здесь столько работы не набиралось. Возвратиться в Варшаву — но к чему? Найти кого-нибудь, кто не просто бы согрел его постель? Но на это не осталось сил. Он частенько лежал, размышляя. Порой ему казалось, что отпустило, что он ощутил твердую почву под ногами, но именно в тот самый момент земля осыпалась, и он снова отступал назад. А по другую сторону пропасти осталась прежняя жизнь, там пребывали Вероника, Хеля, Кузнецов, друзья. Там был свет, шум и смех. Наступал очередной день, земля под ногами опять осыпалась, и ему снова приходилось отступать. В конце концов темнота окружила Шацкого со всех сторон, и он смирился с тем, что так останется до скончания веков.

Он налил в сковородку немного воды и поставил ее на плиту. Потом вымоет.

Так не должно быть, размышлял он, позабыв, что вбивает себе это в голову каждый день. Так быть не должно! Люди после разводов находят общий язык, порой даже дружат, вместе воспитывают детей, Деми Мур была на свадьбе у Брюса Уиллиса, а он у нее; чтобы быть семьей, необязательно спать в одной постели и жить под одной крышей. Ведь он, Вероника и Хеля навсегда останутся семьей, что бы ни случилось.

Он потянулся к телефону, Вероника все еще оставалась у него в быстром наборе. С той лишь разницей, что теперь то была Вероника, а не как когда-то Киса.

— Алло?

— Привет, это я.

— Привет, вижу. Чего хочешь?

Он понимал, у нее есть право отбросить вежливость.

— Звоню, чтоб узнать, все ли у вас в порядке. Что слышно у тебя? У Хели?

Молчание.

— Ты опять?

— Что значит «опять»? Извини, но я имею право узнать, что у моей дочери?

Вздох.

— У твой дочери все в порядке, сажаю ее за уроки, завтра классная работа. — У нее был уставший, недовольный голос, будто она исполняла тяжкую повинность, и Шацкий почувствовал, как в нем вскипает злость.

— По какому предмету?

— По природоведению. Тео, хочешь что-то по делу сказать? Прости, я немного занята.

— По делу я бы хотел знать, когда ко мне приедет моя дочь. У меня такое впечатление, что ты препятствуешь ее контактам со мной.

— Не будь параноиком. Сам знаешь, она не любит туда ездить.

— Это почему же? Может, потому, что у ее отчима появится конкуренция и твое новое замужество уже не покажется ей таким расчудесным?

— Тео…

— Разве не так? Но мне кажется, она должна понять, что я теперь живу здесь.

Он ненавидел себя за то, что в его голосе появились душещипательные нотки.

— Объясни ей это сам.

Он не знал, что ответить. Хеля разговаривала с ним неохотно да и слушала его тоже неохотно. Ей нравился новый дом, удаленный от холостяцкой норы ее отца на двести километров. Раньше она старалась скрывать свою неохоту, но в последнее время перестала.

— Хорошо, тогда, может, мне приехать.

— Как хочешь. Тео… умоляю, если у тебя нет ничего конкретного…

— Нет, спасибо, поцелуй от меня моего барсучонка. Хорошо?

— Ладно.

Она подождала, не скажет ли он еще чего, а он чувствовал ее неприязнь и раздражение. Он ловил звуки, добегающие с другого конца провода: голоса из телевизора, звякнула крышка от кастрюли, детский смех. Вероника положила трубку, и в маленькой квартире на Длугоша в Сандомеже воцарилась ничем не нарушаемая тишина.

Надо было что-то сделать, чтоб разогнать грустные мысли. Работа! Ведь как-никак у него теперь нормальное дело. Надо составить план следствия, все продумать, расписать на этапы, внести в календарь. Так почему он этого не делает? В Варшаве он бы уже исписал три тетрадки. Резким движением Шацкий открыл ноутбук — собирался поискать нужную информацию, готовясь к завтрашнему допросу Будника. Его наверняка полным-полно в массмедиа, и его, и его жены. Стоит просмотреть комментарии, сплетни, отчеты заседаний горсовета. Все, что найдется. Характерный звук — он переписал его из Mysta[21] — оповестил, что пришло новое сообщение.

Позабыв о своих личных невзгодах, Шацкий перечитал мейл несколько раз. В религиозном городе с антисемитским прошлым ему предстояло вести следствие по делу об убийстве известной общественницы, прирезанной ритуальным способом, как корова на еврейской бойне.

Для евреев в диаспоре — последний день Песаха, для христиан — пятый день Пасхальной октавы, для поляков — последний день национального траура. Войско Польское отмечает День сапера, актриса Алина Яновская — восемьдесят шестой день рождения, а Варшавская фондовая биржа — восемнадцатый. Во Влоцлавеке муниципальная охрана задерживает ксендза и министранта[22] в сильном подпитии. Оказались обычными мирянами, которые стащили церковное облачение у матери одного из них, портнихи. Британская фирма обнаружила неподалеку от Познани большие залежи газа, а британская пресса сообщает, что чаще всего на похоронах играют Му Way Синатры, высокую строку в списке шлягеров занимает также Highway to Hell группы AC/DC. В четвертьфинале Кубка УЕФА выигрывают, а затем в полуфинале в братоубийственных матчах сразятся «Динамо» и «Шахтер», а в другой паре — «Вердер» и «Гамбург». Сандомеж возмущен переездом овощного базара на новое место — оказывается, нужно освободить место для паркинга возле нового стадиона. Независимо от отношения к этому перемещению рынка все жители переживают очередной холодный день. Температура не выше 14 градусов, но, по крайней мере, солнечно и нет дождя.

Прокурор Теодор Шацкий недолюбливал холод, идиотские дела, некомпетентных адвокатов и провинциальные суды. В то утро все это он получил в полной мере. По календарю — весна. Выглянул в окно — весна. Надел костюм, плащ, закинул через плечо мантию и решил подышать свежим воздухом по дороге в суд. На Сокольницкого, проскальзывая по заиндевевшей брусчатке, понял, что затея оказалась не ахти. Вблизи Опатовских ворот у него замерзли уши, возле водонапорной башни он уже не чувствовал пальцев, а когда, наконец, свернул в Костюшки и вошел в здание суда цвета пожухлой зелени, еще несколько минут приходил в себя, согревая дыханием окоченевшие руки. Полюс холода, вонючая деревня, глушь, пропади она пропадом.

Здание было несуразным. Когда его строили в начале девяностых, оно могло еще казаться современным, но сегодня напоминало цыганский дворец, переделанный в объект общественного пользования. Ступеньки, отделка хромом, зеленоватый камень никак не гармонировали с окружающими домами и не соответствовали назначению здания, а в пожухлой зелени было нечто заискивающее, будто тщилось оно скрыть свое уродство на фоне кладбищенских деревьев. Зал слушаний был ему под стать — в помещении, напоминавшем конференц-зал второразрядной корпорации, прежде всего бросались в глаза зеленые жалюзи.

Скисший от этой красоты Шацкий надел мантию и занял прокурорское место. Напротив расположились обвиняемый и его адвокат. Хуберт Хубый — располагающий к себе семидесятилетний мужчина, все еще густые волосы цвета соли с перцем, очки в роговой оправе и чарующая улыбка скромняги. Его защитник, скорее всего государственный, вид имел не из приятнейших: мантия небрежно застегнута, волосы немыты, ботинки нечищены, усы неухожены — создавалось впечатление, что от него еще и попахивает. Как и от всего этого дела, с нарастающей злостью подумал Шацкий; для него завершение всех дел предшественника было условием получения должности в Сандомеже.

Наконец появилась судья. Девица выглядела так, будто только что сдала на аттестат зрелости. Однако худо-бедно процесс начался.

— Пан прокурор? — после исполнения всех формальностей судья приветливо ему улыбнулась. В Варшаве ни один судья тебе не улыбнется, разве что ехидно, если поймает на слабом знакомстве с процедурой.

Теодор Шацкий встал, по привычке поправил мантию.

— Уважаемый суд, я как прокурор поддерживаю все положения обвинительного акта. Обвиняемый сознался по всем пунктам инкриминируемого ему деяния, его вина не вызывает сомнения ни в свете его собственных показаний, ни в свете показаний пострадавших женщин. Дабы не затягивать дело, предлагаю признать его виновным в том, что он хитростью и обманом втирался в доверие пострадавших и совершал в отношении последних различного рода сексуальные действия. Налицо все признаки поступка, подпадающего под статью сто девяносто седьмую, часть вторая, уголовного кодекса. Прошу назначить обвиняемому наказание в виде шести месяцев лишения свободы, что, заметим, является нижней границей наказания, предусмотренного законодательством.

Шацкий сел, дело говорило само за себя, он лишь хотел, чтобы оно как можно скорей закончилось. Он неспроста потребовал самого легкого наказания — вступать в прения у него не было никакого желания. Все это время он в уме составлял план допроса Будника, перебирал темы и вопросы, менял их очередность, пытался предвидеть все сценарии разговора. Он был убежден, что Будник солгал, утверждая, что последний вечер провел с женой. Но ведь врут все, и это их еще не делает убийцами. У него могла быть любовница, они могли поссориться, он мог пить с друзьями. Стоп, любовницу исключить — если Соберай и Вильчур говорили правду, Будник был самым влюбленным человеком на свете. Снова стоп, исключать ничего не следует — они могли сговориться, ведь неизвестно кто, зачем и почему что-то ему рассказывает. Вильчур не вызывает доверия, Соберай была подругой семьи.

— Пан прокурор, — резкий голос судьи вырвал его из размышлений, он сообразил, что слышал лишь каждое третье слово из речи защитника.

Шацкий встал.

— Слушаю, уважаемый суд.

— Что вы скажете о позиции защиты?

Вот уж озадачила: какова позиция защиты. В Варшаве судья сроду не спрашивал мнения (редчайшие исключения не в счет), а, скучая, выслушивал обе стороны, исчезал, а потом читал приговор — и на этом точка, следующий, пожалуйста.

В Сандомеже судья оказалась сердобольной.

— Чтобы изменить квалификацию деяния на статью двести семнадцатую, часть первая.

Шацкий в тот же миг вспомнил содержание статьи. Он взглянул на защитника как на сумасшедшего.

— Скажу, что это, видимо, шутка. Адвокату следует познакомиться с основными интерпретациями данной статьи и судебной практикой. Статья двести семнадцатая касается посягательства на телесную неприкосновенность и применяется лишь в случае мелких драк или, например, когда один политик заехал другому по физиономии. Я, разумеется, понимаю соображения защиты — посягательство на неприкосновенность преследуется по частному обвинению, и тут предусмотрено наказание до одного года. Это не идет ни в какое сравнение с сексуальным домогательством, за которое грозит от шести месяцев до восьми лет. А именно этим и занимался ваш клиент, коллега.

Защитник встал. Вопросительно взглянул на судью, девица кивнула.

— Я бы хотел тут напомнить, что в результате переговоров с пострадавшими почти все они простили моего клиента, пойдя на мировую, что должно повлечь за собой прекращение судопроизводства.

Шацкий не ждал разрешения судьи.

— Еще раз повторю: прочтите уголовный кодекс, коллега, — рявкнул он. — Во-первых, «почти все» — это еще не «все», чувствуете разницу? А во-вторых, прекращение судопроизводства в результате полюбовного соглашения применимо лишь к тем преступлениям, которые предусматривают наказание до трех лет лишения свободы. Вы же можете добиваться лишь чрезвычайного смягчения наказания, которое и так до смешного мягко, принимая во внимание, что учинил ваш клиент.

Как бы удивляясь услышанному, адвокат улыбнулся и развел руками. Слишком много фильмов и слишком мало профессиональной литературы, мысленно истолковал ситуацию Шацкий.

— А что тут такого? Кого-то оскорбили или обидели? Или удовольствие было ниже среднего? Обычное дело, люди взрослые…

Кровь залила Шацкому глаза. Чтобы успокоиться, он сосчитал в уме до трех. Глубоко вдохнул, выпрямился и взглянул на судью. Та, сгорая от любопытства, кивнула.

— Пан адвокат, как прокурор я удивлен не только вашему незнанию законов, но и вашей неосведомленности относительно обычаев в цивилизованном обществе. Напомню, что обвиняемый Хубый в течение многих месяцев ходил по домам в белом халате с врачебной сумкой и представлялся врачом. Одно это уже наказуемо. Рекламировал он себя как специалист по, цитирую, «маммографии методом пальпации» и предлагал профилактическое обследование, желая тем самым, чтобы женщины обнажились и предоставили ему доступ к своим прелестям. Что, в свою очередь, подходит под определение насилия. Я бы хотел также напомнить, что большинство своих «пациенток» он заверял в хорошем состоянии их бюста, что могло не соответствовать истине и привести к тому, что женщины эти могли прервать обследование в поликлинике и в дальнейшем иметь нешуточные проблемы со здоровьем. Впрочем, в том и состоит главная причина, из-за которой одна из потерпевших не пошла на мировую.

— Да, но у двух из них он обнаружил уплотнение и уговорил заняться лечением, которое спасло им жизнь, — восторженно воскликнул адвокат.

— Так пусть эти дамы установят ему награду и присылают посылки. Здесь мы рассматриваем совершение обвиняемым запрещенных законом действий, за что он должен понести наказание, ибо нельзя ходить по домам, вводить людей в заблуждение и давать волю рукам. Так же как нельзя ходить по улицам и вышибать людям зубы в надежде, что потом стоматолог обнаружит и вылечит более серьезные изъяны.

Он видел, что судья чуть не поперхнулась со смеху.

— Но дело привело к тому, что в воеводстве возникла серьезная дискуссия на тему профилактики и необходимости маммографического обследования, — гнул свое адвокат.

— Это ваша официальная позиция? — Шацкий почувствовал усталость.

— Это обстоятельства, которые следует принять во внимание.

Шацкий вопросительно взглянул на развеселившуюся судью.

— Закрываю заседание, вынесение приговора в понедельник в десять. А вас, пан прокурор, приглашаю к себе в кабинет.

Кабинет судьи (Марыси Татарской, судя по вывешенному списку сегодняшних дел, назначенных к слушанию) был уродлив, как, собственно, и все здание с его пожухлой зеленью, но, по крайней мере, просторен. Шацкий постучался, дождался разрешения и вошел в тот момент, когда судья Татарская снимала мантию. На тумбочке уже шумел электрический чайник.

— Кофе? — спросила она, развешивая судейское облачение.

Шацкий хотел было ответить: с удовольствием, одна чайная ложечка, без сахара, много молока, но в тот момент судья повернулась к нему спиной, и прокурору пришлось сосредоточиться на том, чтобы скрыть свои эмоции. Без мантии судья Татарская оказалась обалденной секс-бомбой с телом, как у девиц с глянцевого разворота, а вырез ее фиолетовой блузки был смелым даже для ночного клуба.

— С удовольствием, одна чайная ложечка, без сахара, много молока.

Покуда она готовила для них кофе, поболтали немного о деле. Small talk[23], ничего интересного. И он предположил, что пригласила она его сюда с вполне определенной целью. Отнюдь не затем, чтоб насладиться обществом сухаря с тощей фигурой и землистым лицом, которому через пару месяцев стукнет сорок и у которого зима прошла в депрессии и при полном отсутствии физических нагрузок. Он знал, что выглядит чинушей. Обычно ему было на это наплевать, но сейчас хотелось произвести другое впечатление. И еще ему хотелось, чтобы она побыстрее перешла к делу — через пять минут ему надо было уходить.

— Я немного слышала о вас и о ваших делах, коллеги из столицы рассказывали. — Она внимательно присматривалась к нему. Шацкий молчал, ждал продолжения. Да и что сказать? Что он о ней тоже слышал? — Не то чтобы мы специально расспрашивали, когда прошел слух, будто вы здесь остаетесь. Дело в том, что кадровые изменения в глубинке случаются редко. Вы, пожалуй, этого не заметили, но в нашей среде ваше назначение стало небольшой сенсацией.

Он опять не знал, что сказать.

— Искала я и в прессе, читала о ваших делах, некоторые — так просто первоклассные детективы, громкие истории. Особенно меня заинтересовала та, с убийством в ходе расстановки Хеллингера[24].

Шацкий пожал плечами. Хеллингер, черт бы его побрал, если бы не то дело, если б не возникшая тогда интрижка и не мрачное прошлое министерства безопасности, до которого он докопался, наверняка сейчас бы поглощал себе яйцо в майонезе в судейском буфете и уславливался с Вероникой, кто заберет ребенка из школы.

— В свое время я очень интересовалась Хеллингером, даже в Кельцы поехала на расстановку, но ее отменили, а второй раз ехать уже не захотелось. Знаете, одинокая женщина, длинные вечера, в голову лезет всякое. Думает, а что, если с ней что-то не так, если нужна терапия. Глупо, правда?

Шацкий не верил своим ушам. Она его кадрила. Эта секс-бомба с юридическим образованием его кадрила! По старой супружеской привычке он оцепенел — сразу же подумал о флирте, встречах, лжи, тайных эсэмэсках, выключенных мобильниках, якобы сверхурочных часах, потраченных на свидания в городе.

И тут же опомнился, супружеская привычка — только привычка, она хоть и вторая натура, но все-таки вторая. А он был свободен, сам себе хозяин, у него есть квартира с видом на Вислу. Он мог условиться и отмочалить эту провинциалку на кухне встоячку. Без угрызений совести, без ухищрений, без намеков на дружбу и невинное знакомство.

Надо было торопиться. Он условился на вечер. Хеллингер — ну конечно, да, это действительно было дело, он с удовольствием ей расскажет.

Только Клару нужно будет сплавить.

Шацкий ощутил себя разбитым. Этот краткий протокол стал результатом трехчасового разговора. Будник без конца отклонялся от темы, погружался в молчание, то и дело проливал слезы, каждую минуту считал нужным подчеркнуть, что без памяти любил свою жену, рассказать какую-нибудь историю из их жизни. От его искренности у Шацкого сердце обливалось кровью. Но прокурорский нос улавливал неприятный душок лжи. В одном только Будник наверняка говорил правду — его чувство к жене было по-настоящему трогательным. Во всем прочем — врал как сивый мерин.

— Допрашиваю, поскольку именно я веду следствие. Эмоции здесь ни при чем.

Гжегож Будник молча кивнул. Выглядел он страшно. Выслушав рассказы о легендарном депутате, Шацкий ожидал увидеть толстячка с усами или посеребренной бородкой, с разрастающейся плешью, в едва сходящемся на животе жилете, словом, этакого депутата или бургомистра из телевизора. А тем временем Гжегож Будник был типом пенсионера-марафонца: низенький, худощавый, жилистый как хищник, будто в теле у него не было ни единой жиринки.

В нормальной ситуации способный в армрестлинге пригвоздить к столу не одного провинциального силача, сегодня он выглядел как человек, проигравший затянувшуюся борьбу со смертельной болезнью. Коротенькая рыжая бороденка не могла спрятать запавших щек, влажные грязные волосы прилипли к черепу. Круги под красными от слез глазами, потухший взгляд, вероятно, от успокоительного. Сгорбленный, замкнутый в себе, Будник скорее напоминал Шацкому столичных бомжей, которых он допрашивал почти ежедневно, а не бескомпромиссного депутата, главу горсовета, грозу политических противников. Да еще этот свежеприклеенный пластырь на лбу — короче, впечатление удручающее. Гжегож Будник скорее смахивал на клошара, нежели на чиновника.

— Что это у вас на лбу? Что-нибудь случилось?

— Споткнулся и ударился о сковороду.

— О сковороду?

— Потерял равновесие, взмахнул рукой и ударил по ручке сковороды, а она подскочила и ударила меня по голове. Ничего страшного.

— Нужно пройти медицинское освидетельствование.

— Ничего страшного.

— Мы не о вас беспокоимся. Нужно проверить, не результат ли это драки.

— Не верите мне?

Шацкий лишь только посмотрел на него. Он никому не верил.

— Вы, вероятно, знаете, что имеете право отказаться давать показания и можете не отвечать на конкретные вопросы?

— Знаю.

— Но предпочитаете лгать. Почему?

Будник гордо выпрямился, словно это могло прибавить правды к его показаниям. Шацкий не дал ему возможности открыть рот:

— Когда в последний раз вы видели свою жену?

— Я же говорил…

— Я знаю, что вы говорили. А теперь я прошу мне сказать, когда вы на самом деле в последний раз видели жену и почему солгали. В противном случае мне придется задержать вас на сорок восемь часов, обвинить в убийстве супруги и обратиться в суд за разрешением на арест. У вас тридцать секунд.

Будник сгорбился еще больше, покрасневшие глаза, контрастирующие с бледным лицом, наполнились слезами. Шацкому вспомнился Голлум из «Властелина колец».

— Двадцать.

Голлум, шепчущий «наше сокровище», не существующий без него, зависимый от вещи, которая никогда не могла быть его собственностью. Не так ли выглядел брак Гжегожа и Эльжбеты Будник? Провинциальный Голлум, страхолюдина-общественник и девушка из большого города, красивая, умная, добрая, звезда высшей лиги на встречах школьных футбольных команд. Почему она здесь осталась? Почему за него вышла?

— Десять.

— Я ведь говорил…

Ни одна мышца не дрогнула на лице Шацкого, он набрал номер телефона и одновременно вытащил из ящика стола формуляр для предъявления обвинений.

— Говорит Шацкий, с инспектором Вильчуром, будьте добры.

Будник протянул руку и дал отбой.

— В понедельник.

— Почему вы лгали?

Будник сделал неопределенный жест, словно хотел пожать плечами, но не хватило силы. Шацкий придвинул к себе протокол и щелкнул авторучкой.

— Слушаю.

— Меняю свои показания. Последний раз свою жену, Эльжбету, я видел в Пасхальный понедельник около двух часов дня. Расстались мы в обиде друг на друга, повздорили из-за наших планов, она утверждала, что время идет, мы становимся старше, и, если хотим осуществить наши мечты о центре, нам надо наконец сделать первые шаги. Я предпочитал подождать до будущего года, до выборов в местное самоуправление, я собирался баллотироваться на бургомистра, и, если б удалось, все оказалось бы гораздо проще. Потом, как это бывает в ссоре, посыпались взаимные упреки. Она упрекала меня в том, что я все откладываю на потом, что занимаюсь демагогией не только на работе, но и дома. Я ее — в том, что она витает в облаках, думает, что достаточно захотеть и всё тебе поднесут на блюдечке. Мы кричали и оскорбляли друг друга. Господи, как вспомню, что моими последними словами были: «Забирай свою тощую задницу и возвращайся в свой Краков…», — Будник тихонько зарыдал.

Шацкий ждал, покуда тот успокоится. Ему захотелось курить.

— Напоследок она взяла куртку и молча вышла. Я не побежал за ней, не стал искать, я был зол. Я не хотел извиняться, не хотел каяться, я хотел остаться один. У нее масса знакомых, и я подозревал, что она пошла к Барбаре Соберай. Я не созванивался с ней ни в понедельник, ни во вторник. Я читал, смотрел телевизор, пил пиво. Во вторник вечером мне уже стало тоскливо, фильм с Редфордом был неплохой, но смотреть его одному казалось как-то досадно. Гордость не позволила мне позвонить ей вечером, я подумал, утром пойду к Барбаре Соберай или позвоню ей. Все эти факты я утаил, поскольку испугался, что ссора и тот факт, что я ее не искал, будут восприняты следственными органами не лучшим образом, и всю вину припишут мне.

— А вам не пришло в голову, что эти факты могут иметь значение для следствия? Найти убийцу — для вас не суть важно?

Будник снова как-то странно пожал плечами.

— Нет. Теперь для меня все неважно.

Шацкий дал ему прочесть протокол, а сам размышлял, задержать его или нет. Обычно в подобных ситуациях он прислушивался к голосу интуиции. Но тут его внутренний компас оплошал. Будник был политиком, провинциальным, но политиком, то есть профессиональным лжецом и темнилой. И Шацкий был уверен, что по каким-то соображениям, о которых он, по-видимому, еще узнает, тот не сказал ему всей правды. Тем не менее горе его казалось неподдельным. У Шацкого было немало возможностей наблюдать разные эмоции — и полное самозабвения отчаяние из-за невосполнимой утраты, и полное страха отчаяние убийцы, — и он научился их различать.

Шацкий вытащил из ящика папку с фотографиями и в протоколе предъявления предмета для опознания заполнил шапку.

— Вы когда-нибудь видели этот инструмент?

При виде снимка бритвы-мачете Будник побледнел, а Шацкий изумился, как такое возможно при его и без того меловом цвете лица.

— Неужели это…

— Ответьте на вопрос.

— Нет, я никогда не видел такого инструмента.

— Знаете ли вы, для чего он служит?

— Не имею понятия.

Ближе к шести вечера в солнечном свете наконец-то появилась теплая нотка — робкий признак весны. Прокурор Теодор Шацкий, подставив лицо солнцу, пил колу из банки.

После допроса Будника он встретился с Вильчуром и попросил разыскать всех, кто мог бы их видеть на Пасху. В костеле, на прогулке, в закусочной. Нужно подтвердить каждую деталь показаний, допросить каждого знакомого. Кузнецов, услышав половину таких распоряжений, давно бы пришел в бешенство, а инспектор Вильчур только кивал своей высушенной головой; в черном костюме он выглядел как смерть, принимающая заказ на жатву. Шацкий чувствовал себя неловко в присутствии старого полицейского.

Теперь, сидя на лавочке у здания полиции, он поджидал Соберай, чтобы вместе с ней выбраться на романтическую прогулку в сандомежскую больницу. Кстати, его сильно удивило, что у них есть своя лаборатория патоморфологии, он был уверен, что придется ехать в Кельцы или Тарнобжег.

Услышав клаксон, он лениво приоткрыл один глаз. Соберай махала ему из окна «опеля». Он вздохнул и неторопливо поднялся со скамейки.

— Я думал, мы пройдемся.

Почему так происходит: чем меньше дыра, тем чаще там ездят на машине?

— Сорок пять минут в одну сторону? Вряд ли бы мне захотелось. Даже с вами, пан прокурор.

«Да за сорок пять минут я до Опатова дойду, заглянув по дороге в каждую деревеньку», — уже крутилось на языке у Шацкого, но он молча сел в машину. Там пахло освежителями и автокосметикой, была она на ходу, надо полагать, не первый год, а выглядела так, будто только вчера выехала из салона. Пепельница пуста, из динамиков доносится легкий джаз, нигде ни крошек, ни бумажек. Выходит, детей нет. Но замужняя, окольцованная, лет этак тридцать пять. Не хотят? Или не могут?

— Почему Будники не могли иметь детей?

Она взглянула на него подозрительно. Машина двигалась по Мицкевича к выезду на Варшаву.

— Это он не мог, так ведь? — поторопил ее с ответом Шацкий.

— Правда. Почему вы спрашиваете?

— Печенкой чую. Не знаю, почему именно, но это существенно. Будник рассказывал об этом как бы мимоходом, с какой-то легкостью — так говорят мужчины, которые столько раз слышали, что это ничего не значит, что почти поверили.

Она посмотрела на него внимательно. Миновали здание суда.

— Мой муж тоже не может иметь детей. И я ему тоже повторяю, что это не имеет значения, что важно кое-что другое.

— Ой ли!

— Конечно, не в той степени.

Шацкий замолчал, проехали круговой перекресток, оставив позади современный костел — неприглядный, мрачный, гнетущий, который не вязался ни с городом, ни с окружением и был похож на груду красного кирпича — этакие врата в ад.

— А у меня одиннадцатилетняя дочь. Живет в Варшаве с мамой. Мне кажется, она с каждым днем все больше отдаляется от меня.

— И все равно я вам завидую.

Шацкий ничего не сказал, он ожидал чего угодно, только не такого разговора. Доехали до кольцевой дороги (вот уж и впрямь громкое название!) и свернули к Висле.

— Мы с вами начали не лучшим образом, — произнесла Соберай, не отрывая взгляда от дороги. Шацкий тоже не смотрел на собеседницу. — Я вчера об этом думала, мы — пленники стереотипов. Я для вас — глупая провинциалка, вы для меня — самонадеянный нахал из Варшавы. Можно, конечно, и дальше играть в эти игры, но только мне на самом деле хочется найти убийцу Эли.

Она съехала с кольцевой в боковую улочку и остановилась возле большого здания больницы в форме буквы «Г», шесть этажей, восьмидесятые годы. Лучше, чем он предполагал.

— Можете смеяться, мол, захолустная экзальтация, но Эля отличалась от других. Она была ярче, чище, не чета остальным — это трудно объяснить. Я знала ее, знала всех, кто ее знал, знаю наш город даже лучше, чем хотелось бы. А вы, ну что ж, не буду темнить, мне известно, сколько раз вам предлагали перейти в окружную или в апелляционную прокуратуру, какую предсказывали карьеру. Известны ваши дела, известны и легенды об убеленном сединами Теодоре Шацком — рыцаре Фемиды.

Они наконец-то взглянули друг на друга. Шацкий протянул руку, Соберай деликатно ее пожала.

— Теодор.

— Баська.

— Ты запарковалась на месте для инвалидов.

Из бокового кармана дверцы Соберай вынула табличку с голубым логотипом человечка в коляске и положила на приборный щиток.

— Сердце. Два инфаркта. Скорее всего, я бы и так не смогла родить.

— Вот бы где поселиться Артуру Жмиевскому[26], — заметил Шацкий, осматривая чистенькое приемное отделение сандомежской больницы. — Мог бы ездить на велосипеде из своего прихода прямиком до Лесной Гуры.

— Он здесь бывает, — отозвалась Соберай, спускаясь вместе с Шацким по лестнице в подвал. — Когда снимали «Отца Матеуша», он так наклюкался, что не обошлось без госпитализации. Нужно было выровнять уровень электролитов в крови. Об этом все знают, ты что, не слышал?

Он сделал рукой неопределенный жест. Что сказать? Что не слышал, потому что не общался с людьми, потому что в одиночестве переживал депрессию? Шацкий перевел разговор на больницу. Он и вправду был удивлен — ожидал увидеть заплесневелые старые корпуса, а тут пусть и чувствовались восьмидесятые годы, но внутри все было совсем неплохо. Скромно, мило, врачи улыбаются, сестрички молоденькие — можно подумать, что снимают рекламный ролик для Национального фонда здравоохранения. Даже зал для вскрытий не вызывал отвращения. По сравнению с варшавским заваленным трупами моргом сандомежский выглядел примерно как пансионат по сравнению с бараком в исправительно-трудовом лагере. На одном из столов лежало алебастровое тело Эльжбеты Будниковой.

Прокурор Теодор Шацкий попытался вообразить ее себе как жену Будника, но ничего не получалось. Он никогда никому не сознавался, что, глядя на мертвое тело, не думает о мертвеце как о некогда живом человеке, для него это всегда кусок мяса — такой подход не дает сойти с ума, хоть со смертью он сталкивался не раз и, казалось бы, мог к ней привыкнуть. Он знал — то же происходит и в голове патологоанатомов.

Шацкий смотрел на тревожащее своей белизной тело и, естественно, различал подробности — темно-русые волосы, слегка вздернутый носик, узкие губы. Была она миниатюрной, маленькие ступни, узкие бедра с торчащими костями таза, небольшая грудь. Роди она детей, выглядела бы, пожалуй, по-другому. Была ли красивой? Почем знать. Труп — он и есть труп.

Взгляд его вновь и вновь возвращался к горлу, рассеченному почти до самого позвоночника, — по мнению евреев, а не исключено, и арабов тоже, это был самый гуманный способ умерщвления. Значит ли, что она не терпела мук? Он сильно сомневался, да и гуманность кошерной бойни была для него неочевидной.

Хлопнула дверь, Шацкий повернулся, и ему чудом удалось, во-первых, скрыть изумление, а во-вторых, не попятиться назад. Вошедший человек в длинном анатомическом фартуке выглядел как представитель неизвестной расы гуманоидных великанов. За два метра ростом и чуть ли не столько же в плечах, телосложение медведя; своими ручищами он мог бы закидывать в топку уголь быстрее, чем обычный человек лопатой. К огромному телу крепилась голова с добродушным румяным лицом и забранными в хвост соломенными волосами. Этакий мясник из многовековой династии мясников — у таких умение разрубать туши сидит в генах. Разве нашлось бы для него лучшее место?

Преодолев шок, Шацкий сделал шаг вперед и протянул руку.

— Теодор Шацкий, районная прокуратура.

Великан робко и мило улыбнулся, заключив ладонь Шацкого в свою теплую мясистую лапу.

— Павел Мясницкий, очень приятно. Бася о вас рассказывала.

Он не понял, шутка это или нет, но на всякий случай принял за чистую монету. Великан вытащил из кармана фартука резиновые перчатки и, подходя к столу, с треском их натянул. Прокуроры уселись на пластиковых стульчиках возле стены. Врач хлопнул в ладоши — ударная волна докатилась до дверей, и они содрогнулись.

— Мать честная, да она как раз с моей малышней представление делала.

— Мне очень жаль, Павел. Я бы отвезла ее в другое место, но у меня к тебе больше доверия. Впрочем, если для тебя… я знаю, ты был знаком с Элей…

— Это уже не Эля, — ответил Павел, включая диктофон. — Шестнадцатое апреля две тысячи девятого года, внешний осмотр и вскрытие тела Эльжбеты Будниковой, сорок четыре года, проводит Павел Мясницкий, судмедэксперт, в лаборатории патологоанатомии Сандомежской больницы. Присутствуют прокуроры Барбара Соберай и Теодор Шацкий. Внешний осмотр…

Хорошо, что Мясницкий заслонял собой многое из того, что делал, — Шацкий и Соберай могли спокойно поговорить. Да и смысла мучить великана расспросами не было, он пока еще знал никак не больше их. Шацкий вкратце изложил Соберай свой разговор с Будником. Разумеется, Эльжбета не встретилась с ней ни в понедельник, ни позднее, в последний раз они разговаривали по телефону в воскресенье, когда поздравляли друг друга с праздником.

— Откуда ты знал, что он врет? Шестое чувство?

— Опыт.

Потом рассказал о своей переписке с журналом «Лезвие». По мере того как он излагал подробности, она бледнела все больше, а ее глаза округлялись.

— Скажи, что это шутка, — выдавила она наконец из себя.

Он покачал головой, удивившись ее реакции.

— Ты понимаешь, что это значит?! — Ей пришлось повысить голос — рядом работала пила, Мясницкий вскрывал грудную клетку.

— Тот, кто подбросил нож, надеялся, что дело просочится в СМИ и начнется очередное польско-еврейское кликушество, а в такой обстановке нам будет труднее работать, потому что большую часть времени придется проводить на пресс-конференциях. Спокойно, я и не через такое прошел. Газетам и телевидению любая тема наскучивает на третьи сутки.

Соберай крутила головой. Скривилась, услышав неприятный хруст — Мясницкий перепиливал ребра.

— Тут обычным кликушеством не пахнет, — заметила она. — Здесь целыми неделями будут топтаться журналисты. В Сандомеже, как нигде, живо предание о заклинании кровью, а польско-еврейские взаимоотношения принимают здесь разные формы — от мирного сосуществования до обвинений и кровавых погромов, последние антисемитские выступления случились тут сразу же после войны. Если кто-то, не дай Боже, произнесет «ритуальное убийство», нам крышка.

— Ритуальное убийство — сказка, — спокойно ответил Шацкий. — Каждый знает, что это сказка, ей пугали детей, чтобы были послушными, иначе придет плохой еврей и съест их. Не будем впадать в истерику.

— Не такая уж и сказка. Еврей — не волк и не злая царица, это реальный человек, которому можно предъявить претензии. Знаешь, как все выглядело? Мать-христианка не уследила за ребенком, а потом в крик: дескать, евреи похитили и убили. Слово за словом, и оказывалось, что этих евреев мало кто тут любит, кто-то им задолжал, а поскольку нашелся повод — неплохо бы и поджечь детоубийцам пару лачуг и мастерских.

— Хорошо, тогда не сказка, а давно минувшая история. Евреев и мастерских уже нет, обвинять некого, поджигать нечего. Тот, кто подбросил эту бритву, наверняка хочет, чтобы мы пошли по этому следу.

Соберай тяжело вздохнула. Тем временем Мясницкий монотонно диктовал для протокола, что все поочередно вынутые им внутренние органы не имеют ни следов травм, ни патологических изменений.

— Проснись, Теодор. Сандомеж — международная столица ритуального убийства. Место, где обвинения в похищении детей и связанные с этим погромы случались так же регулярно, как времена года. Место, где зверская месть католиков вершилась под церковными хоругвями, где Церковь ее почти узаконила. Место, где до сегодняшнего дня в кафедральном соборе висит холст, изображающий умерщвление евреями католических детей. Как часть цикла о христианском мученичестве. Место, где сделано все, чтобы эту мрачную часть истории замести под ковер. Господи, как подумаю… просто омерзительно…

Шацкий смотрел на секционный стол, теперь Мясницкий не прикрывал его собой, а на боковом столике вскрывал внутренние органы Эльжбеты Будниковой. В отношении увиденного Шацкий не употребил бы слово «омерзительно» — мертвое тело со свисающей по бокам кожей, выпирающими из грудной клетки белыми окончаниями ребер было ужасно, но не омерзительно. Смерти в ее завершенности свойственна физиологическая элегантность. И спокойствие.

— Омерзительно, что кто-то пытается это связать с Элей и Гжесеком.

Он посмотрел на нее вопросительно.

— Гжесек всю жизнь воевал с этим суеверием, считал необходимым говорить о нем как о черной странице нашей истории, а не как о своего рода эксцентрической традиции предков. Долгие годы добивался, чтобы сняли холст или, по крайней мере, повесили рядом памятную доску с надписью, что эта картина остается здесь как предостережение, как напоминание о польском антисемитизме и о том, к чему приводит ненависть.

— И что?

— Церковь подобные дела устраивает по-своему. Холст не сняли, доску не повесили. А когда об этом заговорили во всеуслышание, закрыли занавесочкой, на занавесочку нацепили портрет Папы Римского и сделали вид, что проблема решена. Будь это не полотно, а мозаика на полу, уж точно прикрыли бы ковриком.

— Очень интересно, но не суть важно. Тот, кто подбросил ритуальный нож, хочет, чтобы мы этим занялись. Холстами, историями, легендами. Чтобы мы таскались по костелам, торчали в читальнях, толковали с учеными. Это ложный след, не сомневаюсь. Я лишь боюсь, что дезинформация хорошо продумана, а тот, кто готов разбиться в лепешку, дабы завести нас в дремучий лес, может оказаться настолько дошлым, что нам преступления не раскрыть.

Подошел Мясницкий, держа в огромной лапище пластиковый пакет с небольшим металлическим предметом. Фартук на нем был поразительно чист, почти без следов крови.

— Мой ассистент ее зашьет. Выйдем-ка, надо поговорить.

Кофе, который они пили из пластиковых стаканчиков, был настолько отвратителен, что рано или поздно все пациенты должны были оказаться в отделении желудочно-кишечных заболеваний. В этом Шацкий не сомневался. Мясник — у него и вправду было такое прозвище — переоделся. В серой водолазке он выглядел как большой валун с розовым мячом наверху.

— Я вам потом все в точности опишу, но дело практически ясно. Кто-то перерезал ей горло очень острым, прямо-таки хирургическим инструментом. Но не скальпелем и не лезвием, поскольку разрез очень глубокий. Большая бритва, которую вы мне показывали на фотографиях, тут бы пришлась к месту. Произошло это, когда она была еще жива, но, видно, потеряла сознание, иначе бы защищалась, и не выглядело бы все, — он подыскивал слово, — так аккуратно. Ясно, что была жива, поскольку в ней нет крови. Прошу прощения за подробности, но если человек жив, то в момент рассечения шейной артерии в кровеносной системе еще какое-то время сохраняется давление, благодаря чему можно выпустить из организма всю кровь. Эта кровь запеклась у нее в ушах — наверно, в момент смерти она висела вверх ногами, как, — на лице у Мясника появилось болезненное выражение, — как, прошу прощения, корова на бойне. Что за выродок?! А потом он не пожалел усилий и обмыл ее. Она, поди, была вся в крови.

— Нужно искать кровь, — решил Шацкий вслух.

— И еще стоило бы узнать, что это такое, — сказал Мясник, протягивая им пластиковый пакет. Шацкий присмотрелся, сглотнул слюну — от пакета исходил мясной запашок прозекторской. Внутри лежал металлический значок диагональю около сантиметра, такие носят на куртке или лацкане пиджака. Но не с булавкой, а с толстым штифтом, на который изнутри накручивается небольшая гайка. Выглядел значок старым. Соберай склонилась, чтобы рассмотреть вещественное доказательство, и рыжие волосы защекотали Шацкому щеку. Они пахли ромашкой. Прокурор взглянул на лоб в морщинках сосредоточенности, на обилие веснушек, которым удалось вырваться из-под макияжа на свободу. Было в этом что-то трогательное. Рыжая девчонка, которая давно выросла, но все еще прячет веснушки на носу.

— Я где-то это видела, — заметила она. — Не помню где, но наверняка видела.

Значок был красным, прямоугольным. Без каких-либо надписей, один лишь белый символ в виде стилизованной буквы S, два коротких отрезка примыкали к длинному под прямым углом — идеальная половинка свастики с той лишь разницей, что от нижнего короткого конца вверх отходил маленький отросток.

— Она его сжимала в кулаке. Пришлось сломать пальцы, чтобы достать, — сказал Мясник как бы самому себе, мягкий взгляд его голубых глаз остановился на чем-то за окном, по всей видимости, на одной из старых башен Сандомежа.

Зато Шацкий засмотрелся на симпатичный профиль недотроги Соберай, на морщинки вокруг глаз и в уголках рта, которые говорили, что она любила смеяться и что у нее сложилась жизнь. И он задумался: почему Буднику не хотелось, чтоб его допрашивала Соберай? Чтоб не причинить ей боль? Бред. Чтоб она чего-то не заметила? Тогда, чего именно?

Когда в морге ассистент Мясника запихивал скомканные газеты в белое мертвое тело любимицы всего Сандомежа, прокуроры Теодор Шацкий и Барбара Соберай сидели на диване в кабинете своей начальницы и жевали по третьему куску шоколадного торта, хотя и второй ели без всякого удовольствия.

Они рассказали о допросе Будника, о вскрытии, о значке со странным символом и ноже, который, по всей видимости, был инструментом для ритуального убоя. Лучась материнской улыбкой, Мися внимала им, не прерывала и лишь изредка — чтобы помочь повествованию — вставляла нужное словечко. Только они закончили, как она зажгла ароматическую свечу. Благоухание ванили вместе с наплывающими из окон сумерками и янтарным светом лампы на рабочем столе породило уютную праздничную атмосферу.

Шацкому захотелось чаю с малиновым соком, но он засомневался, не зайдет ли слишком далеко, если попросит.

— Когда наступила смерть? — поинтересовалась Мищик, извлекая крошки из своего мягкого, вскормившего, надо полагать, не одного ребеночка бюста. Шацкий сделал вид, что не замечает этого.

— Тут не все ясно, разброс довольно большой, — отозвался он. — Как минимум пять-шесть часов, если принять во внимание трупное окоченение. Ее убили не позже часа ночи вторника. А самое раннее? Патологоанатом утверждает, что смерть могла наступить и в Великий понедельник. Кровь из тела была выпущена, что не позволило сделать вывод на основании трупных пятен. Стоял жуткий холод, а значит, и процесс гниения еще не начался. Узнаем больше, если окажется, что кто-то ее видел. А пока принимаем в расчет время от момента, когда она вышла из дома в понедельник, до полуночи следующего дня. Предполагая, естественно, что Будник говорит правду. С таким же успехом она могла быть мертвой уже в воскресенье.

— А он говорит правду?

— Нет. Не знаю точно, когда он врет, но всю правду наверняка не говорит. Сейчас он под постоянным наблюдением, посмотрим, что покажет обыск дома и участка. Пока что — он наш главный подозреваемый. Уже один раз нас провел, да и алиби у него нет. Может, она и в самом деле была святой, но у них явно не все хорошо складывалось.

— Люди часто так болтают, если у кого-то жизнь удалась, — запротестовала Соберай.

— В любой болтовне есть доля правды, — парировал Шацкий.

— А другие версии?

Соберай полезла в свои бумаги.

— На этой стадии мы исключаем убийство с целью грабежа или при изнасиловании. Следов насилия нет. Я проверяю всех, с кем ей приходилось устраивать мероприятия, семью, знакомую артистическую среду. Особенно последнее. Эля была связана с театром, а согласитесь, в этом убийстве есть что-то от спектакля.

— Неправда, — прокомментировал Шацкий. — Но пока это не важно. Прежде всего, ищем кровь. Те несколько литров, что из нее выпустили. Полиции предстоит перетряхнуть все общественные места в городе и за городом, да и каждая частная квартира, появись она в следствии, будет проверяться под этим углом.

— Коль скоро мы заговорили о крови… — Мищик сделала паузу и вздохнула: говорить ей об этом — нож острый. — Что с темой ритуального убийства?

— Само собой, отловим всех евреев из ближайших окрестностей, — с каменным лицом произнес Шацкий.

— Перестань шутить, Теодор, — перебила его Соберай.

— Вот уж не думала, что вы так быстро перейдете на «ты». Категорически запрещаю вам общаться с прессой, особенно это касается нашего прокурора-шутника. Всех отсылайте ко мне, а я уже постараюсь, чтобы наше вонючее яйцо не разбилось.

Шацкий на сей счет придерживался иного мнения: не за тем кто-то так старался, чтобы дело можно было удержать в тайне. Он готов был поспорить на хорошую сумму, что утром здесь не протиснешься между машинами телевизионщиков. Но поскольку Мищик берет СМИ на себя, что ж — не его это дело или, как говорится, не его цирк и не его обезьяны. Все эти мысли он оставил при себе, отметив, тоже про себя, что начальница его продолжила многовековую польскую традицию, предписывающую трудные вопросы заметать под ковер. В Церкви она бы сделала молниеносную карьеру.

Олег Кузнецов был совершенно иной. Огромный, развязный, жизнерадостный, норовивший все сказанное сдобрить какой-нибудь глуповатой шуточкой. С Кузнецовым они водили знакомство не один год, вместе работали, вместе пили, общались домами. Кузнецов был настоящим другом, и прокурор Теодор Шацкий любил его как брата. Вот из-за всего этого он не мог да и не хотел полюбить инспектора Леона Вильчура.

Да и сам инспектор Вильчур слабо годился на роль приятеля. Они условились встретиться в «Ратушной» — уродливой забегаловке в полуподвале одного из домов на Рыночной площади, за многие десятилетия провонявшей табачищем, полной смурных типов и еще более смурных официантов. Шацкий был уверен, что на кухне сомнительные повара сомнительно разделывают сомнительное мясо, поэтому ограничился кофе с творожником. От творожника несло старым диваном, на который садились все кому не лень, но который ни у кого не было охоты почистить. Кофе был заварен в чашке.

Вильчур напоминал демона. В полутьме и сигаретном дыму его глубоко посаженные желтоватые глаза болезненно светились, острый нос бросал тень на пол-лица, а щеки западали всякий раз, когда он жадно затягивался.

— Может, принести по рюмочке? — Голос у официанта был гробовой, словно речь шла о рюмочке свежей крови.

Они отказались. Вильчур подождал, когда официант отойдет, и заговорил, время от времени заглядывая в лежащие перед ним бумаги или маленький ноутбук, который на первых порах удивил Шацкого. Инспектор выглядел скорее как человек, которого следовало бы поберечь от объяснений, что такое эсэмэски.

— Мы знаем версию Будника, теперь ее можно дополнить другими показаниями. В воскресенье они были в соборе около шести вечера, вышли до начала мессы, то есть до семи. На это у нас два независимых свидетеля. Потом гуляли, пятнадцать минут восьмого их зарегистрировала камера на Мариинской.

Вильчур развернул ноутбук в сторону Шацкого. На коротенькой видеозаписи проступили невыразительные силуэты идущей под руку пары. Шацкий увеличил изображение — он впервые видел Эльжбету Будникову живой. Была она того же роста, что и муж, темно-русые волосы рассыпались по плечам спортивной куртки, на голове ни шапки, ни шляпы. Она, видимо, что-то рассказывала, одной рукой живо жестикулировала, в какой-то момент остановилась, чтобы подтянуть голенище сапожка, за это время Будник прошел вперед несколько шагов. Она догнала его бегом, подскакивая, как девочка, а не взрослая женщина. Рядом с серьезным Будником в коричневом демисезонном пальто и фетровой шляпе она выглядела как его дочь, а не жена. Эльжбета догнала мужа на границе обзора камеры и всунула руку ему в карман. Потом они исчезли.

— Все как надо, правда? — Вильчур оторвал фильтр от сигареты.

Шацкий догадывался, что тот имел в виду. Между ними не чувствовалось напряженности, ссоры или упорного молчания. Обычная пара на прогулке в пасхальный вечер. Что свидетельствовало в пользу версии Будника — мол, проводили праздники как обычно, только потом разругались, она вышла и… и что дальше?

— А в понедельник или во вторник камера ее не поймала? — спросил он.

— Нет, я посадил двоих ребят, чтобы просмотрели запись с того момента и до обнаружения тела вчера утром. Минута за минутой. Ее нигде нет. Проверили и эту камеру, и вторую на замке — если нужно выйти с Кафедральной в город, волей-неволей пройдешь мимо одной из них. Другой путь в сторону Вислы — только через кустарник или сад при соборе.

— А соседи?

— Ноль. Но взгляните-ка на это.

Другая видеозапись была с камеры на Рыночной площади, охватывающей участок с ресторанами «Башмачок», «Староградская», «Тридцатка» и кофейней, Шацкий забыл ее название, он никогда туда не заглядывал. Цифры показывали, что был вторник, шестнадцать с минутами. Ничего не происходило, шныряли одиночные прохожие. Потом распахнулись двери «Тридцатки», и из них вышел Будник, в прозрачном полиэтиленовом пакете лежали два пенопластовых контейнера для еды. Он энергично направился в сторону Мариинской и быстро исчез из поля зрения камеры.

Шацкий прекрасно понимал, зачем Вильчур показал ему этот фильм.

— Интересно, правда? — старый полицейский откинулся на стуле, втиснувшись в самый темный и самый дальний угол помещения.

— Очень. Ведь если правда, что жена ушла от него в понедельник…

— То зачем он нес ей обед во вторник?

— Чтобы совпадало с его первой версией, абсолютно нереальной, от которой он и сам отказался.

Вильчур кивнул — в темноте был виден лишь бледный нос. Шацкий задумался. Он выкурил сегодня только одну сигарету, получается, что до дневной нормы оставалось еще две. Интуиция подсказывала приберечь их на встречу с Татарской, к тому же само пребывание в этом помещении равносильно выкуренной пачке. Но он все же вынул сигареты, Вильчур предложил огонь. Даже если и удивился, что прокурор курит, виду не показал. И молчал, пока Шацкий прокручивал в голове всевозможные сценарии. Пазлы плясали в его воображении, но все они были из разных комплектов, и он чувствовал, что пытается соединить их через силу.

Предположим, что в понедельник они и впрямь поцапались. Она вышла, злая, не замеченная камерами, пошла через поля в сторону Вислы. Там на нее напал маньяк и убил. Только почему на теле погибшей нет никаких признаков борьбы, не видно, что она пыталась вырваться, нет следа от удара? Предположим, в понедельник они так сильно поцапались, что Будник убил ее. Стоп, на теле нет следов. Предположим, вечером он задушил ее подушкой. В подвале выпустил кровь. Стоп, в доме нет следов крови. В таком случае он вывез ее в уединенное место, там убил… Стоп, камеры не зарегистрировали, чтобы Будник куда-либо выезжал на машине. Вынес плотно завернутую через кустарник в уединенное место, там убил, выпустил кровь. Во вторник для отвода глаз пошел на работу, купил два обеда, чтоб иметь алиби. Ночью — снова через кусты, перенес ее на другой конец Старого города, там и оставил. Возможно такое? Нет, не лезет ни в какие ворота.

Тогда, может, у него уже давно созрел план. Был мотив, о котором они покуда ничего не знают. Работает в горсовете, знает всю систему городской безопасности, знает, где висят камеры. В воскресенье прошелся перед камерой, потом затащил ее на прогулку поблизости от места, где найдено тело. Чтоб не таскаться с трупом по всему городу. Оглушил, убил, обескровил. Когда все было кончено, подбросил.

— Как ни крути — ни хрена, правда? — заскрипел из темноты Вильчур.

Шацкий поддакнул. Ни мотива, ни доказательств, а орудие преступления стерильно, как подготовленный к операции хирургический инструмент.

— А вот еще одна запись, — Вильчур пододвинул прокурору ноутбук.

Экран выглядел абсолютно белым, силуэты домов настолько бледны, что практически неразличимы, и Шацкому вспомнилась Silent Hill[27].

— Где это?

— На Еврейской. Камера висит на стене синагоги, — Шацкий отметил, что Вильчур не сказал: «на стене архива», — и смотрит в сторону замка. Направо — автостоянка, за ней кусты, в которых нашли Будникову. Запись сделана в среду утром, минут за пять-шесть до того, как нас оповестили. Смотрите-смотрите.

Шацкий смотрел. Проходили секунды, минуты, туман понемногу рассеивался, становилось все яснее, было уже видно, что камера висит над улицей, а не погружена в таз с молоком. Вдруг внизу экрана появился черный полукруг, Шацкий вздрогнул. Полукруг двинулся вперед, вниз по улице, и по мере удаления от камеры становилось ясно, что это тулья какой-то шляпы вроде котелка, только с очень широкими полями. Под шляпой был длинный-предлинный черный плащ — не видно ни ног, ни обуви. Жутковатая сцена — черный призрак в шляпе какое-то время плыл в молоке и через минуту совершенно исчез. Шацкий прокрутил запись назад и нажал паузу. Как бы хотелось, чтоб память воскрешала совсем иное, но ничего не попишешь, — в тумане, застилающем Еврейскую улицу в Сандомеже, плыл призрак хасида.

Он взглянул на Вильчура.

— Вам, конечно, известно, что раньше было в тех кустах, где нашли Будникову, — заскрипел полицейский.

— Городская стена?

— Во-первых, она выше, а во-вторых, это было давно. Тут находился киркут — старое еврейское кладбище. Ее тело лежало в самом его центре.

Для католиков — шестой день Пасхальной октавы, у православных — Великая пятница, евреи начинают шабат после заката солнца, в Сандомеже это произойдет в 18:31. Согласно гипотезе американского профессора Молнара, сегодня исполняется ровно 2015 лет со дня рождения Христа, свечки на торте задувают также рок-музыкант Ян Борысевич, тренер Аполлоний Тайнер и Виктория Бекхэм. В Польше скука смертная, премьер Ярослав Качиньский получает поддержку, его правительство теряет поддержку, президент Лех Качиньский теряет поддержку. Валенса божится, что не был агентом, пусть его хоть кондрашка хватит, коли он врет. В мире: Белый дом изобличает Буша, с разрешения которого узников подвергали истязаниям, ЕС рапортует, что число совершенных и несовершенных терактов сокращается, шотландская полиция информирует, что в ее рядах работает десять сторонников джедаизма, а Ватикан выражает сожаление, что правительство Бельгии критикует Бенедикта XVI за то, что тот критикует использование презервативов. В кинотеатрах премьера фильмов «Вики Кристина Барселона» Вуди Аллена и недооцененного «Генерала Нила»[30] с великолепным Ольгердом Лукашевичем в роли Фельдорфа. «Легия» в Гливицах выигрывает у «Пяста» 1:0 и выходит в лидеры. В воздухе чувствуется весна, в Сандомеже максимальная температура 20 градусов, большая облачность, льет дождь.

Прокурор Теодор Шацкий получил классическое образование и хорошо знал, что Эрот с Танатосом неразлучны, знал также легенду о Тристане и Изольде, читал Морштына[31], «Березняк» и «Любовников из Мароны» Ивашкевича, был даже период, когда не засыпал до тех пор, пока не насытится эротической неутоленностью автора. Но никогда еще два этих элемента не столкнулись в его жизни лоб в лоб. Очнулся он с кисловатым привкусом похмелья во рту и прежде чем понял, где находится, осознал, что разбужен не жаждой, а невыносимой пульсирующей болью его мужского достоинства. По мере того как возвращалось сознание, отзывались и воспоминания вчерашнего вечера, когда Татарская мочалила его на разные способы, каких ему не приходилось видеть даже в порнофильмах. Удирать было глупо, она, видимо, многое себе наобещала, он же не хотел показаться невежей, поэтому в эротической вольтижировке, половина которой была дешевкой, другая половина — идиотизмом, но обе — одинаково изматывающи, он участвовал лишь некоторой своей частью. Другие бы расписывали происшедшее как секс-приключение, смаковали его годами и вспоминали, по меньшей мере, каждое десятилетие. Но Шацкому хотелось как можно быстрее обо всем этом позабыть. Ему безумно был нужен душ.

Он приоткрыл один глаз, побаиваясь, что судейское тело только и ждет, когда он продерет зенки, — и в очередной раз за этот визит изумился. В полуметре от его носа находилось окно, а в метре за ним — мокрая терразитовая плита с высеченной надписью: «Бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа»[32]. Шацкий закрыл глаз. Не хотелось думать, что просыпается он после скотских извращений на надгробии с цитатой из Евангелия, точнее — если он правильно помнил — из притчи о девах рассудительных и легкомысленных. Что бы ему предстать вчера той легкомысленной девой, пред которой захлопнули дверь, не впустив на пирушку! Что бы судье Татарской воскликнуть вчера: «Истинно говорю вам: не знаю вас!»[33] — и прогнать со двора. Он повернулся спиной к могиле пятидесятидвухлетнего Мариуша Выпыха с охранной цитатой из Евангелия от Матфея, но по другую сторону комнаты оказалось не лучше — лежа навзничь, с открытым ртом и лоснящимся, припухшим лицом, судья Татарская похрапывала, ее большая грудь сползала в подмышки. В свете апрельского дня гостиная уже не казалась такой белоснежной, а была скорее сероватой, как бы застиранной. Шацкий взглянул на часы, крепко выругался про себя и, не теряя времени, улизнул из похоронного дома разврата.

Спустя полтора часа, уже приняв душ, он сидел в прокуратуре, надеясь, что неприятное пощипывание при каждом опорожнении пузыря вовсе не результат какой-то таинственной инфекции — видно, натер там себе. Странно, но у него была полная уверенность, что на его лице выписано каждое вчерашнее телодвижение. Он закрыл дверь кабинета и погрузился в мир символов. Спустя час он уже знал, что с символами дело обстоит не лучше, чем с ножами — число графических знаков, обществ, логотипов и посвященных им сайтов не поддавалось исчислению. Он решил систематизировать процесс поиска.

Начал, естественно, с символов еврейских, но вскоре разочаровался — их было не так много. Звезда Давида, менора, свитки Торы, Скрижали Завета и — невероятно! — рука Фатимы[34]. У него рука Фатимы ассоциировалась с арабами, но оказалось, что это также и еврейский амулет. Видно, с культурами, как с супругами — чем больше похожи, тем чаще хватаются за грудки. Ему вспомнилось, как еще в Варшаве, в магазинчике «Халяль» он по ошибке назвал ягнятину кошерной. Хозяина от ярости чуть кондрашка не хватила. Шацкий внимательно просмотрел все буквы древнееврейского алфавита, но ничего даже близкого не нашел. Чтение каббалистической литературы было увлекательным, но ни на одном рисунке, ни на одной схеме, ни в одном из мистических журналов он не нашел ничего, что хотя бы отдаленно походило на лежащий перед ним значок. Исследование еврейских сект привело его к христианству. Через христианство он дошел до креста и тысячи его видов, в какой-то момент даже предположил, что это, вероятно, какая-то разновидность православного креста, его половина или символ неизвестного ему монашеского ордена — оказалось, ни то ни другое.

От креста он пришел к свастике. Древний знак имел массу вариаций, он присмотрелся к каждой, поскольку значок, зажатый в кулаке Эльжбеты Будниковой, выглядел точь-в-точь как половинка нацистского символа только с фиговиной внизу. Несколько минут он потерял на просмотр фотографий крайне аппетитной бенгальской актрисы Свастики Мукхерджи. И хоть еще утром зарекался, что никогда больше не займется сексом — для нее бы сделал исключение. Подумать только, сколько же польских организаций использовало эмблему свастики еще до того, как стала она символом Гитлера и его идей по части арийского порядка. Особенно на Подхалье[35], тут она была очень популярным талисманом, а теперь ее либо стыдливо прикрывают, либо снабжают соответствующими объяснениями, чтоб туристы не вырубились от возмущения. Традиционно польская, славянская свастика называлась шварга или шважица. Продвигаясь в этом направлении, он дошел до славянских символов и усердно разглядывал знаки, появляющиеся, например, на гончарных изделиях дохристианских времен, на камне, обрядовом тесте, писанках, вышивках и кружевах. И что? По нулям.

Когда же вспомнил о масонах, а потом углубился в кишащий символами мир оккультизма, сатанизма и тому подобных глупостей, адепты которых обожают украсить задницу наколкой или что-нибудь этакое нацепить на куртку, сердце его забилось сильнее. Но — тоже ничего.

Он откинулся на стуле, голова трещала от созерцания экрана и с похмелья. Казалось, кто-то зло над ним пошутил — взял да и перетряс все символы мира и сотворил ни на что не похожий. Надо хорошенько пораскинуть мозгами. Он уставился в монитор, где в разных окнах сошлись перевернутые звезды, дьявольские морды и диаграммы, доказывающие, что в план улиц Вашингтона вписана пентаграмма. Был также рунический алфавит, который на какое-то время приковал его внимание. Он зевнул, потянулся и опять с головой ушел в новые символы. Распознал руны, придуманные Толкиным для «Властелина колец», узнал о различиях между отдельными вариантами этой старогерманской письменности и, в конце концов, добился успеха (правда, неполного). Если б в его символе замазать фиговину, он выглядел бы как руна «эйваз». Руна магнетическая, символ преображения, соответствующий тису и знаку Водолея, прекрасный амулет для духовного наставника, государственного чиновника или пожарника. Даже католические святые могли позавидовать столь широкому спектру воздействия. Только что из этого следует? Ровным счетом ничего, снова заморочка и потеря времени. Да и фиговины нет.

Разозлившись, он поднялся со стула. Ему хотелось спать, разболелась голова, саднил мальчик, во рту после вина был привкус разношенных тапок, а в мозгу после ночных экзерсисов шлепал другой, осуждающий его тапок; к тому же погода была такая, что — или в постель, или в кабак. Тучи висели низко, моросил, не переставая, мелкий, надоедливый дождик, вода собиралась на оконном стекле и стекала одиночными струйками. Он подумал об Эльжбете Будниковой, повешенной за ноги в каком-то складе, об убийце, наблюдавшем, как кровь все медленнее и медленнее вытекает из ее горла. Подставил ведро? Таз? Или она стекла через канализационную решетку? Он представлял себе эту сцену все четче и чем глубже в нее погружался, тем сильнее росло в нем чувство самой обычной, человеческой, а вовсе не юридической справедливости. Было что-то очаровательное в Эльжбете Будниковой на видеозаписи с городской камеры. Красивая женщина, с девичьими повадками, которая не забыла, что такое подбежать с подскоками, громко рассмеяться в кино, а летом съесть вафлю со сбитыми сливками и оставить на носу белую кляксу. Которой хотелось заниматься с детьми, устраивать представления, выступления — часто, наверное, даром или за гроши. У которой, скорее всего, были уже расписаны все каникулы, которая знала, кто когда приедет, когда экскурсия, когда концерт, когда поездка в замок в Уазде. Которая радовалась, когда матери говорили ей: жалко, что мои дети уехали на каникулы, ведь в городе такое творится.

Она была жива, когда он повесил ее за ноги, когда распанахал ей горло. Яркая артериальная кровь выстрелила мощной струей, вспенилась, а потом стекала по лицу в такт с последними ударами сердца.

Шацкому впервые в жизни захотелось во что бы то ни стало увидеть преступника в зале суда. Даже если для этого придется с перепоя осматривать каждый гребаный символ, созданный человечеством на протяжении всей своей истории.

Он вернулся к компьютеру, записал все, что нашел о руне «эйваз», и засел за национальные символы. Подумал, что, пожалуй, правильнее искать не еврейский, а антисемитский след. Читая национальные порталы, не верил своим глазам — он ожидал призывов вроде «Ублажить жида топором!» или «Голубцов в газовую камеру!», с рисуночками в духе довоенных антисемитских пасквилей, а тут — стильные, хорошо отредактированные сайты. Но руны с его фиговиной, как на грех, нигде не было. Был Щербец[36], был символ Фаланги[37] и кельтский крест скинов, безусловно, как знак запрета для тех же самых голубцов. Он уже собирался все похерить, но — долг превыше всего! — кликнул в сервис malopolscy-patrioci.pl. И шумно, с облегчением выдохнул. В шапке сайта, рядом с гербом Польской Республики красовалась руна с его фиговиной, что бы она ни означала.

— Аллилуйя! — воскликнул он, и в ту же секунду в дверь просунулась рыжая головка Соберай.

— Хвалите Господа, — докончила она осанну Всевышнему. — Утром я описала наш загадочный значок мужу, он сказал, что это родло — символ Союза поляков в Германии. Нам бы стоило вернуться в школу, говорит, раз мы этого не помним. Я покопалась немного и… у тебя есть время?

Шацкий быстренько позакрывал все окошки на мониторе.

— Естественно, я разбирал бумаги. Ну конечно же родло, вчера, я, пожалуй, сильно перетрудился, раз мне это не пришло в голову.

Соберай кинула ему многозначительный взгляд, но промолчала. Уселась рядышком в обволакивающем облачке парфюма, облачке довольно-таки фруктовом, не в меру фруктовом для ранней весны, и разложила на столе распечатанные страницы. На одной из них родло было наложено на карту Польши.

— Взгляни-ка, Теодор. — Он позабыл, кто к нему так в последнее время обращался, разве что учительницы в школе. — Загадочная половинка свастики с такой штуковиной — это символ Вислы, видишь ее очертания на карте Польши? Вправо, потом наискосок вверх-вверх-вверх и потом снова вправо. А штуковина — это место, где Висла протекает через Краков. Символ возник в тысяча девятьсот тридцать третьем году, когда к власти пришел Гитлер. Тогда нацисты ввели свастику, а на все другие символы, кроме ими же одобренных, наложили запрет. О нашем Белом орле[38] лучше было не заикаться, его строго-настрого запретили еще в прусские времена. И что придумали наши дошлые землячки в Германии? Они придумали этот значок и говорят немцам: вот половинка свастики, немцы строят умное лицо, кивают, дескать, да-да, это имеет смысл, у настоящих немцев своя целая, непревзойденная свастика, а у поляков в Германии только половинка, гут, гут, ошен хорош польский свиня. Ферштейн?

— Чего же тут не ферштейн, я все ферштейн, — процитировал Шацкий «Мишку»[39].

— Понятно, для наших это полная противоположность того, что собой представляла свастика. Родло было и остается символом связи немецких поляков с родиной, символом Союза поляков Германии.

— А название? От «рало»?[40]

— Нет, это неологизм, составлен из слов «семья» и «герб»[41], ясно? Первый слог — от слова «семья», второй— от слова «герб».

Шацкий кивнул.

— И что? Союз все еще существует?

— Насколько мне удалось разузнать, не только существует, но и активно действует, их центр находится в Бохуме. Организация призвана поддерживать поляков, представлять их интересы в различных учреждениях, помогать в трудных ситуациях, это своего рода неправительственное консульство. Среди членов сильно укоренилось национальное сознание, ведь союз возник в двадцатые годы, и им предстояло действовать во время расцвета нацизма, догадываешься, наверно, что это значит.

— Конфискация имущества, аресты, расстрелы, лагеря смерти.

— Именно. Поэтому сегодня родло является также символом мученичества, непреклонности, всего, что польское, его охотно используют националисты, например, несколько харцерских[42] отрядов.

— «Националисты» в смысле: «Он и она — нормальная семья»?[43]

— Нет, скорее разумные националисты, патриоты.

— Разумные националисты?! — фыркнул Шацкий. — Теперь играем в оксюмороны?

Соберай пожала плечами.

— Может, в Варшаве оно и не модно, но в глубинке некоторые гордятся тем, что они поляки.

— Не далее как вчера ты мне объясняла, что житье настоящего поляка в Сандомеже имеет довольно темную изнаночную сторону.

— Забыла добавить, что между нелюбовью к какому-то народу и поджогом его синагог существует предостаточно пространства, которое могли бы обустроить трезво мыслящие люди.

Шацкому не хотелось спорить. Он не любил людей, одержимых хобби, мало того, он их побаивался. А «народ» в его понимании — это хобби. Страсть, ни к чему не пригодная, от которой толку, как от козла молока, но которая так поглощает человека, что при неблагоприятных условиях может привести к беде. Шацкий придерживался мнения, что прокурор не имеет права отождествлять себя с народом, он обязан ни во что не верить и не предаваться отуманивающей разум страсти. Кодекс составлен однозначно, он для всех одинаков, ему безразличны вера и национальная гордость. А прокурору полагалось быть слугой кодекса, блюстителем закона и правосудия.

Соберай встала, подошла к окну и оперлась о подоконник.

— Кстати, о музыке, — бросила она, глядя в окно.

Шацкий выглянул — по другую сторону улицы стоял фургон «Польсата»[44], техники возились с «тарелкой» на крыше. Ну что ж, не его это цирк и не его обезьяны. Он продумывал следующие шаги. Эльжбета Будникова зажала в руке значок Союза поляков в Германии, его также использовали некоторые патриотические и националистические организации. Нужно будет поговорить со здешними националистами, если таковые вообще имеются, проверить харцеров и деятелей правого толка.

— Ежи Шиллер — почетный член Союза поляков в Германии, — произнесла Соберай тихо, словно обращаясь к себе самой. — Дело становится все более странным.

— Кто таков Ежи Шиллер?

Рыжая головка прокурора Барбары Соберай медленно повернулась в его сторону. Случались минуты, когда она казалась Шацкому такой хорошенькой, такой красивой своей женственной, невульгарной, ненахальной красотой. Так было и сейчас. Хотя на ее милом лице рисовалось удивление и недоверие, будто он спросил, кто был предыдущим Папой Римским.

— Шутишь, что ли?

Шацкий выслушал все, что Соберай могла рассказать о Ежи Шиллере, и как только она вышла, позвонил Вильчуру и попросил немедленно приехать. Срочно требовалось противоядие против похвал, какие расточала его веснушчатая коллега. Из ее рассказа возникал образ красавца, патриота, идеального бизнесмена, аккуратно платящего немалые налоги, знатока искусств, эрудита и джентльмена. Словом, еще один непорочный человек в Сандомеже — городе людей безупречных, праведных, честных и благородных, которые только иной раз подцепят на вилы какого-нибудь еврея или кому-то перережут глотку, а труп забросят в кусты.

Вильчур с покрасневшим носом на желтоватом лице, не снимая плаща, погрузился в кресло. Он принес с собой влагу и холод. В комнате сразу стало темнее, Шацкий включил настольную лампу и объяснил, в чем дело.

— Нет недели, чтоб на Шиллера не пришел донос, — Вильчур оторвал фильтр от сигареты. — То плохо припарковался возле Опатовских ворот. То деревья перед его офисом заслоняют свет. То его собака наложила кучу у кого-то под дверью. То перешел улицу на красный свет, создавая угрозу дорожному движению. То ночью не соблюдает тишину. То высморкался возле памятника Иоанну Павлу II, оскорбляя религиозные чувства католических граждан Сандомежа и тем самым нарушая статью сто девяносто шестую уголовного кодекса.

— Последнее, конечно, шутка?

— Какое там. И даже не единичный случай. Взимать бы по злотому в месяц с каждого, кто ненавидит его! — Вильчур замолчал, окутанный облаком дыма, — должно быть, задумался, на что потратить это богатство.

— А ненавидят его за что-то конкретное?

Вильчур хрипло рассмеялся.

— Вы и в самом деле никогда не жили в маленьком городке. Ненавидят его за то, что он богат и красив, за то, что у него большой дом и сверкающий автомобиль. У католиков это означает только одно — что он вор и шкуродер, нажившийся за счет других.

— А на самом деле?

— А на самом деле Ежи Шиллер — бизнесмен, у которого талант к сделкам с недвижимостью, он ворочает ею и здесь, и в Германии, его интересуют привлекательные для туристов места, я слыхал, что в свое время он скупал у мужиков участки в Казимеж-Дольном. Немного вкладывает в нашу инфраструктуру, например, построил новую гостиницу на Завихойской. Два-три раза его просвечивала налоговая служба, и не только она, — чист. Своеобразный фрукт, но в этом вы успеете убедиться сами.

— Какие у него были отношения с семьей Будник?

— Наверняка они с Будником не переваривали друг друга. Из-за будниковских делишек и передачи земель Церкви у Шиллера из-под носа увели несколько недурственных участков. Что же до Будниковой, не имею понятия, Шиллер немного филантроп, возможно, финансировал кое-что из ее мероприятий для детей. Вообще-то они были из разных сказок. Будники — интеллигенция левого толка, почитатели «Газеты Выборчей», а Шиллер, скорее, энтузиаст «Газеты Польской»[45] и бело-красного флага на мачте перед домом. Они для него были чуток коммунистами, он для них — маленько фашистом, во всяком случае, гриль вместе не устраивали.

Вильчур страдал польским недомоганием — если он и выражался о ком-то положительно или нейтрально, то звучало это как оскорбление. Уставший тон, слегка искривленные губы, поднятая бровь, затяжка сигаретой вместо запятой, затяжка и стряхивание пепла вместо точки. Презрение к окружению бросало тень на каждого, о ком говорил старый полицейский.

— Шиллер еврей?

Злобная улыбка промелькнула на губах полицейского.

— Согласно последним веяниям, нам не велено знать, кто какого вероисповедания или происхождения. Но если принимать доносы за чистую монету — стопроцентный. А вдобавок педераст, скотоложец и почитатель сатаны.

Для эффекта Вильчур вскинул руку — мизинец и указательный палец образовали рога. Выглядел он теперь как родной брат Кита Ричардса[46], правда, чуть уродливее и потрепаннее.

Шацкому было не до смеха.

В телефоне Ежи Шиллера приятный баритон попросил по-польски и по-немецки не отказать в любезности и оставить сообщение. Шацкий, не рассчитывая на удачу, оставил, но не прошло и пятнадцати минут, как Шиллер перезвонил, извинившись, что не мог принять звонок. Когда Шацкий принялся объяснять, по какому поводу звонит, тот прервал его вежливо, но решительно.

— Разумеется, я понимаю, в некотором смысле я ожидал этого звонка, поскольку семья Будник и я, мы в Сандомеже люди известные и волей-неволей поддерживали друг с другом, — тут он сделал почти незаметную паузу, — контакты. Признаюсь, я специально отменил поездку в Германию, предвидя, что потребуюсь правосудию.

— В таком случае прошу явиться на улицу Коселы.

— К сожалению, мне далеко до добропорядочного гражданина. Я отменил поездку в Германию, но воспользовался случаем, чтобы устроить дела в Варшаве. Я все еще нахожусь в столице, — Шацкому понравилось, что он употребил это слово, — в данный момент начинается пятничное совещание, и прежде чем я выеду… А возникнут проблемы, если мы встретимся завтра? Простите за наглость, я, разумеется, в любой момент могу сесть в машину, но, боюсь, раньше восьми вечера не приеду.

Опыт подсказывал Шацкому, что с каждым часом, прошедшим с момента обнаружения трупа, дело становится все более размытым и шансы отыскать преступника снижаются. Он хотел было резко возразить Шиллеру, но убедил себя, что эти несколько ночных часов ничего не решают.

— Хорошо, встретимся завтра.

— Во сколько мне явиться?

— Я сам появлюсь у вас в три часа. — Шацкий понятия не имел, почему так сказал, это был импульс, наитие.

— Разумеется. В таком случае до встречи?

— До встречи, — отозвался Шацкий и положил трубку, на ходу размышляя, с какой стати Шиллер закончил беседу вопросом. Воспитание не позволило ему первым прервать разговор, который начал не он? Или допускал мысль, что они все-таки не встретятся?

В кабинет заглянула секретарша начальницы.

Человек образованный, прокурор Теодор Шацкий изучал основы психологии и знал, что отрицательная установка — тупик. Человек должен связывать себя с положительными эмоциями, с тем, что любит, что делает его счастливым, дает радость. Настраивать себя на то, что раздражает, действует на нервы, — все равно что ступить на наклонную плоскость разочарований, по которой скатываешься вниз все быстрей и быстрей, пока не превращаешься в брызжущего ненавистью мизантропа.

Все это было ему хорошо известно, и он, в меру своих сил, старался не вести себя соответствующим образом, но случались моменты, когда превозмогать себя было просто невозможно. Сейчас был один из таких моментов. Прокурор Теодор Шацкий в своем безупречном костюме, подобранном к нему галстуке, с прямой спиной, безукоризненной, благородной сединой и строгим взглядом выглядел за импровизированным столом президиума как олицетворение правосудия. Он взирал на собравшуюся по другую сторону группу журналистов, следя за своим дыханием и сдерживая презрение, какое могло появиться на его лице и быть запечатлено камерой.

Белоголовый рыцарь Фемиды и впрямь искренне ненавидел средства массовой информации. По многим причинам. Наверняка потому, что были они беспощадны, параноидальны, предсказуемы и скучны до тошноты, переходящей в кровавую рвоту. Наверняка потому, что нагло врали на потребу часа, жонглируя фактами таким образом, чтобы те отвечали заранее принятой концепции. Наверняка потому, что искажали картину мира, придавая каждому второстепенному факту максимум весомости и значительности, ибо только тогда несущественное событие или обстоятельство позволяло трепаться о себе все двадцать четыре часа в сутки.

Еще куда ни шло отнести новостные программы к развлекаловке для лиц с повышенной возбудимостью. Кто-то, скажем, неравнодушен к футбольным матчам, кто-то — к порнофильмам с участием четвероногих братьев, а кто-то — к информационному каналу TVN24, разные люди, разные страсти, всего-то. И не будь Теодор Шацкий прокурором, наверно, поместил бы он журналюг в своей классификации где-то рядом с любителями лабрадоров — и дело с концом. Но к сожалению, эти дебилы, вопящие о праве гражданина на информацию, столько раз мешали его работе, столько раз дурили голову свидетелям, раздувая наиболее сенсационные и кровавые аспекты дела, столько раз, несмотря на просьбы и мольбы, публиковали факты, которые отбрасывали следствие на несколько недель, а то и месяцев назад, что вопроси Господь Шацкого, какая профессиональная группа должна в одночасье исчезнуть с лица земли, он бы ни минуты не колебался.

А теперь оказалось: цирк, пожалуй, и не его, но обезьяны — уж точно его личные.

— Есть ли у вас уже на примете обвиняемые?

— Пока следствие ведется по делу, а не против конкретного лица. Мы проверяем каждый след, допрашиваем разных людей, но обвинение еще никому не предъявлено. — Мися отвечала гладко, ни на минуту не стирая с лица материнской улыбки. Это был очередной дурацкий, некомпетентный вопрос, и Шацкий с ужасом осознал, что в провинции щелкоперы еще поглупее варшавских.

— Как вы прокомментируете тот факт, что жертва была зверски убита ножом для ритуального кошерного убоя?

В зале воцарилась тишина. По обеим сторонам стола. Шацкий уже было открыл рот, когда прозвучал звонкий, приятный, высокий голосок Соберай:

— Прошу нас выслушать. У меня, к сожалению, сложилось впечатление, будто кто-то пытается затруднить следствие и распускает клевету, а вы идете у нее на поводу, как овцы на бойню, совсем не обязательно ритуальную. Да, действительно, жертву лишили жизни, перерезав ей шейную артерию весьма отвратительным способом. Да, действительно, для этой цели был использован очень острый инструмент. Но нам ничего не известно о ритуальном убийстве. Ни о кошерном, ни о халяль, ни о каком-либо ином.

— Так я не понял, в конце концов мы говорим о еврейском или арабском ритуале? — спросил кто-то.

— Послушайте, — вмешался Шацкий, — мы не говорим ни о каком ритуале. Еще раз повторю: ни о каком. С чего это вам взбрело в голову? Или я что-то пропустил? Или у вас мода такая, называть все убийства ритуальными? Случилась трагедия, убита женщина, все мы напряженно работаем, чтобы провести расследование и арестовать преступника. Обстоятельства убийства не так уж необычны, они ровно такие, как и в случае десятка других преступлений, с какими я имел дело раньше, а я пятнадцать лет проработал в районной прокуратуре в Варшаве. И многое видел, поверьте.

Мищик с признательностью взглянула на него. Встала какая-то страшненькая журналисточка в зеленой водолазке, естественно, не представилась, видимо, все ее тут должны знать.

— Была ли жертва еврейкой?

— Это не имеет значения для следствия, — ответил Шацкий.

— Понимаю, а если б, к примеру, жертвой оказался гомосексуалист, это бы для вас тоже не имело значения? — Оставалось непонятно, с какой стати эта дурнушка выглядела обиженной.

— Имело бы ровно такое, как если бы данный человек любил играть в шахматы или ловить рыбу…

— То есть сексуальная ориентация — для вас вид хобби?

Взрыв смеха. Шацкий переждал.

— Все, что касается жертвы и подозреваемых, имеет для следствия значение и проверяется. Но опыт учит, что мотивы убийства редко связаны с религиозными или другими предпочтениями.

— А с чем? — выкрикнул кто-то из зала.

— Алкоголь. Деньги. Семейные взаимоотношения.

— Но подобная антисемитская вылазка заслуживает, пожалуй, специальной трактовки? — гнула свое журналисточка. — Особенно в городе погромов, в стране, где до сих пор процветает антисемитизм и где случаются выходки на почве ксенофобии.

— Если вам известны какие-либо антисемитские выходки, будьте добры, сообщите в прокуратуру. Мне на сей счет ничего не известно, и, судя по всему, следствие по делу Эльжбеты Б. не имеет с ними ничего общего.

— А я, чтоб вам было известно, просто хочу написать правду. Поляки действительно заслужили того, чтобы знать о себе правду, а не только хорошенько простиранные и выглаженные рассказики об их героизме.

Кое-кто из журналистов захлопал, и Шацкому вспомнилось, как аплодировали Лепперу[47], когда тот, рассуждая вслух, можно ли изнасиловать проститутку, загоготал. Да, та сцена открыла правду о польских СМИ. С последним замечанием дурнушки он как раз был согласен, однако в нем нарастало ощущение бессмысленности и потери времени. Он взглянул на Мищик и Соберай — те сидели перед камерами как вкопанные, будто цирк был рассчитан на весь день.

— Отлично, пишите правду, — увы, ему не удалось скрыть презрения, это он разглядел на ее лице, — глядишь, послужите примером для своих коллег по перу. Последний вопрос, и нам надо браться за работу.

— Вы антисемит, пан прокурор?

— Если вы — еврейка, тогда, да, я — антисемит.

Был злой как черт. Чтобы избежать разговора с Мищик, после конференции сразу же исчез в своем кабинете. Перебросился парой слов с Соберай и позвонил Вильчуру, чтобы узнать, как продвигается следствие, но продвижения и не намечалось. Свидетелей не появилось, следов крови не найдено, просмотр видеозаписей с иных камер не принес результатов, Будник торчал дома. Допросы очередных знакомых Эльжбеты Будниковой подтверждали лишь одно: прекрасный человек, веселая, жизнерадостная общественница. Не все восторженно отзывались о ее замужестве, но все без исключения повторяли: «Во всяком случае, они дружили». И чем сильнее разбухали папки, тем в большей степени Эльжбета становилась безупречной, тем слабее угадывался мотив, тем быстрее прокурор Теодор Шацкий погружался в отчаяние. Он с трудом сдержался, чтоб не сесть в машину и не выехать навстречу Шиллеру, допросить его где-нибудь на полпути, лишь бы только что-то сделать, что-то разузнать, сдвинуть дело с мертвой точки.

В надежде зачерпнуть чистого воздуха и освежить мысли он вышел из прокуратуры, оставил позади стадион — место непрекращающихся заварушек в защиту палаток с картошкой — и по Старомейской направился в сторону костела Святого Павла, минуя по дороге виллы сандомежской элиты и парк Пищеле, заложенный недавно в ущелье того же названия. Раньше Шацкий этого места не знал, но не трудно было представить его себе этаким типичным медвежьим углом, где в любое время дня и ночи легко распрощаться с целомудрием не по своей воле. Шел он торопливо, решительным шагом. Было настолько тепло, что он расстегнул плащ, изморось оседала на одежде, облекая его в неземные искрящиеся доспехи.

Он дошел до костела и расположенного при нем живописного кладбища. Тучи растаяли, и теперь прекрасно проглядывалось взгорье с сандомежской старой частью города, от которого Шацкого отделял небольшой яр. Город выглядел отсюда как корабль, плывущий по уже зазеленевшим лугам. Высокий шпиль кафедрального собора помечал нос, дома казались расставленными на борту контейнерами, мачта ратушной башни приходилась точно на середину судна, а на корме обозначился пузатый контур Опатовской башни. С этого места Шацкий хорошо различал характерный, кряжистый силуэт синагоги и растущие у ее подножья кусты, где было найдено мертвое тело.

Он стал спускаться к городу, продумывая всевозможные сценарии произошедшего. Каждый из них начинался с главной предпосылки: либо убийца Будник, либо нет. Каждый оказывался бессмысленным. Чувствуя нарастающее разочарование, он шел все быстрее, миновал замок и когда наконец остановился возле собора, с трудом перевел дух.

Собор оставлял желать лучшего — здоровенный, этакая кирпичная готическая громадина с прилепленными барочными элементами на фасаде. Можно не сомневаться, что все здешние экскурсоводы, расписывая его древнюю историю, ливмя лили потоки меда и глазури, но на Шацкого здание не произвело особого впечатления, в частности из-за того, что самая красивая его часть — высокий шпиль — оказалась, как он недавно выяснил, результатом неоготической перестройки конца XIX века. Он подошел к боковому входу, где красовался новенький, видимо, только сегодня пришпиленный листочек с надписью «Фото- и видеосъемка категорически запрещены!!!». Судя по всему, средства массовой информации уже задали перцу ксендзам.

Он вошел внутрь.

Пасхальная пора, а храм безлюден! Всего лишь один посетитель, похоже, турист, на скамьях же пусто. Возле хоров мужчина и женщина слаженно мыли каменные плиты. Шацкий вдохнул неповторимый, единственный в своем роде запах старого костела, с минуту подождал, пока глаза не привыкнут к полумраку, и осмотрелся. Он был здесь впервые. Он ожидал увидеть готическую монументальную суровость, нечто вроде кафедрального собора Святого Иоанна в Варшаве, а тем временем сандомежская базилика не давила своим величием. Шацкому пришелся по вкусу и архитектурный скелет — колонны и ребра свода были выполнены не из красного кирпича, а из белого камня, что придавало интерьеру определенную элегантность. Неторопливым шагом (в костеле он всегда избавлялся от суетности) Шацкий проследовал по проходу между скамьями и остановился посредине главного нефа, под восхитительной хрустальной люстрой. По одну сторону располагались хоры, по другую — главный алтарь и пресвитерий[48], сплошь в барочной роскоши. Мраморная купель на пузатой ножке, золотые рамы в боковых алтарях, каждая завитушка орнамента, пухленькие ангелочки и темные холсты маслом так и восклицали, обращаясь к посетителю: эй, мы из XVIII века!

Он петлял между колоннами, без особого интереса рассматривая статуи и картины, представляющие святых, ненадолго остановился возле пресвитерия, недурственно расписанного рукой безызвестного сандомежского Джотто сценами из Нового Завета. Шацкий осмотрел Тайную вечерю, Воскресение Лазаря, Пилата, Иуду и Фому — весь комплект бессмертных сюжетов, которые, как утверждается, вызывают у двух миллиардов людей ощущение уверенности и покоя, а в придачу и осознание того, что могут делать все, что заблагорассудится, ибо Господь особливо возлюбил своих блудных сыновей. Вот еще одно хобби для одержимых, черт бы их побрал. Шацкий потер лицо, почувствовав смертельную усталость.

Он резко отвернулся от алтаря — не для того ведь пришел в собор, чтоб восхищаться второразрядным европейским искусством. Через главный неф, между скамьями, устремился в сторону хоров. Под люстрой попытался обойти мужчину, который размеренными движениями, напоминающими метроном, подметал пол.

— Не по мокрому, — предостерег мужчина.

Землистое лицо, невидящий взгляд, черная рубаха, застегнутая под самое горло. Зомби и алкаш в одном лице, то бишь настоящий католик, искрящийся радостью и счастьем, ибо Господь указал ему светлый путь в обитель блаженных. Шацкий, ни слова не говоря, отступил на шаг и по сухой полоске направился к боковому нефу. Шаги его заглушали ритмичное шорканье швабры, возобновившей свою деятельность.

Сомнений, где искать небезызвестный холст, не возникало. На западной стене, по обеим сторонам от входа в притвор висело четыре больших полотна. Два первых довольно натуралистично представляли резню — судя по внешности нападающих, какой-то монголо-татарский набег. На первой картине неверные расправлялись с жителями Сандомежа, а на второй — с доминиканцами, что легко было узнать по белому монашескому облачению. По другой стороне от входа снова резня и горящий замок, на сей раз монголами там не пахло, скорее всего, это потоп[49] — никто не отличался такой страстью к поджогам и взрывам, как шведы, вот уж народ, одержимый на почве взрывчатки, к тому же еще задолго до Нобеля. Ну а четвертое полотно? Прокурор Теодор Шацкий как раз стоял перед ним, скрестив руки на груди. Возможно ли, чтоб имело оно нечто общее с убийством Эльжбеты Будниковой? Надо ли и впрямь искать религиозного маньяка? Он обернулся в сторону алтаря и мысленно попросил Бога, чтобы это не был религиозный маньяк. Нет ничего худшего, чем маньяк — метры документов, табуны экспертов, споры, может или не может тот отвечать за свои поступки, — короче, мученье да и только; что же касается приговора — тут чистая игра случая, независимо от доказательного материала.

Шацкий молился, не переставая ломать себе голову. С левой стороны к нему методически приближалось шорканье костельной уборки. На сей раз женщина. Она переставила ведро, принялась за мытье и дошла до ног Шацкого. Прервалась, взглянула на него выжидающе. Была в той же степени сияющей и преисполненной радостью веры, как и ее партнер; магазинчик с аксессуарами для самоубийц взял бы такую на работу без лишних слов. Прокурор сделал шаг назад и по узкой полоске сухого пола направился в сторону выхода — никакого смысла глазеть на малиновый «саван», прикрывающий злополучную картину, не представлялось. Правда, в качестве утешительной премии, чтобы никто не говорил, будто тут смотреть нечего, на «саван» нацепили портрет Иоанна Павла II.

Шацкий знал, что изображено на полотне, видел это в интернете. Карл де Прево, похоже, не принадлежал к знаменитым живописцам, но зато у него был большой заскок по части ужасов и талант художественного повествования в духе комиксов, что пришлось по душе тогдашнему архидиакону собора, возложившему на художника оформление храма. Поскольку архидиакон Жуховский[50] был истинным христианином и патентованным антисемитом, де Прево представил «документальные свидетельства» еврейских преступлений на сандомежских детях. На холсте были запечатлены евреи, скупающие детей у христианских матерей, проверяющие, словно скотину на ярмарке, в добром ли они здравии, были там и евреи-душегубы, и спецы по сцеживанию крови из бочки, набитой гвоздями, и собака, пожирающая брошенные останки. Шацкого особенно поразил вид разбросанных на земле ручек и ножек младенцев.

Дойти до дверей ему не удалось — между ним и выходом из бокового нефа протянулось метра три мокрого, только что вымытого пола. Он хотел было сделать три больших шага, но что-то заставило его насторожиться. Тишина. Ни шагов, ни шорканья. Мужчина и женщина, опираясь на швабры, взирали на него издалека. В первый момент ему захотелось пожать плечами и выйти, но в их глазах было столько мировой скорби, что он вздохнул и стал искать дорогу по сухому. Чувствуя себя как крыса в лабиринте, Шацкий дошел до противоположной стороны костела — теперь он был совсем далеко от выхода. Но тут открылся путь к алтарю, а значит он уже с другой стороны доберется до дверей. Мужчина и женщина, успокоившись, вернулись к своей работе.

Продвигаясь вдоль стены, Шацкий поглядывал на висящие картины — также кисти барочного мастера комиксов де Прево. При этом он мало-помалу замедлял шаг, пока и вовсе не остановился. Католическое воспитание не позволяло ему употребить слово «порнуха» для описания того, что он видел, но ни одно другое не передало бы сути точнее. Монументальные полотна имели одну тему — смерть. Реалистичную, кровавую, мученическую, совершаемую сотни раз. В первый момент Шацкий не понял, почему все до единого трупы имели свой номерок, и только потом обратил внимание, что холсты снабжены латинским обозначением месяца, то есть это был своего рода календарь для извращенцев. По одной безносой на каждый день года. Он как раз стоял возле марта: пытки были настолько затейливы, словно хотели передать всю безнадежность холодного и грязного преддверия польской весны. Десятого марта испускал дух пригвожденный копьями к дереву Афродосий, спустя два дня лопата рассекала шею Микдония, а тридцать первого марта взгляд приковывали кишки, намотанные кровавой лентой на нечто зубцатое, проткнувшее Вениамина. В апреле было чуток полегче: одному отсекали голову, другого сбрасывали с крутого бережка в речку или привязывали к лошадиному хвосту, или же бросали на съедение дикому зверью. А еще одного, кажется, варили в кипятке — выражение его лица никак не соответствовало наслаждению от теплой ванны. Двенадцатого мая Шацкий наткнулся на Теодора. Его тезка мог похвастаться довольно мягкой мерой наказания — Теодора отправили кормить рыб с камнем на шее. Абсурд, но у Шацкого даже от сердца отлегло — утопленник не был его покровителем, именины прокурора приходились на ноябрь, на День святого Теодора Кентерберийского — монаха и интеллектуала VII века.

Он продвигался дальше, представленные живописцем ужасы и отталкивали его, и в то же самое время притягивали, будто лежащая на обочине жертва дорожного происшествия. Его поразила изобретательность де Прево, на протяжении 365 дней пытки повторялись довольно редко, хоть распятию и перерезанию горла оказывалось решительное предпочтение.

В конце концов, Шацкому удалось выйти напрямую к дверям, он ускорил шаг, потому что церковный служка явно торопился пройтись мокрой шваброй по последнему участку сухого пола прямо возле выхода. Но он задержался возле ноября — у него ведь одиннадцатого день рождения. Ну что ж, именно этот страдалец воистину заслужил канонизации. Мало того что его довольно изощренно подвесили на крюке, так еще к ногам, чтоб, упаси Бог, не вышло осечки, подвесили камень, а тело прошили копьем. В жизни всегда найдется место лишней доле истязаний, тоскливо подумалось Шацкому.

Церковный служка многозначительно откашлялся. Шацкий оторвался от картины.

— Нашел свой день рождения, — сказал он ни к селу ни к городу.

— Это не день рождения, — отозвался уборщик неожиданно веселым голосом, — это ворожба, это как вы жизнь свою закончите.

Седьмой, предпоследний день Пасхальной октавы для католиков и Страстная суббота для православных; шабат во всем еврейском мире. Тадеушу Мазовецкому исполняется восемьдесят два года. Ярослав Качиньский уверяет, что только его партия, «Право и справедливость», может спасти демократию в Польше, а социал-демократ Лешек Миллер убеждает, что никакой аферы Рывина[51], как, впрочем, и всех остальных, во время правления его партии не бывало. В мире: парламент Сомали вводит по всей стране шариат, Болгария в панике, ибо известный астролог предсказывает землетрясение. А в чешском Усти-над-Лабем сотни неофашистов из Чехии, Словакии, Венгрии и Германии отмечают предстоящий день рождения Гитлера погромом в цыганском микрорайоне. Вислорукий Лукаш Фабианский[52] в свой двадцать четвертый день рождения не умеет постоять за команду — «Арсенал» проигрывает «Челси» и не попадает в полуфинал Кубка Англии. В Сандомеже хулиганы спиливают шесть яблоневых деревьев и одно сливовое. Шестидесятилетние деревья оценивают в тысячу злотых. Вечером в клубе, что помещается в подземельях ратуши, шумное мероприятие — «Сандомежская зона рока». Первый в меру весенний день. Тепло, солнечно, без дождя.

— Или вот такой. В одном купе едут раввин и ксендз, читают, тишина, все чин по чину. Проходит какое-то время, ксендз откладывает книгу в сторону и говорит: «А так, из любопытства: мне известно, что вам нельзя есть свинину. Но неужто вы ее так никогда и не отведали?» Раввин складывает газету и, улыбаясь, отвечает: «Положа руку на сердце? Было дело». Через минуту говорит: «А так, из любопытства: я знаю, что вы должны соблюдать обет безбрачия». Ксендз прерывает: «Понимаю, к чему вы клоните, и сразу же отвечу: да, однажды я поддался искушению». Сидят, улыбаются, снизойдя к своему несовершенству, ксендз вновь берется за книгу, раввин — за газету, читают, тишина. Вдруг раввин и говорит: «Правда, лучше свинины?»

Шацкий знал этот анекдот, но от души расхохотался, он любил анекдоты о евреях.

— Ладно, тогда еще один…

— Ендрек…[53]

— Ей-богу, последний. Пасха, отличный денек, Моше идет в парк, берет с собой еду, садится на скамейку и наворачивает. Подсаживается слепой, а поскольку в праздники Моше переполняет любовь к человечеству, он угощает соседа кусочком мацы. Слепой берет мацу, ощупывает ее, лицо у него вытягивается, а потом он как рявкнет: «Кто пишет такую хрень?»

На сей раз Шацкий прыснул смехом уже без оговорок, анекдот был классный, да и хорошо рассказан.

— Ендрек, я тебя умоляю! Теодор подумает, что мы антисемиты.

— Ты что, мы же — нормальная келецкая[54] семья. А ты рассказывала, как мы с тобой познакомились на слете ОНР?[55] Ах, что это была за ночь, в свете факелов ты выглядела, как арийская королева…

Анджей Соберай уклонился от брошенного женой кусочка хлеба, но так неуклюже, что врезался локтем в край стола. И взглянул на нее с упреком. Шацкий всегда ощущал неловкость, оказываясь свидетелем близости между людьми, а потому только криво ухмыльнулся и полил свой кусок колбасы горчичным соусом. В нем клокотали противоречивые чувства.

Муж недотроги-недотыки Соберай, которую, несмотря на растущую к ней симпатию, Шацкий про себя иначе и не называл, оказался довольно типичным медведем. Из тех, кто даже в лучшие свои годы не был донжуаном, по кому девушки не сохли, о ком не мечтали по ночам, но которого при этом все любили, поскольку с ним можно было и поговорить, и посмеяться, и почувствовать себя в безопасности. Потом, естественно, они выбирали себе молчаливых, вечно от них что-то скрывающих красавцев, алкоголиков или бабников, сильно надеясь, что любовь их изменит, а доверчивый топтыгин доставался грымзе, которой нужно было кем-то помыкать. Соберай ни с какой стороны на такую не походила, выходит, этому мишутке несказанно повезло. Да и выглядел он счастливым и симпатичным. Симпатичной была его клетчатая рубаха, заправленная в старые, дешевые джинсы. Симпатичной — крепко сколоченная фигура, слегка бочковатая от пива и колбасок на гриле. Симпатичными были спокойные глаза, лезущие в рот усы и залысины — ни дать ни взять две запятые в кущах седоватых, волнистых волос.

— Перестань швыряться, — сказал Симпатичный Анджей своей жене, оборачивая на шампуре кусочки колбасы. — Уж кто-кто, а прокурор наверняка не обидится из-за того, о чем пишут в газетах…

Соберай фыркнула, Шацкий из вежливости улыбнулся. К сожалению, вчерашняя пресс-конференция была пропущена через мясорубку СМИ и почти все газеты написали о «загадочном убийстве», об «антисемитском подтексте», о «коричневой подоплеке», а одна подробно описала историю города и в комментарии бросила камешек в огород прокуратуры: мол, «не совсем ясно, отдают ли прокуроры себе отчет в щекотливости ситуации, с которой им пришлось столкнуться». И это лишь цветочки, ягодки расплодятся, если они в короткий срок не раскроют дела или если не появится что-то новое, на что накинутся шакалы пера и объектива.

— А с какой такой стати мы вообще говорим об антисемитизме? — поинтересовался Соберай. — Эля не была еврейкой, и из того, что мне известно, не имела с ними ничего общего, даже выступлений клезмерских[56] музыкантов ни разу не организовала. Единственный ее контакт с иудаизмом — концерт, который она устроила пару лет назад, во время которого исполняли песенки из мюзикла «Скрипач на крыше». А значит, и убийство ее, скорее всего, с фашизмом не связано. Да и само появление слова «еврейский» в произвольном контексте еще не говорит, что он антисемитский.

— Не умствуй, Мишунь, — отделалась шуткой Соберай. — Элю зарезали еврейским ножом для ритуального убоя скота.

— Знаю, но разве не логичней в данной ситуации допросить еврейских резников, а не тех, кто их ненавидит? Или мы настолько политкорректны, что даже гипотетически не можем предположить, что убийцей является еврей или тот, кто близок к иудейской культуре?

Шацкий какое-то время взвешивал слова, долетающие из клубов дыма над грилем.

— Это не совсем так, — отозвался он. — С одной стороны, ты прав, люди убивают друг друга тем, что лежит под рукой. Резник — тесаком, вулканизатор — монтировкой для покрышек, парикмахер — ножницами. Но с другой стороны, первое, что они делают — стараются стереть следы. А здесь орудие преступления лежит рядом с телом, к тому же тщательно отмытое, со всей старательностью подготовленное для нас, чтобы не дать нам никаких иных указаний, кроме одного: это грязное еврейско-антисемитское дельце. Поэтому мы считаем, что кто-то нас водит за нос.

— Вполне возможно, но, насколько я понимаю, такую ритуальную бритву в «Ашане» не купишь.

— Не купишь, — согласился Шацкий. — Поэтому мы пытаемся узнать, откуда она взялась.

— С сомнительным успехом, — вставила Соберай. — На рукояти видна неотчетливая надпись «Grunewald». Я связалась с музеем ножей в Золингене. Они считают, что, скорее всего, это одна из небольших довоенных мастерских в квартале Грюнвальд в самом Золингене. Там до сих пор производят какие-то ножи и бритвы, а до войны подобных мастерских насчитывалось десятки. Часть из них, наверно, принадлежала евреям. Наша бритва в идеальном состоянии, выглядит скорее как коллекционный экземпляр, нежели используемый в наши дни хелеф.

Лицо Шацкого передернулось: слово «коллекционный» напомнило ему другое ненавистное слово — «хобби», но в то же время придало мыслям новое направление. Нож — это коллекция, коллекция — это хобби, хобби — это антиквариат, а антиквариат — это… Он встал, ему лучше думалось, когда он ходил.

— Где можно купить такую игрушку? — Соберай озвучил мысли Шацкого. — На бирже? В антиквариате? В тайном притоне?

— Интернет, — отозвался Шацкий. — Аллегро[57], eBay. Сегодня в мире не найдешь антикварной фирмы, которая бы не торговала через интернет.

Они с Соберай понимающе переглянулись. Если нож куплен на интернет-аукционе, то после сделки должен остаться след. Шацкий составлял в уме список всего, что надо будет сделать в понедельник, чтобы это проверить. Задумавшись, он ушел в глубь сада, оставив позади дом четы Соберай и их самих. Возвращаясь, он уже имел готовый список действий, но вместо удовлетворения от новых идей почувствовал беспокойство. Хорошо ему известное, неотступное, как зубная боль. Что-то он упустил, на что-то не обратил внимания, где-то сплоховал. Он был в этом абсолютно уверен и в который раз перетрясал события минувших дней, чтобы отыскать, в чем состоит оплошность. Тщетно. Было так, как с забытой фамилией — вертится у тебя на языке, а вспомнить не можешь. Зато в мозгу — нестерпимый зуд.

Отсюда он видел их виллу во всей красе. Скорее это был обычный дом. Он стоял в квартале Крукув, то есть по меркам Сандомежа далеко от города, у кольцевой. Поверх крыши, по другую сторону шоссе, проглядывал костел с характерной кровлей в виде перевернутой вверх дном лодки. Шацкий с трудом привыкал к тому, что иметь здесь свой дом не означает, как в Варшаве, богатства или принадлежности к элите. Это тот же стандарт среднего класса, как и пятидесятиметровая квартира в большом городе. Но насколько же более человеческий. Насколько же естественней выйти из гостиной на террасу, в сад с несколькими яблоньками, провести субботу в шезлонге возле гриля, вдыхая первые запахи весны.

Он не знал этого мира, и тот казался ему очень привлекательным, он завидовал тем, кто в этом мире обитал, но им не дорожил, а без конца сетовал на прорву работы по дому и саду, на то, что некогда передохнуть. Допустим, что так и есть, но по сравнению с этими неудобствами субботы, проведенные в городских квартирах, бассейнах, торговых центрах, машинах и на вонючих улицах казались тюремным заключением. Здесь он почувствовал себя как узник, выпущенный на свободу после сорока лет отсидки. Не знал, как себя держать, и всем своим существом ощущал неудобство от всяческих несоответствий — его одиночество не соответствовало их дружбе (насчет любви он пока не был уверен), его городская прохладца в отношениях — их теплому провинциальному общению, его меткие рубленные ответы — их неторопливым рассказам без начала и конца, его отутюженный костюм — их полуспортивной одежде ну и, наконец, его кола — их пиву. Он убеждал себя, что если б не сегодняшний допрос, то и он сидел бы здесь, развалившись, в свитере и приканчивал вторую банку пива, но он-то себя знал, знал как облупленного. В том-то и дело, что прокурор Теодор Шацкий никогда бы не сидел, развалившись, в свитере.

На душе стало тяжко, и он, не торопясь, вернулся к Соберай; ее муж исчез где-то в глубине дома. Трава заглушила его шаги, и она либо не слышала, как он встал за ее спиной, либо сделала вид, что не слышит. Она подставила свое веснушчатое лицо солнцу, рыжие волосы заложила за уши, в проборе он заметил пробивающуюся седину — типичная польская серая мышка. Небольшой носик, очаровательные полные губки, даже когда не накрашены, цветут персиковым цветом на бледном лице. На ней был мохеровый свитер и длинная плиссированная юбка, босые стопы лежали на скамейке — обычной польской скамейке с белыми ножками и зеленоватым сиденьем. Она смешно перебирала пальчиками, будто хотела их согреть, или отбивала ими ритм песенки, которую мурлыкала себе под нос. Она показалась ему такой спокойной, такой теплой. Это не те красотки, с которыми он имел дело в последнее время — обладательницы чисто выбритой пуси, почитательницы вульгарных стенаний и необузданного секса в шпильках. Шацкий вспомнил, что вечером у него встреча с Кларой в клубе, и тяжко вздохнул. Соберай лениво повернула голову и взглянула на него.

— У тебя веснушки вылезли, — заметил он.

— У меня нет веснушек.

Он засмеялся.

— Знаешь, почему я тебя пригласила?

— Потому что заметила, как я одинок, и перепугалась, а вдруг я стрельну в свои ворота, — он театрально приставил палец к виску, — и тогда тебе самой придется расхлебывать эту кашу.

— Это причина номер один. А номер два… улыбнешься еще раз?

Он грустно улыбнулся.

— Замечательно. Не знаю, как у тебя сложилась жизнь, Теодор, но мужчина с такой улыбкой заслуживает большего, чем тебе сейчас кажется. Понимаешь, о чем я?

Она поймала его руку. У нее была сухая, прохладная ладошка женщины с низким давлением. Из ответной любезности он пожал ей лапку.

— В Сандомеже зимы бывают по-провинциальному уродливы, но идет весна, — произнесла она, не отпуская его руки. — Сам увидишь, что это значит, не хочу объяснять. И… — она замялась, — не знаю, но я почему-то подумала, что тебе стоит вылезти из того темного угла, куда ты себя загнал.

Он не знал, что ответить, и не отозвался. Теснящиеся в груди чувства не поддавались контролю. Неловкость, умиление, конфуз, зависть, грусть, боль от бренности человеческой жизни, наслаждение от прикосновения холодной ладошки Барбары Соберай, еще раз зависть — подчинить себе эту лавину эмоций он не был в состоянии. И еще ему было до чертиков обидно, что такая простая вещь — провести с кем-то ленивое весеннее утро в саду возле дома — никогда с ним прежде не случалась. Разве это жизнь?!

Соберай вышел на террасу с двумя банками пива, пожатие женской руки ослабло, и лишь теперь Шацкий убрал свою ладонь из ее маленькой ладошки.

— Нужно бежать на допрос, — сказал он и деревянно откланялся.

Быстрым шагом, не оглядываясь, застегивая на ходу верхнюю пуговицу темно-серого пиджака, прокурор Теодор Шацкий пошел к выходу из сада. Уже закрывая калитку, он прикидывал в голове сценарий разговора с Ежи Шиллером. Ничто иное его сейчас не интересовало.

Все похоронено, лежит в могилах, а то, что осталось, — как же оно далеко, настолько закрыто чувствами, что и не разглядеть. Вот что значит скорбь и ожесточение, жажда уничтожить, убить. Чтобы отвлечься, приходится вновь и вновь, до одури повторять в уме все элементы плана; ошибка, пожалуй, исключена, но от этого страх не утихает, а напряжение не спадает. Очень хочется бежать отсюда, но план не предусматривает побега, и надо ждать. А ожидание чудовищно, звуки оглушительны, свет слишком ярок, цвета чересчур аляповаты. Тиканье настенных часов хуже, чем бой курантов на ратуше, каждая секунда сводит с ума. Так и хочется вырвать из них батарейку, но такого нет в плане, неисправные часы могут стать следом, уликой, подсказкой. Трудно, ох как трудно все это выдержать.

Шацкий собрался уже нажать кнопку звонка, но в последнюю минуту передумал, отдернул руку и, не торопясь, зашагал вдоль шпалерника. Любопытно, наблюдает ли за ним Шиллер? В окне он его не увидел, не заметил колыхания занавески, да и камер не разглядел. Пьет кофе? Смотрит телевизор? Читает интервью с Лешеком Миллером, проклиная все на свете? А может, это тот самый вид патриота, который и в руки-то не возьмет «Газету Выборчу»? Если б ему самому пришлось поджидать прокурора, ведущего следствие по делу об убийстве, он, скорее всего, не смог бы заниматься обычными делами. Торчал бы возле окна или простаивал на крыльце, прикуривая одну сигарету от другой.

Дом Ежи Шиллера стоял на склоне оврага Пищеле — а где же еще стоять дому одного из самых знаменитых и богатых жителей Сандомежа?! Судя по размерам соседних участков, владелец, должно быть, присовокупил три или четыре такие парцеллы, благодаря чему изысканную польскую усадьбу окружал ухоженный сад. Но никаких ошеломляющих задумок — ни дорожек из гранитных плит, ни водоемов или храмов в честь богини Дианы, всего лишь несколько ореховых деревьев, весенняя, едва вылезшая травка и виноград, оплетающий веранду с одной стороны. И если б не характерный, опирающийся на пузатые колонны портик, если бы не бело-красный флаг, понуро свисающий с мачты перед входом, Шацкий бы решил — это Германия. Хотя нет, в Германии ощущалась бы стилизация, пластиковые окна были бы вставлены в золотистого цвета рамы, а тут проглядывало подобие настоящего. Колонны производили впечатление деревянных и потрепанных жизнью, крыша едва заметно просела под тяжестью гонта, а общий вид напоминал почтенного старца — хоть и держится молодцом, но лет ему уже ого-го. Этакий Макс фон Сюдов[58] помещичьей архитектуры.

Он нажал звонок — хозяин отозвался в тот же миг, будто держал палец на домофоне. Значит, все-таки…

Ежи Шиллер утомлял своей болтовней, но Шацкий предоставил ему возможность разговориться. Его собеседник, на первый взгляд открытый и беззаботный, был чрезвычайно скован и вел себя как пациент у онколога, который старается заговорить врача, лишь бы не услышать приговора. Нацепив маску доброжелательной заинтересованности, прокурор на самом деле присматривался к хозяину дома и обстановке.

— Простите великодушно, но название местности я вам не сообщу, вряд ли там было что-нибудь нелегальное, тем не менее мне бы, разумеется, не хотелось, чтобы у кого-то возникли неприятности.

— Но перевезли-то вы всё или только часть? — поинтересовался Шацкий, заметив, что Шиллер многословен. Снимает таким образом напряжение, подобное он наблюдал сотни раз.

— Усадьба была сильно разрушена, возвели ее где-то в середине девятнадцатого века, после войны, как вы догадываетесь, никто ею не занимался, и она день ото дня приходила в упадок. Слава Богу, белоруссы не отдали ее совхозу, думаю, для правления она была бы маловата, да и земли вокруг неурожайные. Мои люди разобрали ее по дощечке, и уже в тот момент нужно было заменить и восполнить около двадцати процентов конструкции, крыша была реставрирована на основании нескольких довоенных фотографий, сохранившихся в семье Вычеровских. Впрочем, потомки графа появились у меня два года назад, и надобно вам сказать, милейшие…

Шацкий отключился. Через минуту он шуганет Шиллера так, что тот выскочит из своего зануднейшего рассказа, но произойдет это всего лишь через минуту. А пока что он регистрирует. Низкий и бархатистый тембр голоса Шиллера в самом начале, когда они здоровались, стал незаметно взбираться на более высокие тона. Отлично, пусть понервничает. Не видно обручального кольца, ни следа фотографий женщин и детей, странно, если учесть, что Шиллер был красавцем, в расцвете сил и неплохо обеспечен. Может, гей? Это бы подтверждала элегантная одежда и ненахальная, но отличающаяся большим вкусом обстановка. Вместо картин в золоченых рамах — графика и гравюры, в том числе репродукции с иллюстраций Андриолли к «Пану Тадеушу». Вместо предка с саблей — портрет самого хозяина в карикатурном стиле Дуды-Грача[59], а возможно, и самого Дуды-Грача, поди разбери.

Шиллер закончил скучнейшее повествование о перевозке усадьбы из Белоруссии в Сандомеж и восторженно хлопнул в ладоши. Гей, поставим тут плюсик, подумал Шацкий. Через минуту, когда хозяин сорвался с места, чтобы принести шоколадные конфеты, добавил еще один, а потом еще один — конфеты из коробки были переложены в небольшую хрустальную вазу. Минус за движения — Шиллер двигался энергично и мягко, но без утрирования, скорее, как хищник.

Сел, заложив ногу на ногу. Привычным жестом мужчины, закатывающего после окончания рабочего дня рукава рубашки, он потянулся к манжетам, но тут же отдернул руку, так и не дотронувшись до пуговиц. Шацкий сохранил каменное лицо, но почувствовал — что-то было не так.

— Начнем, — сказал он, вытаскивая диктофон из кармана пиджака.

Шацкий упорно притворялся скучающим, да и на самом деле малость скучал, но ему хотелось усыпить бдительность Шиллера, дать возможность проболтаться. Он записал персональные данные, предупредил об уголовной ответственности за дачу ложных показаний, при случае выразил удивление, что допрашиваемому пятьдесят три года — тот и впрямь выглядел на каких-нибудь сорок пять, — и уже четверть часа выслушивал треп об отношениях с супругами Будник. Одни банальности. С ним он общался считанные разы, знаете ли, контакты бизнеса с политиками особо не приветствуются, ха-ха-ха, хотя, разумеется, были знакомы и виделись во время официальных мероприятий.

— Как бы вы определили характер этих контактов?

— Редкие, нормальные, даже, думается, доброжелательные.

— А с жертвой?

— С Эльжбетой, — подчеркнуто поправил Шиллер.

Шацкий лишь жестом показал на диктофон.

— С Элей мы знакомы почти с того дня, как она сюда вернулась.

— Со дня их супружества?

— Что-то в этом духе.

— Как выглядели ваши отношения?

— Видите ли, если в Сандомеже ищут спонсора, то список возможностей довольно короткий. Стекольный завод, я, несколько предприятий, пара гостиниц, на худой конец закусочные. Нет дня, чтобы не просили. На концерт, бедных детей, больных стариков, на роликовые доски для клуба скейтбордистов, на гитары для новой капеллы, напитки для вернисажа. У меня эта проблема решена так: один из моих бухгалтеров располагает некой квартальной суммой на, с позволенья сказать, сандомежские цели. Он выбирает проекты, а я, само собой разумеется, потом их должен утвердить.

— Какого порядка эта сумма?

— Пятьдесят тысяч ежеквартально.

— Была ли жертва с ним в контакте?

— Эльжбета имела дело или с бухгалтером, или непосредственно со мной.

Шацкий пустился выспрашивать обстоятельнее, еще несколько раз подразнил Шиллера «жертвой», но ни малейшей ценной информации так и не выудил. Были знакомы, не исключено, что дружили, он подкидывал ей (или нет, но, скорее всего, да) всякие безумные идейки вроде постановки «Шрека» в сандомежской замке. Вполне возможно — так, по крайней мере, иногда чудилось Шацкому, — бизнесмен из белорусской дворянской усадьбы был к Будниковой чуточку неравнодушен.

— Вы и в дальнейшем собираетесь так же щедро покровительствовать местной культурной жизни?

— Разумеется. Если сочту, что проекты того стоят. Я не государственная организация, и у меня есть преимущество — я поддерживаю только тех, кто мне нравится.

Шацкий мысленно сделал себе заметочку, чтоб проверить, кто вельможному пану нравится, а кто нет.

— Я слышал, что вы не жаловали, — он сделал почти незаметную паузу, чтоб взглянуть на реакцию собеседника, — Будника. Что его деятельность в магистрате не была вам на руку.

— Сплетни.

— В каждой сплетне есть доля правды. Я понимаю, активному бизнесмену, желающему действовать в рамках закона, может не понравиться, когда город в процессе компенсации за многолетнюю несправедливость отдает Церкви объекты недвижимости, а та впоследствии, пренебрегая системой госзаказов, манипулирует ими в своих интересах. А отнюдь не в ваших.

Шиллер пристально поглядел на него.

— Мне казалось, что вы тут новый.

— Новый — да, но не из Швеции же, — спокойно ответил Шацкий. — Мне хорошо известно, как функционирует эта страна.

— Или не функционирует.

Шацкий жестом дал понять, что разделяет его мнение.

— Я рад, что вы согласны, то есть вы, государственный чиновник. Это возвращает мне веру в Речь Посполитую.

Смотрите-ка, наш пан зануда бывает остряком, подумал Шацкий. Только у него нет времени на пустую полемику.

— Вы патриот? — спросил он хозяина.

— Конечно. А вы?

— Тогда вам не помехой те, кто действует во благо Церкви, во благо единственно правильной католической веры. — Шацкий не удосужился ответить на вопрос, его взгляды были тут ни при чем.

Шиллер вскочил. Когда он не сидел, сгорбившись, на диване, то выглядел весьма внушительным мужчиной. Высокий, широченные плечи, атлетическое телосложение. Такой тип, на котором даже костюм из супермаркета будет хорошо сидеть. Шацкий позавидовал — ему-то свои приходилось шить на заказ, чтоб не выглядели как на огородном чучеле. Шиллер подошел к бару, и Шацкому в какой-то миг показалось, будто рука хозяина тянется к проглядывающей даже издалека бутылке «Метаксы», но он принес бутылку какой-то выпендрежной минералки и налил по стакану.

— Не уверен, что это — тема нашего разговора, но самым большим и самым вредоносным идиотизмом в истории Польши является отождествление патриотизма с данной педофильской сектой. Простите за резкость, но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что Церковь стоит не за нашими достижениями, а за нашими поражениями. За кровожадным мифом о Польше как оплоте христианства, за порнографическим вожделением мученичества, за подозрительностью к богатым…

Ах, вот где твое уязвимое место, сообразил Шацкий.

— …за ленью, суеверием, пассивным упованием на Божью помощь, наконец, за сексуальным неврозом и болью всех тех бедных пар, которые не могут себе позволить зачатие in vitro[60] и которым не будет дано радоваться потомству, потому что государство как огня боится мафии онанистов в черном прикиде и не может без ее участия разрешить ученым исследование эмбрионов, а затем и создать банк яйцеклеток, что существенно бы снизило стоимость процедуры оплодотворения. — Шиллер заметил, что его понесло, и взял себя в руки. — Поэтому, да, я патриот, я стараюсь быть настоящим патриотом и хочу, чтоб мои поступки свидетельствовали обо мне с хорошей стороны. И хочу гордиться своей страной. Но не оскорбляйте меня, считая, будто я какую-то еврейскую секту ставлю выше других суеверий и называю это патриотизмом.

Шацкий проникся симпатией к мужику, еще никому не удалось так точно изложить его собственные взгляды. Но он смолчал.

— Патриотизм без католицизма и антисемитизма. Да вы и в самом деле изобрели новое качество, — Шацкий в очередной раз направил разговор на интересующую его тему. Он заметил, что и хозяину она тоже близка, что он явно раскручивался, расслаблялся, было видно, что подобные разговоры не раз велись в этом доме.

— Не обижайтесь, Бога ради, но вы мыслите стереотипами, вам вдолбили, что хороший гражданин — это космополит левого толка с короткой памятью, а патриотизм — это вид зазорного хобби, которое идет в паре с народным католицизмом, ксенофобией и конечно же с антисемитизмом.

— Иными словами, вы — неверующий, любящий евреев патриот?

— Скажем так: я польский неверующий патриот и антисемит.

Шацкий недоумевающе поднял бровь. Либо этот гусь не читает газет, либо стебанутый, либо ведет с ним какую-то непонятную игру. Интуиция подсказывала: скорее, последнее. Ничего хорошего.

— Вас это удивляет? — Шиллер поудобнее уселся на диване, будто поудобнее расположился в мире своих идей. — И вы не тычете в уголовный кодекс, не предъявляете обвинений в призыве к разжиганию межнациональной розни?

Шацкий не отреагировал. Его проблемы были куда посерьезнее. К тому же он знал, Шиллер так или иначе свое скажет. Он как раз из тех.

— Видите ли, мы живем в странные времена. После Катастрофы любой, кто осмелится признаться в антисемитизме, тут же становится в один ряд с Эйхманном и салютует Гитлеру, на него смотрят как на извращенца, который спит и видит, чтобы разделять семьи на железнодорожной платформе[61]. А тем временем между некоторой сдержанностью по отношению к евреям, к их роли в истории Польши и нынешней политике, с одной стороны, и призывами к погромам и окончательному решению еврейского вопроса — с другой, есть большая разница, согласитесь.

— Продолжайте, это довольно интересно, — подзадорил его Шацкий, не желая впутываться в открытый спор. Тогда бы пришлось признаться, что любая попытка оценить человека по принадлежности к национальной, этнической, религиозной или какой-либо иной группе лично для него просто отвратительна. И что он уверен: каждый погром уходит корнями в подобную культурную дискуссию о «некоторой сдержанности».

— Посмотрите на Францию и Германию. Что же они, по-вашему, сразу фашисты и убийцы, коль проявляют сдержанность в отношении выходцев из Алжира или Турции? А может, они просто-напросто обеспокоены будущим своей страны, обеспокоены разрастающимися гетто, отсутствием ассимиляции, агрессией, чуждым элементом, который изнутри подрывает их культуру?

— Что-то не припомню, чтоб евреи в довоенной Польше жгли общественный транспорт, объединялись в мафии и жили за счет контрабанды наркотиков. — Шацкий мысленно обматерил себя за то, что не удержался от возражения. Дай ему выболтаться, старик, дай выболтаться.

— Вы так говорите, потому что тогда не жили…

— Факт, буду помоложе вас.

Шиллер фыркнул.

— Вы себе не представляете, как это выглядело. Даже не догадываетесь, а ведь поляк с евреем из соседнего квартала не могли понять друг друга, потому что говорили на разных языках. Еврейские кварталы вовсе не обязательно были ухоженными скансенами самобытной культуры. Грязь, нищета, проституция. Чаще всего — черная дыра на карте города. Эти люди очень хотели жить в развивающейся Польше, но не хотели для нее работать, не хотели за нее бороться. Вы слышали когда-нибудь о еврейских батальонах, сражающихся в наших национальных восстаниях? Об иудейских отрядах в легионах Пилсудского? Я — нет. Сидеть тихо и ждать, когда поляки изойдут кровью, чтоб потом занять еще пару улиц в безлюдном городе. Сдается мне, если б я жил в те времена, я бы не стал их поклонником, независимо от уважения к классикам — Тувиму и Лесьмяну[62]. Так же, как и сегодня, я не согласен с тем, чтобы за каждое действие Израиля на Ближнем Востоке, проникнутое агрессией и ксенофобией, ему тут же отпускались прегрешения, потому что, видите ли, была Катастрофа. Представляете, что будет, если немцам придет в голову отгородиться от турецких кварталов бетонной стеной?

Шацкий не представлял. Да и не хотел себе этого представлять. Так же, как не хотел рассказывать о Береке Йоселевиче[63]. Он хотел найти убийцу Эльжбеты Будниковой, лучше всего вместе с неопровержимыми доказательствами, хотел предъявить ему обвинение и выиграть дело в суде. А тем временем он сидел в этой раздражающей своим совершенством гостиной, где, кроме пошлых рогов над зеркалом, не к чему было прицепиться, слушал туманную философскую исповедь и выходил из себя. Он чувствовал, что Шиллер неоднократно распространялся на эту тему, он представлял себе гостей, сидящих за столом, видел, как хозяин разливает вино по полсотни злотых за бутылку, ощущал запахи парфюма (две сотни за тридцать миллилитров) и говяжьей вырезки (сотня за кило). Шиллер (в рубашке минимум за три сотни) играется запонкой Бог весть за сколько и вопрошает, что бы было, если бы Германия… А гости поддакивают, улыбаются с пониманием: ай да Юрек, вот уж кто умеет облечь мысли в слова, настоящий оратор!

— Те времена канули безвозвратно в прошлое, евреи — тоже, так что можете поблагодарить кого следует.

— Я вас умоляю, от вас-то я ожидал большего. — Шиллер, казалось, и вправду был убит репликой Шацкого. — Я антисемит, но не извращенный фашист. Будь у меня Божий дар, и я бы мог отменить Катастрофу, я бы ее отменил, не задумываясь ни на секунду, осознавая, что Польша останется со своими довоенными проблемами. Но теперь, когда это стряслось и стало печальным фактом, шрамом на теле всемирной истории, если б теперь вы меня спросили, будет ли исчезновение евреев из Польши для нее благом, я бы ответил: несомненно. Так же, как исчезновение турок из Германии стало бы сегодня благом для наших соседей.

— Естественно, польские дети наконец-то были бы в безопасности.

— Вы имеете в виду ритуальное убийство? Считаете меня идиотом? Думаете, что хоть кто-нибудь в здравом уме всерьез относится к этим бредням, к городскому преданию об ужасных событиях?

— Говорят, что в каждом предании есть доля правды, — продолжал провоцировать Шацкий.

— Именно об этом я и говорю. Достаточно одного слова критики, и я уже становлюсь фашистом, готовым с факелом в руках промаршировать через весь город и, надрывая глотку, орать, что польского ребенка похитили на мацу. Страна поверий, лживых представлений, предубеждений и истерии. Непросто здесь быть патриотом.

Современный антисемит прервался, обдумывая свои слова, видимо, усмотрел в них неожиданную для самого себя глубину.

— Шиллер, — проговорил с благоговением Шацкий. — Исконно польская фамилия.

— Оставьте свои остроты, это фамилия старой польской аристократии с Украины, прочтите «Славу и хвалу».

— Я не в восторге от Анджеевского.

— Ивашкевича, вы хотели сказать.

— Вечно путаю этих гомиков от соцреализма. — Шацкий изобразил ухмылку придурка.

Ежи Шиллер наградил его исполненным презрения взглядом, разлил по стаканам оставшуюся минеральную воду и пошел на кухню, видимо, за новой бутылкой. Шацкий интенсивно ворочал мозгами. Они разговаривали достаточно долго, чтобы изучить реакции собеседника, и теперь он считал, что его внутренний детектор лжи уже хорошо настроен. К тому же в глазах Шиллера он оказался полным дегенератом, а это всегда помогает. Пора переходить к серьезным вещам. Он ощущал спокойствие и обрел уверенность, что с пустыми руками отсюда не уйдет. Что-то выведает. Пока не известно, что именно, но наверняка оно окажется чем-то из ряда вон.

Как и пристало полякам, Ежи Шиллер и прокурор Теодор Шацкий вели нескончаемый разговор, не отдавая себе кое в чем отчета. Шацкий — в том, что вопреки интуиции и своему предчувствию он вовсе не приближался к завершению дела, а наоборот, каждая минута беседы отдаляла его от завершения. Шиллер — в том, что скучная гримаса прокурора всего лишь маска, а крепнущая с минуты на минуту уверенность, будто следователь — типичный некомпетентный чиновник, патологически ошибочна. Оба же они не учли, что принадлежат к весьма немногочисленной группе сандомежан, которые и не помышляли смотреть седьмую серию приключений отца Матеуша.

Ирена и Януш Ройские, напротив, к этой группе не принадлежали, они сидели рядышком на диване, досадуя, что показывают этот сериал не на Польсате, — там в перерыве на рекламу можно пойти в уборную, заварить чай и припомнить, что произошло раньше. Аккурат сейчас Артур Жмиевский заканчивал обзор места преступления в Богом забытом доме для престарелых, клиент которого с чьей-то посторонней помощью перебрался на кладбище.

— Где они это снимали?! Уж точно, не у нас. Столько шуму, а потом он знай себе только ездит на велике взад-вперед по Рыночной площади. Не завидую, по брусчатке-то.

Ройская в дискуссию не вступала, ворчанье мужа она перестала замечать лет двадцать назад, то есть пройдя совместную с ним жизнь до половины. Сегодня ее мозг до того наловчился преобразовывать его ворчание в едва различимые радиопомехи, что оно даже не заглушало диалогов на экране.

— Или возьми начало. Видела, как отец Матеуш освящает новый кинотеатр? Ксендз! Кинотеатр! В Сандомеже! Да эта черная мафия отняла у нас кинотеатр возле собора. Церковная земля, видите ли. Забрали, сделали дом культуры, а там хрена с два что происходит, лишь бы только епископ из окон не видел, как молодежь на американские фильмы валит, чтоб не возмущался. И что? И нету в Сандомеже кинотеатра. Разве что в «Отце Матеуше».

— Не богохульствуй.

— А я и не богохульствую. Слова дурного про Бога не сказал, а этих чернушников и сценаристов ихних могу поносить сколько душе угодно. Польский детектив, вот смеху-то! Такой же детектив, как и все остальное. Что это за детектив такой, когда там ни хрена не происходит, да еще с самого начала известно, кто убил. О, смотри-ка, Малиняк. Как его фамилия?

— Клосовский. Тогда зачем смотришь?

— Смотрю, потому что хочу увидеть свой город по телевизору. И, как видишь, не могу, потому как снимали они где-то под Варшавой, ни тебе нашего костела не видно, ни ризницы, одна только Рыночная площадь. А полицейский участок там, где налоговая инспекция, это они здорово придумали. Помнишь, мы тогда пошли кофе пить, а они как раз снимали. Нужно смотреть все от начала до конца, неизвестно, в какой серии нас покажут, я их на кассету записываю на всякий пожарный. О, смотри, Турецкий.

— Турецкого играл Гайос, а тут Сюдым.

— Даже неплохо выглядит, с чего это графоманы запихнули его в дом для престарелых.

— Он там директор.

— Ага. Думаешь, наши дети тоже отдадут нас в дом для престарелых? Тема, как я понимаю, неприятная, нам, что ли, самим им предложить? Знаю-знаю, чувствуем мы себя еще молодо, но мне-то ведь уже семьдесят, а тебе шестьдесят семь, нельзя избегать таких тем. Каждый день подниматься на третий этаж для меня нож по сердцу. Да и им небось легче было бы, знай, что кто-то о нас заботится. А если честно, никакой дом стариков мне не страшен, лишь бы были мы вместе.

Ройская схватила мужа за руку, и оба расчувствовались. На экране Артур Жмиевский в своем сандомежском костеле под Варшавой просил верующих молиться за одиноких и страждущих, дабы изведали, что такое любовь, ведь никогда не поздно любить и быть любимым. Ройский погладил женину руку; она порой задумывалась, почему муж беспрерывно заговаривает с ней, они ведь и без слов хорошо понимают друг друга. Вот загадка-то.

— Знаешь, я подумала о Зигмунте.

— Об этом, из сериала? — Зигмунтом звали того, что прописался на кладбище.

— Нет, о нашем Зигмунте…

— А странно, ты заметила, что всем Зигмунтам сейчас за семьдесят? Даже в сериалах. Можешь себе представить какого-нибудь новорожденного Зигмунта? Нет, всегда старье какое-то, песок сыплется.

— Я подумала, стоит пойти помолиться за одиноких, чтоб они еще раз кого-нибудь полюбили. После смерти Ани Зигмунт стал таким странным, состарился лет на пятнадцать, душа у меня о нем болит. А ведь таких, как он, хоть отбавляй.

С минуту они молча смотрели сериал. Ройская печалилась обо всех одиноких друзьях и знакомых, Ройский — о том, что доброе сердце жены не перестает его удивлять и что ему сильно повезло, когда дочка пекаря с косой до пояса решилась за него выйти.

— Может, сходим сегодня? Помолимся, а заодно и службу зачтем, и завтра незачем приходить.

— Нет, сегодня не выйдет. Я еще хочу рулет на завтра сделать, не ровен час Крыся заглянет, а потом, ты же знаешь, что я об этом думаю: в костел надо ходить по воскресеньям. Мы не евреи, чтоб праздновать шабат.

Он покачал головой — что правда, то правда. Но больше всего его вразумил рулет, жена из говядины умела наколдовать нечто такое, что узри его корова, тут же бы возгордилась и ради этого протянула копыта. Ройский при любой возможности повторял затасканную фразу: коль убьет его холестерин, он отойдет в вечность с улыбкой на устах. Ибо стоило того.

— Можно подумать, что убаюканная совесть спит, ан нет, она неожиданно стряхивает с себя забытье, — убеждал с экрана сандомежский епископ голосом Славомира Ожеховского. — И наступает довольно мучительный момент, дающий нам возможность изведать нашу беспомощность, горечь и боль. Вот тогда-то Он и помогает нам подняться с колен.

Ирена и Януш Ройские не пошли сегодня в костел: в ее случае восторжествовали принципы, в его — рулет. Приникшие друг к другу, любовались они прелестным видом Сандомежа, открывающимся с высоты птичьего полета в последних кадрах сериала, и размышляли о том, до чего ж спокойный, до чего невинный их город.

За внешне смелыми и идущими вразрез с общепринятыми взглядами Шиллера скрывалась мелкотравчатость, а его эрудиция оказалась всего-навсего ловким жонглированием стереотипами. К этому выводу прокурор Теодор Шацкий пришел, выслушивая соображения допрашиваемого о Германии. Как почетному члену Союза поляков в Германии, ему наверняка было что сказать, но Шацкий не нашел в этом ничего интересного, да и положительного мало. Шиллер намекал, что там, мол, поляков как национальное меньшинство преследуют. Была у него специфическая манера говорить — она могла нравиться женщинам, но прокурора жутко раздражала. Шла ли речь о пустяках или о вещах важных, он всё излагал с такой увлеченностью, таким пафосом и азартом, что производил впечатление мужчины, уверенного в себе и своих взглядах, который знает, чего хочет, и обычно своего добивается. В действительности же Ежи Шиллер был просто зациклен на себе, наслаждался звуком собственного голоса и потому так старательно проговаривал свои мысли.

Словесный онанизм, прокомментировал про себя Шацкий, слушая семейную сагу Шиллера. Был он потомком одного из первых членов Союза, отсюда его высокое положение и почетное членство. Родился в Германии, имел домик в земле Северный Рейн-Вестфалия, неподалеку от Бохума, где как раз размещалось руководство Бунда[64], как он выражался. Но чаще он пребывал в Сандомеже или своей варшавской квартире, которую почему-то называл конурой.

— Вам известен этот символ? — прокурор неохотно вынул из папки распечатанный листок с родло, побаиваясь, как бы его не перекосило от очередного восхищенного «разумеется».

— Разумеется! Ведь это родло, символ Бунда, для нас это почти священный знак. Не знаю, известна ли вам история его возникновения, что же касается меня, то я был удостоен чести услышать ее из уст самого автора, Янины Клопоцкой…

— Известна, — прервал его Шацкий. — Прошу прощения, если мой вопрос покажется вам глупым, но в какой форме вы используете родло? Флаги, гербы, фирменная бумага, футболки, какие-нибудь значки в лацкане пиджака?

— Видите ли, мы не секта, и, разумеется, родло появляется всюду, где официально выступает Союз, но мы не вешаем его рядом с Белым орлом. Нарочитость добру не служит.

Шацкий вытащил фотографию значка, который сжимала в руке жертва. Он специально выбрал довольно нейтральную, чтобы не вызвать подозрений, что значок является важным доказательством в деле. И передал ее Шиллеру.

— Часто ли члены Союза носят нечто подобное?

Шиллер рассматривал снимок.

— Только крупные деятели, на худой конец — заслуженные члены. Такого у турка не купишь, его получают исключительно из рук председателя Бунда.

— У вас, конечно, такой имеется?

— Разумеется.

— Можно взглянуть?

— Разумеется.

Хозяин дома встал и исчез в глубине жилища. Шацкий считал минуты, с тревогой думая о бумажной работе, которая ждет его после этого разговора. Прослушать всю запись, найти важные фрагменты, переписать, дать на подпись. Отдельно заполнить протокол предъявления вещественного доказательства. Боже, и почему у него нет ассистентки?!

— Странное дело… — Шиллер стоял в дверях. В теплом послеполуденном свете его белоснежная рубашка выглядела персиковой.

— Не можете найти, — закончил прокурор начатую мысль.

— Не могу.

— А где вы его храните?

— В шкатулке с запонками, надеваю только по случаю.

— Кто-нибудь об этом знает? Любовница? Друзья?

Шиллер помотал головой. Он и в самом деле выглядел ошеломленным. Ничего хорошего это не предвещало. Шацкий предпочел бы, чтоб тот принялся юлить, говорить, что значок остался на пиджаке в Варшаве — да всё, что угодно.

— А могу ли я узнать, откуда он у вас? — наконец-то задал вопрос Шиллер.

— Мы вытащили его из руки жертвы.

— Эльжбеты, — поправил Шиллер автоматически, но в голосе его уже не было напыщенности.

— Жертвы Эльжбеты.

Шиллер тяжелой походкой подошел к дивану и, ни слова не говоря, опустился напротив прокурора. Взглянул на него вопросительно, будто ждал, не посоветует ли тот, что ему теперь надо говорить.

— Где вы были на праздники?

— В воскресенье я был у сестры в Берлине, прилетел в понедельник утром, в час дня был уже здесь.

— А в понедельник и вторник?

— Дома.

— Кто-нибудь вас навещал? Знакомые, друзья?

Помотал головой. Шацкий остановил на нем пристальный взгляд. Прокурор молчал, планируя продолжение разговора, и вдруг в его голове возникла неожиданная мысль. Глупая, лишенная каких бы то ни было оснований. Но была она настолько тревожна, что прокурор встал и принялся медленно расхаживать по гостиной, внимательно присматриваясь к Шиллеру. Он искал в этом элегантном помещичьем музее следы проживания человека. Пятен от вина, фотографий на стенах, крошек после завтрака, невымытой кружки от кофе, засунутых в угол грязных ботинок, пледа, каким можно было бы прикрыться вечером, брошенной на подоконник шапки. И не нашел ничего. Дом стоял необитаемым, или же в нем навели основательный порядок. Убрали следы грязи? Чьего-то присутствия? Последствий неприятных событий? Чтобы не рассказать больше того, что хозяин хотел бы сообщить о себе сам? Мысли в бешеном темпе сменяли одна другую. Если он собирается прижать Шиллера к стенке, нужно принять какую-то гипотезу, предположить, что врет он из-за чего-то конкретного, тут-то и взять его за жабры. Но, как на грех, его в настоящий момент одолевало самое несуразное предположение.

— Вас вообще часто посещают?

— Я не слишком-то компанейский. Как вы слышали, половину Пасхи я провел в одиночестве. А это место для меня особенное — это мое прибежище. Я люблю здесь находиться сам, здесь мне претят гулянки, громкие разговоры, чужие запахи.

Каминная полка, место, где пыль и грязь осаждаются через полминуты после уборки, была стерильна. Шацкий провел пальцем по дубовой лакированной доске — чисто. На полках с книгами — тоже. Телевизора не было. Никто из мужчин за последние две минуты не произнес ни слова, и Шацкий почувствовал себя неуютно. Он был в пустом доме один на один с мужчиной в два раза больше себя, который мог оказаться убийцей. Он взглянул на Шиллера. Бизнесмен наблюдал за ним в оба. Окажись Шацкий параноиком, он мог бы подумать, что тот следит за его движениями, готовясь к нападению. Хозяин дома заметил взгляд прокурора и на всякий случай принял слегка испуганное выражение лица.

— Насколько я понимаю, ситуация не в мою пользу? — спросил он.

— Когда вы видели жертву в последний раз?

— С Эльжбетой мы встретились за каких-нибудь две недели до праздников. Говорили о каникулах, она мечтала устроить летний кинотеатр на Малой Рыночной площади, и мы обсуждали, как уговорить людей согласиться. Вы ведь знаете, как это бывает — люди всегда против. Всем бы хотелось хороших мероприятий — но только не под их окнами.

Шацкий принял решение. Пан или пропал, в худшем случае — выйдет осечка, и Шиллер накатает на него жалобу. Не первую и, безусловно, не последнюю в карьере седовласого прокурора.

— Можно взглянуть на фотографию, которая стояла на камине?

— Что вы сказали?

— Я бы хотел взглянуть на фотографию, что стояла на камине.

— Там ничего…

— Покажете или нет?

Шиллер не ответил. Но лицо его стало серьезным. Вот и пришел конец побасенкам, сочиненным для пана прокурора, подумал Шацкий. Эх, вряд ли мы станем друзьями.

— Я разговаривал о вас со многими. Одни положительные отзывы. Примерный гражданин. Филантроп. Бизнесмен с человеческим лицом.

Шиллер пожал плечами. Если раньше он и играл озабоченного, слегка перепуганного гражданина, то сейчас отказался от этой позы. Он подвернул рукава рубашки — мышцы на загоревших руках угрожающе заиграли. Сандомежский филантроп заботился о своем патриотическом теле — да еще как!

— Человек большой культуры и большого ума. Казалось бы, вы должны понимать, в каком положении оказались. Зверски убитая женщина судорожно сжимала в руке редчайший значок, который вы не можете найти. И не можете объяснить, что с ним могло статься. Не можете также ничем подтвердить, где вы были в то время, когда совершено убийство. И несмотря на все это — вы лжете. Меня это очень удивляет.

— Вас легко удивить, прокурор. Полезна ли подобная детская черта для вашей профессии?

Шацкий с недоверием покачал головой. Что за пошлость, неужели он переоценил Шиллера.

— Я обязан взять вас под стражу, предъявить обвинение, а уже потом думать, что делать дальше, — Шацкий готов был рассмеяться, говорил он это уже второй раз за последние два дня. Что за город брехунов, хоть кто-нибудь здесь говорит правду?

— И что же вас останавливает?

— Не вижу мотива, из-за которого вы бы убили даму своего сердца. Тем более подобным образом.

— Не валяйте дурака.

— По порядку. Я хочу услышать все по порядку. Можете начать с фотографии.

Ежи Шиллер сидел, не двигаясь, воздух стал густым от его эмоций, растерянности, от его панических мыслей — что делать?

— Вы ничего не понимаете. Это маленький городок. Теперь станут распинаться, мол, шлюха, подстилка.

— Фотография. Живо.

Ежи Шиллер мгновенно сообразил, что поставить на предмете своей любви клеймо шлюхи — вещь достойная сожаления, но не в той же степени, как следственный изолятор в Тарнобжеге. Он принес вещи, которые тщательно припрятал. Ее плед, она заворачивалась в него, отдыхая на диване, ее халатик в игривых бирюзовых тонах, альбом с их фотографиями и, наконец, вставленный в элегантную — а как же! — деревянную рамку снимок с камина. Шацкий понял: будь у него с кем-нибудь такой снимок, он бы стал реликвией. Сделан на Краковских Лугах, они сидят рядышком на скамейке, вдали виден кусочек Вавеля[65]. Шиллер выглядел как Пирс Броснан в отпуске, Эля Будникова повисла на его шее в театральной позе, согнув, как Одри Хепберн, одну ножку и сложив для поцелуя губы бантиком. Ему было за пятьдесят, ей — за сорок, а выглядели оба как парочка подростков, счастье сочилось из каждой их клеточки, просвечивало сквозь фотографию, и столько любви было в этой маленькой картинке, что Шацкому стало искренне жаль Шиллера. Убийца он или нет, но потеря его велика.

Прокурор выслушал лав-стори со всеми подробностями, и хотя ясно было, насколько важны для Шиллера эти события, насколько изменили они его жизнь, по сути своей история оказалась довольно банальной. Женщина, которая возомнила себя непонятно кем, которая дом свой ошибочно приняла за клетку, где она не в силах расправить крылья; многолетнее супружество, тихое существование, местечковая скука. И мужчина, мелкий бизнесмен и столь же ничтожный антисемит, настолько убежденный в своей исключительности и эрудиции, что ему удается убедить в этом и ее, а вместе они внушают друг другу, будто и сами они, и их графоманский роман — на самом деле большая литература. Шацкий, к своему удивлению, даже цинично подумал, что в действительности-то лишь алебастровый труп придал их истории некое величие.

— Подозревал ли что-либо все эти полтора года муж жертвы? Она не говорила?

— Нет, ничего не говорила. Но нашу связь можно было легко скрыть. Он сидел на работе даже во внеурочное время, часто уезжал. У нее тоже были встречи с артистами и художниками в самое разное время и в самых разных местах. Благодаря этому мы несколько раз провели восхитительные дни в Бохуме.

— Собиралась ли она бросить мужа?

Молчание.

— Вы говорили об этом? Для вас наверняка не было приятным сознавать, что она ежедневно ложится рядом с ним, целует, желая спокойной ночи, занимается с ним тем, чем обычно занимаются супруги.

Молчание.

— Послушайте, Шиллер, я понимаю, Сандомеж — маленький городок, но не настолько он и мал. Разве здесь не случаются разводы, смерть, разве люди не начинают новую жизнь? Насколько я понимаю, в вашей ситуации это не представляло бы трудностей. Бездетные люди, свободные профессии. Она могла бы прислать ему бумаги по почте.

Допрашиваемый сделал неопределенный жест, давая понять, что здесь столько сложных нюансов, словами не выразишь. Шацкий вспомнил Будника, вспомнил, что тот произвел на него впечатление Голлума, для которого, кроме его сокровища, ничто не имело значения. Что бы он сделал, узнай, что кто-то хочет отнять у него это сокровище? И не просто кто-то, а его противник, человек, над взглядами которого они с Элей, лежа в постельке, должно быть, потешались, передразнивали его выспренность. Она, надо думать, для отвода глаз жаловалась, мол, вынуждена к ему приходить, мол, знаешь, это такой странный тип, такой самец, а на поверку простак, но куда денешься, только благодаря ему мы и можем что-то сделать для наших детишек. И вдруг выясняется, что, рассказывая этому простаку о бедных детишках, она не торчала у него с лицом великомученицы, а, обливаясь потом, объезжала его, извивалась под ним, умоляла вгонять похлеще и слизывала с губ его извержения.

Я ухожу. Прощай. Ты был прав, ты был уверен, что я никогда не смогу принадлежать тебе вся как есть. Я тебе не пара, и так было всю жизнь.

Достаточно для убийства? Еще как!

— В понедельник я ждал ее.

— Что-что?

— В пасхальный понедельник она должна была прийти ко мне и остаться навсегда, во вторник мы намеревались уехать и больше никогда сюда не возвращаться.

— Значит ли это, что она собиралась рассказать о вас мужу?

— Не знаю.

Курва! Шацкий вытащил телефон и позвонил Вильчуру. Старый полицейский тут же снял трубку.

— Немедленно арестовать Будника, а мне нужна парочка людей на Солнечную, к Ежи Шиллеру. Сделаем обыск, потом очная ставка. Живо.

Вильчур был профессионалом. Отчеканил «ясно» и повесил трубку. Бизнесмен был изумлен.

— Как это «обыск»? Я же вам все рассказал и все показал.

— Не будьте наивны, мне ежедневно люди все рассказывают и показывают. По меньшей мере половина из этого — туфта, брехня и клюква. Принимая во внимание ваши отношения с жертвой…

— Эльжбетой.

— …я должен, кроме обыска, велеть перекопать весь сад, а вас самого содержать под стражей, пока все не выяснится. Что, впрочем, я и сделаю.

— Мой адвокат…

— Ваш адвокат имеет возможность настрочить жалобу, — фыркнул Шацкий, в нем нарастала злость, он не мог сдержаться. — Отдаете ли вы себе отчет в том, насколько важные для следствия факты вы скрыли? Убита ваша любовница, а вы, имея информацию, которая может иметь первостепенное значение, сидите втихомолку, потому как, не дай Боже, кто-то скажет о ней дурное слово! Какой же из вас гражданин и патриот, коль скоро вам плевать на справедливость, напомню, — оплот силы и несокрушимости Речи Посполитой! Обычный местечковый антисемит вот и всё, блевать хочется.

Ежи Шиллер сорвался с места, на его красивом лице проступили красные пятна. Он ринулся в сторону Шацкого, и, когда прокурор был уверен, что драки не миновать, позвонил телефон. Вильчур. Все сделал, отлично.

— Алло?

Какое-то время Шацкий слушал.

— Сейчас буду.

Он выскочил, в калитке столкнувшись с полицейскими, и велел им следить за Шиллером.

В гостиной супругов Будник прокурор Теодор Шацкий бессильно опустился на диван — он и впрямь почувствовал слабость. Кровь пульсировала в висках, сконцентрировать взгляд в одной точке он не мог, в пальцах ощущал странное покалывание, а во рту — неприятный металлический привкус. Он сделал резкий вдох, но это не принесло облегчения, наоборот, кольнуло в легких, будто воздух был начинен микроскопическими иголочками.

Может, это не легкие, а сердце? Он закрыл глаза, сосчитал до десяти и обратно.

— Все в порядке? — спросила Соберай.

Всех их вырвали из домашнего уюта. На Соберай были джинсы и красная фуфайка, на Вильчуре — толстый свитер и странные коричневые штаны, внутри которых, казалось, отсутствовали ноги, двое полицейских имели на себе купленные на базаре дешевые куртки, до того страшные, что сразу становилось ясным: в них облачены конечно же полицейские. Шацкий же в своем костюме в который раз за нынешний день показался себе идиотом. Но это была лишь одна из причин его дурного самочувствия.

— Какое там в порядке, Бася, — ответил он спокойно. — Ни о каком порядке речи быть не может. Безумно важный свидетель, а с недавнего времени главный подозреваемый в чрезвычайно громком деле о зверском убийстве, которого денно и нощно пасли двое полицейских, внезапно исчезает. И хоть теперь это не имеет ни малейшего практического значения, умоляю, удовлетворите мое любопытство: как это стало возможным?

Полицейские одновременно пожали плечами.

— Пан прокурор, ей-богу, мы ни на шаг не отходили. Если хотели есть, звонили ребятам, чтоб что-нибудь привезли. Могут подтвердить. Сидели перед его домом день и ночь напролет.

— Выходил?

— Где-то в полдень, несколько раз. Что-то подрезал, включил разбрызгиватель, затянул гайки на почтовом ящике. Все записано.

— А потом?

— Крутился по дому. Когда стемнело, видно было, как зажигал и гасил свет в комнатах.

— Кто-нибудь наблюдал за домом со стороны холма?

— Так там ведь, пан прокурор, двухметровая стена.

Шацкий взглянул на Вильчура. Инспектор стряхнул пепел в цветочный горшок с фикусом, откашлялся.

— Заблокированы все выездные дороги на трассы, проверяем машины и автобусы. Но если он отчалил на своих двоих, продираясь через кустарник, тогда хуже.

Что ж, никакой возможности провернуть все без шума не оставалось.

— Известите ближайшие отделения полиции, составьте рапорт и попросите коллег из Кельц, чтобы информация как можно скорее попала в прессу, а я выпишу ордер на арест и объявление о розыске. Времени прошло немного, он далеко не спортсмен, а пожилой депутат, и хоть навешают на нас всех собак, дело должно выгореть. Сейчас у нас, по крайней мере, есть подозреваемый, то бишь что-то вполне конкретное, и мы попробуем представить это как успех правоохранительных органов.

— Нелегко придется, — пробормотала Соберай. — Накинутся журналисты.

— Тем лучше. Раструбят так, что каждая продавщица будет знать Будника в лицо раньше, чем тот проголодается и войдет в магазин.

Шацкий резко встал — закружилось в голове. Он невольно ухватился за плечо Соберай, женщина посмотрела на него подозрительно.

— Спокойно, все в порядке. За работу! Мы заполняем формуляры в прокуратуре, вы готовите сообщение, через полчаса созвонимся, а через час я хочу его видеть в бегущей строке на экране телевизора.

Перед выходом он окинул взглядом гостиную семьи Будник. И снова в голове зазвенел беспокойный звоночек. Он почувствовал себя человеком, которому дали две картинки и попросили найти десять отличий. Шацкий был уверен, что-то тут не так, но терялся в догадках, что именно. Он вернулся, встал посреди комнаты, полицейские, миновав его, вышли, Соберай остановилась в дверях.

— Ты давно здесь была? — спросил он.

— Трудно сказать. С месяц назад заскочила на минуту, на кофе.

— Что-нибудь изменилось?

— Здесь все время что-то меняется, точнее, менялось. Эля часто делала перестановку, меняла освещение, добавляла цветы — из тех же самых элементов создавала совершенно новый дом. Утверждала, что предпочитает сама вносить продуманные изменения, а не ждать, когда душа ее взбунтуется и поищет изменений вопреки ей самой.

— Но помимо того, что помещение выглядит по-другому, все предметы на месте? Может, чего-то не хватает?

Бася Соберай долго и внимательно оглядывалась.

— В проеме кухонных дверей всегда висел турничок, Гжесек на нем тренировался. Но он у них то и дело падал, похоже, его в конце концов выбросили.

— Что еще?

— Нет, кажется, это всё. А что такое?

Он махнул рукой, мол, неважно, и они вместе вышли из дома на Кафедральной прямо в тень костела — острые готические контуры резко выделялись на фоне звездного неба. В прихожей висела фотография Эли Будниковой, сделанная лет десять — пятнадцать назад. Была она очень привлекательна своей девичьей красотой, жизнь в ней, как говорится, била ключом. И очень фотогенична, добавил про себя Шацкий, вспоминая фотографию с камина в доме Шиллера.

Время было вечернее, девятый час. Баська Соберай в конце концов отчалила домой, еще раньше их покинула начальница, а несчастный Теодор Шацкий сидел в конторе, вслушиваясь в молодежный галдеж и приглушенные звуки музыки — в клубе напротив начиналась дискотека. Было как-то не по себе — вот уже несколько часов он ощущал непонятный беспричинный физиологический страх, который как боль расползался по всему телу. И было бы смешно, не окажись тревога столь мучительной, столь продолжительной, будто обычное ощущение испуга растянулось на пару часов. И чем больше он об этом думал, тем чувствовал себя поганее.

Шацкий принялся расхаживать по кабинету.

Следственная версия, кратко изложенная и представленная Мисе, которая явилась из дому с бутербродами и термосом, полным чая с малиновым соком, была подколота к документам и казалась на сто процентов убедительной. От Гжегожа Будника уходит жена, или же он узнает о ее романе с Ежи Шиллером. Гнев отверженного, сожаление, боль, к тому же осознание, что под вопросом стоит его политическая карьера, ради которой он ишачил столько лет, — в такой обстановке, надо полагать, доходит до рукоприкладства, и он слишком сильно сдавливает ей горло. Эльжбета Будникова теряет сознание, он же впадает в панику: задушил жену. Насмотревшись сериала «CSI: Место преступления», Будник смекает, что на шее у нее остались его отпечатки, поэтому решается создать видимость, будто ей порезали горло, а заодно возбудить истерию на фоне польско-еврейских отношений — он ведь здешний, сандомежский, и знает, что к чему. Возможно, диву дается, сколько же кровищи вытекает из его жены, а может, до него даже запоздало доходит, что была она еще жива. Он знает город, все до единого проходы между дворами, знает, где висят камеры. И использует свои знания, чтоб незаметно подбросить труп к старой синагоге. Однако, когда в Сандомеж возвращается Шиллер, Будник осознает свою оплошность. Соображает: узнай следователи об их любовной связи, он сам станет главным подозреваемым. И в очередной раз использует свое знание города, чтобы улизнуть из-под носа пасущих его полицейских.

Версия имела слабые пункты. Оставалось неизвестным, где он ее убил, как перенес мертвое тело, да и сам инструмент преступления явно не был той вещью, какую люди держат в буфете вместе с вилочками для торта. Не давал покоя также значок, зажатый в руке жертвы. С самого начала Шацкий исключил Шиллера, такого в жизни не бывает, поэтому был твердо убежден, что это работа преступника, который во что бы то ни стало хотел сгноить бизнесмена. Но ведь Будник должен понимать: направляя следствие в сторону Шиллера, он неизбежно ставит под подозрение и себя самого.

Однако, несмотря на изъяны, в целом версия звучала достоверно, и вопреки физическому отсутствию подозреваемого выглядела во много раз лучше, чем двенадцать часов назад, когда ровным счетом ничего не было известно и рассматривался вариант поимки неизвестного религиозного национал-извращенца. А тут нечто вполне конкретное, газетам можно сказать, что объявлен в розыск человек с именем и фамилией. И можно надеяться, что Будник в самое ближайшее время будет задержан.

Так выглядела теория. На практике же Шацкого захлестнули эмоции. Он старался убедить себя, что путает две разные вещи, что его беспокойство связано с личной жизнью, с переездом, расставанием, одиночеством, со всеми изменениями последних месяцев, которые, впрочем, все до одного были к худшему. Он старался держаться, но места себе не находил. Что-то было не так.

Шацкий ужасно не хотел оставаться вечером один. Утром он сплавил Клару, которая собиралась затащить его на какую-то армейскую тусовку в ратушу, а теперь позвонил сам и обещал прийти. Нужно ей сказать, что не стоит дальше тянуть их отношения, — ему надо хотя бы немного привести в порядок свою жизнь.

Он заскочил домой, чтобы влезть в джинсы и спортивную рубаху, но, спускаясь с Кларой в подземелья сандомежской ратуши, все равно чувствовал себя старым прохиндеем, который привел свою старшую дочку на дискотеку. Из прокурорской практики он знал о существовании экстази и амфы, но никогда еще не имел дела с тусовкой в клубе под землей. Действуют ли тут неизвестные ему неписаные правила? А что, если какая-нибудь размалеванная девчонка предложит ему отсосать? Вежливо поблагодарить? Позвонить в полицию? Отвести к родителям? А если захотят всучить наркотики? Сразу предъявить обвинение? Голова шла кругом от вопросов, когда он оказался в небольшом облицованном кирпичом подвале с низкими сводами.

Помещение было тесным, но живописным, с потолка свисала украшенная цепями решетка, в углу стоял фрагмент каменного изваяния какого-то божества — отсюда, судя по всему, и название клуба, «Лапидарий»[66]. Несомненно, это были подземелья старого знатного дома. Людей оказалось полным-полно, но не так, чтоб не протиснуться к бару. Разглядывая присутствующих, Шацкий взял пиво для себя и Клары. Народ произвел на него самое неожиданное впечатление: никаких тебе парней с ирокезами в переливающихся разноцветных рубахах, никаких тинейджеров типа «груди на блюде» со светящимся от помады ртом, никаких белых стрингов, отливающих в ультрафиолете стробоскопа трупным глянцем. Впрочем, стробоскопа и ультрафиолета тоже не оказалось. Мало того, даже возрастная группа Шацкого была представлена довольно широко, несколько пар с залысинами и непрокрашенными корнями волос вполне могли иметь детей в возрасте самых юных участников сегодняшней вечеринки.

Он наблюдал за Кларой, которая подошла к группке знакомых. Всем было столько же лет, что и ей, — двадцать шесть-двадцать семь. Кто-то рассказал анекдот, остальные прыснули со смеху. Выглядели симпатично: парень из разряда системных администраторов в круглых очочках и с жиденькими русыми волосиками, две девицы в джинсах, одна плоская, как доска, и широкая в бедрах, другая грудастая и худощавая. Ну и Клара. В джинсах, бордовой блузочке с треугольным вырезом, с волосами, собранными в конский хвост. Юная, очаровательная, не исключено, что самая красивая в зале. Отчего он держал ее за глупую фифу с акриловыми ногтями? Только потому, что было в ней больше женственности, чем у его помятой бывшей, с которой он провел последние пятнадцать лет? Или теперь каждое проявление женственности, каждая туфля на каблучке и накрашенный ноготь должны казаться вульгарными? Неужто после периода кошмарных икеевских шлепанцев за четыре девяносто девять, валявшихся под кроватью с тех пор, как в Польше появилась «Икеа», у него так перепахана психика?

Он подошел к ее компании. Во время представления друг другу они смотрели на него с доброжелательным интересом. Клара, странное дело, казалось, была горда, что среди них оказался такой старикан.

— О Боже, настоящий прокурор, значит, теперь и травки не покуришь, — пошутила плоскобедрая Юстина.

Лицо Шацкого превратилось в каменную маску.

— Курить травку нельзя, ибо иметь ее запрещено. Закон о борьбе с наркоманией, статья шестьдесят вторая, часть первая: хранение одурманивающих и психотропных веществ наказывается лишением свободы на срок до трех лет.

Компашка замолкла и растерянно взглянула на Шацкого, тот сделал большой глоток пива. Писи сиротки Хаси, так часто бывает, когда наливают из крана.

— Не расстраивайся, у меня есть пара хороших адвокатов, чем черт не шутит, может, вторую половину отсидишь в одиночной камере.

Все рассмеялись, после чего завязалась неторопливая беседа. Клара стала рассказывать о подготовке к защите кандидатской — он был потрясен, ему и в голову не приходило, что она могла закончить какой бы то ни было институт, — но тут ее на полуслове прервало мощное вступление суппорта[67]. У Шацкого чуть стакан не выскользнул из рук, и это ошеломление не отпускало его уже до конца дискотеки — наилучшей из всех, на каких он бывал за много-много последних лет. Оказалось, что в той глухомани слушали и играли офигенную музыку. Суппорт вступил отличным панк-роком, потом перешел на мелодичную стилистику Iron Maiden[68], следующие две группы — из того, что он понял, корнями уходили в Corruption[69] и, как оказалось, были из Сандомежа — тоже играли чистый рок, без всяких там повторов, рэповых вставочек и стенаний типа о, yeah, baby.

Казалось, с каждой композицией людей становилось все больше, орали они все громче, а скакали все выше, под сводом сгущалось облако эндорфинов, пот оседал на металлической решетке, и было в этом что-то от племенных танцев, которые напомнили ему старые варшавские клубы, куда он ходил лет сто назад на концерты «Культа». Первая группа, музыкально гораздо интереснее, местами смахивала на Soundgarden[70], местами — на Megadeth[71], но более плоская и без их неожиданностей. Шацкому больше пришлась по вкусу вторая, от нее исходила динамическая, свежая энергия в стиле Load/Reload американской группы Metallika. Пели они по-польски, у них были замечательные тексты, все в миллион раз интересней и в триллион раз аутентичней, чем у звезд на радио «Зет», прошедших не через одну пластическую операцию.

Йозеф Рацингер отмечает четвертую годовщину с того дня, как стал Бенедиктом XVI, он и другие католики заканчивают празднование Пасхальной октавы, встречая Воскресенье Божьего Милосердия. В Польше, в Лагевниках, кардинал Дзивиш, комментируя политическую ситуацию, призывает учиться искусству всепрощающей любви — необходимому условию нормальной общественной жизни. А в то же самое время депутат сейма Паликот на основании количества «мерзавчиков», которые заказывает канцелярия президента, обвиняет Леха Качиньского в алкоголизме. В шестьдесят шестую годовщину начала восстания в Варшавском гетто Марек Эдельман[73] в молчании возлагает букет нарциссов к памятнику Героям гетто. Обычно он это делает ровно в полдень, но сегодня ему приходится ждать, когда закончится официальная часть. Тем временем в Чехии продолжается подготовка ко дню рождения фюрера: в результате поджога цыганского дома в больницу в критическом состоянии поступает двухлетняя девочка. Полиция торжественно открывает мотоциклетный сезон, сопровождая церемонию миленьким лозунгом: «Стаял снег — жди калек!» Под Сандомежем ДТП — автомобиль сбивает опору линии электропередач и загорается, погибает семнадцатилетний парень. Солнечно, но зябко, температура не выше 12 градусов, а ночью падает до нуля.

Прокурор Теодор Шацкий не мог отыскать презерватив. Даже упаковки от него — початой ли, непочатой — нигде не было видно. Никакого следа, удостоверяющего, что во вчерашнюю упоительную ночь они предохранялись. А раньше всегда предохранялись, потому как: спирали у нас нет, пилюль нет, зато есть опасные и безопасные дни, есть постоянная предосторожность, а прежде всего, есть, черт бы его побрал, местечковое против противозачаточное Средневековье и несподручное натягивание резины. Если таковая вообще была. Но это еще не факт.

Шацкий метался по комнате, как зверь в клетке, заглянул даже под кровать, чувствуя нарастающую панику и желая любой ценой убедить себя в том, что нет такой возможности, чтоб он сделал ребенка очаровательной, на пятнадцать лет себя моложе сандомежанке, которую он к тому же, как только утром осознал катастрофу с контрацепцией, освободил от себя, и она, закрывшись в ванной, рыдала.

Грохнула дверь. Шацкий в мгновенье ока вскочил с колен и нацепил маску участливости и сострадания. Клара, ни слова не говоря, принялась собирать свои манатки, и в нем на минуту затеплилась надежда, что обойдется без разговора.

— Я училась в Варшаве и в Гёттингене, немало путешествовала по свету, жила в трех столицах. Не скрываю, были у меня и мужчины. Кто-то дольше, кто-то короче. Но у всех у них было одно свойство — были они милы. Даже если мы приходили к мнению, что продолжать связь необязательно, все равно они оставались милыми. Ты же — первый настоящий х…, который встал на моем пути.

— Клара, прошу тебя, зачем сразу такие слова, — спокойно отозвался Шацкий, стараясь не думать о двусмысленности последней фразы. — Ты ведь знаешь, кто я такой. Госслужащий, с несложившимся прошлым, старше тебя на полтора десятка лет. Что ты хочешь со мной строить?

Она подошла и встала близко, почти нос к носу. Он почувствовал бурный прилив вожделения.

— Теперь уже ничего, но еще вчера я колебалась. Есть в тебе что-то такое, что меня очаровало. Ты проницателен, остроумен, чуточку загадочен, по-своему красив, ты — тот тип мужчины, который мне нравится. И эти твои костюмы, они, ей-богу, такие классные, такие старомодные. — Она улыбнулась, но в ту же минуту посерьезнела. — Это то, что я разглядела в тебе. И пока я думала, что ты тоже увидел во мне что-то стоящее, с каждым днем старалась дать тебе больше. Но ты увидел во мне нимфетку с крашеными ногтями, деревенщину для напяливания, мочалку провинциальную. Хорошо хоть в «Макдоналдс» не повел. А тебе не говорили, для чего в деревнях служат гондоны?

— Нет надобности быть вульгарной.

— Это ты, Тео, вульгарный. В каждой мысли обо мне ты — вульгарный, грубый и пошлый женоненавистник и сексист. И унылый службист тоже, но, признаюсь, это не в первую очередь.

Подытожив положение дел по всем пунктам, она развернулась, подошла к кровати и сбросила с себя полотенце. И начала при нем вызывающе одеваться. Время приближалось к десяти, солнце стояло высоко, но не настолько, чтобы полностью осветить ее точеную фигуру. Она была восхитительна. Стройная, с женскими округлостями, с грудкой настолько молодой, что та, несмотря на размеры, задорно торчала. Взлохмаченные после ночи длинные волосы, густые и волнистые, не нуждающиеся ни в каких штучках, завивались на концах, спадая на грудь, в свете солнца он видел нежный пушок на персиковой коже бедер и плеч. Она надевала белье, не спуская с него глаз, а он балдел от страстного желания. Неужто и впрямь она когда-то не производила на него впечатления?

— Отвернись, — приказала холодно.

Он послушно отвернулся, смешной в своих не первый год ношеных, выцветших от частой стирки боксерах, единственной декорации на бледном, неухоженном теле. Было холодно, он видел, как худые ляжки покрываются мурашками, и осознал, что без костюма или мантии он абсолютно беззащитен, как черепаха, вынутая из панциря. Чувствовал себя нелепо. Сзади до него долетели тихие всхлипы. Он взглянул через плечо, Клара сидела на кровати с опущенной головой.

— И что я теперь им всем скажу? — прошептала. — Столько о тебе рассказывала. Мне говорили: опомнись, — а я спорила, дурища.

Он шагнул в ее сторону, но она встала, шмыгнула носом, забросила сумку через плечо и направилась к выходу, даже не взглянув на него.

— Ага, вот еще что, — повернулась уже в дверях. — Вчера ты был чарующе настойчив и неотразимо невнимателен. А это, мягко говоря, был очень и очень нехороший день, когда нельзя быть невнимательным.

Грустно улыбнулась и вышла. Выглядела изумительно, и Шацкому вспомнилась сцена из «Кинолюбителя»[74].

Кафедральный собор Рождества Пресвятой Девы Марии в Сандомеже был полон народу. Если верить отдающимся эхом от каменных стен словам из Деяний святых апостолов, всех верующих оживотворяли один Дух и одно Сердце[75]. Но, как водится, никто этих слов не слышал, каждый забылся в своих мыслях.

Ирена Ройская смотрела на сидящего в кресле епископа Франковского и гадала, кто же теперь у них будет новым ксендзом-епископом, потому как Франковский был временным, а старого перевели в Щецин. Мог быть и Франковский, но это еще на воде вилами. Люди поговаривали, что уж больно он активен на радио «Мария»[76]. Вроде оно и правда, но Ройская помнила, как он в Сталёвой-Воле встал на защиту рабочих, как по тайному туннелю выводил бастующих с завода прямиком в костел, как мучили его коммуняки. И чего же удивляться, что не любит он этих красных, что больно ему видеть, как теперь стали они такими же хорошими поляками, как и те, что по тюрьмам сидели. А где же он об этом должен говорить, как не на радио «Мария»? Ведь не в TVN же.

Януш Ройский оторвал наконец тоскливый взгляд от скамьи, где сидела его супруга. От стояния чудовищно разболелась нога, ныла аж до самого позвоночника, а от почек отдавало в пятку. Но что поделаешь — сегодня в собор заявились все как одна беременные и замшелые старухи из епархии, а жену просить уступить ему место было бы глупо. Он взглянул вверх, на картины, на какого-то бедолагу, пожираемого драконом, и на другого, насаженного на кол настолько основательно, что конец кола выходил из-под лопатки. Раз уж эти терпели за веру, то и я часок могу постоять, подумал он. Ему было скучно, уже не терпелось пойти на воскресный кофе в кофейню, сесть там в уютном тепле и поговорить. Он начал согревать дыханием руки. Опять зверский холод, эта весна, поди, не придет никогда.

Мария Мищик в Бога не верила, а если б и верила, то ее приход находился в двадцати километрах отсюда. Сегодня утром что-то ее кольнуло: надо подъехать. Дело Будника не давало покоя. Одну руку она все время держала на мобильнике с выключенным звуком, чтобы не проворонить вибрацию, когда будут звонить, докладывая, мол, поймали, — ну и конец этому кошмару. А Будник жил поодаль от собора, здесь был его приход, здесь висела эта несчастная картина, из-за которой ее любимый город время от времени становился антисемитской столицей Польши. Прокурор Мищик стояла среди людей в левом нефе и чувствовала на себе взгляд Иоанна Павла II — его портрет украшал драпировку, скрывающую холст. А чувствует ли он на себе взгляды евреев, которые выпускают кровь из христианских детей и запихивают младенцев в набитые гвоздями бочки? — размышляла она. И что бы он сказал на эту тему.

Никто не знал, что неверующая прокурор Мищик некогда была очень верующей, настолько верующей, что, прежде чем сдать на юрфак, училась в Люблинском католическом университете, где рассчитывала приобрести глубокие знания о своем Боге и своей религии. И чем глубже становились эти знания, тем меньше оставалось в ней веры. Теперь вместе со всеми слушала она псалом сто семнадцатый, слушала, дабы возблагодарить Господа, ибо Он добр, а милость Его простирается на веки вечные. Она помнила, что обожала этот псалом, пока не узнала, что в католической литургии от него осталось всего лишь несколько строк. А в полном виде это рассказ о Божьей помощи в борьбе и мести, об истреблении других народов во имя Божье. «Десница Господня высока, десница Господня творит силу!»[77] Она грустно улыбнулась. Прямо-таки удивительно, как католики с жаром прославляют своего Бога словами псалма, который, по сути, является благодарением за победу Израиля над его соседями. Да, знание было самым жестоким убийцей веры, и она иногда жалела, что его приобрела. Под конец она вместе со всеми запела: «Славьте Господа, ибо Он благ, ибо вовек милость Его»[78].

Подавленная своими теологическими размышлениями, воспоминаниями о потерянной вере и обо всем том, что в далеком прошлом существовало в ее жизни, но оставило после себя лишь холодную пустоту, Мария Мищик одной из первых вышла из костела, села в машину и тут же укатила. Именно поэтому прокурор Теодор Шацкий появился на месте преступления раньше ее.

Видно, Янушу Ройскому надо было наверстать потерянный в молчании час литургии (не считая восхвалений Богу, которые он пел вместе со всеми), поэтому, еще не выйдя из костела, он открыл рот да так и не закрывал его ни на минуту.

Ройская решила, что в кофейне сунет ему в руки газету, даст Бог, угомонится.

— Думаешь, он действительно у него ковырялся?

— Ты о чем? Кто? У кого?

— Фома Неверующий. У Иисуса. Ты проповедь-то слушала?

— Господи, Янек, откуда я могу знать. Так написано в Евангелии, похоже, так оно и есть.

— А я вот думаю, что это как-то некрасиво. Я еще понимаю — поковыряться пальцем в руке, но чтоб всей пятерней залезать в живот?! Думаешь, там было пусто или он что-то нащупал? Печенку там или селезенку? А после воскрешения печенка наличествует?

— Если помираешь, когда тебе тридцать три, тогда — нет, только после пятидесяти узнаешь, что у тебя кой-какие органы. Как твоя нога?

— Лучше, — соврал он.

— Прости, что не уступила, я видела, что тебе больно, но сердце у меня страшно колотится…

В ответ Ройский привлек к себе жену и поцеловал ее в шерстяной берет.

— Уж и не знаю, что делать, решиться, что ли, на эту операцию?

— Что за охота ложиться под нож без надобности? Доктор Фибих как сказал: это нестрашно, только неприятно. А даже если тебя разрежут, неизвестно, излечишься или нет, может, всё на нервной почве.

— Сама не знаю, да ладно, давай-ка переменим тему. Помнишь, как мы в свое время смеялись над стариками, мол, они только о болезнях да недомоганиях. А теперь и мы такие же, меня порой от самой себя тошнит.

— А меня нет, меня вроде бы нет.

Ройская искоса взглянула на мужа, шутит, что ли, да нет, просто вырвалось у старика в приливе душевного откровения. Чтоб его не расстраивать, она смолчала. И взяла его под руку, ей было холодно, то ли это старость, то ли весна такая никудышная, конец апреля, а яблоньки в саду при соборе стоят серенькие, ни одного цветочка, если так дальше пойдет, то и ее сирень зацветет разве что в июле. Они стояли между собором и замком, возле памятника жертвам Второй мировой войны — ни дать ни взять реклама игры в домино. Утром еще подумывали, а не отправиться ли им после богослужения на прогулку вдоль набережной, но теперь, не сговариваясь, свернули в сторону города и стали подниматься по Замковой к Рыночной площади. Им не надо было решать, куда пойдут, они всю жизнь ходили в «Малютку». Там, похоже, чуточку подороже, но не так, как везде, — лучше. Да и кофейную пенку посыпали сахарной пудрой. Ройская однажды действительно долго размышляла, не следует ли ей исповедаться, ведь она все богослужение только и думала о том, когда же наконец закончатся мучения и она сможет насладиться своей сладкой пенкой.

— А мы что, и вправду все время толкуем о болезнях? — включился Ройский. — Да нет, просто Фома меня настроил, так и стоит перед глазами, как он в животе у Иисуса копается, а может, это из-за картин, сам не знаю, не люблю я стоять под апрелем, там, поди, самые страшные муки мученические, тот, к примеру, на колу, у меня к нему глаза сами собой тянутся, да еще жижа какая-то стекает с кола…

— Янек! — Ирена Ройская даже остановилась. — Успокойся со своими ужасами.

И как бы в подтверждение жениного возмущения совсем рядышком с ее головой на каменную стену, окружающую заброшенный, полуразрушенный особнячок, уселся иссиня-черный ворон — птица внушительных размеров — и, глядя на стариков, склонил головку набок. Оба взглянули на него в испуге, был он близко, рукой подать. Ворон, кажется, понял свою оплошность, а потому быстренько соскочил вниз, по другую сторону стены. Ройская перекрестилась, на что муж ее многозначительно постучал себя по лбу. Они молча продолжили шествие в гору, и тогда ворон появился снова. На сей раз спрыгнул на их сторону, прошелся прямо перед их ногами и исчез в воротах покинутого особнячка. Можно подумать, что это собака, которая хочет что-то показать своему хозяину.

Ройскую охватило беспокойство, она прибавила шагу, но муж ее, у которого зрение портилось медленнее, остановился, вглядываясь в гранитные плиты тротуара. Птица оставляла на них следы лап, словно до этого специально окунула их в темную краску.

— Идешь или нет?

— Подожди, что-то, кажись, случилось.

Захлопали крылья, на выщербленном гребне стены уже сидела стайка ворон. Ройский, как загипнотизированный, пробрался под таблицей с предостережением, что дом может завалиться, и вступил в одичавший сад. Расположенный среди кустов двухэтажный особнячок, уже наполовину заросший травой, приходил в упадок не один десяток лет и теперь приобрел характерный для покинутых домов трупный вид. Позеленевший, с частично провалившейся крышей, с пустыми глазницами окон — вылитая морда водяного, вынырнувшего из ряски, чтобы сцапать и в тот же миг уволочь на дно очередную жертву.

— Совсем, что ли, рехнулся? Янек!

Ройский не ответил. Раздвигая серые ветки кустов, он медленно шел в сторону дома, нога ныла безбожно, не подчинялась, приходилось ее волочить. Во дворе было полным-полно воронья, они не летали и не каркали, но в молчании прохаживались и выжидающе поглядывали. Пустые окна особнячка напоминали истязаемых великомучеников из собора, их выжженные глаза, гримасы страданий, рот, отверзшийся для крика. А сзади скандалила Ирена Ройская, стращала своим больным сердцем, и грозила, что если он немедленно не вернется, то она уж больше никогда не испечет рулета. Все это он слышал и понимал, но остановиться не мог. Он вошел внутрь, прогнившие доски пола не столько заскрипели, сколько неприятно захлюпали.

Глаза его какое-то время привыкали к полумраку, окна были небольшими, частично забиты досками, и, несмотря на солнце, внутрь пробивалось не так много света, по крайней мере, сюда, вниз, потому что второй этаж был залит сиянием. Туда-то и направился Ройский. Воронье держалось снаружи, только один, самый большой, стоял на пороге, как бы отрезая путь к отступлению. Старик остановился у подножья лестницы, затея неважнецкая, подумалось ему, ступенек не так много, да и те, что остались, не вызывали доверия. Даже будь он очень легким и очень смелым котом, лучше б от задумки отказаться. Но несмотря ни на что, полез, мысленно распекая себя, непутевого старого идиота, за то, что давно уже прошли те времена, когда он после каждого такого похождения, мало-мальски придя в себя, мог сказать: «Вот и опять пронесло».

Поручень был скользким от влаги и плесени, голой рукой не ухватишься. Он обмотал ее шарфом. Первая ступенька треснула, как только Ройский поставил на нее ногу, — хорошо, что он оказался к этому готов. Другая была крепкой, третья — тоже, до восьмой все шло более-менее, на всякий случай он перешагнул через седьмую, странно выпученную. Потом стало хуже. Девятой не было, одиннадцатой и двенадцатой — тоже. А десятая, что ж, в конце концов, он забрался так высоко, что дальнейшие размышления смысла не имели. Он встал на нее и мигом подтянул больную ногу. Ступенька предостерегающе застонала, затрещала и начала потихоньку проваливаться. Ройский почувствовал, как соскальзывает по прогнившей древесине. Чтобы не загреметь вниз, он быстро, очень быстро для своих лет перепрыгнул через дыру, тут бы ему и успокоиться, но пол второго этажа оказался на уровне глаз, и это его сгубило. Желая как можно скорее добраться до пола, он пулей преодолел еще две ступеньки, но тут подвела больная нога, он потерял равновесие, и, боясь сверзиться, как пловец в воду, вперед руками ринулся в полосу солнечного света, проникающего сквозь дыры в крыше и через большое балконное окно.

Что-то хрустнуло, к сожалению, не доска, боль в сломанном запястье разлилась по телу горячей, тошнотворной волной. Постанывая, он перевернулся на спину, солнце ослепило его, и он инстинктивно прикрыл глаза сломанной рукой, но тут боль оглушила его так, что показалось, будто ему щипцами вырывают кости предплечья. Он громко вскрикнул и прижал руку к груди, сквозь стиснутые зубы задышал часто, прерывисто, под сжатыми веками солнечные полосы перемежались с красными пятнами. И все-таки, несмотря ни на что, ему удалось встать на колени и открыть глаза. Первое, что он увидал, была растущая из щели в красном полу колония маленьких грибов. Вид был настолько абсурден, что он рассмеялся. Что за твердолобый старый болван, зачем он вообще сюда полез, и как теперь спустится. Придется пожарникам снимать его, как кошку с дерева.

Кусок рубероида легонечко толкнул его в спину. Ройский перевел дыхание и встал, ударившись головой о свисающую с крыши доску. Выругался и обернулся — чтобы убедиться, что это, увы, не рубероид и не доска. На вколоченном в бревенчатый потолок крюке висел труп, причем туловище было заключено в бочку, пробитую длинными гвоздями. Выше бочки тело выглядело гипсово-белым, а ниже покрыто засохшей кровью, от которой радостно отражалось солнце. На рыжей шевелюре сидел ворон и одним глазом смотрел на Ройского. Потом нерешительно клюнул в уныло свисающий со лба обрывок пластыря.

Ройский закрыл глаза. Картина исчезла, но на глазной сетчатке осталась надолго.

Интересно, нашли уже труп или нет? Впрочем, не суть важно, просто интересно. Найдут ли его сегодня или — что вряд ли — через неделю, роли не играет. Он включает телевизор, находит информационный канал и убирает звук. Паликот посасывает из мерзавчика виски, Эдельман возлагает цветы к памятнику Героев гетто. Повторяют только два этих сообщения. Если найдут труп, все иное отойдет на второй план.

Слухи расходились с быстротой молнии, и на Замковую со всех сторон стекалась толпа, сдерживаемая полицейскими. Прокурор Теодор Шацкий, примчавшись к месту преступления раньше Вильчура, взобрался по лестнице на второй этаж. Позже за ним с трудом вскарабкался Маршал — толстяк-полицейский с пушистыми усами. Не успел прокурор сделать первые распоряжения, как тело Маршала стали сотрясать потуги на рвоту. Сначала он воевал с ними, потом обгадил всего себя и усы. Вот тебе раз, подумал Шацкий, но, по сути, претензий к полицейскому у него не было. Картина и впрямь ужасающа, пожалуй, хуже в своей карьере он не видел. Разложившиеся или сгоревшие в пожаре трупы, утопленники, жертвы драк с раскроенными черепами — все это не шло ни в какое сравнение с висящим на крюке телом Гжегожа Будника, единственного подозреваемого по делу об убийстве своей жены, до недавнего времени находящегося в бегах.

Шацкий окинул взглядом чудовищную, сюрреалистическую картину; мозг его с трудом, словно на замедленных оборотах, преобразовывал увиденное в информацию. Что бросалось в глаза в первую очередь?

Пожалуй, бочка, этот кошмарный реквизит, придающий сцене театральную нереальность, вплоть до того, что где-то в глубине души Шацкий ожидал даже аплодисментов, после которых труп бы открыл глаза и улыбнулся зрителям.

Несомненно, приковывало взгляд и лицо. На каких-то курсах по криминалистике Шацкий узнал, что человеческий мозг запрограммирован так, чтобы распознавать лица и все, что на них отпечатывается: движения души, игру эмоций, всевозможные изменения, предупреждающие нас о том, стоит ли этому человеку улыбнуться или лучше как можно скорее сделать ноги. Наш мозг постоянно и повсюду выискивает человеческие лица (вот почему мы иногда видим Богоматерь на оконном стекле или морду чудовища на пне дерева), стараясь извлечь их из массы прочей информации, а после сортирует на известные и неизвестные и распознает их эмоции. Глядя на лицо Будника, мозг Шацкого испытывал адские муки. Особые приметы заместителя главы горсовета — болезненная худоба, запавшие глаза, рыжая шевелюра и бородка, даже эта несчастная рана на лбу — все исказил пробивший подбородок и вышедший через щеку наружу крюк. Изуродованные мышцы придавали лицу чужое, тревожное выражение, словно Будник на мгновенье заглянул в преисподнюю и увиденное там произвело на него неизгладимое впечатление. А сравнение могло оказаться не столь далеким от правды, подумалось Шацкому.

Но самым страшным оказались краски, безжалостно извлеченные уже ярким в то время года солнцем. Тело Будника, как и тело его жены, сверху — лишенное крови — было белее белого, внизу же блестело кровавым пурпуром, а все вместе выглядело как инсталляция извращенного современного искусства. Взгляните, вот они, ваши национальные цвета! Голый польский труп, зверски замученный по всем правилам измышленной предками легенды, дабы самим безнаказанно убивать других!

Весь пол покрывала засохшая, смешанная с грязью кровь, багровая лужа имела метра три в диаметре, а центр ее находился непосредственно под костистыми ступнями Будника. Возле лестницы лужа была размазана, скорее всего, тем, кто обнаружил мертвеца.

— Снять его? — спросил Маршал, когда пришел в себя.

Шацкий покрутил головой.

— Сначала надо сделать снимки, а техникам собрать следы. На сей раз труп найден на месте преступления, значит, что-то должно остаться.

Осторожно, обращая внимание на прогнившие доски в полу, прокурор добрался до средины помещения. И впрямь, как ему и показалось издалека, на границе лужи, будто на ранте монеты, виднелась надпись, сделанная, скорее всего, пальцем. Неплохо бы, чтоб палец оказался без перчатки, а безумец, накатавший эти каракули, был известен полиции. Он склонился над лужей и принялся читать. Только не это, взмолился он. Только чтоб не псих, насмотревшийся американских фильмов и решивший теперь поиграть с нами в кошки-мышки. На краю лужи в засохшей крови проступали буквы KWP, а вслед за ними шли три шестизначных числа: 241921, 212225, 191621. Они мало что говорили Шацкому, и он на всякий случай сделал снимок мобильником.

И заставил себя взглянуть вверх, на лицо Будника. Изменившийся до неузнаваемости мужчина выглядел еще более костлявым, чем несколько дней назад в своем доме, смерть лишила его наружности поджарого спортсмена. Хуже всего выглядел пластырь, жалкий еще тогда, когда был приклеен, теперь же он уныло свисал, открывая едва-едва покрывшуюся корочкой рану — этакая вишенка на торте посмертного унижения.

К тому времени, когда прибыли Бася Соберай и Мария Мищик, труп уже сняли и прикрыли черным полиэтиленом. Шацкий в латексных перчатках просматривал кошелек умершего, Вильчур, опершись о пустую оконную раму, курил.

Соберай, окинув взглядом помещение, разрыдалась. Когда подошел Шацкий, чтоб ее утешить, и по-дружески положил ей руку на плечо, она бросилась ему на шею и судорожно обняла. Он почувствовал, как тело ее содрогается от рыданий. Наблюдая поверх плеча Баси Соберай за Мищик, он очень надеялся, что та не потеряет сознания: во-первых, он не хотел бы поддерживать сто килограммов живого веса, а во-вторых, опасался, что они провалятся сквозь прогнивший пол. Однако на лице его начальницы-бегемотихи не дрогнула ни одна материнская мышца, она лишь бросила взгляд на место преступления и остановила его на Шацком, вопросительно подняв бровь.

— Осмотр тела сделаем сегодня, то же самое с осмотром места преступления и результатами исследований, в последнем случае нас интересует, есть ли здесь кровь Будниковой, — ответил он на ее немой вопрос. — Как можно быстрее подготовим новые следовательские версии, ну и представим план предварительного следствия. К сожалению, дело попахивает каким-то безумцем, нужно будет составить психологический портрет, просмотреть базы данных с точки зрения преступлений на религиозной почве. Пресс-конференцию можно устроить завтра в полдень.

— И что мы им скажем?

— Правду. А какой еще у нас выход? Если это безумец, шумиха нам только поможет. Авось кому-то похвастается или случайно проговорится, глядишь, и выдаст себя.

— Вызвать родственников для опознания тела?

Шацкий не хотел — к чему отягощать людей кошмаром. В документах у него были все необходимые данные.

— Вам что-нибудь говорит аббревиатура KWP?

— Воеводское управление полиции. А что?

Прокурор Теодор Шацкий чувствовал отвращение к беспорядку, не выносил ощущения, будто запутался в событиях и их оценке, ненавидел нарушения логики, беспомощного и непродуктивного перескакивания с одной мысли на другую. Результат вырисовывался лишь тогда, когда одна мысль проистекала из другой, когда они цеплялись друг за друга, создавая сложные и строгие логические конструкции, а те в свою очередь порождали красивейшее решение. На сей раз речи об этом быть не могло, мысли в его голове безумствовали, как дошколята на детской площадке, а смерть Будника разрушила все те предыдущие умопостроения, к каким он уже успел привыкнуть. С первой минуты следствия он был глубоко убежден, что виновник смерти Эльжбеты Будник — ее муж, это успокаивало его, давало возможность искать доказательства. Но интуиция его подвела.

Он был взбешен. Со злости врезал по валявшейся на тротуаре банке, да так, что гулявшая по противоположной стороне улицы красотка на сносях с укоризной взглянула на него. Как на зло — красотка, и как на зло — на сносях! Он был измотан, поскольку всякий раз, когда силился связать одну догадку с другой, возникала Клара, разрушала все построение и протискивалась в его мысли. А ну как она беременна? Будем надеяться, что всё к лучшему, как-никак вчерашний вечер был божествен, и не исключено, что теперь он остепенится рядом с молодой, прелестной женушкой. А что, если он всего лишь поддался минутному настрою? Если на самом деле это просто глупая кукла после кучи пластических операций, которая сроду его не привлекала, но однажды каким-то чудом ей удалось произвести на него впечатление? Хорошо ли, что он ее сплавил? А будучи с животом, дала бы она ему еще одну возможность сблизиться с собой или, наоборот, превратилась бы в ведьму с претензиями, черпающую из него алименты ведрами, как воду из колодца? А если она не беременна — следует ему радоваться или сожалеть?

Казалось, что длинная прогулка из больницы в прокуратуру его отрезвит, что холодный воздух поможет собрать мысли воедино. Но стало только хуже. С Мицкевича Шацкий свернул в Коселы, через минуту он уже будет на месте, войдет в кабинет Мищик и представит ей план следствия. План следствия! Он расхохотался. Ни фига себе, план следствия!

На ступенях прокуратуры столпилась группка щелкоперов. Завидев Шацкого, все устремились в его сторону. После того как телевидение показало его полемику с занудной мартышкой в зеленой водолазке, он стал знаменитым. Шацкий распрямился и превратил лицо в каменную маску.

— Пан прокурор, можно услышать от вас пару слов комментария?

— Пресс-конференция состоится завтра, тогда вам все и сообщим.

— Это серийный убийца?

— Завтра. Сегодня у меня для вас одни лишь слухи, а завтра будет информация.

— Сгодятся и слухи.

— Не сгодятся.

— Убит подозреваемый в предыдущем убийстве. Значит ли это, что следствие стоит на месте?

— Ни в коем случае.

— А может, нужно закрыть школы?

Шацкий остолбенел. Все это время он протискивался сквозь толпу ко входу, но вопрос был настолько идиотским, что он остановился.

— Это еще зачем?

— Чтобы уберечь детей.

— Извините, от чего?

— От кровопролития.

— Вы что, сбрендили?

Прокурору Теодору Шацкому показалось, что он приоткрыл дверь в иную реальность. Реальность древнюю, забытую, лживую, устланную трупами старых демонов. И вот тебе на! Достаточно было зыркнуть сквозь щель, чтобы убедиться — демоны не подохли, они всего-навсего дремали, и дрема их была очень легкой. А теперь они, виляя от радости бесовскими хвостами, могут сквозь приоткрытые в Сандомеже двери выбраться на волю и позабавиться с прокурором Шацким. Даже не верилось! Как же глубоко врезались в национальное сознание подменяющие мышление стереотипы, если спустя шестьдесят пять лет после Катастрофы, шестьдесят три после последнего погрома и сорок (в памятном шестьдесят восьмом) после изгнания из страны оставшихся в живых евреев появляется какой-то сумасшедший, родившийся где-то в семидесятых, который верит в кровавую оргию.

— Нет, я не сбрендил и не шучу, — продолжал типчик в пуловере; невысоким ростом и черными кудряшками он напомнил Шацкому еврея с карикатуры. — И я не понимаю, почему нам не хватает смелости поставить вопрос: не вернулись ли, случайно, в Польшу ритуальные убийства. Я не говорю, что так было. Я только спрашиваю.

Шацкий рассчитывал, что кто-нибудь его выручит и усмирит паяца, но никто и не собирался, камеры и микрофоны ждали, что же он скажет.

— Вы сошли с ума. Ритуальное убийство — это антисемитская легенда и ничего более.

— В каждой легенде есть доля правды. Напомню, многие евреи были осуждены правомочным судом за похищение и убийство детей.

— И масса ведьм тоже. Думаете, ведьмы тоже вернулись в Польшу? Завели шашни с дьяволом, выжимают сок из черных котов и помышляют, как бы сбросить с престола Иисуса Христа?

Группка журналистов прыснула лакейским смехом. У паяца не было при себе ни записной книжки, ни диктофона, и Шацкий понял, что, кроме щелкоперов, были здесь также и фанаты различного типа заговоров.

— Политкорректность не изменит фактов, пан прокурор. А факты — это два трупа, отправленные на тот свет по старинному еврейскому ритуалу, методом кровопущения, практикуемого веками в разных уголках мира. Вы можете говорить что угодно, но оба трупа все равно останутся у вас в морге. Как и еврейский обряд, существование которого не подлежит сомнению. Есть документы, есть показания свидетелей, и тут мы не говорим о средневековых легендах — и в двадцатом веке независимые суды подтверждали существование такого ритуала.

— Не будем забывать и о Пясецком, — вставил уже немолодой субъект, стоящий сзади всех; в плаще и шляпе он напоминал американского репортера пятидесятых годов.

— Святые слова, — встрепенулся чернявый. — Страшное и поныне невыясненное еврейское преступление. Тем более мерзкое, что его жертвой пал ни в чем не повинный сын Пясецкого. Они-то знали, что для него эта смерть будет хуже собственной.

— Откуда вам известно, что это преступление еврейское, коль скоро оно не выяснено? — нашелся Шацкий.

— Прошу прощения, можете мне объяснить… — Какой-то писака почувствовал себя потерянным.

— Болеслав Пясецкий, — лихо объяснял чернявый, — поищите в интернете, великий поляк, деятель национально-демократической партии до войны, а после — лидер РАХ…[79]

— Антисемит и юдофоб, — буркнул кто-то из телеоператоров, не отрываясь от видоискателя.

Чернявый пустился рассказывать о Пясецком, а Шацкий подумал: сорок лет он не верил в чудеса, и вот теперь ему придется уверовать в генетическую память. Что им, черт подери, нужно?! Если не холсты в соборе, то гетто за партами[80], если не гетто, то погромы, если не погромы, то Пясецкий, если не Пясецкий, то шестьдесят восьмой, если не шестьдесят восьмой, то — Шацкий на секунду задумался — то, как пить дать, Михник и Бальцерович, иначе быть не может. Он побился сам с собой об заклад на бутылку хорошего вина, что не пройдет и пяти минут, как гонители пейсатой мафии доберутся и до Михника.

— …и в пятьдесят седьмом еврейские гэбэшники похитили и убили его сына. Пан прокурор удивляется, мол, убийство не выяснено. Официально конечно же нет, официально ни одно преступление коммуняков не выяснено. Означает ли это, что ксендз Попелушко[81] где-то живет и здравствует, а в шахте «Вуек»[82] ничего страшного не случилось? Убийство пятнадцатилетнего Пясецкого, допустим, и не выяснено, только как-то странно, что всплывшие в этом деле фамилии — все до единого еврейских гэбэшников. Хочу также обратить ваше внимание на то, что в польской традиции нет обыкновения убивать детей, чтобы наказать родителей.

— Ни в одной культуре нет такой традиции, — рявкнул Шацкий, знакомая кровавая пелена медленно спадала ему на глаза. Он ненавидел глупость, он считал ее единственной поистине вредной чертой человека, худшей, чем ненависть.

— Не рассказывайте здесь сказок, пожалуйста. Вам, наверно, не известно, что на это есть статьи.

— Вы меня не спровоцируете. — Очкастый гордо выпятил свою худосочную грудь под пуловером. — Я знаю, власть любит навязывать обществу лишь один образ мыслей. А сейчас это образ мыслей Шехтера[83] и, царствие ему небесное, Левертова[84]. Но слава Богу, сегодня можно говорить правду. Можно говорить правду, когда возвращается заклятие кровью и польская кровь напитывает сандомежскую землю. Можно также говорить и о том, что поляки у себя в стране обрели роль национального меньшинства.

Шацкий почувствовал себя усталым. До такой степени, что ему даже не хотелось подумать, какое же вино он сам у себя выиграл. Он ответил лишь по привычке, по выработанной за много лет отцовской привычке, которая велит объяснять ребенку очевидные вещи и повторять — дескать, нет, Солнце не вращается вокруг Земли и ты, детка, не можешь на этот счет иметь своего мнения.

— Между прочим, именно благодаря Михнику и Геремеку у вас сегодня есть возможность говорить все, что вам заблагорассудится. К сожалению.

Чернявый покраснел.

— Ну-ну, я смотрю, пан прокурор ориентируется, куда дует ветер.

Пан прокурор почувствовал себя изгвазданным симпатией этого психа. Ему казалось, что он тонет. Тонет в реке проклятой польской ксенофобии, которая издревле течет под поверхностью земли, поджидая момента, когда можно будет прорваться наверх и залить все окрестности. Ментальная Висла, опасная и неуправляемая сточная канава, кишащая легендами и предубеждениями, как в застольной песне, где Висла течет по польской земле:

Чудный, черт бы вас побрал, оголтелые патриоты.

Шацкий заводился все больше и больше, а хозяин пуловера смотрел на него с такой располагающей улыбкой, будто отыскал пропавшего брата. И чем больше он улыбался, тем больше Шацкий заводился, пока, наконец, из него не вырвались слова, о которых он тут же пожалел, но сдержаться уже не мог.

— Да, ориентируюсь, как же: Михник на пару с Геремеком и со всей своей еврейской шоблой продали Польшу, а Круглый стол на самом деле был праздником Хануки. Послушайте меня внимательно, второй раз повторять не буду. Я — государственный служащий Польской Республики и хочу лишь одного: найти и предать суду виновника этих преступлений. И мне безразлично, будет ли это воскресший из мертвых Кароль Войтыла, или Ахмед из киоска с люля-кебабом, или же какой-нибудь худосочный еврей, что выпекает мацу в подвале. Кто бы то ни был, выволоку его за вшивые пейсы из сырой норы, где он прячется, и ему придется ответить за все, что он сделал. Это я вам гарантирую.

Чернявый побледнел, но взбешенный Шацкий этого уже не видел, он круто развернулся и, чувствуя, как у него от ярости деревенеют руки, вошел в здание прокуратуры. Дверь с треском захлопнулась. Он так и не узнал, что в окошках нацеленных на него камер все выглядело один к одному как знаменитая сцена из «Кинолюбителя», о которой он вспоминал сегодня утром.

— Угощайтесь профитрольками, не стесняйтесь, — Мария Мищик пододвинула к нему серебряный поднос, пирожные лежали на нем изящной горкой.

Да на хрена мне ваши профитрольки, хотел было ляпнуть Шацкий, но выглядели они так соблазнительно, что он протянул руку и положил в рот одну. А следом вторую, пирожные были вкусны до неприличия. Если учесть, что в Сандомеже не было ни единой сносной кондитерской (не считая бензозаправки с шоколадными конфетами), а также беря в расчет, что Шацкий, изнывая по сладостям, уже неделю ходил как наркоман в ломке, ему захотелось на радостях подскочить и заорать: «Офигенно!»

— Вкусно, — оценил он лаконично.

Мищик заулыбалась, она-то знала, что ее профитрольки вне конкуренции и что Шацкий не склонен впадать в экзальтацию. Взглянула на него вопросительно.

— А хорошая новость такова, что теперь у нас значительно больше информации, — начал Шацкий свой рапорт. — Прежде всего, известно, что Эльжбета Будникова была убита в том же самом помещении, там полно ее крови. Есть также материал для дактилоскопического и трасологического[85] исследования, хуже обстоит дело с биологическими следами и материалом ДНК — помещение довольно грязное, в аварийном состоянии, в течение многих лет там обитали одичавшие животные и гнездились птицы. Тут мы ничего не добьемся. По той же причине отпадают пробы на запах. И еще. Полиция предварительно пропустила через базу данных имеющиеся отпечатки. К сожалению, это ничего не дало.

— Мужчина?

— На основании папиллярных линий сделать однозначный вывод трудно. След от спортивного ботинка, размер 39,5, тоже ни о чем не говорит.

— Но нужна силища, чтобы втащить тело на второй этаж.

— Необязательно. — Шацкий разложил перед начальницей сделанные на месте преступления снимки. — Балки между ярусами кое-где сохранились, в других местах мы нашли систему небольших блоков, а если принять во внимание оставленные рядом следы, вполне вероятно, что для подъема жертв как раз использовались блоки. Будникова и ее муж были небольшого роста, следовательно, это могла сделать и женщина. Не хрупкая, конечно, но могла.

— Непосредственная причина смерти Будника? — Мищик взяла пирожное и поспешно впилась в него зубами — крем, словно цветок хлопка, расцвел на ее нижней губе. Пани прокурор неторопливо и старательно облизала губы, и было в этом столько чувственности, что в Шацком взыграло жгучее желание, хоть до сих пор он о своей матушке-начальнице в категориях интима не размышлял. Он тут же представил себе, как она, водрузившись на него, неистово предается любовному труженичеству — складки ее изобильного тела радостно причмокивают, груди болтаются в разные стороны, подпрыгивая и отскакивая одна от другой, будто резвящиеся щенята.

— Причина смерти?

— Потеря крови. Чуть раньше ему вкололи сильное успокоительное — транкилоксил.

— А как… — Мищик замялась, — это выглядело… под бочкой.

— Лучше, чем я предполагал, — ответил Шацкий, и это было правдой. — Будник потерял много крови из перерезанных паховых артерий, бочка же служила для антуража, как театральная декорация. Ясно, что гвозди поранили тело в нескольких местах, но не они стали причиной смерти.

— А эти числа, написанные кровью?

— Вечерком займусь ими вместе с Басей.

Даже если Мищик и удивило, с какой теплотой он произнес «Бася», виду она не подала.

— Хорошо, а теперь плохие новости. Но сначала по профитрольке, чтоб настроение поправить.

Уговаривать Шацкого дважды не было нужды, он тут же потянулся за пирожным. Свежайшая, охлажденная — чуть кисловатые и тающие во рту взбитые сливки вместе с ароматным тестом творили нечто умопомрачительное — профитролька Мищик была законченным произведением искусства, этакой платоновской идеей всех профитролек.

— Во-первых, наш подозреваемый, истекши кровью, превратился в бело-красный труп во славу антисемитской легенды о заклинании кровью. Сие означает, что через минуту истерию СМИ уже не сдержать и со всего мира сюда съедутся как фашиствующие безумцы и маньяки, вынюхивающие еврейские козни, так и фанатичные защитники политкорректности. Минуту назад я видел тому образчик.

Он проглотил еще одно пирожное, решив отделять этим сладчайшим разграничителем одну плохую новость от прочих.

— Во-вторых, он был нашим единственным подозреваемым. Теперь у нас нет никого, кто бы, по нашему мнению, мог иметь мотив и убить супругов Будник. До этого я рассматривал версию, согласно которой сначала Будник убивает свою жену, а потом его самого из мести убивает ее воздыхатель, Ежи Шиллер. Однако такое маловероятно: за каким чертом Шиллеру понадобилось бы повторять modus operandi[86] Будника? Я скорее поверю, что Шиллер убил их обоих. В этом треугольнике происходило нечто странное и грязное.

— А Шиллер в настоящий момент…

— Остается на свободе, но под неусыпным оком полиции. — Шацкий почувствовал тяжелый взгляд начальницы и добавил, что на сей раз, чтобы исчезнуть, тому придется либо испариться, либо протиснуться через канализационную трубу.

— Будьте добры, угощайтесь.

— В-третьих, пока не особенно ясно, как жертвы оказались на месте преступления. На участок особнячка не въезжала ни одна машина, нет следов, указывающих, что тела волокли через кусты, нет следов ни тележки, ни тачки, нет даже следов обуви, не считая тех, что оставил старик, обнаруживший труп Будника.

— Тогда откуда размер 39,5?

— Отпечаток в крови наверху.

Еще одна профитролька. Пирожное словно героин делало тебя зависимым, с каждым новым Шацкий все быстрее нуждался в следующем.

— В-четвертых, числа, написанные на краю кровавой лужи, могут говорить о безумце, которому захотелось поиграть с нами в загадки или американские фильмы, подышать в телефон или сшить себе халат из человечьей кожи.

— А вы-то сами что об этом думаете?

Шацкий скривился.

— Я изучал случаи серийных убийств, и только в Голливуде убийц изображают этакими гениями преступления. В действительности же это лица с нарушенной психикой, для них убийство — наркотик. Оно их жутко возбуждает, и какая уж там театральная стилизация или игра со следователями! Первым делом они основательно планируют преступление, а затем так же основательно уничтожают следы. Конечно, совершая убийство, они лепят одну ошибку за другой, но трудность их поимки заключается в том, что они не являются выходцами из преступного мира, никогда не были на заметке у полиции и их непросто вычислить.

— Так в чем тут дело?

— Честно? Не имею ни малейшего понятия. Наверно, в чем-то другом, не в убийстве ради убийства. Будникова была здешней общественницей, Будник — известным местным политиком, оба имели множество связей с этим городом. Место преступления лежит точно посредине между тремя самыми крупными достопримечательностями: замком, собором и ратушей. Оба тела найдены в Старом городе. Если бы мне пришлось с кем-то поспорить, я бы поставил на то, что решение загадки мы скорее найдем в этих старых стенах, нежели в голове какого-то психа.

— И много бы вы поставили? — поинтересовалась Мищик, дотянувшись до одного из трех последних пирожных.

— Самую малость.

Она расхохоталась, капля сметаны упала на втиснутую в малопривлекательную лодочку малопривлекательную ступню. Мищик вынула ногу из туфли и принялась вытирать ее бумажной салфеткой, ступня была большая и бесформенная, ближе к пальцам колготки взмокли от пота. Но как на грех с того момента, как перед глазами Шацкого возникли большие, отвислые, отскакивающие друг от друга груди, в нем что-то изменилось, и теперь он счел это зрелище извращенно-привлекательным.

— Необходимо проверить еврейский след.

Мищик тяжело вздохнула, но с пониманием покивала головой.

— Нравится нам это или нет, но нужно поискать в их среде, проверить потомков старой еврейской общины.

— Задолбают нас, — тихо проговорила Мищик. — Задолбают нас, как только узнают, что разыскиваем убийцу среди евреев. Заклеймят как фашистов, нацистов, пышущих ненавистью поляков, верящих в легенду о заклятии кровью. И так все газеты талдычат об антисемитской провокации, а сегодня ведь воскресенье. Завтра раскрутятся вовсю.

Шацкий знал, она права, но ему вспомнился вчерашний разговор с Собераем в его саду.

— Мы не можем полностью отбросить версию, что это выходка еврейского психа. Она напрашивается сама собой. Жертвы — поляки, католики, патриоты. Как и в легенде, убийства стилизованы под еврейский ритуал, а легенда известна всем. За Сандомежем тянется печальная слава далеких от идеала польско-еврейских отношений, а народ израильский уже давно утратил положение пассивной жертвы, теперь он яростно борется за свои права и может мстить за причиненную несправедливость.

Мищик, застыв, взирала на него, и с каждым словом глаза ее округлялись всё больше и больше.

— Будьте спокойны, я не процитирую сказанного на пресс-конференции.

Лишь только теперь она выдохнула.

Еще какое-то время поговорили о планах на ближайшие дни, составили список действий, которые бы подтвердили или исключили некоторые гипотезы следствия. Это был кропотливый процесс вычеркивания ненужных операций и включения новых, но Шацкий не чувствовал себя подавленным: на данном этапе в любой момент могла появиться новая важная информация, мог произойти поворот в деле и даже коренной перелом. Бросили монету, кому съесть последнюю профитрольку. Выпало Шацкому, он уже раздавливал языком остатки пирожного, мечтая о мятном чае, когда Мищик убила его своим последним вопросом.

— Вы, говорят, бросили Клару Дыбус?

Атака на личную жизнь была так неожиданна, что Шацкий потерял дар речи. К местечковому круговороту информации он оказался еще непривычным.

— В городе поговаривают, что она с раннего утра заливается горючими слезами, проклиная все на свете, а братья ее заряжают мушкеты.

Вашу мать, а он и не знал, что у нее есть какие-то братья.

— Эта связь не имела будущего, — сказал он, чтобы только не молчать.

Она покатилась со смеху.

— Нет, вы только послушайте: связь с лучшей партией в Сандомеже не имела для него будущего?! Да тут все рыцари без страха и упрека попереломали своим коням ноги, пытаясь вскарабкаться на ее стеклянную гору. А когда она выбрала вас, даже глухая тетеря могла услышать доходящие из сотен домов мысли о самоубийстве. Красивая, умная, богатая, ей-богу, половина здешних женщин ради нее записалась бы в лесбы. А для вас эта связь не имела будущего?!

Шацкий пожал плечами и состроил довольно идиотскую мину. А что оставалось?

Прокурор Теодор Шацкий был рад, что выписанная из «Дневников» Ивашкевича цитата не соответствовала нынешней действительности. Он прихватил ложечкой молочную пенку и жадно втянул ее — сахарная пудра защекотала нёбо. То ли какой-то безымянный сандомежский гений решил вместо шоколада посыпать кофе сахаром, то ли владельцы кофейни где-то это подсмотрели, но так или иначе первый глоток кофе в «Малютке» был всегда божественный, и желания посещать другие места у Шацкого не возникало. Да и само помещение принадлежало к милым его сердцу, это была сбывшаяся мещанская мечта хозяев дома о «маленькой, безо всяких претензий, кофейне на первом этаже». Коротенькое меню с тостами и блинчиками, кофе, чай, домашняя выпечка. Диванчик, несколько стульев, четыре столика — вот, собственно, и весь сказ. Местные сетовали на варшавские цены, что Шацкого смешило всякий раз, когда он платил семь злотых за потрясающий латте. В последнее время даже меньше, ибо его невесть почему признали постоянным клиентом, что было так же приятно, как и неожиданно: он ведь ни разу ни с кем не обмолвился и парой слов, кроме как делая заказ, и всегда сидел в углу, пил кофе, молчал и читал Ивашкевича — своего рода сандомежский снобизм.

Ивашкевича или что-то другое, выуженное из книжной лавки напротив, которая была, в свою очередь, сбывшейся мещанской мечтой хозяев дома о «маленькой, безо всяких претензий, книжной лавке на первом этаже». Она казалась противоядием от книжных мегамагазинов — те всегда напоминали Шацкому битком набитую тюрьму строгого режима, где книги не проживали, спокойно поджидая читателя, а отбывали срок. Здешняя книжная лавка, возможно, и была чуточку запущена, но Шацкий хотя бы не чувствовал тут себя жертвой коллективного насилия, как в крупном магазине, где с полок еще не сняли новинок, а на их место уже готовы вскочить рекламные листки и бестселлеры.

Сейчас он, закрыв глаза, сидел без книги и грел руки о теплую кружку. За окном стемнело, время клонилось к девяти, скоро закрывают. Скорее бы вернуться домой к компьютеру. Бася Соберай, устроившись рядом на диванчике со скрещенными по-турецки ногами, листала вытянутый из стопки газет комикс «Титус, Ромек и Атомек».

Два часа торчали они у него в квартире, стараясь найти ответ, что представляют собой оставленные на месте преступления числа: 241 921, 212 225, 191 621. Вот уж воистину Бог троицу любит — все три одновременно появились на трех веб-сайтах. Одном арабском, связанном с нелегальной торговлей средством, повышающим потенцию, если они правильно поняли рассеянные меж арабской вязи латинские названия. Одном исландском — десяток страниц с какими-то числовыми данными. И одном немецком — это была библиография, причем числа означали номера первоисточников. Вот, собственно, и всё. Осознавая масштаб поражения, они принялись изучать каждую группу цифр отдельно. Перебрасываясь шуточками и замечаниями, пробовали переделать их на номера телефонов или даты. Благодаря чему Шацкий узнал, что 2 апреля 1921 года была впервые открыта Международная Познанская ярмарка, что в этот день Альберт Эйнштейн прочел в Нью-Йорке лекцию о теории относительности, а 4 февраля 1921 года родился индийский политик Кочерил Раман Нараянан, доживший до восьмидесяти четырех лет. Несмотря на все это, они не нашли ничего, за что можно было бы уцепиться. Да и сама идея оказалась безнадежной — только первое число могло представлять собой какую-никакую современную дату.

Соберай захлопнула «Титуса» и положила комикс на стопку.

— Я, похоже, сильно постарела, мне совсем не смешно, — сказала она и вынула из кармана вчетверо сложенный листочек. — Ну что, еще разок?

— Мне казалось, у нас перерыв, — простонал он, но листочек взял. Соберай выписала на нем все казавшиеся более или менее разумными интерпретации чисел уже после того, как были отвергнуты нумерология, идентификаторы на сайтах знакомств и номера из интернет-аукционов. На листочке стояло:

241 921 — код специалиста по технологическому развитию в классификации профессий министерства труда и социальной защиты; номер, под которым в государственном реестре компаний зарегистрирован общественный бизнес-портал Goldenline.

212 225 — код модных мокасинов от «Гуччи».

191 621 — номер польского патента на кабельный короб для световодов; астероид из астероидного пояса, простирающегося от внутренних до внешних планет Солнечной системы.

— Ужас один. — Взглянув на список, Шацкий тут же закрыл глаза. — Плохо въезжаем, — заметил он.

— Хм? — мурлыкнула Соберай. Шацкий уже начинал различать эти ее «хм», вежливое означало: «Обращаюсь в слух».

— Вместо того чтобы напрячь извилины, мы все время гуглим, считая, что весь мир уже переместился в интернет. Но ведь мы не разыскиваем тех, кто вешает системных администраторов на сетевом кабеле. У нас все дело упирается в старую традицию, в суеверия. «Гугл» тут не помощник. Надо включить мозги. Три шестизначных числа, довольно близко расположенных друг к другу, но не по порядку. Мы уже отметили, что телефоны когда-то были шестизначными, осталось их проверить в старых телефонных справочниках. Что еще?

— Полицейские удостоверения!

Шацкий открыл глаза. Это могло быть тем, что они ищут. Аббревиатура Воеводского управления полиции и три шестизначных номера удостоверений. Он поставил кофе на стол и позвонил Вильчуру — хорошо, что тот был еще на службе. Попросил ввести в базу три номера и перезвонить. Соберай, раскрасневшись, слушала, как он хладнокровно отдает распоряжения — юная рыжая следопытка, которая вот-вот раскроет неведомую тайну.

— Что еще? — спросил Шацкий. — Что еще обозначают шестизначными номерами? Говори все, что придет тебе на ум, пусть даже самые далекие ассоциации.

Соберай взглянула на него и в задумчивости прикусила губу.

— Лагерные номера. Германия, евреи, антисемитизм. KWP может быть обозначением какой-то категории.

— Хорошо. Проверим. Что еще?

— Номера в гаду-гаду[87] тоже, кажется, шестизначные. Но не уверена.

— Проверим. Что еще?

Соберай еще сильнее прикусила губу, сморщила брови и наклонилась к Шацкому.

— Знаю! Число клеток серого вещества.

— Не понял?

— Число клеток серого вещества, которые умирают всякий раз, когда вместо того, чтобы думать, ты отдаешь распоряжения.

— Кто-то ведь должен организовать работу.

— Если так, то слушаю. — Она откинулась на спинку диванчика, сплела пальцы и большими стала крутить «мельницу». Выглядела Соберай соблазнительно, и Шацкий понял, что она ему все больше нравится. В каком-то смысле она напоминала ему подружку по отряду харцеров, девчонку, с которой можно просидеть в карауле ночь напролет, перемыть косточки всему лагерю, а когда гораздо позднее до тебя доходит, что это была не только дружба, — она уже давным-давно чья-то жена. Он закрыл глаза и представил себе числа. Увидел папку для документов, но картинку эту похерил — номера на папках во всем мире пишутся через дробь, в знаменателе — год, так что не подходит. По той же причине отпадали узники и арестанты, к тому же их номера не были шестизначными. Он обругал себя за шаблонное мышление. Надо как-то сойти с этих рельсов. А если их разбить? Если они не шестизначные, а две группы по три знака? 241 921–212 225-191 621. Смахивают на часть номеров IP-адреса. И на мобильные номера без обозначения оператора. А если разбить на группы по две цифры? 24 19 21–21 22 25–19 16 21. Он мысленно представил их себе и задумался.

— Странная закономерность, — произнес он тихо.

— Хм?

— Странная закономерность, — повторил он. — Если разбить их на группы по две цифры, то ни одно из этих чисел не превышает двадцати пяти. Посмотри.

Из внутреннего кармана пиджака он вытащил авторучку и записал числа на салфетке:

24 19 21

21 22 25

19 16 21

Соберай развернула салфетку в свою сторону.

— Магический квадрат? Математический ребус? Какой-то шифр? В латинском алфавите двадцать шесть букв.

Шацкий быстренько переписал:

X S U

U V Y

S P U.

Переглянулись. Смысл не проглядывал. А меж тем Шацкого охватило беспокойство. Только что исчезла какая-то мысль. Он ощутил ее промельк. Когда это случилось? Когда заменял цифры на буквы? Нет, раньше. Когда смотрел на числа, записанные в виде квадрата, а Соберай говорила о ребусе? Нет, сначала она вспомнила о магическом квадрате. Ни с того ни с сего магический квадрат принес с собой запах бумаги, тайны, книжки, которую он читал под одеялом при свете фонарика. Что это было? Что-то для юношества: в Праге еврейский алхимик воскрешает Голема, засовывая ему в рот карточку с магическим квадратом. О Господи, да неужто в его дело вторглась каббала? Да, это, безусловно, след, но не тот, что появился, когда он смотрел на числа. Тогда промелькнула совсем другая мысль, какая-то отдаленная ассоциация. Пары чисел. Магический квадрат. Каббала. Легенды. Суеверия. Эзотерика. Вера. Он поймал руку Соберай и жестом попросил, чтоб не отзывалась — выуживаемая мысль была все ближе, не хотелось ее потерять. Числа. Каббала. Вера. Ну, еще немного. Он перестал дышать, закрыл глаза и увидел, как из тумана вырисовывается ответ.

И тут зазвонил телефон. Вильчур. Мысль вмиг ускользнула, Шацкий принял звонок и выслушал все, что имел сказать старый полицейский. Соберай выжидательно смотрела на него, положив ему на руку ладонь, и Шацкому подумалось: вот ведь сюрреалистическая картина — два прокурора судорожно держатся за руки. Но своей руки он не забрал.

— Ну и? — спросила она, когда прокурор закончил разговор.

— Ну и по нулям, — ответил Шацкий. — Старший комиссар из оперативки в Бжеге-Дольном, полицейский из дорожной полиции в Барчеве и участковый из Гожува-Велькопольского. У каждого свое место рождения, у них разные фамилии, и нет ничего, что бы их связывало меж собой или с нашим делом. Вильчур пообещал, что его тарнобжегский знакомый проверит в архиве также удостоверения личности милиционеров[88]. Возможно, там что-то проявится.

Он готов был расплакаться. А ну как в ускользнувшей мысли скрывалось решение загадки?

— Хм, — мурлыкнула Соберай. — Бжег, Барчево, Гожув— это ведь пункты на карте. Тебе не кажется, что наши цифры могут быть географическими координатами? То есть градусы, минуты, секунды?

Шацкий одним духом проглотил кофе, и они чуть ли не пулей погнали в его холостяцкую нору, где он все еще чуял парфюм Клары. Клары — наилучшей партии в Сандомеже.

Православные встречают Великий понедельник, католики все свое уже отпраздновали, не считая крайне правых, которые отмечают круглую 120 годовщину со дня рождения Адольфа Гитлера. Правоверные и Люди Писания[91] тоже не бездельничают: мусульмане встречают 1442 годовщину со дня рождения Магомета, а евреи слушают антисемитское выступление президента Ирана на конференции ООН на тему борьбы с расизмом. В Польше 48 процентов поляков считает, что в сейме нет партии, которая представляла бы их интересы, а 31 процент — что ни одна партия не представляет их политических взглядов. Индия выводит на орбиту шпионский спутник израильского производства, Россия предупреждает НАТО, что военные маневры в Грузии — ненужная провокация, а в Италии «Ювентус» наказан за расистские выкрики болельщиков — ближайший матч команда сыграет при пустых трибунах. В Сандомеже 37-летний мужчина паркует свою «фиесту» в магазинчике с унитазами на улице Мицкевича, а рядом начинается епархиальный этап XIII конкурса на знание Библии. Все 44 финалиста уже выиграли однодневное пребывание в Рытвянском ските[92]. Чуть теплее, но не так, чтобы прыгать от радости, температура днем около 13 градусов, ясно и солнечно.

Снились ему кошмары. Бред какой-то. Был он в «Лапидарии», но вместо рока там крутили шлягеры восьмидесятых. И всякий раз, когда он тянулся к стоящей возле постели бутылке воды, в ушах звучала Wake Me Up Before You Go Go[93]. По мере того как возвращалось сознание, сон улетучивался, но не так быстро, чтобы стереть с заспанного лица удивление. Играл Wham! а он танцевал с разными женщинами, наверняка там были Татарская, Клара, Вероника и Баська Соберай в одном кружевном белье карминного цвета. И все бы было довольно эротично, если б не Гитлер — тот заявился как раз после слов: «…you put the boom boom into my heart»[94]. Настоящий Адольф Гитлер, с усиками, в нацистском кителе, низенький, смешной человечек. Что с того, что низенький и смешной, танцевал он, как бог, фантастически подражая движениям Джорджа Майкла. Девицы освободили место на паркете и, стоя в кругу, хлопали, а в центре божественно извивался Адольф. В один момент он схватил Шацкого за руку, и они стали танцевать вдвоем, из сна он помнил, что ощущение неуместности танца с Гитлером боролось с испытываемым удовольствием, Гитлер вальсировал превосходно, чувственно, его легко было вести, он мгновенно реагировал на каждое движение. И последняя исчезающая картинка — Гитлер с улыбочкой выбрасывает вверх то одну, то другую руку и, бросая ему кокетливые взгляды, пищит: «Come on baby, let’s not fight, we’ll go dancing and everything will be all right»[95]. Или что-то в том же духе. Какой вздор. Шацкий тряхнул головой и повлек свое помятое сорокалетнее тело в ванную. Справляя нужду, он в конце концов поддался нарастающей в глотке потребности и прохрипел зеркалу слова припева.

Извечная дилемма: сначала под душ, а потом позавтракать или наоборот. Принял соломоново решение: набросил на себя одежку и вышел в магазин, чтоб немного подышать свежим воздухом и привести в порядок мысли перед встречей с профилировщиком. Бася уже как-то раз с ним работала, Шацкий же о нем только слышал — человек был из Кракова и в Южной Польше считался в той же степени гением, что и большим оригиналом. Такое было ему не по душе, он не любил звезд, предпочитая других, не бросающихся в глаза, но педантично исполняющих свое дело.

Он стоял в очереди в кассу, рука непроизвольно выстукивала на бедре па-па-па-пам-пам — начало шлягера Wham! — а взгляд блуждал по разложенным на холодильном прилавке копченостям. Тоска зеленая! Ей-богу, он еще в жизни не видал такой жалкой ветчины. Выглядела она как пластмассовая подделка, выдавленная на неисправном автомате. А то, что казалось настоящим, было уж чересчур настоящим — либо переливалось всеми цветами радуги, либо засохло, либо исходило слезой. А потом, что это за страшно низкие цены?! И хоть ему очень захотелось купить себе к кофе охотничьих колбасок, прижимал он к груди только творожный сырок, упаковку твердого сыра, томатный сок и две булочки. И прислушивался к разговору двух женщин за спиной.

— Скажу, не хвалясь: славный ребенок. Ему бы только Евангелие от Иоанна читать, всякие там страшные суды и жуть разную, для него это как Сапковский. А конкурс как раз без Иоанна.

— Так он сегодня, что ли, конкурс?

— Да, в институте. Как раз сейчас и начинается, я даже немного волнуюсь. Еще вчера мы с ним повторяли, а он меня вдруг и спрашивает: а правда, что Мария Магдалина была женой Иисуса. Откуда только они это берут?

— Из Дэна Брауна. Магдалина[96], говорят, в Билгорае объявилась?

— У Паликота.

Женщины захихикали, Шацкий тоже заулыбался. В то же время их разговор что-то в нем затронул. Дэн Браун, вчерашние загадки, магический камень, каббала. И вновь что-то от него ускользает, надо больше спать или глотать какой-нибудь магний.

— А может, колбаски попробуете? — кассирша улыбнулась так, точно после долгих лет отыскала сыночка своего родимого. — Живецкая, вкуснотища, только что привезли, да чего ж это я говорю, — она встала от кассы и отрезала ему приличный кусок, — отведайте сами. В мужчине сила должна быть, а не так, чтоб на одних сырочках, как манекенщица.

Шацкий вежливо поблагодарил и, хоть ненавидел брать что-либо в рот до первого глотка кофе, откусил немного. Живецкая, отвратная, пухла у него во рту, но он все равно улыбнулся и взял сто граммов. Осмотрелся, нет ли, случаем, телевизионных камер — за сорок лет его жизни еще ни в одном магазине никто не был с ним так предупредителен и вежлив. Но камер не оказалось — только он, блаженно улыбающаяся кассирша да две мамочки гимназистов. Одна ему улыбалась, другая, прикрыв глаза, с одобрением кивала головой. Абсолютный сюр. Когда он танцевал с Гитлером, то, по крайней мере, знал, что это ему снится, теперь же боялся, что начинает сходить с ума. Он торопливо заплатил.

Снова похолодало. Солнце ввело его в заблуждение, он накинул на себя легкую фуфайку и теперь трясся от холода, но тем не менее решил забежать в швейцарскую пекарню. Хотел заесть пончиком, хотя знал, что тот будет невкусным.

— Мое почтение, — пожилой мужчина, проходя мимо, театрально приподнял шляпу и поклонился.

Шацкий автоматически раскланялся и, заподозрив, что все это и впрямь становится странным, вошел в булочную. Перед ним, уже у самой кассы, стояла дама в годах, в полном трауре. Завидя Шацкого, она пропустила его вперед.

— Пожалуйста, я еще не выбрала.

Он, ни слова не говоря, взял какой-то странно раздутый пончик и вытащил из кармана горсть мелочи.

— Это лишнее, — улыбнулась девушка за прилавком. — Сегодня у нас акция.

— Какая-такая акция? — не выдержал он. — Возьми один — и получишь его бесплатно?

— Акция для нашего пана прокурора, — отозвалась дама сзади. — А мне, Наташечка, сосисочку в тесте, вон ту, поподжаристее.

Шацкий вышел без слова, в горле стоял ком, мышцы на затылке каменели. Ему снится «Шоу Трумана»[97], а он не умеет отличить яви от сна, не в состоянии проснуться. Свихнулся, что ли?

Быстрым шагом он заторопился к себе на Длугоша. Проходя мимо магазина, где раньше купил живецкую колбасу, он столкнулся с выходящим оттуда мужчиной, с виду работягой, но без комбинезона, в костюме. Мужчина думал о чем-то своем, но, завидев Шацкого, просиял — к отчаянию прокурора.

— Поздравляю, — прошептал он как старый заговорщик. — В наши времена нужна смелость, чтобы открыто говорить такие вещи. Помните, мы всегда с вами.

— Кто такие «мы»?

— Мы — обычные, настоящие поляки. Успеха! — мужчина доверительно обнял его за плечи и отмаршировал в сторону ратуши. Только теперь с глаз спали шоры. Нет, только не это! Он влетел в магазин, сбив какого-то мальца, который кричал «Вот курва! Чтоб айс-ти не было, село какое-то!», и подбежал к стойке с газетами. Загадка в тот же миг была разрешена. Нет, это не сон, он не помешался и не был героем «Шоу Трумана».

На первой полосе «Факта» он увидел себя в своем любимом графитовом костюме, стоящим на ступеньках сандомежской прокуратуры. Обе руки поднесены вверх, что вчера означало «конец вопросов», но на снимке выглядело так, точно он возводил преграду какой-то невидимой угрозе, а на его исхудавшем лице (теперь это отлично проглядывалось) было выписано решительное «Но пасаран». Заглавие «Таинственное еврейское убийство?» и коротенький текст не оставляли сомнений, чему прокурор преграждает путь.

«Вчера прокурор Теодор Шацкий (40 лет) со всей решимостью обещал во что бы то ни стало разыскать извращенца, который уже убил в Сандомеже двух человек. Жители могут спать спокойно, в отсутствие ксендза Матеуша прокурор разрешит загадку убийства, скорее всего, еврейского. Вчера сандомежский шериф клятвенно заверил репортера „Факта“ лично, что прищучит злоумышленника, будь то еврей или араб, хоть бы ему пришлось „выволакивать того за пейсы“ из самой зачуханной дыры. Браво, пан прокурор! На 4-й и 5-й страницах мы представляем подробности этих двух зверских убийств, а также высказывания свидетелей и графическую реконструкцию событий».

Прокурор Теодор Шацкий закрыл глаза. Сознание, что стал он героем провинциальной Польши, было чудовищным.

Если уж на то пошло, ему безразлично, был ли в магазине айс-ти или нет, ему просто хотелось дать выход своему разочарованию, потому-то он и выругался. Вообще, вся эта поездка с самого начала пошла наперекосяк. Утречком он узнал, что мать под вечер выстирала его любимую толстовку от «Аберкромби», привезенную дядькой из Милана, и ему пришлось поехать в самой обычной дешевке — в ней он ходил только на лыжах, но даже тогда застегивал куртку до самой шеи. Более того, возле школы обнаружилось, что все это не имело никакого значения, потому что Оля заболела и вообще на экскурсию не поедет. Он позвонил ей, она расплакалась, ему пришлось ее утешать, а тем временем все уже вошли в автобус, и, вместо того чтоб сидеть на самом конце и пить вместе с Вальтером разбавленную колой водку, он устроился в третьем ряду возле Мачека, который так пялился на его PSP[98], что пришлось его спрятать в рюкзак еще до того, как Кратос[99] закончил первый этап. Потом ему стало стыдно — стоило дать Мачеку немного поиграть, его ведь не убудет. И когда ему уже казалось, что хуже не бывает, над ним нависла Голубко и принялась громко, на весь салон расточать похвалу его рассказу об одиночестве и рассусоливать, до чего же он чуткая душа. Потом она ушла. Жалко, что не прихватила с собой сидящих позади и театрально обмирающих от восторга Марысю и Стефчу, которые всю оставшуюся дорогу хихикали в проходе между сиденьями насчет его чуткой как у хомячка души. Нет, кроме шуток, если действительно девчонки созревают быстрее парней, то у этих должен быть какой-то генетический изъян. Он отдал Мачеку PSP, а потом всю дорогу делал вид, что спит.

Сам Сандомеж для него большого интереса не представлял, отец забрал его сюда осенью, когда было еще тепло. С тех пор как родители расстались, родитель либо напрочь исчезал с горизонта, либо восторженно подлизывался. Марцин мечтал, чтобы старик хоть раз перестал вылезать из кожи, но не знал, как ему об этом сказать. Ему бы хотелось прийти к нему просто так, чтоб не попасть на офигенный обед, не смотреть взятый напрокат фильм или новую книгу в своей комнате. Ему бы хотелось прийти и увидеть, как отец в подштанниках, небритый, пьет пивко и говорит, прости, сынок, сегодня день какой-то дурацкий, закажи себе пиццу, посмотри ящик или еще чего. Он бы чувствовал, что у него и впрямь есть отец, а не пластиковая кукла, в которую вложили программу по руководству для родителей после развода.

Конечно, он знал, что у других дела обстоят хуже, что их старики исчезали навсегда или присылали эсэмэски раз в две недели. Но что из того, и так все было хреново: даже не столько их развод, он его вовсе не удивил, а то, как они теперь расшибались в лепешку, мать тоже — только взглянешь косо, как она уже копается в кошельке, чтобы утешить свое бедное дитя из разбитой семьи, даже когда нечем заплатить за квартиру. Ему было стыдно, что они такие хлюпики, что ими можно легко манипулировать, настолько легко, что это не приносило никакого удовлетворения — ну как переход на новый этап в слишком простой игре. Хорошо, что у него была скрипка, скрипка была честной, она никогда не обманывала, ничего не обещала и не подлизывалась. Она умела отблагодарить, но могла оказаться и безжалостной, все зависело только от него самого — да, отношения со скрипкой были самыми искренними отношениями в еще короткой жизни Марцина Луденя.

Весь в невеселых мыслях и без айс-ти, на который у него и охоты-то сроду не было, он стоял сбоку и ждал, когда можно будет спуститься в сандомежские подземелья. Голубко смотрела на него своими влажными зерцалами души, очевидно, думала, что вот он снова погрузится в свое одиночество, уйдет в алиенацию, бедный мальчик, слишком тонкая для современного мира натура. В принципе он ее любил, нет, правда, но иногда она была такой непроходимой кретинкой — просто жалость брала. Что происходит со всеми ими, почему они такие мямли и слабаки, расползаются на глазах, как промокашка на дожде, а потом удивляются, что дети их ни во что не ставят. Дети! Ни фига себе, он мог бы на пальцах одной руки посчитать девственниц среди своих одноклассниц. В том числе Рыську, непробиваемую дуру, куда там ей ноги раздвигать, и Фаусину, ту, поди, ее католические родители заглушкой освященной заткнули, а потом еще и зашили, вот уж у кого действительно беда. Ну и Оля, но Оля совсем другая, это известно всем.

— Марио, глотнешь? — у Вальтера уже блестели глазки, и Марцин подумал, что так ведь и до скандала недалеко.

Он пригубил немного колы — крепкая, разила водкой — и быстренько распаковал жвачку.

— Это вторая. Первую мы еще до Радома уговорили.

— Отвал башки, — сказал он, чтобы что-то сказать.

Вальтер потянул из бутылки как отъявленный алкоголик, только слепой мог не заметить, чем он потчует свой пятнадцатилетний организм. Марцин смутился и от его нарочитости, и от того, что сам участвует в этом пошлом представлении; он быстренько подался ближе к середине группы, которая уже сходила в сандомежские подземелья. Некоторым ребятам, как они ни старались, не удалось скрыть возбуждения от путешествия, только девицы оставались невозмутимыми к развлечениям подобного рода. Мэри, чтобы не свалиться, одной рукой держалась за Стефи, а второй что-то выстукивала на мобиле. Что? Кому? Ведь все были на месте.

— …В те времена Сандомеж был богатым городом, одним из самых богатых в Польше, в нем действовало складочное право, то есть каждый купец, который держал путь через Сандомеж, обязан был выставить здесь на продажу часть своих товаров, из-за чего город превратился в гигантский открытый днем и ночью торговый центр, где можно было купить все чего только душа пожелает. — Услышав слова «торговый центр», Мэри оторвала от телефона свой скучающий взор, но быстренько разобралась, в чем дело. — Сандомежские мещане обогащались и, заботясь о своем имуществе, о товарах, а также о своей личной безопасности, на протяжении многих веков рыли под городом, в скальной лёссовой породе, подвалы, которые с течением времени превратились в огромный лабиринт. Соединенные друг с другом помещения местами располагались в восемь ярусов, коридоры же шли под Вислой вплоть до замка в Баранове и окрестных деревень. До сих пор никто не знает, сколько их на самом деле.

У дамы-экскурсовода был приятный задорный голосок, но она утомляла, особенно если учесть, что за последние несколько месяцев ему второй раз приходилось выслушивать ту же самую историю. Но даже если б и не утомляла, это не изменило бы факта, поразившего Марцина еще в прошлый раз: славящиеся на всю страну сандомежские подземелья выглядели как обычный подвал в блочном доме. Кирпичные стены, бетонные своды, терразитовый пол, люминесцентные лампы. Никакой тебе магии, никакой тайны, ничего. Как же им удалось угробить такую достопримечательность?

— И вдруг город окружили монголы, — чтоб придать рассказу чуточку драматизма, экскурсовод снизила голос, но этим лишь уронила себя в их глазах. — И тогда Халина Кшемпянка, безутешная девица, потерявшая всю свою семью, отправилась в лагерь к врагу. Она сказала предводителю монголов, что проведет их тайными коридорами в город — мол, хочет она отомстить его жителям, потому что они ее опозорили… — Тут дама вдруг застыдилась — видимо, не была уверена, правильно ли дети поймут, что имеется в виду.

— Опозорили! Так чего ж вырывалась? Дура, что ли? — пробормотала Мэри.

— Вау, — согласилась лучшая ее подружка.

— И монголы поверили девушке. Долго вела она их по лабиринту, а тем временем жители замуровывали вход в подземелье. Погибли все завоеватели, погибла и героическая девушка…

— А когда монголы врубились, наверняка опозорили ее чин чинарем. — Мэри была безотказна.

— Ха-ха, вау.

— …а в качестве доказательства, что в каждой легенде есть доля правды, могу вам сообщить, что овраг Пищеле потому-то так и называется[100], что до сих пор там можно откопать человеческие кости, и, вполне возможно, что это останки заживо погребенных монголов.

Поволоклись в следующий зал, который напоминал шахтерский штрек. Марцин слушал рассказ о том, как уже после войны спасали город от обвала. А это куда интереснее, чем легенды о героических давалках. Как горняки бурили скважины на Рыночной площади, как в Старом городе пришлось разобрать дома, а потом ставить их заново, как пустые тоннели и подвалы заполняли специальной массой, чтобы укрепить продырявленную как решето скалу. Он слушал, опершись спиной о стену, что не мешало ему таращиться на выглядывающую из приспущенных джинсов Мэри тесемку от лиловых стрингов. Возможно, он не был современным, но его немного раздражало, что почти все они старались выглядеть как потасканные шмары. Хорошо, хоть Оля не такая.

Экскурсовод на минуту прервалась, воцарилось безмолвие.

В наступившей тишине он услышал тихое, отдаленное, идущее словно из-под земли завывание.

— Слышите?

Мэри повернулась к нему и подтянула джинсы.

— А что слышать-то?

— Вытье какое-то из-под земли. О, тише, тише, слышите?..

Девицы обменялись взглядами.

— Мозги поехали, что ли?

— Сами послушайте, честное слово, слышно вопли.

— А на что похожи: кого-то позорят или что-нибудь дьявольское? Меня только первое интересует.

— Вау.

— Боже, ну и кретин же ты, Мудень. Заткнись хоть на минутку и послушай.

— А ты нормально лечись, психопатка. Надо Оле сказать.

Девицы захихикали в один голос и присоединились к переходящей в следующий зал группе. Марцин остался, начал прикладывать ухо к стене в разных местах пока наконец не нашел такое, где вой был слышнее всего. Странный звук, от него даже мурашки по спине забегали. Протяжное, искаженное, почти непрерывное завывание истязаемого человека или животного. Хотя, может, это ветер или вентиляция.

Погас свет, лишь слабое свечение струилось оттуда, куда пару минут назад направился его класс. Он приложил ухо к полу, что-то в этом звуке не давало ему покоя, чего-то он в нем не мог расслышать. В поисках лучшего места, он елозил ухом по холодному терразиту, вой становился все выразительней, и он был уже уверен, что звуки эти вырывались не из одного горла. Но было там и еще что-то — знакомое, звериное… Он уже почти понял, что именно, как почувствовал болезненный удар в бок.

— Ты что, охренел, что ли? — Темноту разогнал трупный свет от дисплея мобильника. — Марио!

Марцин встал, отряхнулся.

— Там кто-то воет…

— Ясно, скрипка твоя. Лучше глотни, Вивальдо.

Доктор психиатрии старший комиссар полиции Ярослав Клейноцкий восседал, закинув ногу на ногу, и попыхивал трубкой, взирая на них спокойным, спрятанным за толстыми стеклами очков взглядом. Портрет профилировщика дополняли коротко подстриженные седые волосы, бородка, тоже короткая, водолазка, твидовый пиджак, брюки и красные спортивные ботинки.

Одежда на нем слегка висела, и Шацкий подумал, что еще не так давно Клейноцкий был полнее. На щеках дряблая кожа. Манера одеваться и замедленные движения свидетельствовали, что за многие годы он привык к своей туше — видимо, осунулся из-за болезни или же сердобольная женушка сочла, что ее не прельщает перспектива овдоветь из-за мужнина холестерина.

Помимо Клейноцкого и Шацкого в конференц-зале прокуратуры присутствовали Бася Соберай и Леон Вильчур — тот успел провести профилировщика по местам преступления. Окна были закрыты жалюзи, на большом экране демонстрировались фотографии трупов. Соберай сидела спиной к экрану, не желая взирать на все это.

Клейноцкий пыхнул еще раз трубкой и поместил ее на специальной подставочке, которую незадолго до этого вытащил из кармана. Приди кому-нибудь в голову организовать конкурс на типичного краковского интеллектуала-сноба, со старшим комиссаром полиции выбор оказался бы прост — либо гран-при, либо председатель жюри. В Шацком мгновенно отозвалось раздражение. Оставалась надежда, что за этой гипертрофированной формой кроется содержание, далекое от ясновидения в наукообразной упаковке.

— Представьте себе, дорогие коллеги, что несколько дней назад я принял участие в конкурсе на самое польское выражение. И знаете, что я предложил?

— Хрен моржовый, — невинно улыбнулся невысказанной вслух догадке Шацкий.

— Желчь[101], — напыщенно произнес Клейноцкий. — И по двум причинам. Во-первых, слово сие состоит исключительно из букв с диакритическими знаками, так характерными для польского и только польского языка, что придает ему столько своеобразия.

Мать твою, неужто это правда? Неужто он и впрямь сидит здесь и слушает всю эту трепотню?

— Во-вторых, несмотря на изысканность самого слова, заключает оно в себе некую обобщающую сущность, символически представляя природу сообщества, которое — признаемся со всей откровенностью — чрезвычайно редко этим словом пользуется. Хотя передает некое присущее проживающим на берегах Вислы особям ментально-психическое состояние — разочарование, фрустрацию, насмешливость, подпитанную дурной энергией и ощущением того, что жизнь не удалась, установку «против всех и вся на свете», а в придачу — постоянное недовольство.

Клейноцкий прервался, выбил пепел из трубки и в задумчивости начал вновь ее набивать, выбирая табак из бархатного мешочка. По помещению разошелся аромат ванили.

— Почему я об этом заговорил?

— Мы тоже задаем себе такой вопрос, — не выдержала Соберай.

Клейноцкий вежливо ей поклонился.

— Вне всякого сомнения, дорогая пани прокурор. А говорю я об этом, ибо заметил, что кроме преступления в состоянии аффекта существует еще нечто такое, что можно было бы назвать преступлением в желчи. Оно довольно характерно для того уголка на Земле, который мы, хотим того или нет, называем родиной. Аффект — это внезапный взрыв эмоций, это импульс и слепота, которые упраздняют все наложенные культурой сдерживающие факторы. На глаза падает кровавая пелена, и важно лишь одно — убить. Желчь — это решительно нечто иное. Желчь накапливается потихоньку, по капельке. Поначалу лишь изредка случается отрыжка, потом она переходит в неприятную изжогу, мешает жить, раздражает своим постоянным присутствием, как ноющий зуб, с той лишь разницей, что причину желчи устранить во время одной процедуры невозможно. Мало кто знает, как с ней жить, а тем временем каждая минута — это еще одна капелька действующего на нервы раздражения. Кап, кап, кап. — Каждому «капанью» сопутствовала затяжка трубкой. — И в конечном счете мы чувствуем одну лишь желчь, ничего иного в нас не остается, и мы готовы на все, чтобы с этим покончить, не чувствовать горечи, унижения. Это как раз тот самый момент, когда люди бросают все к чертовой бабушке, если, к примеру, желчь накапливалась на работе. Некоторые сбрасывают самих себя — с моста ли или с крыши высотки. Иные же набрасываются на других. На жену, отца, брата. И мне кажется, именно с этим мы имеем дело в данном случае. — Он указал трубкой на бледный труп Эли Будниковой.

— Короче говоря, приступаем к конкретике, — вставил Шацкий.

— Не иначе. Вряд ли вы допускали мысль, что я собираюсь гнать пургу целый день.

Соберай подняла бровь, но не произнесла ни слова. У Вильчура не дрогнуло даже веко. Сидящий до сего времени молча и абсолютно неподвижно, он, видимо, счел, что вступительные игры закончились и пора приступать к делу. Выразилось это в том, что он слегка наклонился на стуле и, оторвав фильтр, закурил.

— Признаюсь, дело странное, — заговорил Клейноцкий, а Шацкий подумал: начинается! Он всегда считал профилировщиков своего рода ясновидящими, которые забрасывают следствие таким количеством информации, что некоторая часть этого наверняка подходит. О том, что по дороге были какие-то нестыковки, никто позднее не помнит. — И если бы не то обстоятельство, что в обоих случаях убийца — одно и то же лицо, а это не подлежит никакому сомнению, я бы предположил, что в случае второго убийства вы имеете дело с подражанием. Слишком уж тут много различий.

— Например? — спросил Шацкий.

— Обе жертвы погибли от потери крови. Будто бы сходство. Но посмотрим на детали. У мужчины очень аккуратно перерезаны паховые артерии. Решение в некотором смысле элегантное, кровь вытекает чрезвычайно быстро, конец, точка. У женщины же горло раскурочено так, что напоминает жабры, а это означает несколько ударов ножом в бешенстве. У него было нестерпимое желание наказать ее, унизить, обезобразить, и то, что кровь заливает ей лицо и тело, что брызжет на него самого, ему не мешало. При таком способе убийства там должно быть все забрызгано кровью.

Шацкий вспомнил широкую кармазинную лужу на втором этаже покинутого особнячка.

— То есть первое преступление совершено «в желчи», и теоретически оно должно было бы закрыть дело. Убийство совершено, желчь вытекла вместе с кровью жертвы, затем приходит спокойствие, потом чувство вины и угрызения совести. Такова динамика. Но он почему-то убил во второй раз. — Клейноцкий встал и принялся расхаживать по залу. — К тому же обе жертвы были раздеты. Будто бы сходство. Но посмотрим на детали. Женщина в голом виде подкинута в общественное место, то есть унижена в очередной раз, все это явно показывает, насколько сильна была потребность в убийстве. Поэтому можно исключить, что убийца — чужак или случайное лицо. Мужчина же висит в укромном месте, мало того, бочку можно даже интерпретировать как одежду, в конце концов она не нанесла ему особого вреда. То есть все выглядит так, будто убийца на сей раз подсознательно стеснялся своего поступка, в то время как раньше жаждал, чтоб о нем услышал весь мир. Почему? Этого мы пока не знаем, но я советую предположить, что ключом к загадке является первое убийство и стоящие за ним мотивы. Второе же, с позволения сказать, является дополняющим, оно не ключевое. Извините за циничный тон, но я отдаю себе отчет в том, что на данном этапе вас, прежде всего, интересует поимка убийцы.

— Вы все время говорите «он», — вмешалась Соберай. — Что, профиль подходит для мужчины?

— Очень хороший вопрос, именно об этом я и хотел теперь сказать. К сожалению, по нескольким соображениям нельзя исключить и женщины. Прежде всего — жертва не была изнасилована. Крайне редко случается, чтобы охваченный жаждой убийства мужчина не овладел женщиной без чувств, поскольку это стало бы для нее дополнительным унижением. Кроме того, лицо жертвы осталось нетронутым. А ведь убийца безбожно разворотил ей горло. Что тоже может указывать на женщину. Поскольку для женщин лицо — это как бы визитная карточка, манифестация красоты, свидетельствующая о высокой ценности и лучшем положении в обществе. Уничтожение визитной карточки для женщины является табу в большей степени, чем для мужчины. Ну и, наконец, то, о чем я говорил раньше. Первое преступление — типичное убийство на эмоциональной почве, второе же совершено как бы по обязанности, потому что, возможно, таков был план мести. А женщины — существа, в большей степени приверженные системе. Мужчина бы зарезал, снял тем самым напряжение и на дальнейшее мог бы махнуть рукой. А женщина отметила бы галочкой первый пункт и приступила ко второму. Разумеется, я не утверждаю, что убийцей является женщина. Я лишь полагаю, что, к сожалению, этого исключить нельзя.

— Славно же вы нам помогаете, — язвительно заметил Шацкий. — Ни подтвердить ничего не можете, ни опровергнуть, у вас все возможно. Это не продвигает нас вперед.

— Жертвы не погибли в одном и том же месте. Что вы скажете насчет данной конкретной информации, прокурор?

— Ошибаетесь, — заскрипел сзади Вильчур.

— Ваше звание не гарантирует непогрешимости, инспектор, — возмутился Клейноцкий. Очевидно, он не привык, чтобы провинциальные легавые мнили себя выше по званию[102].

— Исследования показали, что под второй жертвой была также кровь первой.

— Вполне возможно, что показали, вполне возможно, что она там и была. Однако советую проверить еще раз, взяв пробы в нескольких местах. С психологической точки зрения маловероятно, чтобы убийство под влиянием эмоций было совершено в таком труднодоступном месте. Второе — да, оно совершено хладнокровно, но первое нет, абсолютно исключено. Но если убийца приложил все старания, чтобы подкинуть туда кровь первой жертвы, значит, он очень не хочет, чтобы вы нашли место, где она была убита.

Шацкий взглянул на Вильчура, тот только кивнул головой. Нужно будет проверить.

— Благодарим вас, — сказал он Клейноцкому. — Подтверждение нашей версии действительно необходимо. Будет ли очередное нападение? Возможно ли, что это серийный убийца?

— Нет, профилю серийного убийцы он не соответствует. Как я уже говорил, все скорее похоже на осуществление некого плана, месть — вот мотив, который приходит в голову в первую очередь. А значит, если план предусматривает дальнейшие жертвы, тогда он продолжит убивать.

— Что на это указывает?

— Надпись, оставленная на месте преступления. Если бы дело было законченным, ему бы не захотелось играть в эти игры.

— То есть это игра?

— Или указание на причину мести. Часто мстителям недостаточно смерти того, кого они обвиняют в несправедливости. Жертву надо еще и опозорить, мир должен узнать, за что она понесла наказание. Разумеется, есть и третья возможность — в конце концов убийцы, как и мы, живут в метакриминальном пространстве.

— Догадываюсь, куда вы клоните, — вздохнул Шацкий. — Они смотрят те же фильмы, и убийца мог нацарапать пару случайных цифр, чтобы сбить нас с толку.

— Именно так.

Клейноцкий протянул руку и выключил проектор.

— Простите, я уже не в силах смотреть на трупы.

В помещении воцарилась тишина. А все-таки встреча с Клейноцким оказалась плодотворной, подумал Шацкий, нужно отдать ему должное: мыслит весьма логично и не допускает, чтобы избыток теории заслонил действительность.

— Предположим, что в этом списке есть еще человек, возле имени которого убийце надо поставить галочку. Кто это может быть?

— Этот человек должен быть связан с предыдущими жертвами, — ответил краковский профилировщик. — Сначала жена, потом муж — не думаю, чтобы теперь пришла очередь продавщицы из Белостока. Член семьи, или многолетний друг, или кто-то из той же компании. Если вам удастся узнать, о чем речь в этом деле, если найдете следующую потенциальную жертву прежде, чем убийца совершит очередное преступление…

Клейноцкому не нужно было продолжать — с тех пор, как возникло это дело, Шацкий каждую минуту слышал в голове тиканье часов, просто теперь часы тикали громче и быстрее. Если они найдут потенциальную жертву — найдут и убийцу. Мужчину ли, женщину, несомненно, кого-то, кто связан с семьей Будник. Не исключено, что он уже знает этого человека. Шацкий взглянул на Соберай — она все еще расспрашивала Клейноцкого о каких-то пустяках, потом перевел взгляд на Вильчура — тот разговаривал по телефону в углу зала. Он подумал о Шиллере, о Мищик, о муже Соберай, о странном патологоанатоме Мясницком, о судье Татарской, о мужчине, который остановил его утром возле магазина. Все они были каким-то образом повязаны, знакомы с самого детства, проводили время в одних и тех же местах, распускали сплетни, узнавали чьи-то тайны. Он не был параноиком и не допускал мысли о заговоре молчания сандомежан, но заметил, что все чаще старается быть сдержанным в контактах со своими новыми земляками.

До сего времени он только предчувствовал, что решение загадки кроется в стенах старого, возникшего на заре польской истории города. Теперь он был в этом абсолютно уверен.

По причинам более чем очевидным пресс-конференция его миновала, а от каждого вопроса о «шерифе-юдофобе» Теодоре Шацком Мищик отделывалась, невозмутимо заявляя, что надзирающий за следствием прокурор занят по службе. Раньше они практически не говорили на тему первой полосы «Факта», начальница лишь лаконично сообщила, что имела долгий разговор с генеральным прокурором и был он далеко не из приятных. За то, что у них не отобрали дело и не передали его в окружную прокуратуру в Кельцах, следовало поблагодарить именно генерального — узрев себя в газетах в плавках («Сауна Фемиды»), он возненавидел таблоиды, к тому же некое высокопоставленное лицо подтвердило ему, что если кто-то и сможет разогнать весь этот провинциальный дурдом, то только этот седой прокурор. Шацкий был реалистом и знал: кому-то очень не хотелось, чтоб он вернулся в Варшаву. А он и не собирается.

Шацкий посмотрел пресс-конференцию и последующие комментарии по телевизору. Половина вопросов касалась еврейских ритуальных убийств, другая половина — серийного убийцы. Четвертая власть с трудом скрывала азарт: наконец-то и на берега Вислы пожаловал настоящий серийный убийца. Да пожалуй что и не скрывала вовсе. Он заметил, что националисты потихоньку поднимали головы, а политики, некогда попавшие в немилость за свои взгляды, теперь были вновь обласканы СМИ и добавили колорита политической тусовке. На экране красовались в основном типы из правых католических партий, и все они старались приодеть антисемитскую агитку в облаченье интеллектуальной публицистики типа «я только спрашиваю», а ведущие делали вид, будто принимают это за чистую монету.

«Следовало бы задаться вопросом, а всегда ли народ Израиля был лишь жертвой? Конечно, существует кошмар Катастрофы, но есть и кровожадный Ветхий Завет, есть бомбардировки Ливана и стена, разделившая палестинские семьи. Я не утверждаю, что за сандомежскими событиями стоят евреи, хотя в городе, где в прошлом случались всякие инциденты, это приобрело бы символическое значение. Было бы опрометчиво делать вид, что на свете существует народ, абсолютно неспособный к агрессии, ибо подобный образ мыслей может привести к эскалации трагедии».

Что ж, дураками свет стоит. Он решил отгородиться от этого шума и сосредоточился на доказательствах. Еще раз просмотрел все протоколы, старые и новые. Мало утешительного. Заброшенный особнячок на Замковой стоял вдалеке от людских взоров, и конечно же никто ничего не видел. Там не было ни одной камеры. Шестизначные числа не были номерами старых милицейских удостоверений, проверка лагерных номеров и идентификаторов гаду-гаду также ничего не дала. Маленьким шажком вперед стало подтверждение гипотезы Клейноцкого — Будникова и ее муж не были убиты в одном и том же месте. Кровь Эльжбеты найдена только в нескольких местах лужи, отстоящих друг от друга на одинаковом расстоянии, что весьма подозрительно — все выглядело бы иначе, будь она там убита. Очень важное обстоятельство: коль скоро убийца делал все, чтобы они перестали искать место первого преступления, оно, по всей вероятности, могло навести на его след. Это подтверждало, что убийца — лицо не случайное. Поэтому-то Шацкий и велел тщательно обследовать территорию вокруг особняка на предмет крови. А вдруг убийца дал промашку, где-то пролил самую малость и тем самым указал направление, откуда пришел, или, сам того не осознавая, оставил им дорожку из хлебных крошек. Хлеб и кровь — снова какая-то идиотская символика.

После конференции он еще раз встретился с Мищик и Соберай, чтобы подытожить все полученные данные. Или почти все — Шацкий утаил результат ночных поисков, связанный с Конспиративным войском польским. Он, конечно, упомянул об этом, но в качестве дополнительной следственной версии к актам не приобщил и не представил им как важный след. Почему? Он почувствовал, что навлек бы большой позор на этот пряничный городок, после чего ему самому стало бы трудно доверять выросшим здесь и влюбленным в Сандомеж гражданам. К тому же он все чаще приходил к выводу, что они не до конца с ним искренни. Что он — тот самый чужак, которому говорят ровно столько, сколько нужно, и ни слова больше. Пожалуй, грешно было так думать о Соберай, симпатия меж ними росла от разговора к разговору, а само присутствие рыжей недотроги доставляло Шацкому удовольствие. Но она была местная, и он не мог довериться ей до конца.

После встречи он вернулся к документам. Он хотел быть уверен, что не проглядел ни единого предложения, ни единого слова, ни единого фрагмента фотографии. Он хотел быть уверен, что в самих документах решение загадки не найти.

Большая стрелка висящих над дверью часов приближалась к десяти, а он все еще корпел над бумагами, задумываясь над каждым элементом головоломки — разные версии прокручивались у него в голове наподобие фильмов. Сосредоточенный, погруженный в иной мир, он чуть не подскочил от неожиданности, когда у него под носом раззвонился мобильник. Районное управление полиции. Прокурор Шацкий? У телефона. Он совершенно позабыл, что у него сегодня дежурство, в Сандомеже легче легкого забыть о дежурствах, поскольку обычно не происходит ничего, что требует присутствия прокурора на месте происшествия. Слушая дежурного офицера, он вновь почувствовал себя так же, как утром в магазине: этого не может быть, кто-то потешался над ним.

— Буду через десять минут, — бросил он.

В машине глянул в карту — он знал, где это находится, но не хотелось рисковать. Близко, здесь все близко. Слушая по радио хиты прошлогоднего сезона, миновал автовокзал, свернул влево и запарковался за полицейской патрульной машиной. Темноту на задворках общежития пищевого техникума разгонял свет факелов. Как только он выключил радио, в машину ворвались звуки патриотической песни.

Шацкий скис, упав головой на руль. Только не это! Только не очередной патриотический бред! Да еще в сопровождении этой католической, полной нетерпимости и графоманства песни. Мы — лучше, вы — хуже, нас наградить, вас наказать; если уж на то пошло, он не видел большой разницы между «Боже, Ты, который…» и гимном Хорста Весселя[104]. По крайней мере, у немцев не было столько скулежа и подвывания. Он застегнул пиджак, нацепил на лицо стальную маску прокурора и вышел в холодный, пропахший туманом и влагой вечер. Не прошел и десяти шагов, откуда ни возьмись — Маршал. С обеспокоенным лицом полицейский заступил ему дорогу.

— А что вы тут, пан прокурор, делаете?

— Гуляю, — рявкнул Шацкий. — Звонил дежурный, сказал, что поступил сигнал.

— Да ну его, этого Ноцуля, — махнул рукой Маршал. — Усердный уж больно, тут ведь, в сущности, ничего не происходит. Молодежь малость подвыпила, пошумела, а соседи перепугались, решили, что заваруха начнется.

— Вот так себе взяла и подвыпила, и факелы зажгла? — Шацкий не мог понять, почему в глазах у Маршала такое беспокойство. В чем дело? Он решительным шагом направился в сторону сборища, горланящего «Марш-марш, Полония». А то как же! Без песни чокнутых националистов не обойтись!

Было их около дюжины, возраст — от семнадцати до двадцати пяти, одни — бухие, прочие — с факелами. Что они здесь делают? Шацкий слышал, что традиционным местом сбора сандомежских националистов является (по непонятным причинам) старое кладбище советских солдат на окраине города. Пищевой техникум не вязался у него с храмом записных патриотов. Загадка вскоре прояснилась — поодаль, за учебным корпусом находилось небольшое еврейское кладбище. В свете уличного фонаря и факелов был виден лапидарий — многометровая пирамида, сложенная из отдельных надгробий.

рычали парни в черных футболках, —

Интересно, знают ли они, что марш написан на украинскую мелодию, подумал Шацкий.

Первым его желанием было разогнать эту шоблу, пока не слетелись газетчики и не тиснули, что сандомежский шериф вместе со своими верными преторианцами преследует евреев, виновных в ритуальном убийстве. Браво, пан прокурор! Так держать! Sieg Heil! Любопытно, что во всем мире таблоиды любят раздувать ксенофобию. Прекрасно знают, что их вечно непросыхающий и избивающий свою жену читатель больше всего нуждается в том, чтоб ему показали врага, которого он может обвинить во всех своих бедах. После минутного колебания Шацкий преодолел первое желание, подозвал Маршала и велел ему как можно скорее вызвать Шиллера и три «воронка» из Тарнобжега.

— А зачем, пан прокурор? — у Маршала чуть ли не слезы стояли в глазах.

— Живо, — прикрикнул Шацкий, и, видимо, было в его голосе нечто такое, отчего полицейский в два прыжка оказался возле патрульной машины. Но через минуту вернулся.

— Понятное дело, молодежи делать нечего, а в голове одно дерьмо, — он снова принялся за свое. — Патриотический кружок организовали. Ведь все лучше, чем наркотики.

— Патриотический кружок?! Фашиствующие молодчики, вот он ваш кружок. — Шацкий свирепел с каждой минутой.

— Там мой парень, пан прокурор. Разогнать их — и все дела.

Шацкий одарил его ледяным взглядом и собирался было резко осадить, но вспомнил о своей Хеле, не желающей с ним видеться, отстранившейся от него, блекнущей даже в воспоминаниях. Кто он такой, чтоб соваться с родительскими нравоучениями? Шацкому стало жаль Маршала. В любом другом случае он бы потребовал, чтоб ему не пудрили мозги и разогнали сборище, но только не теперь. Теперь ему, во-первых, захотелось их примерно наказать, а во-вторых, он уже приступил к своему, можно сказать, процессуальному эксперименту. Вдобавок он терпеть не мог националистов.

— У нас свобода собраний! — гаркнул в их сторону смуглый брюнетик весьма неарийской внешности. — До наступления ночной тишины имеем право петь. Хрена с два что нам сделаете!

Шацкий улыбнулся ему. Статья бы нашлась, только он рассчитывал усыпить их бдительность, это с одной стороны, а с другой — спровоцировать своим присутствием и присутствием полиции.

— И свобода слова! — крикнул другой, уже скорее лебенсборновского[105] типа. — Мы можем говорить все, что захотим, не заткнете рот полякам!

И опять это не до конца правда, но Шацкий продолжал улыбаться.

— Вальсок, что ли? — крикнул корешам брюнетик, и все подхватили песню на мелодию шлягера, который в свое время пел Ежи Поломский[106]:

Шацкий подавил смех. Свадебный хит, переделанный на антисемитские попевки, придавал мероприятию дух кафешантана. Парни добрались до припева:

С одной стороны, он испытывал удовлетворение, потому что они попали под статью, но с другой — чувствовал себя изгаженным. Он верил, что в начале каждого деяния стоит слово, что слова о ненависти порождают ненависть, о насилии — насилие, а о смерти — смерть. Каждая известная человечеству резня начиналась с говорильни.

Аккурат с последним выкриком возле них затормозила полицейская машина, из нее вышел Шиллер. В джинсах и черной водолазке он выглядел как морской волк. На хор патриотической молодежи даже не взглянул, сразу подошел к Шацкому.

— Что это еще за представление? — рявкнул он.

— Прошу прощения за хлопоты, но необходима ваша помощь. Мне подумалось, что будет лучше, если вы усмирите своих выкормышей, прежде чем к этому городу как к мировому скансену антисемитизма потянутся толпы паломников. У нас и без того хватает проблем.

— Что за чушь?! Если я патриот, это еще не значит, что мне знаком каждый псих в говнодавах.

Шацкий подошел к нему вплотную — известный прием: нарушить чье-то интимное пространство.

— Перестаньте свистеть, — прошептал он. — Думаете, следствие заключается в благовоспитанной беседе? Мы проверили ваши финансы, вашу филантропическую деятельность, и мне известно, какие организации получают от вас деньги. В протоколе вы, конечно, от всего откажетесь, за вашей спиной, мол, орудовал бухгалтер, а из патриотических организаций вам лично известны лишь кружки Розария[107]. Но все это потом. А сейчас подойдите к своим парням и велите им разойтись по домам, пока эти пьяные фашисты не ввергли всех нас в большие неприятности.

Мужчины мерялись взглядами. Шацкий понятия не имел, о чем думает Шиллер, для него было важно одно: не выдать себя, поскольку вся эта история с финансами — чистый блеф. Наконец, отведя взгляд, бизнесмен повернулся и подошел к брюнетику. Разговаривали тихо.

— Господи, спасибо вам, пан прокурор, — с облегчением запел Маршал. — А я-то уж боялся, что вы… а это ведь ребятишки. Поймите, у нас всё по-другому, люди друг друга знают, дружат, здесь ведь речь идет обо всех нас, мы должны держаться вместе, правда же? Даже если у них в голове одни глупости, захотелось им, видите ли, отпраздновать день рождения сумасброда. Слава Богу, из этого люди вырастают.

Шацкий понятия не имел, о чьем дне рождения толкует полицейский, но ему стало грустно — он поневоле причинил тому неприятность. Со стороны города подъехали тарнобжегские «воронки» — с маячками на крыше, но без сирен. Они остановились в тот самый момент, когда Шиллер закончил свою миссию.

— Улажено, — сообщил он холодно.

— Так я скажу, чтоб заворачивали обратно, — осведомился Маршал, но Шацкий задержал его жестом.

— Загнать их всех в машины, — проговорил он спокойно.

— Что?! — в один голос воскликнули Маршал и Шиллер.

— Затолкать по машинам и запереть на двое суток. Я насчитал здесь четырнадцать человек, утром на рабочем столе хочу видеть четырнадцать протоколов задержания и ни одним меньше. Обвинения будут подготовлены до вечера.

— Пан прокурор…

— Ты, сукин сын…

— Мы с вами, Шиллер, на брудершафт не пили, — процедил хладнокровно Шацкий. — А после того, как вы связались с ультраправыми националистическими организациями, я бы порекомендовал вам быть повежливее с представителями правосудия. Отвезите пана Шиллера домой, мера пресечения остается в силе.

— Но, пан прокурор…

— Суки! Суки! — скандировал кружок патриотической песни.

— Давай свинью! — крикнул кто-то. — Давай, курва, свинью!

Шацкий обернулся. Один из парней, а-ля лебенсборн, вытащил из черного мешка для мусора свиную голову и бросил ее в сторону лапидария. Голова застряла меж каменных обломков, розовое ухо размеренно заколыхалось. Вслед за ней через стену кладбища перепорхнула стеклянная банка и с треском разбилась о камни — красная жидкость стекала на надгробия, медленно заполняя выбитые в камне древнееврейские буквы.

— Кровь за кровь! Кровь за кровь! Кровь за кровь!

— Пан прокурор, умоляю! — стонал Маршал.

— Мой рабочий день начинается в восемь, пан капитан. Лучше, чтобы протоколы меня уже ждали.

Тарнобжегские полицейские бесстрастно заковывали в браслеты брыкающихся демонстрантов и заталкивали их в машины. Шиллер отбыл, Маршал плакал, жители флегматично взирали на происходящее.

Прокурор Теодор Шацкий равнодушно отвернулся и направился к своей машине. Самое время протрубить конец и хорошенько подумать, кто из его знакомых, только не из местных, мог бы помочь ему развязать этот узел. Кой-какая идейка у него уже проклюнулась.

А сзади чернорубашечники в лучших традициях патриотических хоров горланили, как бы уже на бис, как бы уже под занавес, какой-то гимн на мелодию «Интернационала»:

«Что за страна, — размышлял Шацкий. — Разве здесь можно жить нормально?»

Нельзя хранить старье, нужно иметь все новое. Попытки вернуться к старому тщетны. Придумай мы такое возвращение и запиши его на бумаге, нас бы все равно ждало разочарование, потому что возвращение на бумаге — это всего лишь набор фрагментов, неких слов, отдельных красок и кое-каких ощущений. Река времени уносит свои воды безвозвратно. Поэтому, поджидая очередную жертву, он спокоен. В нем нет ни грусти, ни размышлений, ни сожаления. Нужно заняться практичными делами, подумать, что дальше. Ведь, в конце концов, в жизни есть только новое.

Часы на ратушной башне пробили одиннадцать раз и ни ударом меньше, хотя в столь поздний час такая точность казалась чрезмерной жестокостью. Другое дело, что в Сандомеже мало кто спал — дети и караулившие дом Ежи Шиллера полицейские не в счет. Люди вели разговоры. По большей части на кухне, там лучше всего перекинуться словом, но также и в спальне или на диване перед приглушенным телевизором. Толковали об одном: о знакомых мертвецах и знакомых подозреваемых, о знакомых-которые-наверняка-это-сделали и о знакомых-которые-наверняка-этого-не-сделали, о мотивах и отсутствии мотивов, о тайнах, сплетнях, невероятных объяснениях, заговорах, мафии, полицейских, прокурорах и опять же о мертвецах. Но еще и о старых суевериях, о вечно живых передаваемых из поколения в поколение легендах, о некогда обретавшихся тут соседях и, наконец, — о доле правды во всем этом.

Ариадна и Мариуш разговаривали, сидя перед телевизором, настроенным на информационный канал с вечно плохими новостями. Точнее, говорил в основном он, она слушала, довольно слабо возражая. Ей не хотелось скандалов, не хотелось разбудить спящего в соседней комнате маленького сына, к тому же с того момента, когда она окончательно пришла к выводу, что муж — ее самая большая ошибка в жизни, ей вообще расхотелось с ним спорить.

— Чего-то я не просекаю. Триста лет висит картина в костеле, даже не в костеле — в соборе! Были процессы, были осужденные, еще до войны случались подобные гнусные дела. А теперь все страшно удивляются, что вылезло шило из мешка.

— Какое шило, ты что, с ума сошел? Никто этого не доказал.

— Но никто не доказал, что это неправда.

— Мариуш, ради Бога, доказывать чью-то невиновность не нужно, нужно доказывать чью-то вину. Чтобы это знать, не нужно быть юристом, это… даже не знаю, как сказать… это азы гуманности.

— У евреев это был нормальный обычай, ясно? И не только у нас в Польше, наверняка и во Франции, и в других странах. А потом, как ты думаешь, кто разъезжал на черной «Волге»?

— Дай угадаю: евреи?

— А откуда легенды, что детей затаскивали в «Волгу», чтоб потом кровь из них высасывать, а? Не думаешь, что одно соответствует другому?

— Правильно, одно вранье соответствует другому. Одинаковая чушь. Как только пропал ребенок из-за того, что родители запили или за ним не следили, сразу же появляются колдуньи, евреи, цыгане, черные «Волги» и все такое прочее. Неужели ты не понимаешь, что это сказки?

— В каждой сказке есть какая-то доля правды, пусть даже самая маленькая.

— Не добивай меня, ведь кровь не может быть кошерной, ни один еврей пальцем не дотронется до мацы с кровью, ты ведь с высшим образованием, должен знать такие вещи.

— Именно потому что с высшим образованием, я знаю, что в истории не бывает вещей черных или белых. Можно разглагольствовать о кошерном и шабате, а делать совсем другое. Думаешь, когда Израиль воевал с Ливаном, они в субботу прекращали стрелять? То-то же.

— А тебя не учили, что в истории поляки убивали евреев, а не наоборот? Что именно поляки организовывали погромы и поджоги, а во время оккупации были не прочь донести на какого-нибудь ребенка, которого прятали в лесу, или подцепить еврея на вилы, если тому чудом удалось бежать?

— Это лишь одна из версий истории.

— А в другой евреи по ночам охотятся на детей? Боже, невероятно!

— Давай договоримся, что теперь они охотятся иначе. Теперь деньги значат больше, чем бочки с гвоздями. Какой банк сегодня в нееврейских руках? Какой банк в Польше — польский? А таким способом высасывать кровушку лучше, чем гвоздями.

— Ясное дело. Ты лучше возьми да врежь второй замок в дверь, чтоб у тебя ребенка не похитили. Такой толстенький католический бутуз, хватило бы на мацу для всего города.

— Думай, что несешь, баба, — вот тебе мой совет. Думай, что говоришь о моем сыне.

— Или того хуже — могут ему в банке счет открыть, вот будет трагедия-то, когда от каждого поступления на счет нашего Анджейка эти пархатые обогатятся. Клянусь Христом Богом, не допустим этого! Наш Анджеек всегда будет держать деньги под матрасом!

Ксендз Марек и его прихожанка Анеля вели разговоры за столом у нее на кухне. Отдадим им должное: поскольку добрый Бог наделил Анелю даром крепкой веры и еще большим кулинарным талантом, из кухни чаще доносилось энергичное чавканье, нежели теологические дискуссии.

— Ой, грешу-грешу, знаю, что грешу, а к тому же поздновато, уходить пора. Но коли вы настаиваете, пожалуй, совсем маленький кусочек, вон тот, сбоку, с корочкой запеченной, больше всего такой люблю. Святой Фома, отведавши вашего творожника, тут же бы привел еще одно доказательство существования Господа нашего.

— Ну что вы, ксендз, все бы вам шутки шутить.

— Из-за таких вот шуточек снова придется отдавать сутану портному. А тут надо бы скорее похудеть, туристы приезжают, хотят на отца Матеуша взглянуть, а не на какого-то там толстяка.

— Да что вы такое говорите? Вы хорошо выглядите.

— Слишком хорошо.

— А что вы, ксендз, думаете, обо всей этой пачкотне, снова шум в соборе поднимается.

— Ой, поднимается-поднимается. Я даже, пани Анеля, вот что об этом на днях подумал: мы должны учиться на картинах этого Прево, ведь каждое убийство, каждая ненависть и каждый оговор — это всегда плохо, и мы должны этого остерегаться. Любой фанатизм плох, любая прикраса плоха, даже если кто-то прикрашивает с добрыми намерениями.

— Красиво, ксендз, говорите.

— Конечно же есть масса истолкований картины. И сдается мне, что говорит она о важной на сегодня проблеме абортов, ведь в старые времена такая проблема тоже существовала, и будто бы они умели делать аборты.

— Кто? Евреи?

— Неизвестно, евреи ли или еще кто, но только им подбрасывали младенцев уже после аборта.

Пан Станислав, меж друзей именуемый Стефаном, будучи дипломированным экскурсоводом, двадцать три года проводил экскурсии по Сандомежу. В данный момент он заканчивал ужин в ресторане гостиницы «Башня». Пригласили его бухгалтеры некой строительной фирмы, которым он весь день показывал свой любимый город.

— Может, я, конечно, и староват, но до войны я не жил и, как там на самом деле было, понятия не имею. Но если рассуждать логически: в Польше да и в мире масса всяческих сект, верно?

— Верно.

— И в сектах этих — нам ведь по телевизору показывают — случаются самоубийства, случаются также и убийства. Верно?

— Верно.

— Сатанисты, к примеру, и прочие. То есть если разобраться логически, то в истории могли ведь существовать и различные еврейские секты?

— Ну, могли.

— И такие секты могли страшные дела творить?

— А то как же.

— Вот тут-то, видно, и собака зарыта, и на картине запечатлена память о таковых страшных делах.

Пани Хелена, как и все старые жители города, знала евреев не только по деревянным фигуркам, которые теперь продавали в сувенирных магазинах. В этот один-единственный день пани Хелена перестала быть обузой и стала авторитетом, который знает, как оно бывало в старые времена. А она, как и большинство тех, что жили в довоенном польско-еврейском городке, никаких бочек не помнила, зато в памяти у нее осталось, как они в теплые денечки все вместе загорали на берегу Вислы. Об этих теплых денечках и думала она, когда внизу внучка спорила со своим мужем.

— Сильвия говорит, что не посылает, зачем рисковать. Пусть ребенок дома посидит, тогда ничего с ним не случится. Ты ведь знаешь, какая тут легенда.

— Может, бабульку спросим, она-то ведь помнит, как там до войны было с еврейчиками.

— Точно, пойдем наверх. Только, Рафал, не говори «еврейчики», это просто отвратительно.

— А как же мне говорить? Иудеи?

— Говори без этой уменьшительной формы… осторожней на последней ступеньке… Ба, ты спишь?

— Я свое уже отоспала.

— А вы у нас, бабушка, цветете, как я посмотрю.

— Скорее отцветаю, Рафал, дай поцелую тебя, любимый зятек мой внучатый.

— Не балуй его, ба. А ты помнишь, как до войны было?

— Намного лучше. Кавалеры на меня оглядывались.

— А евреи?

— Ба! Самые лучшие из евреев, Мосек Эпштейн, вот уж кто был гладок.

— А что тогда говорили, помнишь? Потому что теперь тоже говорят. Как там с кровью было дело, будто детей похищали?..

— Болтовня все это, и тогда тоже языком трепали. Помню, подружка у меня была, не больно-таки смышленая. Пошла она однажды в воскресенье в магазин, мать ее за чем-то послала, а магазин был еврейский. Потому что у нас в те времена было так: поляки открыты в субботу, а евреи — в воскресенье, и все довольны.

— И эта подружка…

— И эта подружка пошла в воскресенье в магазин, а поскольку из костела вышла процессия, еврейка дверь-то и прикрой, чтоб не колоть глаза. И эта подружка — даже не помню, как ее звали, Крыся, кажется, — как это увидала, как начала криком кричать, мол, ее на мацу хотят украсть. Шуму-гаму, но как раз в том магазине мама моя была, она-то и спасла положение, дала Крысе подзатыльник и отвела домой. Но визг был такой, на всю округу, что полгорода поверило. И маца такая, и похищение детей — все это глупость и неправда, даже говорить не хочется.

— Но в костеле-то висит. Если неправда, наверно, бы сняли.

— А что, в костеле всё — чистая правда? Рафал, ты хоть подумай своей головой.

— Но разве до войны поляки с евреями ладили?

— Можно подумать, что поляки с поляками ладили? Вы что, молодежь, вчера из-за границы приехали? Разве поляки умеют с кем-либо ладить? Я вам другое скажу: я жила по одну сторону Рыночной площади, а по другую — еврейская семья, и была у них дочка в моем возрасте, звали ее Маля. А я ангиной часто болела и дома одна сидела, подружки неохотно ко мне приходили, чего там тратить время понапрасну. А Маля приходила всегда. И я всегда говорила: «Папочка, позови Малю, буду с ней играть». Маля весь день сидела со мной, и мы играли. Я ее так хорошо вспоминаю.

— А что с ней случилось?

— Не знаю, уехала куда-то. Ну, идите уже. И подумайте немного, говорю вам, глупость такая, слов жалко. Кровь для мацы…

Едва молодежь вышла, бабушка, Хелена Колышко, натренированным за многие годы жестом вынула из тумбы буфета сложенный кусок газеты — он ей служил вместо запора — и, выудив бутылочку «Наливки бабуси», до половины наполнила лежащий в пластмассовой корзиночке стакан. Опрокинула его заправски — ведь свою первую рюмочку пропустила она на свадьбе у кузины Ягудки в 1936 году, а тогда ей только-только стукнуло шестнадцать. Вот это была свадьба! Она тогда впервые поцеловалась с парнем, а май был такой славный, такой теплый. Мама Ягудки держала магазин и хорошо уживалась с евреями, а на свадьбе все смеялась, дескать, в соборе «поляков стояло немного, евреи весь запрудили». А когда процессия свадебных гостей проходила по городу, то все еврейки высыпали из домов с пожеланиями: «Ягудка! Чтоб жизнь твоя светилась ясно!» А они, держась за руки, шли себе с Малей и громко смеялись, а цветов было столько, что казалось, будто расцвело каждое деревце в Сандомеже.

Но Маля уехала. Вспоминая, бабушка Колышко махнула наливку до дна. Она помнила, как уезжала подружка. Доктор Вайс тоже тогда уехал, тот, что с самого детства лечил ее ангину. Очень он восхищался немцами, мол, культурный народ, в жизни ничего плохого евреям не сделают. Отец бабушки Колышко уговаривал его: «Пан доктор, только не подписывайте, только не сознавайтесь». А он свое: «Да что вы, право слово, немцы — народ культурный». Говорят, в Двикозах отравился на платформе. Не вошел в вагон, решил умереть именно таким образом. Она видела из окна, как его ведут, страшно плакала, потому что очень привыкла к доктору, а доктор в их окна так смотрел, так смотрел, словно проститься хотел, но мать не пустила. Потом шла пани Кельман с близнецами, четырехлетними куколками. Немец застрелил одну из них, так под их домом девочка и осталась. Что за люди, что за народ такой, стреляет, когда ребенок плачет, мать держит малого ребенка, а этот подходит и стреляет. Вечером вернулся отец, сказал, что столько собралось знакомых, хотели хоть кого-нибудь спасти, хоть кому-нибудь руку подать, вырвать из толпы, но никакой возможности не оказалось — всех оцепили.

А Маля уехала. Говорили, что все они были в Двикозах, что она споткнулась и через ров не перепрыгнула, немцы его выкопали напротив станции, чтобы проверить, кто сильный, кого можно взять на работы. Но ведь невозможно, чтоб Маля не перепрыгнула, она была ловчее всех.

Никогда больше у нее не было такой подружки.

Когда его высадили у калитки и пожелали доброго вечера, он чуть было не вцепился им в горло. Скоты, жалкие скоты из низов, ублюдки, деревенщина. Прокурор тоже хорош. Путать гомиков от соцреализма! Да и чему тут удивляться, поди, в избе у него только трилогия и стояла[108].

Он вошел в дом, бросил куртку на вешалку и, не зажигая света, налил себе полстакана «Метаксы». У него была слабость к приторному греческому бренди. Сел в кресло, закрыл глаза. Не прошло и пяти минут, как выл белугой. Он знал теорию, знал, что все еще пребывает в фазе неверия[109], но иногда сквозь неверие, сквозь убежденность, что все это лишь игра, обман, и как только закончится спектакль, все будет как прежде, — нет-нет да и пробивалась доводящая до потери сознания чудовищная боль. Тогда на него обрушивалась волна воспоминаний, перед глазами вставали картины последних месяцев, их самые счастливые минуты и, пожалуй, самые счастливые минуты его жизни. Эли пьет кофе, рукав свитера натянут на ладонь, чтоб не обжигал стакан. Эли читает книгу, ноги забросила на спинку дивана. Эли накручивает волосы на палец. Эли купается, волосы в пучок, голова покоится на подушке из пены. Эли шутит. Эли болтает. Эли кричит на него. Эли, Эли, Эли.

Внезапно он осознал, что не один в гостиной. Глаза его настолько привыкли к сумраку, что разглядели духа — темную фигуру, погрузившуюся в кресло в самом углу. Фигура шевельнулась, встала и медленным шагом направилась к нему. С его стороны было намного светлее — с улицы просачивался желтый, рассеянный туманом свет фонарей, — и он все отчетливее различал черты лица пришельца, пока не узнал его.

— Я ожидал тебя, — проговорил он.

Ровно в 10.00 весь Израиль замирает на две минуты, торжественно отмечая Йом а-Шоа, День Катастрофы. В Освенциме проходит Марш живых, участвующий в нем вице-премьер Израиля сравнивает политику Ирана с политикой нацистской Германии. Иранская прокуратура предупреждает, что всем авторам порнографических сайтов грозит смертная казнь. В Белоруссии уволен тренер хоккейного клуба — его команда рискнула выиграть у команды Александра Лукашенко, до сего времени непобежденной в соревнованиях отечественного масштаба, только россияне устраивали ей настоящий разнос. Польские депутаты принимают правительственный отчет о подготовке к Евро-2012 (выглядит все неплохо), минфин, опасаясь серьезных налоговых вычетов, не соглашается, чтобы родители, состоящие в гражданском браке, отчитывались по налогам с учетом ребенка, а вроцлавские женщины-пожарные жалуются, что им не разрешают выезжать на пожар только потому, что у них нет своей женской раздевалки. Тем временем они не против переодеваться и в мужской, а их коллеги — тем более. Погода такая же, как вчера. Солнечно и холодно.

— Да чего уж там, прочту, что понаписали в «Твоем уикэнде»: «Тридцатилетняя, раскрепощенная, ищу мужчину или мужчин, возраст 55–65, готовых к эротическим экспериментам без обязательств». И этакая мордочка ученицы, просто смех берет. «Девушка би, куни, золотой дождь, привязывание и чуть-чуть насилия понарошку». И снова мордочка с прищуринкой. И мой номер телефона. Можете себе представить, что происходит, если в такой газетенке появится объявление, дескать, баба ищет потасканного мужика для эротических забав? Половина Польши звонит, другая — эсэмэсками заваливает. Вот, полюбуйтесь, это объявление из интернета двухнедельной давности: «С удовольствием поразвратничаю эсэмесками, в деревне с ума сойдешь от тоски, а я бы хотела маленько помечтать и смочить свою хлопотунью».

— Хлопотунью?

— Так в Подлясье называют… ну, вы поняли. Но это не конец. «Пиши, ответим на все сто, даст Бог, и эмэмэс вышлем. С превеликою охотой, парни из ZK[110]». Вы, конечно, знаете, что такое ZK?

— Я же прокурор.

— Ну да. После такого я два дня кряду каждые пятнадцать минут получаю сообщения, порнуху этакую, но все так уныло. И почему каждый второй зек должен писать, что вставит через решетку. Что у них там, правила такие? Мода? Только не советуйте сменить номер, я его и так то и дело меняю, состояние угрохала, и все равно то же самое. Я ведь в торговле работаю, без телефона не могу, у меня контрагенты, оптовики. И всё хуже и хуже, люди жалуются, что связи нет, а как ей быть, если у меня каждую неделю новый номер. Думала, пройдет, но этому конца не видно. Поэтому я и хочу составить официальное заявление о совершении, то есть заявление о подозрении в совершении преступления, и пусть эту шлюху, что с чужими мужиками развлекается, наконец посадят.

Прокурор Теодор Шацкий с большой симпатией относился к дамочкам, которые так колоритно тараторили, как в свое время, при социализме, тараторили королевы рынков. Они напоминали ему мать, и он знал, что за всеми этими словечками, кудряшками, перстеньками и ворсистыми костюмчиками, вечно украшенными брошечкой с янтарем, обычно кроется золотое сердце и органическая неспособность сделать людям пакость. От этого ему тем более стало грустно, но ничего утешительного сказать пани Згожельской, сидящей по другую сторону его стола, он не мог.

— Во-первых, вы должны с этим пойти в полицию. Дело подпадает под кодекс правонарушений, и даже прими я от вас заявление, все равно этим займется полиция, а потому незачем заниматься лишней бумажной работой.

— Правонарушений? Ничего себе! А то, что школьные друзья моих сыновей всегда каким-то образом об этом узнают? А то, что контрагенты загадочно улыбаются? Уж лучше бы она меня избила, напала на меня или что-нибудь в этом роде, и конец. А то ведь жить не дает. Сколько она за это получит? Максимально?

— Если будет доказано, то полторы.

— Чего?

— Тысячи злотых штрафа.

— Что?!

— Весьма сожалею. Ходят слухи, что вскоре в уголовный кодекс должны внести понятие stalking[111], чтоб утихомирить таких лиц, — тогда, скорее всего, года два-три. А пока в Кодексе правонарушений есть только статья сто семь об агрессивном преследовании.

Згожельская была убита.

— Да она же спит на деньгах. Полторы тысячи! Заплатит, да еще по факсу подтверждение пришлет. А что, если не перестанет? Что, вторые полторы тысячи?

Шацкий кивнул. Разговаривая с пострадавшими, ему не в первый раз приходилось краснеть за польские правовые нормы. Устаревшие, запутанные, не успевающие за духом времени, были они либо до смешного мягки и де-факто снимали уголовную ответственность с преступника, либо абсурдно суровы, из-за чего в тюрьмах содержались лица, которых там не должно быть — участники пьяных драк, в которых никто не пострадал, но зато перочинный ножик с открывалкой для пива был квалифицирован как опасное оружие.

— Но если ее осудят за то же самое второй раз, судья может добиться ареста. От пяти до тридцати дней. Конечно, это немного, но я не думаю, чтобы ваша… — он прикусил язык, чуть было не ляпнул «конкурентка», — гонительница решилась на такое. Кроме того, после первого приговора у вас появится возможность подать на нее в суд за издержки, но это уже к адвокату.

— Подать в Польше в суд? — фыркнула Згожельская. — Да мне почти пятьдесят, я могу и не дожить до первого слушания.

Что тут скажешь? Проще нанять человека, чтоб попугал бабу? Он виновато улыбнулся. Вообще говоря, этого разговора не должно было произойти. Все оказалось делом случая. Не желая наткнуться на журналистов и собираясь заблаговременно просмотреть бумаги, он пришел в прокуратуру раньше обычного, еще до семи, а Зофья Згожельская уже ожидала его на лестнице. Была она настолько озабоченной и замерзшей, что он не решился ее сплавить — видно, к старости становился мягкосердечным.

Он встал, чтобы попрощаться, но в этот момент дверь резко распахнулась — на пороге стояла запыхавшаяся Бася Соберай, еще в шапке и шарфе, с румянцем во всю щеку. Выглядела чудесно. Шацкий еще подумал: с ее-то сердечком так бегать! И еще он подумал, что ему совсем не хочется услышать то, что она собирается ему сообщить. Хорошим это известие быть не могло.

Хуже всего были рога. В прошлый раз он счел их просто дешевкой, провинциальной декорацией. Сейчас же казалось, что каждая кабанья башка, каждый олений череп потешаются над ним. Внешне спокойный, внутри он задыхался от ярости — хотелось схватить кочергу и раздолбать все это на мелкие кусочки. Аж в пальцах зудело.

— Ей же семьдесят, как мы могли такое предположить, пан прокурор, это не Варшава, здесь люди доброжелательные, помогают друг другу, — заладил полицейский.

Низенький, щупленький, с большим носом, ни дать ни взять персонаж комиксов. Шацкий закрыл глаза, лишь бы только на него не смотреть. Взгляни он еще раз на этот красный нос, на эти извиняющиеся глазки — может не сдержаться и кинуться на него. Все было как дурной сон. Двое полицейских отвезли вчера Ежи Шиллера домой, припарковались возле калитки и стали готовиться к ночному дежурству. Сразу же после этого, а приближался одиннадцатый час, сердобольная соседка Шиллера, женщина со странной греческой фамилией Потелос, принесла полицейским кофе в термосе. Поступала она так изо дня в день, зная, что работа у них неблагодарная, — ее сын служил полицейским в Жешуве. Дала она им кофейку, с минуту помучила рассказами о болезнях и пошкандыбала себе восвояси, пожелав спокойной ночи. Да как в воду глядела — напившись кофе, полицейские забылись богатырским сном, стряхнуть который удалось лишь поутру. Проснулись промерзшие до костей, с отмороженными ушами, носом и пальцами, что констатировал врач и что, в свою очередь, говорило о характере апреля лета Господня две тысячи девятого.

— Возможно ли, чтобы Шиллер с ней встретился? Пошел к ней да и подсыпал в кофе наркотик?

— Исключено. Он все время был под наблюдением, мы поочередно ходили вокруг дома. Вытащили его, только чтоб поехать туда, куда вы нас вызвали вечером, пан прокурор. Она же пришла спустя минуту, как только мы вернулись, и дверь за ним уже захлопнулась.

Позади Шацкого что-то заскрипело. Вильчур.

— Старушка ничего не видела, ничего не знает и пребывает в страшной панике. Следов взлома нет, но она не уверена, были ли закрыты все двери и окна. Термос и банку с кофе мы послали на анализ. Я грешу на термос, старушка удивилась, что стоит он не рядом с мойкой, а на столе. Но в ее возрасте, как известно, человек перестает удивляться уже через минуту-другую, если удастся убедить себя, что сделал он это сам.

Шацкий кивнул, принял, мол, к сведению. Больше всего его донимало то, что даже стружку снять не с кого. У них на Шиллера не было ничего настолько серьезного, чтобы предъявить ему обвинение и арестовать. Сказать по совести, он им оказал любезность, что согласился остаться в своих хоромах — любой суд в два счета отменил бы решение о домашнем аресте. И что с того, что полицейские взяли кофе у хорошо им знакомой соседки? Ну, взяли и взяли, он тоже бы взял. Хуже всего — неизвестно, что произошло дальше. Сбежал? Кто-то его похитил? Он понял, что, в сущности, был зол на самого себя. Соображай он быстрее, сопоставляй факты лучше, сумей разобраться в том, что уже видел, только не понял значения, — тогда…

— Следов борьбы нет? — спросил он.

— Нет, — пробормотал Вильчур. — Либо вышел на своих двоих, либо его вынесли.

— И я об этом подумал. Пошлите на анализ бутылки из бара и стакан на пианино. Вдруг ему тоже что-то подсыпали, а в придачу оставили отпечатки.

— Объявляем о розыске?

— Ни в коем случае, с меня уже достаточно унижений в этом деле. Чтоб через минуту узнать, что очередной главный подозреваемый повис где-то на крюку. Пошлите в газеты объявление, мол, разыскиваем важного свидетеля, и такой версии будем придерживаться. Свидетель, важный свидетель.

Из кухни Шиллера вышла Бася, остановилась возле них.

— И что? — спросила она. — Думаешь, это следующий из той же серии? Теоретически стиль тот же. Жертвы бесследно исчезают из дому, а через несколько дней обнаруживаются с выпущенной кровью.

— Не каркай, этой жертвы еще не обнаружено. Молись, чтоб Шиллер оказался жив, признался во всем, а у нас одной заботой стало меньше.

Щелк. В голове что-то снова щелкнуло. Он что-то сказал или сказала Соберай?

— Но ты права, я об этом думал. Только как это возможно, чтобы в центре города Будник испарился под носом полицейских, а здесь кому-то надо было потрудиться, чтоб усыпить полицейских. Ведь теоретически отсюда легче исчезнуть — через участок и в парк.

— Не хотелось рисковать.

— А раньше хотелось? Почему похищение Будника связано с меньшим риском, нежели похищение Шиллера? Что-то здесь не так.

Соберай пожала плечами и уселась на диване. Выглядела бледной.

— Я плохо себя чувствую, а мне нужно навестить отца в больнице, — пробормотала она.

— Здесь, в Сандомеже? — изумился он.

— Да, но я настолько плохо себя чувствую, что в последнее время выезжаю только к трупам, а не к нему. А ведь это из-за него я здесь оказалась, — вздохнула она и потянулась к стоящей на столе мисочке с чипсами. Шацкий безотчетно последовал взглядом за ее рукой — на ногтях был смешной цвет лака, интенсивно темно-розовый.

— Стой! — вскрикнул он.

Соберай, оторопев, отдернула руку и взглянула на него. Шацкий без слов показал ей на мисочку с чипсами, минуту назад она их чуть было не попробовала. Никаких чипсов там не было, как не было там ни соленых палочек, ни крекеров, ни кукурузных хлопьев. Была там — а как же иначе! — покрошенная маца, с характерной перфорацией, чуть подгоревшая на бугорках.

— Шутник нашелся, — пробормотал он. — Странно, что не полил кетчупом, спешил, видимо.

Все склонились над деревянной мисочкой, словно это был какой-то ритуальный сосуд.

— А откуда вообще взялась маца? — спросил один из полицейских.

— Когда они решили бежать из Египта, у них не было времени ждать, пока подойдет тесто на хлебы, — объяснил своим загробным голосом Вильчур, — поэтому пришлось срочно испечь какой-никакой провиант, и вышла маца.

У Шацкого щелкнуло в голове, да так громко, что он понял, что следует делать.

— Отложи посещение отца, — бросил он Соберай, — осмотри здесь все внимательно, дело из ряда вон, пусть соберут микроследы, мацу, разумеется, как можно быстрее в лабораторию. Я побежал.

— Что? Куда? — Соберай, обеспокоившись, встала.

— В костел! — крикнул Шацкий на ходу и вылетел пулей.

Бася Соберай и инспектор Леон Вильчур обменялись удивленными взглядами. Потом она опустилась на диван, а он, пожав плечами, оторвал фильтр от сигареты. С минуту оглядывался по сторонам в поисках мусорного ведра или пепельницы, в конце концов спрятал фильтр в карман.

В эти дни кафедральный собор Рождества Пресвятой Девы Марии в Сандомеже напоминал осажденную крепость. Вокруг ограждения толпились журналисты, но доступ в костел защищали церковники и прихожане из числа приближенных, а в придачу состряпанные на скорую руку таблички: «Фотографировать запрещено!», «Видеозапись запрещена!», «Не нарушать тишину в Доме Божьем!», «В часы, когда нет службы, вход запрещен!». Как раз выходила экскурсия пенсионеров, и Шацкий, воспользовавшись случаем, протиснулся внутрь. Он был готов к тому, что придется объясняться, и даже вытащил из кармана пиджака служебное удостоверение, но никто его не остановил. Похоже, сочли за своего, за этакого бесстрашного шерифа, что не даст евреям обвести себя вокруг пальца, подумал он ворчливо, проходя через портал. В боковом нефе остановился, пережидая, когда глаза привыкнут к полумраку.

Внутри не было никого. Ну, почти никого. Однообразное шорканье дало понять, что знакомцы по прошлому посещению никуда не делись. И верно, из-за колонны, отделяющей его от главного нефа, вышел мрачный дядька и принялся за мытье полов. Через минуту мокрая полоса отделяла его от западной стены костела, где со стороны улицы находились главная паперть, а внутри — хоры и восхитительный орган, а под ними далеко не восхитительные холсты почитателя ужасов Карла де Прево. В том числе один из них, стыдливо прикрытый малиновой портьерой. Шацкий решительно шагнул в ту сторону. Мрачный дядька перестал шоркать и взглянул на него пустым взглядом.

— Не по мокрому, — предостерег он. Но ничего этим не добился.

Шацкий махнул рукой и, даже не замедлив шага, заторопился по мокрому. Сценка выглядела как в вестерне, правда, он поскользнулся, потерял равновесие и, отчаянно размахивая руками, с трудом удержался на ногах. Спас украшающий колонну амурчик, за ножку которого он успел ухватиться.

— Я ж говорил, не по мокрому, — отрешенно забубнил дядька, будто видел подобное сотни раз.

Шацкий промолчал. Он подошел к портьере, снял портрет Иоанна Павла II и поставил его на пол, прислонив к стене.

— Вы там чего? Эй, нельзя! — заорал дядька. — Жасмина, быстро за ксендзом, опять хулиганы.

— Теодор Шацкий, Сандомежская районная прокуратура, действую в рамках расследования преступления! — выкрикнул Шацкий, показывая удостоверение.

Дядька остановился, не совсем уверенный, как отнестись к непрошеному гостю, но испытывая явный интерес к тому, что будет дальше. Тем временем Шацкий, схватившись за плюшевую портьеру, рванул ее изо всех сил. Портьера издала вздох, выпустила пыльное облачко и упала. Просачивающееся сквозь высокое окно солнце пронзило хмарь насквозь, превратив ее в слепящее скопление мерцающих пылинок, через которое нельзя было ничего разглядеть. Шацкий заморгал и, чтобы иметь лучший обзор огромного полотна, отступил на два шага.

После множества рассказов он ожидал мощного удара, натуралистической резни, ярких красок и отчетливых очертаний, подсознательно надеясь, что перед глазами оживет старое суеверие, а сама картина станет экраном, на котором он увидит фильм не столько о ритуальном убийстве, сколько о нынешних событиях. И тогда что-то в нем дрогнет, что-то произойдет, и взору его откроется решение загадки. Тем временем старое полотно выглядело просто-напросто как старое полотно. Почерневшее, в трещинках кракелюра, на которых играло солнце, отчего трудно было различить отдельные очертания.

Мрачный уборщик, видимо, смотрел на картину под лучшим углом.

— Боже всемогущий, — прошептал он и истово перекрестился.

Прокурор Теодор Шацкий переместился ближе к нему, но вместо того, чтобы осенить себя крестным знамением, вытащил телефон и позвонил Соберай.

— Я в соборе. Скажи Вильчуру, чтоб выслал сюда двух полицейских и криминалистов, как только они закончат у Шиллера, а ты и он… Нет времени на треп, приезжайте сразу.

Он отключился и общелкал мобильником холст. Теперь, когда в этом разливе черноты глаза его уже могли выделить менее темные очертания, он мог сравнить оригинал с репродукциями. В данном случае размер имел колоссальное значение. Репродукции он рассматривал в книгах или на экране небольшого ноутбука, здесь же ритуальное убийство было представлено на десяти квадратных метрах — размер небольшой комнаты. На первый взгляд казалось — вот ведь ирония! — что картина эта — самая большая удача де Прево. И с точки зрения живописного мастерства, и с точки зрения композиции, хотя художник остался верен комиксному описанию мученичества. Шацкий выделил отдельные этапы легенды о заклинании кровью. Справа два еврея занимались «снабжением». Один, явно богаче другого, в шляпе и плаще, предлагал матери купить у нее младенца. Другой чем-то заманивал ребенка, конфеткой или игрушкой, одновременно притягивая его за щечку, как это делает купец на невольничьем рынке. На противоположной стороне полотна евреи занимались умерщвлением или истязанием (или тем и другим) лежащего на простыне ребенка. Центральное место в композиции, как и следовало ожидать, занимала бочка. Поддерживали ее два еврея. В ней словно зубья торчали гвозди, и она напоминала какое-то фантастическое морское чудище, из пасти которого свешивались пухленькие ножки малютки. Капающую кровь собирал в мисочку блаженствующий мужчина с внушительных размеров носом. Де Прево не был бы самим собой, не зайди он слишком далеко в представлении ужасов. И вот, пожалуйста, — на земле валялись детские останки. Маленькое тельце, растерзанное псом, производило страшное впечатление. Из пасти собаки торчала оторванная ножка, своей очереди дожидались вторая ножка, ручки и головка — и все это лежало на земле.

Но Шацкий фотографировал не для того, чтобы иметь при себе это впечатляющее произведение искусства. Он фотографировал, потому что поперек полотна красной краской были выведены древнееврейские буквы:

Ржавые, они светились на солнце словно кровавый неон, производя чудовищное впечатление, и Шацкого не удивила реакция мрачного уборщика. Он подозревал, что это могла быть типичная реакция католика при виде еврейских букв — боязнь, как бы не спрыгнули они с картины, не пронеслись по всему нефу и во второй раз не распяли Господа нашего Иисуса Христа, аминь.

Соберай и Вильчур появились немного погодя, одновременно с ксендзом-каноником и викарием — тех привела Жасмина. Представляли они собой довольно неожиданную пару. Шацкий, услышав, что вызваны каноник и викарий, вообразил себе комедийные фигуры — этакого пухленького толстячка и юнца с оттопыренными красными ушами. А тем временем перед ним стояли один к одному Шон Коннери и Кристофер Ламберт, словно они только что покинули съемочную площадку «Горца»[112]. Оба красивы до безобразия.

После непродолжительной пикировки присутствующие уяснили, что в интересах обеих сторон об увиденном лучше не распространяться, и это разрядило ситуацию. Следователи занялись следствием, а священнослужители, сославшись на обязанности охраны Дома Божьего, приняли роль зевак. Нет, до конца они умаслены не были, но перспектива прибытия епископа, который уже на всех парах летел из Кельц в свой родной собор и, кажется, был крайне недоволен, — перспектива сия была куда более незавидной, чем присутствие полиции и прокуратуры. А то, что епископ пользовался заслуженной репутацией холерика, могло означать одно — неприятности сегодняшнего дня еще только начинаются.

— Если это не краска, а кровь, то нужно проверить, не человеческая ли она, провести исследование ДНК и сравнить с кровью убитых и Шиллера. Мало того, обследовать каждый сантиметр пространства вокруг полотна. Надпись находится довольно высоко, и тот, кто ее сделал, должен был установить стремянку, влезть под портьеру, поставить ногу на ступеньку и повесить ведерко. Это дает десятки возможностей, чтобы оставить след, и этот след я должен иметь. Даже если нам сейчас кажется, что он и выеденного яйца не стоит, в суде он может оказаться на вес золота как звено в длинной цепи доказательств. Поэтому, если кто-то из криминалистов пискнет, дескать, нет смысла, надо внушить ему, что есть.

Соберай взглянула на него кисло.

— А меня ты теперь держишь за стажера?

— А тебя я предупреждаю, если придет сюда какая-нибудь Кася, с которой вы ходили в детсад, и станет умолять, что ей нужно с ребенком к врачу и что нет надобности все-все обследовать, потому что, мол, мелочи, то ты ей скажешь, что ее обязанность торчать тут до самого вечера и все как есть сфотографировать, даже если после этого она перестанет с тобой разговаривать. Ясно?

— Не учи ученого…

— Тридцать девять.

— Причем тут мой возраст?

— На моем счету тридцать девять дел об убийстве, двадцать пять из них закончились приговором. И тебя, Бася, я не прошу. Я тебе отдаю распоряжение. Прокуратура — иерархическое учреждение, здесь нет места демократии.

Ее глаза потемнели, но она не произнесла ни слова, только кивнула. За ней, опершись на исповедальню, неподвижно стоял Вильчур. К этой сцене восхищенно приглядывался викарий — видно было, что Дэна Брауна он знает не только в теории, как дьявола в писательской шкуре, но явно несколько вечеров посвятил основательному изучению своего врага. Он откашлялся.

— Первое и третье слово одинаковые. Скорее всего, это какой-то шифр, — произнес он еле слышно.

— Я даже знаю какой, — проворчал Шацкий. — Алфавит называется. Ксендз, вы знаете иврит? — спросил он каноника безо всякой надежды, будучи убежден, что тот в ответ сотворит крестное знамение и начнет изгонять дьявола.

— Я могу это прочесть. Первое и третье слово — «айн», среднее «техет» или «тахат». К сожалению, не знаю, что они означают. «Айн» — это, похоже, «один», как в немецком, только тогда это был бы идиш, а не иврит. — Должно быть он заметил недоуменный взгляд Шацкого, ибо язвительно добавил: — Да, представьте себе, у нас на семинарах была библеистика с элементами древнееврейского. Только я не всегда был внимателен, знаете, первые занятия, утром мы еще были уставшими после погромов.

— Простите, — сказал Шацкий. Ему и впрямь стало досадно, он понял, что, отвечая стереотипом на стереотип, мало чем отличается от пьяных неофашистов, которых вчера велел арестовать. — Весьма сожалею и благодарю за помощь.

Ксендз кивнул, а у Шацкого что-то щелкнуло в голове. Это уже начинало раздражать — если бессмысленные щелчки не прекратятся, надо будет поискать помощи у невропатолога. Но о чем могла быть речь на сей раз? Погромы? Семинары? Библеистика? А может, он что-то увидал краем глаза? Может, мозг его отметил что-то важное, что ускользнуло от сознания? Он внимательно осмотрелся по сторонам.

— Тео… — начала было Соберай, но он остановил ее жестом.

В одной из боковых часовенок его внимание привлекло изображение Христа Милосердного, копия с холста, написанного со слов сестры Фаустины — ей было видение. А под холстом — цитата из Евангелия от Иоанна: «Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас».

Щелк.

В чем дело? Речь о Христе? О Фаустине? О цитате? О милосердии? Этого еще в его деле не хватало. Или о святом Иоанне Евангелисте? Тетки в магазине болтали о каком-то библейском конкурсе, и у него тогда тоже щелкнуло. Только в тот момент его голова была занята Гитлером и Джорджем Майклом. Боже, что за мысли! Он и сам их порой стеснялся. Сосредоточься! Библейский конкурс — щелк. Иоанн Евангелист — щелк. Семинары — щелк.

Не отводя взгляда от полотна, он старался соединить между собой эти факты.

Щелк.

Еще чуть-чуть, и он бы выматерился на весь костел. Как же можно быть таким идиотом, как!

— Нужно Святое Писание. Немедля! — бросил он викарию, и тот, не дожидаясь разрешения ксендза, кинулся в сторону ризницы. Только и слышен был просвист сутаны, прямо как в кино.

— Какие священные книги вы знаете, ксендз, чтоб начинались на букву «К»? — спросил он.

— В Библии Тысячелетия[113] такого указателя нет, — подумав, ответил каноник. — Тем не менее на букву «К» начинается книга Kapłańska[114], две Krylewskie[115], две Kronik[116] и Koheleta[117]. А в Новом Завете у нас два Послания к Коринфянам и одно к Колоссянам. Так мне сдается. По-латыни же нет ничего, что бы начиналось на «К», есть на «С» — Canticum Canticorum, то есть Песнь Песней в Ветхом Завете, и, разумеется, те же самые Послания к Коринфянам и Колоссянам.

Викарий преодолел путь к ризнице и обратно со скоростью спринтера и с трудом затормозил перед собравшимися. В руке у него была большущая книга формата A3, в кожаном переплете, с застежками и золотым обрезом.

— С ума сошел? — спросил каноник. — Не мог взять с полки?

— Я хотел, чтобы каждому было видно, — промолвил запыхавшийся викарий, но всем стало ясно, что обычное издание Библии Тысячелетия в его представлении не соответствует этому возвышенному, достойному Дэна Брауна, моменту.

— Начнем с Книги Kapłańska, — сказал Шацкий. — Это часть Пятикнижия, Торы, правильно?

— Правильно, — подтвердил каноник.

— Глава двадцать четвертая, стихи с девятнадцатого по двадцать первый.

— Я-я-ясно… — застонала сзади Соберай.

Викарий, помогая себе коленом, отыскал нужное место и с уважением подсунул книгу ксендзу.

— «Кто сделает повреждение на теле ближнего своего, тому должно сделать то же, что он сделал. Перелом за перелом, око за око, зуб за зуб: как он сделал повреждение на теле человека, так и ему должно сделать. Кто убьет скотину, должен заплатить за нее; а кто убьет человека, того должно предать смерти».

У каноника был зычный низкий голос, слова он выговаривал медленно, с большим уважением, полагающимся Священной Книге. В тиши храма они прозвучали грозно, отражаясь от старых камней, от стен и свода, наполняя звуком и значением сандомежский собор. Никто не пошевелился до тех пор, пока далекое эхо не растаяло полностью.

— Книга Wyjścia[118], глава двадцать первая, стихи с двадцать второго по двадцать пятый, — произнес Шацкий, уже не спрашивая, что начинается с буквы «W».

Викарий зашелестел страницами.

— «Когда дерутся люди, и ударят беременную женщину, и она выкинет, но не будет другого вреда, то взять с виновного пеню, какую наложит на него муж той женщины, и он должен заплатить оную при посредниках; а если будет вред, то отдай душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб».

— И на букву «Р» будет Книга Prawa, правильно?

— Powtyrnego prawa[119], — поправил Вильчур. Шацкий вздрогнул, он не ожидал голоса из-за спины. И удивился, хотя не особенно.

— Да, конечно. Глава девятнадцатая, стихи с шестнадцатого по двадцать первый.

Зашелестели страницы. Лицо викария пылало, казалось, он полыхал и готов был сбросить сутану, заменив ее на куртку и шляпу Индианы Джонса.

— «Если выступит против кого свидетель несправедливый, обвиняя его в преступлении, то пусть предстанут оба сии человека, у которых тяжба, пред Господа, пред священников и пред судей, которые будут в те дни. Судьи должны хорошо исследовать, и, если свидетель тот свидетель ложный, ложно донес на брата своего, то сделайте ему то, что он умышлял сделать брату своему; и так истреби зло из среды себя. И прочие услышат, и убоятся, и не станут впредь делать такое зло среди себя. Да не пощадит его глаз твой: душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу».

Последнее предложение ксендз прочел, не заглядывая в Библию. Вместо этого он обвел взглядом всех присутствующих. А под конец вопросительно взглянул на Шацкого.

— Это всё. Кажется, мы выяснили, что означает древнееврейская надпись.

— Око за око, — заскрипел Вильчур. Шацкий снова вздрогнул.

— Похоже, — отозвалась Соберай. — Выяснился и наш таинственный шифр. Оказывается, что дело не в Воеводском управлении полиции. Это лучше, чем ничего.

И снова щелк. Упрямое, непереносимое щелканье.

— Та-а-к, — протянул Шацкий. — Только почему не по порядку? Странно.

— Что странно?

— Цитаты не по порядку, — поспешил вставить викарий, опасаясь, чтоб его никто не опередил. — В Пятикнижии сначала идет Бытие, потом Исход, Левит, Числа и Второзаконие.

— То есть должно быть WKP? Почему же буквы поменялись местами?

— Ума не приложу, — ответил Шацкий. — Но узнаю. Мне нужен раввин.

Бася Соберай взглянула на часы.

— Тебе через пять минут нужно быть в прокуратуре. У тебя допрос Магеры, его специально привезли из Кельц.

Прокурор Теодор Шацкий крепко выругался. Вильчур прыснул, каноник взглянул на него с полной понимания укоризной, а викарий пришел в восторг.

Прокурор Теодор Шацкий взглянул на сидящего перед ним бедолагу. Блондинчик, невысокого роста с большущими глазами и длинными черными ресницами — ни дать ни взять министрант[121], как с картинки. Он посмотрел на монитор с текстом протокола. По лицу прокурора нельзя было догадаться, что на нем лежит большая ответственность — судьба паренька и его семьи во многом зависела от него. И речь шла не о классификации деяния. Убийство было очевидным, даже если эксперт сжалится и признает исключительную степень возбуждения, то в соответствии со статьей он получит, скорее всего, лет восемь. Главное тут было в том, закроет ли Шацкий глаза на ложь Магеры.

— Где теперь живет ваша жена? — спросил он.

— После принятия наследства через суд у меня теперь есть дом и земля, и она живет там с ребенком. Говорят, даже неплохо устроилась, двоюродная сестра написала.

— На какие средства?

— В конце концов послала в Евросоюз ходатайство, в гмине[122] есть люди, которые бумаги заполняют. Плюс пособие. Если б я был уже в тюрьме, а не в изоляторе, то тоже мог бы подрабатывать и высылать.

Магера смотрел на него умоляюще. Вертелся на стуле, не имея понятия, что означает молчание прокурора. А оно означало, что тот пытается вспомнить все подобные дела в прошлом. Он забыл, когда впервые ради высшего блага поставил себя над кодексом, доверяя в большей степени своему суждению, нежели безжалостному закону. Возможно, были в нем ошибки, возможно, бывал он несправедлив, но это основа правопорядка в Польской Республике. И в тот самый момент, когда прокурор сочтет, что может проскользнуть между его статьями, он перестает быть прокурором.

У него было два выхода. Первый — принять версию Магеры. Точнее сказать, обвинить его в убийстве, причем адвокату даже будет легче его защищать. Обвиняемый сознается, жена подтверждает его версию, свидетелей нет, семьи у убитого отца нет, публичного обвинителя нет, апелляции, разумеется, тоже не будет. Отсидит несколько лет, вернется в Завихост, жена будет его ждать. В этом Шацкий не сомневался.

Второй вариант был связан с установлением так называемой «материальной правды». То есть в данном случае это бы означало обвинение в убийстве и Магеры, и его жены, приговоры от пятнадцати лет и выше для каждого, Тадика — в детский дом. На диске остались отпечатки обоих. Ни один из них не имел в крови ни грамма алкоголя. Перед убийством ребенок довольно странным образом оказался у соседки в двух кварталах от места преступления. Из осмотра тела следовало, что старик Магера умер за полтора часа до вызова «скорой» — хотели быть уверены, что врачи уж точно не спасут.

Но вместе с тем все, что рассказал херувимчик-садовник о своей жизни с Анной, об отношениях с отцом, все-все оказалось правдой, все подтвердили свидетели. Даже нотариус засвидетельствовал, что, когда старик пришел к нему, слушать его было противно — якобы хотел обговорить вопрос с землей, но на самом деле пришел, чтоб поиздеваться над своим сыном и его женой-шлюхой. А вызвать отвращение у нотариуса — дело не простое.

Магера ерзал на стуле, потел, взгляд его становился все более умоляющим. Шацкий вертел в пальцах монету, а в голове крутился только один вопрос — правда или половина правды?

— Есть такая еврейская пословица: «Половина правды — все равно что полное вранье», — заметил раввин Зигмунт Мачеевский, поднимая бокал кошерного вина. Вино оказалось отменным, но Шацкий, не рассчитывая на ночевку в Люблине, не мог, к сожалению, позволить себе больше ни капли.

Несколько часов назад, отмеряя километры по щедрому на ямы узкому шоссе от Сандомежа до Люблина, он не возлагал особых надежд на предстоящую встречу. Ему просто хотелось поговорить со знатоком еврейской культуры, узнать нечто такое, что пускай и не внесет перелома в следствие, но в решающий момент даст возможность не проглядеть оставленную их безумцем улику. И понять, нет ли в этой странной игре какого-то второго дна или скрытого значения, которое он не в состоянии разглядеть, поскольку ему не хватает знаний.

Правда, специально он об этом не думал, а, стуча в дверь квартиры в центре Люблина, ожидал увидеть симпатичного, остроносого, седобородого старичка, взирающего из-под полукружий очков с мудрой добротой. Нечто среднее между Альбусом Дамблдором и Беном Кингсли[123]. А тем временем дверь ему открыл мужчина крепкого телосложения в рубашке поло, по виду настолько же интеллигентный, насколько может быть безобидным налетчик на Грохуве[124]. Раввину Зигмунту Мачеевскому было лет тридцать пять, и смахивал он на Ежи Кулея[125]. Но не на того старого депутата, а известного по черно-белым фотографиям спортсмена, когда тот завоевывал золотые медали на Олимпийских играх. Треугольное лицо с резко очерченным подбородком, задорная улыбка забияки, плоский боксерский нос, а выше — глубоко посаженные, пристально смотрящие светлые глаза. И залысины, врезающиеся в коротко постриженные черные курчавые волосы.

Прокурор Теодор Шацкий старательно спрятал удивление, но, войдя в квартиру, не удержался. На его лице отразилось такое изумление, что молодой раввин расхохотался. То обстоятельство, что гостиная была заставлена стеллажами с книгами на нескольких языках, было вполне объяснимым, но то, что фотообои между этими стеллажами демонстрировали красавиц в натуральную величину и в одних купальниках, оказалось весьма неожиданным. Шацкому стало интересно, чем руководствовался раввин при подборе девиц, не все тут, пожалуй, были еврейками, разве что одна, с копной обсидиановых волос, связанных в конский хвост, выглядела как офицер израильской армии. Он вопросительно взглянул на Мачеевского.

— Эти барышни — мисс Израиля последних десяти лет, — объяснил раввин. — А повесил я их потому, что, как мне кажется, пора сменить имидж, пора перестать держаться за шмонцес[126], субботние свечи, лапсердаки и сольные скрипичные концерты на крыше[127].

— И эти украинские модели тоже? — поинтересовался Шацкий, показывая на стройных блондинок на нескольких снимках.

— А вы думали, что все там похожи на Голду Тенцер?[128] В таком случае приглашаю вас в Израиль. Только перед отъездом не забудьте нежно проститься со своей женой. Возможно, я необъективен, но, мне кажется, что более сексапильных женщин на свете не существует. А это немало значит в устах человека, который живет в польском академическом городке[129].

У Мачеевского была естественная потребность сближаться с людьми, и, хотя это не соответствовало характеру Шацкого, оба они быстро перешли на «ты». Раввин объяснил, что еврейское происхождение ведет от матери-израильтянки, имя получил в честь великого еврея Зигмунда Фрейда, а фамилию унаследовал от польского инженера, который сорок лет назад на пару дней выехал в служебную командировку в Хайфу да так и не вернулся ни к своей брошенной жене в Познань, ни к своим детям.

— И представь себе, сейчас я дружу со своими единокровными братом и сестрицей. — Шацкий не мог себе представить, чтобы кто-то не подружился с раввином Мачеевским, это же сама доброта. — Хотя они всё свое детство только и слышали, что еврейка украла у них отца. Я всегда привожу эту оптимистическую историю, когда меня спрашивают о польско-еврейских взаимоотношениях. А насколько я понимаю, именно об этом мы и будем говорить.

Однако начали они с Сандомежа. С убийств, совершенных в городе и описанных прокурором со всеми подробностями. С собора, старинного холста и легенды о ритуальном убийстве, которая могла оказаться ключом к делу. Хотя именно эту гипотезу Шацкий хотел скорее исключить (так ему подсказывала интуиция), нежели подтвердить. С надписи на холсте. Раввин внимательно осмотрел фотографию и наморщил брови, бормоча — «странно-странно», но под нажимом прокурора объяснил, что надпись следует читать как «айн тахат айн», то есть «око за око», и что эти слова действительно взяты из Пятикнижия.

— Христиане и мусульмане частенько приводят эти слова в качестве доказательства агрессивности и жестокости иудаизма, — объяснял Мачеевский, разливая кошерное вино. Называлось оно «Лехаим» и было отличным столовым каберне. — А тем временем эту запись евреи никогда не трактовали дословно. Знаешь ли ты, что Моисей, помимо записанной им Торы, получил от Бога также Устный закон, то есть Талмуд?

— Что-то типа еврейского катехизиса?

— Совершенно верно. Талмуд — это официальная интерпретация записей Торы, которые, признаюсь, временами бывают несколько дискуссионными. Если бы я был, упаси Господь, скептичен в вере, то сказал бы, что это был очень мудрый шаг народа Израилева: быстренько создать жизненные интерпретации далеких от жизни текстов и объявить их голосом самого Бога, прозвучавшим во время беседы с Моисеем. Но поскольку я богобоязнен, то будем придерживаться версии, что мудрый Бог лучше нас знал, что Моисею следует записать, а что лучше поведать ему на словах, уповая на его память.

— И что же Он сказал насчет выкалывания глаз?

— Он объяснил Моисею, что только кретин мог бы понять это дословно. Есть в Талмуде такой пример: человек ослепил другого на один глаз, а сам был одноглазый. Если дословно применить запись Торы, то в наказание нужно выколоть ему оставшийся глаз, после чего он стал бы слепым. Справедливо такое наказание? Вряд ли. Поэтому Устный закон объяснил, что в записи «айн тахат айн» речь идет о справедливом возмещении, пропорциональном вреду. Если, к примеру, ногу потерял писатель — это одно, а если профессионал-футболист — совсем другое. Иными словами, в еврейском праве никогда не было такого, чтобы в наказание за выколотый глаз нужно было бы виновному тоже выколоть глаз. Ясно?

— В таком случае откуда такое убеждение? — заинтересовался Шацкий.

Раввин долил себе вина, бокал прокурора оставался полным.

— Тут большая заслуга Матфея, он приводит слова проповедующего Иисуса, мол, когда-то учили «око за око, зуб за зуб», а теперь, говорит, следует не давать отпор злу, а подставить другую щеку. И из этого родился предрассудок, согласно которому милосердные христиане противопоставлены кровожадным евреям. А это даже забавно.

— То есть евреи не подставляют другую щеку? — спросил Шацкий, проверяя, насколько раввин открыт, а насколько политкорректен, и не вышвырнет ли его за дверь, как только поймет, что в действительности-то он проверяет теорию о еврейском безумце, который решил поиграть в ритуальное убийство.

— Нет, — лаконично ответствовал Мачеевский. — Рабби Шнеерсон, последний любавический ребе, повторял, что лучший способ борьбы со злом — делать добро. Но бывают ситуации, когда эта стратегия мало себя оправдывает. В истории случались моменты, когда мы были жертвами, но из нашей мифологии не следует, что мы страдальцы. Взгляни хотя бы на еврейские праздники. Песах — память о потоплении египетской армии в Красном море. Ханука — удачное восстание Маккавеев и изгнание оккупантов. Пурим — память о том, как уготованная евреям резня превратилась в истребление агрессора.

— А месть?

— Тора и Талмуд в этом отношении единодушны: месть противоправна. Нельзя разжигать ненависть, нельзя искать отмщенья, нельзя хранить в сердце злобу, следует любить ближнего как самого себя. Это та самая Книга Левит, откуда взята твоя цитата, только несколькими главами раньше.

Шацкий задумался.

— А после войны? Мне бы это показалось естественным.

Раввин Зигмунт Мачеевский встал и зажег настольную лампу — начинало смеркаться. В темноте полуобнаженные красавицы, казалось, ожили и скорее напоминали подстерегающих в углах людей, чем фотографии на стенах. А среди них стоял молодой Ежи Кулей в роли люблинского раввина.

— Я не люблю говорить о Катастрофе, — проговорил он. — Не люблю, когда все разговоры евреев с поляками сводятся к событиям почти семидесятилетней давности. Будто не было семисот лет общей истории до этого и всего, что произошло позже. Только море трупов — и больше ничего. Поэтому я и поместил здесь этих девушек, их присутствие мне кажется сейчас сюрреалистическим, а тебе-то, наверно, и подавно.

Мачеевский поглядывал в окно, и ничто не указывало, что он собирается продолжить разговор. Шацкий встал, чтобы размять кости, и подошел к нему. Странная атмосфера царила в квартире раввина. Он почувствовал, как с него спадает профессиональная защитная оболочка, как уходят куда-то цинизм и ирония, — ему просто захотелось поговорить по душам. Ведь долгое время он следил за каждым своим словом, в Сандомеже все для него были подозреваемыми, и на разговор по душам там нечего было рассчитывать. Шацкому захотелось поведать раввину о своей самой большой мечте: оказаться в исчезнувшей уже Варшаве, изведать ее инакость, походить по улицам, где польский язык смешивался с русским и идишем. Он испытывал потребность высказать свою тоску по несхожестям, но, опасаясь, что станет нести несусветную чушь, потому что подобно любому образованному поляку смертельно боялся выглядеть антисемитом, закрыл уже было открывшийся рот. И тут же почувствовал иррациональную злость на самого себя. Он быстро вернулся на место. Пригубил вино, остальное разбавил минералкой. А задумчивый раввин продолжал стоять возле окна — в профиль он выглядел боксером, вспоминающим проигранный поединок.

— Насколько я понимаю, у тебя есть основания, чтобы интересоваться еврейским взглядом на месть, — отозвался он наконец, возвращаясь к столу. — В двух словах скажу так: здесь особо не было ни возможных мстителей, ни тех, кому следовало мстить. Евреев осталось немного, немцев после прихода Красной армии — тоже. Часть евреев — я тут никого не осуждаю, я только констатирую факт — польские крестьяне подняли на вилы, перепугавшись, что те припомнят им свои дома. У оставшихся же никакой охоты мстить не было, месть означала риск, а чудом сохраненная жизнь слишком хрупка, чтобы подвергать ее хоть какой-то опасности. Правда, были исключения. Тебе что-нибудь говорят фамилии Визенталь и Морель?

— Первое — да, второе — нет.

— Симон Визенталь, наш охотник за нацистами номер один, еще во время войны, здесь, уже в советском Люблине, вместе с товарищами основал тайную организацию «Некама», то есть «месть». Я презираю реваншизм, но могу представить себе такую ситуацию, когда несколько спасшихся от Катастрофы людей так сильно желают отомстить, что создают организацию. Вскоре выясняется, что люди эти могут действовать в открытую, впоследствии архив польской «Некамы» становится ядром массива исторической документации в Центре, который Визенталь основал в Австрии. Ясно?

— Ясно, — лаконично ответствовал Шацкий.

— То есть на одной чаше весов у нас Визенталь, — Мачеевский сделал соответствующий жест, — и его месть, которая заключается в охоте за нацистами. Безупречное решение. На другой — Соломон Морель. Шломо повезло — какой-то добрый поляк спас его от Катастрофы, благодаря чему он смог вступить в Гвардию Людову[130], и, когда Визенталь основывал «Некаму», Морель в том же Люблине помогал коммунистам организовывать народную милицию. Потом его сделали комендантом трудового лагеря «Згода» в Верхней Силезии, где коммунисты содержали в основном немцев и силезцев, а также неугодных для новой власти поляков. В «Згоде», расположенном на месте бывшего нацистского концлагеря, погибли почти две тысячи человек — считается, из-за умышленных упущений Мореля.

— И? — Очень интересно, подумал Шацкий, но ему это никоим образом не помогает.

— И вот тебе два обличья еврейской мести тех времен. С одной стороны израильские чиновники, выслеживающие эсэсовцев в аргентинских виллах, а с другой — навязчивая идея удовлетворить низкий инстинкт мести. Низкий, но в каком-то смысле понятный. Представь себе: возвращаешься в свою деревню, а в твоем доме обосновался шмальцовник[131], тот, кто на тебя донес, из-за кого вся твоя семья погибла в концлагере. Жена, дети. Ты бы сдержался? Простил? Полюбил бы как себя самого?

Шацкий молчал. Ответить на этот вопрос он не мог, как не смог бы любой человек, который не стоял перед таким выбором.

— У тебя есть семья? — спросил раввин.

— Есть. Была. До недавнего времени.

Мачеевский внимательно поглядел на него.

— Тогда ты, пожалуй, лучше меня можешь представить себе подобные чувства. Для меня же это абстракция, чисто академические рассуждения. «Мы знаем себя настолько, насколько нас подвергли испытанию».

— Талмуд?

— Нет, Шимборская[132]. Мудрость хорошо черпать из разных источников. Это цитата из стихотворения о женщине, обычной учительнице, которая погибла, спасая четверых детей из пожара. Я люблю это стихотворение и эту цитату, люблю стоящую за этими словами убежденность: мы никогда не знаем, сколько в нас добра. Я смотрел документальный фильм об одном еврее, который едет в Польшу искать свои корни и среди всех этих разбитых надгробий и превращенных в мастерские синагог разыскивает крестьянскую семью, которая спасла его отца. Потом, уже в Израиле, он спрашивает своего родителя, почему он этим полякам ни разу в жизни не прислал хотя бы открытки. И получает ответ: да как же за такое отблагодаришь? А если б поменять ситуацию, спрашивает сын, ты бы сделал то же самое? И старичок тихонько отвечает: нет, нипочем.

— Ты говоришь, как антисемит.

— Нет, я говорю как человек, который знает, что большая история складывается из малых, и каждая из них не похожа ни на какую другую. Потому что этот старик еврей в обратной ситуации, скорее всего, как он сам утверждает, ничего бы и не сделал, а, может, тоже носил бы кашу в сарай, зная, что в любую минуту могут расстрелять всю его семью. «Мы знаем себя настолько, насколько нас подвергли испытанию».

Мачеевский долил себе вина.

— Мне известны сотни таких историй, — сказал он, садясь в кресло напротив Шацкого. — Ты наверняка знаешь, как оно выглядит с польской стороны, все эти бритоголовые и так далее. А как выглядит с нашей, знаешь?

Шацкий помотал головой, его, конечно, интересовало продолжение, но не так сильно. Он чувствовал, что время утекает. А ему еще нужно что-то узнать и как можно скорее возвращаться к работе.

— А вот как: приезжает экскурсия молодежи из Израиля в концлагерь в Майданеке и привозит с собой собственную охрану. Но прежде чем погрузиться в автобус в варшавском аэропорту «Окенче» она должна выслушать лекцию о том, как себя вести в случае антисемитских выходок. Я воспитывался в Израиле и был на такой экскурсии, она главным образом состоит в том, чтобы поразить молодых людей информацией о Шоа[133]. — Мачеевский произнес это слово с горловым протяжным звуком, и Шацкий только сейчас понял, что эта странная, прерывистая мелодия, какую он с самого начала слышал в его беглом польском, была, по-видимому, отголоском иврита. — Но не только. В той же мере в ней присутствует тема вездесущего антисемитизма, которая возбуждает в молодежи подозрительность, ксенофобию и жажду расплаты. Вот уж и впрямь в развитии национального самосознания на трупах мы опередили поляков.

Шацкий расхохотался, хоть разговор касался серьезной темы.

— А за это я выпью, потому как, будь это правда, — он выдержал паузу, — вам удалось невозможное.

Сдвинули бокалы.

— Тебе что-нибудь говорит аббревиатура KWP? — спросил прокурор, переводя разговор на интересующие его темы. Он собирался довести его до конца.

— Воеводское управление полиции?

— А о Конспиративном войске польском слыхал?

— Слыхал когда-то, что-то вроде WiN[134] или NSZ?[135]

— Да, принадлежали к «проклятым солдатам».

Раввин вздохнул и посмотрел в темное окно. Он стоял, как бы позируя для фотосессии, в которой спортсмены уподобляются мыслителям.

— Почему спрашиваешь?

— Разные улики наводят нас на мысль, что нынешние события могут быть с ним связаны. Тебе это о чем-нибудь говорит?

— Еще одна щекотливая тема. «Проклятые» воевали с коммунистами, некоторые вплоть до пятидесятых годов. Я читал о них, их история обросла массой легенд, и, как это обычно бывает в Польше, нет ни одной правды посредине. — Раввин неожиданно рассмеялся. — Отклонившись от темы: я обожаю эту вашу черту, когда вы из одной крайности впадаете в другую, из эйфории — в чернейшую депрессию, из большой любви — в слепую ненависть. У поляков никогда ничего не бывает нормально. Порой человека кондрашка может хватить, но я все равно это люблю и стараюсь спокойно относиться к подобным проявлениям польского характера. Ладно, важно другое: о вашем антикоммунистическом партизанском движении тоже говорится по-разному. Для одних — это герои без страха и упрека, для других — дебоширы, ищущие повода для скандала и драки, для третьих — кровожадные погромщики.

— Бывали такие случаи?

— Если по-честному, у меня таких сведений нет. Помни, что это были отряды скорее правого толка, левые в большей или меньшей степени верили новой власти. А эти были из довоенных национал-демократов с антисемитским настроем. Но надо помнить и то, что со времен Катастрофы каждая деятельность, направленная против еврея, представлялась как проявление антисемитизма, что необязательно было правдой. «Проклятые» боролись с государственным аппаратом, с его чиновниками, и жертвой становились евреи, поскольку немало их сидело в аппарате госбезопасности.

— А я-то думал, что это антисемитское вранье.

— Антисемитскими могут быть толкования фактов, но не факты сами по себе. Весьма сожалею, но должен признаться, что до середины пятидесятых среди функционеров в Министерстве безопасности евреи составляли свыше одной трети — это не слишком светлая страница нашей истории. Таковы факты, и нет в них ничего антисемитского. А вот представление этих фактов как направленного против Польши еврейского заговора — это совсем другое дело. Хотя бы потому, что в большинстве своем это были обычные коммунисты, еврейским у них было только происхождение.

Шацкий упорядочивал в голове добытую информацию. Версия, с которой он сюда приехал, обрастала плотью.

— Почему так много?

Мачеевский развел руками.

— Потому что любая другая, не немецкая, власть казалась им хорошей. Потому что еще до войны коммунистическая идеология для еврейской бедноты была привлекательна. Потому что власть по своей природе предпочитала космополитических евреев недружелюбным россиянам и патриотически настроенным полякам. Потому что в разговорах об антисемитизме поляков столько же правды, сколько и в антиполонизме евреев. — Раввин прервался и грустно запел: — «Мне хотелось быть кем-то, так как я еврей, а когда еврей не был кем-то, он тогда был никем» [136].

— Потому что для некоторых это была возможность отомстить соседям, — добавил Шацкий.

— Правильно. Искать виноватых — самый простой способ помочь себе разобраться с травмой. Если покажешь пальцем на того, кто тебя обидел, сразу становится легче. Немцев не стало, только поляки да коммунисты, нашептывающие, дескать, национал-демократические банды устраивают погромы. Неслучайно в департамент по борьбе с так называемым бандитизмом посылали коммунистов еврейского происхождения, метод натравливания одних на других всегда себя оправдывает.

Шацкий, не веря своим ушам, чутко вслушивался.

— Не ожидал я услышать такое.

— Понятно, что не ожидал, ты, как любой образованный поляк, немного закомплексован. Ты боишься, что если что-нибудь пискнешь, то тебе сразу припомнят Кельце и Едвабне[137]. Поэтому, к сожалению, ты, как и весь остальной мир, не можешь дать правильную оценку событиям. Сам я — верующий еврей и патриот, но считаю политику Израиля вредной. Вместо того чтобы быть лидером в нашем регионе, мы являем собой неприступную крепость, населенную параноиками с синдромом осады, раздувающими антагонизм между ненавидящими нас народами. Конечно, их представляют как террористов и пособников Гитлера. Впрочем, не знаю, слушал ли ты сегодня радио, сегодня ведь День памяти о Катастрофе, и наш вице-премьер, будучи в Освенциме, использует это событие, чтобы сравнить Иран с нацистской Германией. Руки опускаются. Если б некоторые наши политики не поминали Гитлера при любой возможности, они бы не удержались на своих постах.

Шацкий в душе заулыбался, в публицистическом запале Мачеевского, в том, как он хаял власть, было нечто польское. Сразу запахло водкой, винегретом и колбасой на серебряном блюде. Пора кончать.

— Ты, конечно, знаешь, почему я обо всем этом спрашиваю?

— Потому что рассматриваешь вариант, не выходка ли это какого-то еврея, и хочешь знать, возможно ли такое. Если б речь шла о нормальном человеке, я бы сказал, нет, но тот, у кого на руках кровь двух жертв, — это безумец. А у безумцев возможно всякое. Есть и еще кое-что…

— Слушаю, — Шацкий подался вперед.

— Все, о чем ты рассказывал: Сандомеж, холсты, цитаты, нож для шхиты[138], труп в бочке… — Мачеевский задумался. — Этим знаниям не учатся в один уик-энд. Теоретически ты должен быть евреем, причем таким евреем, который хорошо знает свою традицию. Или исследователем еврейской традиции.

— Почему теоретически? — Шацкий включил все свои радары, в тоне раввина было что-то такое, что подсказывало ему: надо быть начеку.

Мачеевский повернул в его сторону фотографию холста из собора с надписью на иврите и показал на центральную букву в среднем слове.

— Это «хет» — восьмая буква древнееврейского алфавита. Но она здесь написана неправильно, хотя не настолько неправильно, чтоб свидетельствовать, например, о дислексии. Она тут представлена как зеркальное отображение правильно написанной буквы, дужка должна быть с правой, а не с левой стороны. Ни один еврей не напишет ее таким образом, так же как ты, будучи даже в стельку пьян или под иглой, никогда не напишешь «Б» с брюшком по левой стороне. Я думаю, тут кто-то хитрит и хочет воскресить армию демонов, чтобы спрятаться за ними. Вопрос к тебе, мой дорогой прокурор: сумеешь ли ты в этом скопище призраков и упырей различить лицо убийцы?

Ночью, по дороге в Сандомеж, слова об упырях не давали Шацкому покоя. По пути встречались села и небольшие городки Люблинского воеводства. Сколько же их до войны было еврейскими местечками? Сколько было евреев в Краснике? В Аннополе? В Ольбенчине, Вильколазах, Гостерадове? Где застала их гибель? В Майданеке или в Белжеце, а, может, некоторые из них дожили до марша смерти?[139] Что за унизительный конец, без предания земле, без похоронного обряда, без проводов души в иной мир. Ведь если всерьез воспринимать народные поверья, то все эти души вот уже семьдесят лет блуждают где-то здесь неприкаянными и не могут отойти в вечность. Ощущают ли они в этот день, в Йом а-Шоа, что их здесь вспоминают? Возвращаются ли тогда в Красник или Аннаполь, ищут ли родной кров? А поляки? Оглядываются ли чаще, чем обычно, и чаще, чем обычно чувствуют пробегающий по спине холодок и закрывают окна?

Беспокойство охватило прокурора Теодора Шацкого. Как ни странно, дорога была пустой, темные села выглядели заброшенными, от Красника вдоль всего шоссе потянулся туман — иногда едва лишь различимый, будто грязь на лобовом стекле, иногда густой, как вата, и видно было, как он расступается перед капотом «ситроена». Прокурор распознавал свой страх по тому, как внимательнее обычного прислушивается к звукам старой машины. Легкое постукивание с левой стороны подвески, ворчание компрессора в кондиционере. Все казалось непонятным, а ему вовсе не светило стоять в тумане и темноте.

Внезапно из мглы вынырнула черная фигура, он чертыхнулся и резко вывернул руль. В последний момент успел обогнуть стоявшего почти посреди шоссе автостопщика. Взглянув в зеркало заднего вида, он увидел только лишь черный туман вперемешку с красными отблесками огней. И ему вспомнилась видеозапись Вильчура — еврей, бесследно исчезающий в густой, ползущей со стороны Вислы мгле.

Он стал прокручивать в голове разговор с Мачеевским, вспоминать моменты, когда испытал знакомое щекотание нейронов. Один раз это было, когда речь зашла о мести за смерть семьи. Второй — в самом конце, когда раввин сказал, что нужных знаний за один уик-энд не приобретешь. Именно тогда в голове у Шацкого промелькнула мысль — неочевидная, но ценная: ни в коем случае не следует искать убийцу среди знатоков еврейской традиции, это абсолютно точно. Мачеевский в рассказе Шацкого увидел массу подробностей и деталей и сложил их в некую цельную картину.

— А я? — вслух произнес Шацкий, охрипший голос прозвучал в машине совершенно чужим.

Заметил ли я все подробности? Не сосредоточился ли на том, что лежит на поверхности? Когда под потолком висит закованный в бочку труп, никто не задумывается, почему у него такие странные, деформированные ступни — а теперь ему это вспомнилось. Когда в кустах лежит обнаженная женщина, а чуть дальше — нож для ритуального убоя скота, никто и не думает, откуда у нее песок под ногтями. А теперь ему вспомнилось, что у трупа под ногтями была не земля, не грязь, а именно желтый приморский песок. Сколько же таких деталей он упустил, сколько счел несущественными? А это замешательство в соборе, цитата на холсте: «око за око»? Он пошел по очевидному, подсунутому ему следу еврейской мести. Так и задумал убийца. Вместо того чтобы, вопреки намерениям преступника, искать ошибку в этом зрелище, он позволяет ему тащить себя на поводке. Как идеальный зритель на представлении иллюзиониста: чтоб не испортить себе вечер, он не смотрит, что делает вторая рука артиста.

Он как раз проезжал Аннополь, осталось переправиться через Вислу, свернуть на юг, и за полчаса можно добраться до места. Городок был пуст, окутан туманом, но Шацкий почувствовал облегчение от света уличных фонарей. Он съехал на обочину и полез за мобильником — захотел подключиться к интернету. Нашел библейский сайт и, ожидая соединения, приоткрыл окно, чтоб побороть подступающую сонливость. Внутрь проникли холодок и влажность, машину наполнил запах оттаивающей земли — признак весны, она вот-то должна была заявить о себе во весь голос и наверстать потерянные недели.

Держа в памяти номера, он отыскал библейские цитаты. На хрена они такие длинные? Хватило бы одного стиха со словами «око за око», и все было бы ясно. Он переписал их в записную книжку. Цитата из Левита оказалась самой короткой и самой простой, говорила она о наказании за увечья и смерть. «Кто убьет человека, того должно предать смерти». Совсем как в кодексе, поразился Шацкий, так начиналась статья 148 Уголовного кодекса Польской Республики: «Кто убьет человека, подвергнется наказанию в виде лишения свободы…»

Вторая цитата говорила о наказании обидчика за зло, причиненное беременной женщине во время стычки мужчин, — видимо, имелась в виду война или другой конфликт. За причинение выкидыша грозил только штраф, но, если женщина умрет, — смерть.

И наконец, третья, из Второзакония, была самой заковыристой, почти такой же, как нынешние записи в уголовном кодексе. И в то же время была она самая суровая, а направлена против лжесвидетельства или, говоря современным языком, против дачи ложных показаний. Еврейский законодатель — вот уж действительно странное определение Бога, подумалось Шацкому, — велел карать лгущего на судебном процессе тем же самым наказанием, которое предусматривалось для подозреваемого, будь ложь принята за правду. Иными словами, если в результате ложных обвинений человека приговорили к смертной казни, а потом бы дело открылось, лжесвидетеля ждала бы петля или что-то другое, что тогда применялось. Интересно, что суровость предписания была продиктована принципами профилактики. Так и было сказано: «И прочие услышат, и убоятся, и не станут впредь делать такое зло среди себя». То есть в некотором смысле ложь рассматривалась как самое тяжкое преступление.

Пожалуй, оно и правильно, рассудил Шацкий и захлопнул записную книжку. Поднял стекло и застегнул пиджак — ночь была зверски холодной. О чем говорили цитаты? Об убийстве, о нанесении вреда беременной и лжесвидетельстве. Случайность или важная деталь?

Он выключил лампочку над зеркалом заднего вида, сморгнул несколько раз, чтобы дать возможность уставшим глазам свыкнуться с потемками за окном, и замер, увидав толкущиеся возле машины темные фигуры. Тени боязливо кружили вокруг нее. Чувствуя нарастающую панику, он включил двигатель, фары пронзили светом молочный туман — никаких теней не было и в помине. Только безлюдный привислинский городок, тротуар, выложенный плиткой, и реклама пива «Перла» над продовольственным магазином.

Он резко тронулся с места, направляясь в сторону реки.

Прокурор Теодор Шацкий не знал да и не мог знать, что покидает одно из типичных довоенных местечек — городков, населенных в большинстве своем бедными евреями; в Аннополе незадолго до войны они составляли свыше семидесяти процентов жителей. Здесь была еврейская школа общества Тарбут[140], хедеры, Общество Талмуд-Тора и нерелигиозные школы для девочек и мальчиков, была даже скромная иешива, по окончании которой юноши продолжали учебу в раввинской семинарии в Люблине. На месте старого кладбища на окраине городка остался небольшой мемориальный камень, опоясанный для красоты дорожкой из розовой плитки.

На лице девицы появилось неодобрение, но тем не менее она позволила ему положить руку на бедро — уже хорошо. А раз так, то Роман Мышинский переместил ее чуть-чуть выше, туда, где за кружевной резиночкой чулка должно начинаться голенькое тело, но там не было ни кружавчиков, ни голенького тела. Только не говорите, что нынче в клуб ходят в колготках! Что это? Винтажная тусовка или как? А потом окажется, что у нее и лифчик из эластана, и подмышки небриты. А можно, чтоб хоть раз в жизни все было по-человечески? Не раз в месяц, даже не раз в полгода и не раз в год. Раз в жизни!

— То есть ты в каком-то смысле детектив? — спросила она, наклоняясь в его сторону.

— Не в каком-то смысле, а просто детектив, — прокричал он, помечая в уме, что уже больше никогда в жизни не станет перед свиданием приглашать женщину на кальмаров в чесночном соусе. — Догадываюсь, как это звучит, но так оно есть. Я сижу в своем офисе, приходит клиент, сначала темнит, чтоб проверить, можно ли мне доверить свое дело. А потом, — он сделал паузу, — а потом раскрывает передо мной свои самые сокровенные тайны, и я получаю заказ. Ты даже не представляешь, насколько запутанно складываются человеческие судьбы.

— Мне бы хотелось взглянуть на твой офис. И открыть тебе свои сокровенные тайны.

— Самые сокровенные? — спросил он, чувствуя, как пошлость самого вопроса отбивает у него охоту провести незабываемый вечер.

— Ты себе даже представить не можешь какие! — она старалась перекричать музыку.

Потом они уже сидели в такси, которое везло их из центра в его «офис», то бишь в маленькую кавалерку на Грохуве. Хоть место и не считалось элитным, но зато атмосфера тут была довольно милой — в заросшей виноградом довоенной вилле, расположившейся под блочными домами в микрорайоне Остробрамская, прозванном в народе Мордором. Они жадно целовались, когда зазвонил телефон. Частный номер. Он принял звонок, в душе умоляя всех богов на свете, чтоб это не была мать.

С минуту, не произнеся ни слова, слушал.

— Конечно же помню, пан прокурор, — отозвался он деловым, чуть ниже обычного голосом, бросая девице красноречивый взгляд. — Такие дела не забываются… Да, я сейчас как раз в Варшаве… Ясно… Ага, ага… Понимаю… Конечно… Мне бы пару часиков вздремнуть, три часа на дорогу, значит, могу быть у вас в восемь… Конечно, ясно, до свидания.

Заправским движением он сложил телефон и сунул его в карман пиджака. Девица смотрела на него с восхищением.

— Ну, знаете! Чтоб прокуроры по ночам названивали, — бросил таксист, глядя на него в зеркальце. — Вашу мать, нам тут Советский Союз устроят.

Сегодня праздник Земли, Джеку Николсону исполняется 72 года, Дональду Туску — 52, а автомобилисты отмечают седьмую годовщину смерти «полонеза»[141]. В Польше почти полмиллиона гимназистов сдают выпускной экзамен, а кроме того: правительство обещает ввести полный запрет на курение, 25-летний альпинист без страховки взбирается по стене на крышу гостиницы «Марриотт» в Варшаве, а конкурс на лучшего юмориста года выигрывает министр инфраструктуры, обещая закончить автомагистрали A1, А2 и A4 до начала Евро-2012. У польских западных соседей начинается шумный процесс над исламскими террористами, у восточных — хоккейный тренер, уволенный за то, что его команда дерзнула выиграть у команды президента Лукашенко, восстановлен в должности. В Сандомеже задержан мужчина, обвинивший четырнадцатилетних пареньков в краже на рынке 74 бутылок пива и одной бутылки водки и потребовавший от них денежного возмещения. А тем временем настоящие воры вынесли из открытой квартиры сумочку, в которой было 180 злотых. Хозяева сидели себе на балконе, что вполне нормально, учитывая, что день был солнечный, хотя температура не поднималась выше 18 градусов, а ночью должна упасть до двух.

С тех пор как на первой экскурсии Марцин уселся в автобусе рядом с Сашкой — свободное место оказалось только возле этого жердяя с лицом убийцы, — обоих пареньков связала, похоже, не столько дружба, сколько необычные добрые отношения. Многого они друг о друге не знали, не навещали друг друга дома, не приглашали на вечеринки, даже не ходили в один и тот же класс. Оба были довольно замкнуты и эту замкнутость друг в друге очень уважали. Марцин был скорее заморышем: невысокого роста соломенный блондинчик в очках, известный в школе и подвергаемый вечным насмешкам скрипач, которому временами приходилось, к своему превеликому огорчению, играть на школьных концертах. Он немного сочинительствовал, и его вдохновляла мысль, что когда-нибудь он сможет писать музыку к фильмам, правда, пока его композиции знала только Оля. Ну и Сашка.

О Сашке же ходили слухи, будто он приторговывает наркотиками и связан с русской мафией — сплетни настолько упорные, что даже учителя потакали ему во всем, боялись проявлять строгость, опасаясь, как бы плохой оценкой не накликать на себя беду. Немногословный по своей природе, Александр по этому вопросу хранил полное молчание, что, естественно, только утверждало окружающих в их опасениях, и когда кто-нибудь, набравшись храбрости, подходил к нему, чтобы спросить о товаре, Сашка, для начала долго и не моргая смотрел на клиента, а потом наклонялся и говорил с нарочитым российским распевом: «Есть, да не про твою честь».

На самом же деле Сашка ничем не торговал, а его самой большой и никому не известной страстью было документальное кино; в его компьютере объем таких фильмов исчислялся терабайтами. Временами он подкидывал Марцину что-нибудь из своей коллекции — самые интересные и остро полемические фильмы. Последнее, что Марцин посмотрел благодаря Сашке, была невероятная история об одном еврее, который вместе с детишками едет в Польшу, чтоб отыскать людей, спасших его отца. Больше всего его поразил старый, больной, подключенный к разным трубочкам еврей, который уже лет шестьдесят живет в Израиле; он уже ни с кем не общается и только твердит, что хочет домой. А ему толкуют, дескать, он у себя дома, а тот свое: хочу домой. «Папа, а где твой дом-то?» — наконец спрашивают его. «Как это где? Завихойская, дом семь», — отвечает старик. Марцину трудно было объяснить, почему эта сцена так его растрогала.

Скрестив руки на груди и опершись о подоконник, Сашка устремил взгляд в пространство; в мешковатой одежке и светлой толстовке он казался крупнее обычного. Марцин подошел, кивком поприветствовал дружка и оперся о подоконник возле него.

— Пешка е4, — проговорил он.

Сашка нахмурился и с уважением кивнул.

— Конь с4, — пробормотал.

Шахматные партии они разыгрывали без передыху, с того самого момента, как познакомились в автобусе, именно тогда Сашка на мобильнике играл в шахматы. Теперь же все выглядело так: у каждого дома была шахматная доска, а в школе они ежедневно делали по одному ходу. С той лишь разницей, что Марцин на обдумывание своего хода мог потратить целый день, а у Сашки и пятнадцати минут не проходило, как он давал ответ на эти ходы. Правда, один раз он попросил время до следующей перемены, и Марцин всю неделю ходил, задрав нос. Но не выиграл ни разу — неведомый русский ген делал Сашку непобедимым.

— Послушай, правильно ли я помню, что твой старик — криминалист, хапуга, живодер и гнида?

— Истинная правда, он действительно полицейский, — отвечал Сашка.

— В понедельник мы были на экскурсии в Сандомеже.

— Сочувствую.

— Посещали подземелья под старой частью города, там, говорят, когда-то лабиринты были, а теперь остался только жуткий коридор, но не исключено, что только его и показывают.

— Ну.

— Я слышал там вой.

— То бишь Мэри наконец-то нашла у себя клитор. Ну, теперь держись.

— Такое… такое адское вытье, из-под земли. Как будто там кого мучают или пытают.

Саша взглянул на приятеля с высоты своего роста. Поднял бровь.

— Я понимаю, как это звучит. Прекрасно понимаю. Но мне это не дает покоя. Знаешь, что там сейчас творится? Свирепствует серийный убийца, уже два трупа, сегодня я прочел, что родители не пускают детей в школу, истерия полная. Будем надеяться, что ничего особенного, скорее всего, так оно и есть, но а если все-таки что-то важное? Глупо бы получилось, правда ведь?

— Вытье, говоришь? Ладно, скажу старику, пусть передаст ихним легавым, может, сгодится. Что-нибудь еще?

— Такой вой — не то ветер, не то стон, не то крик. И еще один звук, я его тогда не мог определить, слишком он был слаб, но сегодня утром я услышал похожий и, кажется, понял.

— Ну?

— Лай. Как будто бешеные собаки там лаяли. Как будто где-то в этих подземельях разводят собак, или там оборотни водятся. Понимаю, конечно, как это звучит…

Разговор был коротким и продуктивным, и Шацкий обрадовался, что ему удалось вызвать Мышинского из Варшавы. Умный, быстро соображающий малый, он, правда, немного не соответствовал тому образу, который для себя выбрал. Он был милым и добрым человеком, такой никому свиньи не подложит и удивится, если подложат ему. При этом он делал вид, будто прошел огонь, воду и медные трубы и превратился в холодного, расчетливого циника, который испытывает чисто профессиональный интерес к своей работе. Роль сама по себе отличная, особенно при его профессии, но смысл имеет лишь тогда, когда человек умеет сыграть ее без фальши. Шацкий умел, а тот малый не очень-то. Спасибо, что его актерские способности не имели тут особого значения.

Он решил вымыть кружку после кофе, выскочил из кабинета и в коридоре налетел на Басю Соберай. Из ее рук выпал какой-то сверток. Он тут же наклонился и поднял его — это была картонная коробка размером с толстую книгу, с почтовой наклейкой, очень легкая, будто пустая. Куртуазным жестом он подал ей посылочку.

— Прошу.

Не веря своим глазам, он заметил, что Соберай залилась румянцем, как девочка-подросток, которую поймали на чем-то зазорном, интимном. Она вырвала посылку у него из рук.

— Будьте повнимательней, уважаемый.

Он хотел было огрызнуться, но в этот момент открылась дверь кабинета Мищик, из-за нее выглянула начальница и решительно поманила его пальцем — ученика вызывают к директору. Он пошел, всё еще держа в руках пустую кружку с логотипом «Легия Варшава»[142]. В кабинете у Мищик сидел тип с одутловатым лицом алкоголика и внешностью бродяги, которому, видимо, казалось, что неряшливость — признак спортивной элегантности. Увидев Шацкого, он вскочил и восторженно поздоровался.

— А я болею за «Полонию»[143], — брякнул он, тыча пальцем в кружку.

— За кого, извините?

— Ну… за вторую варшавскую команду…

— Как это? В Варшаве только одна команда, — пошутил Шацкий, чего тот не понял.

— Пан журналист прибыл из Варшавы, пишет большой репортаж о нашем деле, — Мищик помогла этому идиоту выйти из затруднительного положения. — Я пообещала, что он сможет отнять у вас четверть часа, не больше.

В Шацком все заклокотало, но он сдержанно улыбнулся и предложил сразу же перейти к делу, чтобы как можно скорее вернуться к работе.

Поначалу разговор крутился вокруг следствия и его действий в случае подозрения, что орудует серийный убийца, а также вокруг всевозможных нюансов уголовного права. Шацкий отвечал на вопросы быстро, корректно и, несмотря на попытки журналиста, не давал тому возможности превратить интервью в милую болтовню. Грубо пресекал всяческие попытки перейти на «ты». И ждал неизбежного — экскурса в сторону еврейских мотивов и польского антисемитизма. Неизбежное повело себя в соответствии со смысловым значением этого слова — оно произошло.

— Знаете, мне не дает покоя мрачная символика происходящего, есть что-то исключительно грязное в этой кровавой игре. Здесь, в городе, известном своим полотном, которое в определенном смысле служит проявлением антисемитизма и питает его. В Свентокшиском воеводстве, где произошел самый большой погром со времен Катастрофы. Казалось бы, все это — старые шрамы, а меж тем достаточно поскрести — и что мы видим? Незажившие, гноящиеся раны.

— Символика меня мало интересует, — холодно отрезал Шацкий.

Журналист ухмыльнулся.

— Ах, как же это по-польски, вы не считаете? «Меня не интересует». Как только появляется щекотливая тема, тут же кто-нибудь да скажет: «Да зачем это вытягивать на свет Божий?», «Оставьте в покое», «Зачем бередить старые раны?»

— Весьма сожалею, но мне не известно, что такое «по-польски», у меня диплом по праву, а не по антропологии. Похоже, вы меня не слушаете. Вы властны вытягивать и бередить все, что вам заблагорассудится, и я не призываю вас оставить что-либо в покое. Я вас только информирую, что как чиновника Польской Республики меня мало интересует символика, будь она даже самая грязная и самая кровавая.

— Так почему же вы тогда велели задержать пьяных молокососов, устроивших антисемитскую демонстрацию?

— Сто девяносто шесть, двести пятьдесят шесть, двести пятьдесят семь, двести шестьдесят один, двести шестьдесят два.

— Не понял?

— Это статьи уголовного кодекса, которые были применены в данном случае. Прежде всего, они касаются надругательства над местом памяти, надругательства над местом погребения и разжигания межнациональной розни. Моя работа заключается в том, чтобы привлечь к суду тех, кто нарушил статьи закона. И здесь я не руководствуюсь ни идеологией, ни символикой.

— Понял, это ваша официальная позиция. А что вы об этом думаете неофициально?

— Неофициально я ничего не думаю.

— Встречаетесь ли вы с проявлениями антисемитизма?

— Нет.

— Мешают ли вам стереотипы в проведении следствия?

— Нет.

— Знаете ли вы, что в Сандомеже родители не пускают детей в школу?

— Да.

— Не считаете ли вы, что это вызвано возвратом веры в легенду о крови?

— Нет.

— Знаете ли вы, что говорит сандомежская улица?

— Нет.

— А что пишут газеты правого толка?

— Нет.

— Не понимаю, откуда у вас такое нежелание говорить на эту тему, откуда такая паника. Вы ведь должны задаться вопросом, где источник этих событий, каков их генезис. Не знаю, читали ли вы книги Гросса?[144]

— Нет, — соврал Шацкий.

— А жаль. Он как раз описывает волну послевоенного антисемитизма, злобу соседей при виде тех, кто уцелел после Катастрофы, ненависть к ним. Мне кажется, поколение послевоенных антисемитов воспитало следующее поколение, а оно — очередное, верящее в жидобольшевизм и мировой еврейский заговор. А взамен ведь ничего не оказалось. Не было соседа-еврея, с которым вместе ходят на рыбалку, которого хорошо знают, а потому, услыхав подобные россказни, могут только пожать плечами: «Сказки все это, наш Мордехай не такой». Вот из этого-то поколения и вырос ваш преступник — носитель самых страшных польских стереотипов, невежда с забывчивой совестью, пораженный ненавистью ко всему чужому. И эта ненависть нашла здесь, на антисемитской почве, свое страшное воплощение.

Часы, висящие возле государственного герба, показывали, что Шацкому оставалось две минуты этой пытки. Он терял терпение и намеревался встать секунда в секунду, как только пройдет пятнадцать минут, предназначенных для разговора. Сколько же столь необходимой ему сегодня энергии он расходовал на то, чтобы не взорваться, чтобы не подраться с этим дебилом, для которого важно было одно: доказать, что поляки — отъявленные антисемиты! Его поразило, что до сих пор большего сочувствия, воли к пониманию и здравого рассудка в этом деле он увидел у молодого рожденного в Израиле раввина. Мачеевский был прав: здесь только крайности, здесь нет ничего нормального.

— А что, если наоборот? — спросил он журналиста.

— То есть?

— Если преступник окажется безумным ортодоксальным евреем, который вместе со своей воспитанной в духе антиполонизма шайкой приехал из Иерусалима, чтоб истребить всех католиков? Что, если в подвале его дома мы найдем мертвых детишек, бочки, полные крови, и заводик по производству мацы?

— Это… это невозможно… Это было бы ужасно. Здесь, в стране, которая должна испить до дна горькую чашу своего прошлого, которой надо постоянно напоминать о ее вине. Вы не вправе всерьез рассматривать такой сценарий.

— Моя работа заключается в том, чтобы каждый сценарий рассматривать всерьез. Скажу больше: меня нимало не волнует, окажется ли преступник польским епископом или главой мемориала Яд ва-Шем. Главное, чтоб мы его поймали.

— Неужели вам это и впрямь безразлично?

Хорошо, что время подходило к концу.

— Да.

— Мне кажется, что вы, человек образованный и мыслящий, не осознаете своих обязанностей. Следует определиться, на какой стороне баррикады вы находитесь. Наша сторона должна давать пример, учить, объяснять. Иначе душами завладеет другая, темная сторона.

— Что это еще за темная сторона? — ужаснулся Шацкий. — Неужели вы не можете просто информировать читателя о том, что происходит? Неужели здесь каждый должен заниматься какой-то пропагандой?

— Нам не все равно.

— А мне все равно. Ваши пятнадцать минут истекли.

Он любил женщин, любил то состояние, когда, встретив незнакомку, чувствовал, как дрожь пробегает по позвоночнику, как приходит в восторг от красоты лица, линий фигуры, жеста, звука голоса, улыбки или остроумного замечания. Иногда, но довольно редко, подобное ощущение, набирающее силу то ли в позвоночнике, то ли где-то внизу живота, случалось у него и при контактах с мужчинами. Раньше он его боялся, но потом понял — это восхищение. Точнее, смесь восхищения, легкой зависти и едва уловимого возбуждения. Нечто мальчишеское: «Вот когда вырасту, буду как тот дядька».

Именно в таком состоянии Роман Мышинский покинул кабинет прокурора Теодора Шацкого. Если ему, архивисту-наемнику, который раскапывает семейные секреты, упрятанные среди пожелтевших страниц, доводилось принимать нового клиента, он старался произвести на него точно такое же впечатление, какое производил Шацкий, — он старался быть точь-в-точь таким же. Деловым, но не молчуном. Профессионалом, но лишенным высокомерия. Избегающим близости с людьми, но не хамом. Теодор Шацкий был как раз таким. Гордый блюститель порядка, который многое повидал и многое знал, но не испытывал потребности распространяться об этом. Светлый, как бы промытый водой и вселяющий тревогу взгляд, узкие губы, классические черты лица. И эта молочно-белая густая шевелюра, которая придавала ему слегка демонический вид. Было в прокуроре что-то от голливудского шерифа, от Гэри Купера и Клинта Иствуда, но отражался в его облике и тип исконно польского офицера: несокрушимая уверенность в том, что он — нужный человек на нужном месте.

Завидовал он и твердому убеждению Шацкого, что тот стоит на правильной стороне баррикады, что вся его деятельность служит добру и справедливости. А сам он кто такой? Канцелярская крыса с историческим уклоном, что ради пары злотых прячет от поляков их еврейских предков и разыскивает для них дворянские корни, чтобы они могли повесить герб над телевизором. Что и говорить, только сейчас он впервые в жизни занимался чем-то, что имело значение.

Именно поэтому, когда по прошествии столь краткого времени он возвращался туда, где набрался страху, — в Государственный архив в Сандомеже, — он не ощущал ни подавленности, ни тревоги. Лишь один раз, в тот момент, когда в молитвенном зале синагоги он разыскивал соответствующие акты, его охватило легкое беспокойство. Ему снова пришлось пройти мимо разводного мостика, что вел к окну, выходящему на кусты под синагогой. Он миновал его осторожно, но ему почудилось, будто изображенные еврейским живописцем зодиакальные символы следят за его движениями. Впрочем, он быстренько стряхнул с себя это впечатление и отнес ипотечные книги в читальню, а рядом с ними разложил полученные от Шацкого материалы. Прежде всего, коротенький список лиц и касающиеся их распечатки из базы данных PESEL[145] — этих людей следовало проверить в первую очередь. Потом обсыпанные печатями доверенности, дающие ему право доступа ко всем данным. И один листочек, на котором было написано, что ему следует искать: убийство, смерть беременной, лжесвидетельство.

Он вытащил свою американскую записную книжку, толстенную, с желтыми страницами, и составил список учреждений, которые следует посетить. Начнет он с Отдела записей актов гражданского состояния и приходских канцелярий и в общих чертах набросает генеалогическое дерево каждого из указанных Шацким лиц. Это не составит особого труда, поскольку ему не понадобится углубляться в историю более чем на два поколения. Потом он поднимет судебные акты и послевоенные газеты — тоже проще пареной репы. Хуже может оказаться с документами спецслужб — сотрудники IPN[146] страдали ярко выраженной манией преследования. Но, даст Бог, эти документы и не понадобятся.

Однако сначала — свидетельства о собственности. Если прокурор прав, ключом ко всему делу является маленький особнячок на Замковой, его нынешние и прежние хозяева.

Звонок Олега Кузнецова был как голос из потустороннего мира, и Шацкий осознал, насколько неустойчивым может быть эмоциональное равновесие, если нарушить его проще простого.

Заслышав слегка распевный варшавский говорок полицейского, своего многолетнего друга, он тут же расклеился и затосковал по своей прежней жизни. Для него Кузнецов — это встреча на месте преступления холодным утром, чуть позднее — кофе на площади Трех Крестов, встречи в ходе предварительного следствия, когда комиссар Кузнецов делал вид, что держит его за придурка, а он, Шацкий, — что считает комиссара патентованным бездельником. Их общие успехи и поражения, их общая борьба в зале суда, где зачастую Олег становился самым важным свидетелем. Гулянки у него на квартире в Варшавской Праге[147]. Хеля спала в своей комнате, а они пили вчетвером. Кузнецов травил анекдоты или пел Высоцкого, Наталья хаяла его за занудство, Шацкий любя подкалывал его, а Вероника прижималась к мужу — алкоголь всегда на нее действовал одинаково, ей хотелось спать, но все равно, во сколько бы они ни выпроводили гостей, у них всегда находилось время для приятного, нежного, ублаготворяющего секса. Засыпала она первой, повернувшись к нему спиной. А он обнимал ее под грудками, чтоб чувствовать их присутствие, животом приникал к ее спине и лицом зарывался в волосы — это было последнее, что он помнил, засыпая. И так почти изо дня в день, в сумме пятнадцать лет.

— Ну а вообще-то хочешь, чтоб я рассказывал?

Он уловил в голосе Кузнецова неуверенность. Дожили, раньше б Олег и не подумал контролировать себя в разговоре с другом.

— Ты что! Я ведь хочу, чтоб ей было лучше, если ей хорошо, то и Хеле хорошо. А потом, мне ж интересно.

— Ладно, — сказал Кузнецов, выдержав паузу, настолько длинную, что нельзя было не заметить. — Мы были у них, напрашиваться не пришлось, Вероника сама позвонила, мол, они на новом месте, мол, Хелька хочет нас повидать, да и с Томеком стоило бы познакомиться.

— Ну.

— Ну и не знаю, как там у тебя, ты, поди, уже во дворце с видом на Вислу обосновался, но бывшую твою коснулся какой-никакой прогресс. Это, конечно, не вилла в Константине, но очень приличные полкоттеджа на Вавере. Садик с гамаком для Хельки, внутри симпатично, не из «Икеи», отдыхают на кожаных диванах, буфет старинный — видать, мужик не столько преуспел по службе, сколько из старой семейки.

— А вообще-то какой он?

— Старше тебя, чуть покрупнее, ну и не такой седой. Из себя вроде бы видный. Наталья говорит, вылитый мужик из «Гладиатора», только из более поздних фильмов. Чуток занудлив, если уж на то пошло, утомляют меня разговоры юрисконсульта, но, может, надо просто притерпеться.

«Надо просто притерпеться». Жаль, что у тебя, дружище, не нашлось за эти полгода времени, чтобы ко мне приехать.

— Но Вероника, кажись, того… довольна.

После цензуры. Хотел сказать: счастлива.

— Хелька — тоже, значит, в сумме получается, что все неплохо, разве нет? Сначала я на вас обозлился, если честно, лучшей пары не знал, но что-то где-то оказалось не так, раз вы теперь так миленько устраиваете себе жизнь. Ха-ха, для Натальи это вроде бы информация к размышлению — стала кружева носить, пироги печь. Вот что значит — держать бабу накоротке. А к вопросу о бабах, как там у тебя?

— Холостяцкая жизнь, не скучаю, тут недавно меня здешняя судья изумила.

— Судья? Постой, постой. Пять лет института, практика, стажировка… Хочешь сказать, что ты изменился и теперь трахаешь старух за тридцать? Или это шутка? Или у тебя там большое разнообразие?

— В общем, да, разнообразие. — Шацкого начал утомлять разговор.

— Завидую!

Завидовать нечему, подумал Шацкий, он уже на собственной шкуре испытал, что такое чисто физиологический секс, и — как каждый мужчина — об этом не распространялся. Что тело состоит из массы раздражающих изъянов — кислого запашка, бесформенной груди в некрасивом лифчике, прыщей на декольте, растяжек вокруг пупка, вспотевшего краешка трусов, мозоля у мизинца ноги и кривого ногтя.

— Хм, — сказал он, лишь бы не молчать.

— Да-а-а, — размечтался Кузнецов. — Но звоню-то я тебе совсем по другому поводу. Хотя подожди. Только скажи, как с Хелей. Вероника говорила, по-разному.

— Ну да, по-разному. В этот уик-энд приезжает ко мне, но, насколько я понимаю, зла на меня, и похоже, мне придется чаще приезжать в Варшаву, — Шацкий не мог слушать самого себя, терял нить разговора, плел какой-то бред.

— Во-во, чаще в столицу, классная идея. А даст Бог, и я к тебе рвану, что скажешь? Только скоро не получится, сам знаешь, как у нас бывает.

— Ясно, знаю. Слушай, если у тебя…

— Нет, это ты послушай, может пригодиться.

— Ну.

— Сашка, сынуля мой, разговаривал тут с одним своим дружком. А дружок этот в понедельник был на школьной экскурсии в Сандомеже. Он, говорят, сильно одаренный по части музыки, слух у него хороший, играет на разных инструментах и всякое такое. Это важно. Ничем не злоупотребляет, что тоже важно.

Шацкий почувствовал легкое напряжение в мышцах. Ну и чувство юмора у Господа Бога, если Он посылает ему помощь через старого товарища.

— Дружок, говорит, посещал там какие-то подземелья под старой частью города, есть у вас такие?

— Да, большая достопримечательность.

— И говорит, что в подземельях этих, в комнате с археологическими черепками слышал странные звуки за стеной. Еле-еле различимые, далекие, но явственные.

— Какие конкретно?

— Завывание. Завывание и лай.

Завывание и лай между тем несносны. Затычки в ушах не помогают, воздух так и вибрирует от режущих ухо звуков, он осязает эти вибрации всей кожей, чует их в горьком, тяжелом зверином духе, видит во взметающихся в свете фонаря капельках слюны. Сейчас как раз тот момент, когда человек уже сыт по горло, когда хочет покончить с этим раз и навсегда, начать жизнь заново. Его охватывает раздражение и страх, но он знает, они — плохие советчики. Надо бы позвонить. Рука тянется за мобильником, потом он вспоминает — тут ведь нет приема. Надо выходить, это ясно. Будем надеяться, что возвращаться не придется. Дорогу он знает, достаточно привести механизм в действие и выйти. Если все пойдет так, как он задумал, никаких следов не останется. А позже он их сюда направит, и пусть они всё это найдут, но он уже будет в безопасном месте.

Шацкий в ярости метался по коридору прокуратуры. Обычно в этой чертовой дыре, на этих трех с половиной улицах, все натыкались друг на друга, а тут, когда кто-то нужен, все вдруг исчезли, тоже мне Нью-Йорк, твою мать. У Вильчура телефон занят, мобильный Соберай — а она ему была нужна больше всех — выключен, Мищик испарилась, ему удалось раздобыть телефон мужа Соберай, но он все время попадал на автоответчик. Чертова провинция, дайте им немного современной техники, и они уже не знают, что с этим делать, видно, не до конца прошли этап дымовых сигналов.

Он обратил внимание, что все время носится с этой идиотской футбольной кружкой. Чтоб чем-то занять руки, забежал на кухню, вымыл и поставил ее на сушилку, но слишком резко, старая посудина разбилась вдребезги. Он громко выругался. А потом еще раз, когда порезался, собирая осколки. Рана была дрянной, кровь по большому пальцу стекала внутрь ладони. Черт, где он видел аптечку? Кажется, в секретариате.

Однако до секретариата прокурор Теодор Шацкий так и не добрался. По дороге в его нейронах заискрило. Мысль от аптечки перескочила на бинт, с бинта — на первую помощь, с первой помощи — на «скорую», со «скорой» — на больницу. Теперь он уже знал, где найти Басю Соберай, — в больнице у отца.

Слизывая кровь с руки, он выскочил из прокуратуры, но вместо того, чтобы сесть в машину, повернул назад. Не потому, что рана показалась ему серьезной и он решил, что стоит пару минут посвятить перевязке. Нет, вернулся он, влекомый иррациональным предчувствием опасности. Вернулся, чтобы сделать то, что в его многолетней карьере прокурора случилось только раз.

Взять оружие.

Времени пристегивать кобуру не было, он вытащил из сейфа свой маленький «глок», проверил предохранитель и сунул пистолет в карман пиджака.

В Турции — День детей, в Великобритании — День учреждения ордена Подвязки, повсюду — Всемирный день книги и авторского права. В Ираке в ходе теракта, совершенного двумя террористами-смертниками, погибает 76 человек, в Мексике эпидемия гриппа уносит двадцатую жертву. Непал близ Эвереста монтирует передатчики GSM, а шотландские ученые заняты поисками сорока добровольцев для исследования свойств шоколада. Люблин: полиция задерживает мужчину, который собирался облегчиться в общественном месте, и обнаруживает у него ракетницу, а в квартире — целый склад боеприпасов времен Второй мировой войны. Гливицы: у мясного прилавка в супермаркете умирает покупатель, люди вынуждены обходить тело в пластиковом мешке. Познань: в «Россманне» у желающего приобрести презервативы подростка требуют предъявить удостоверение личности. Лодзь: Лига польских семей[148] направляет в прокуратуру донесение, что в одном из бассейнов проходят ночные сборища нудистов. И снова Лодзь: стало известно, что большинство полицейских из антитеррористической группы подрабатывает у гангстеров. И только в Сандомеже скукотища смертная, даже погода не меняется — солнечно и холодно. Давление падает, всем хочется спать.

Хотя родиной абрикоса остается Китай, не мешало бы знать, что в Польше это типично сандомежский фрукт. Привезли его сюда монахи из цистерцианского ордена. Именно эти монахи в белоснежных одеяниях после того, как в XII веке основали свое аббатство в Енджеуве и занялись насаждением цивилизации на прилежащих землях, не замедлили разбить под Сандомежем первый абрикосовый сад.

Прокурор Теодор Шацкий от скуки прочел всю статью об абрикосах и их местной патриотической истории и заподозрил, что ничего лучшего от «Привислинского еженедельника» ему уже ждать не придется. Он отложил газету на стоящую возле койки табуретку. Утром его еще тормошили больничными процедурами, анализами, лекарствами, разговорами с врачами, но сейчас он умирал от тоски и думал только о том, что впустую растрачивает драгоценное время. Ему вкололи противостолбнячную сыворотку и вакцину против бешенства, он позволил вымазать себя всякими мазями и перевязать, но от болеутоляющего отказался. Вчера таких возражений не возникало, его напичкали этими средствами, после чего он отплыл в десятичасовой сон. Сегодня же он боялся затуманить себе мозги — надо было соображать быстро, проанализировать все собранные факты плюс те новые, что появятся после обследования подземелий. За мужество, правда, пришлось заплатить ноющими мышцами, неприятным пощипыванием стертых ладоней, но, прежде всего, приступами мучительной стреляющей боли в покусанной руке, от которых иной раз вырывался стон и скрежетали зубы.

Зазвонил телефон.

— Извини, но почему я должна узнавать, что ты в больнице, по телевизору?

Вероника.

— Прости, прокуратура еще не контролирует средства массовой информации. Скоро, пожалуй, так и будет, если «Право и справедливость» выиграет выборы.

— Очень остроумно.

— Со мной все в порядке.

— Я тебя не спрашиваю, в порядке или не в порядке, мне это безразлично. Я спрашиваю, почему моя дочь звонит из школы вся в истерике, мол, папа в больнице, а я могу ей только сказать, подожди, сейчас включу телевизор, авось что-нибудь узнаю. С тобой действительно все в порядке?

— Синяки. Но вчера меня чем-то напичкали, я спал. Не знал, что все это попало в газеты.

В палату вошла Бася Соберай, увидев, что он разговаривает, остановилась в дверях, но он жестом попросил ее подойти.

— Представь себе, попало. Говорили о тебе, о каких-то подземных взрывах и о перестрелке.

Он мысленно выругался. Кто, черт возьми, им обо всем этом доносит? А тем временем Вероника уже раскручивалась по полной программе. Ох, до чего же знакомой!

— Подземные взрывы! Перестрелка! Ты что, совсем рехнулся? Забыл, что у тебя ребенок? Я понимаю, кризис среднего возраста, но купи себе, мать твою, мотоцикл или еще что-нибудь, а не превращай письменный стол в подземную перестрелку. С меня достаточно, что я разведенка, я не собираюсь становиться вдовой. Мне еще нет шестидесяти!

— Если ты разведенка, то вдовой, пожалуй, стать не сможешь.

— А ты не учи меня, кем я могу стать, а кем нет. Слава Богу, эти ужасные времена закончились. Достаточно, чтоб ты меня не пугал и не раздражал. У тебя ребенок. Помнишь об этом, папочка раз в две недели?

— Ниже пояса.

— Допустим. А ты мне запрети! И что теперь? Ехать завтра Хели к тебе или нет? Или единственное, что ты ей можешь сейчас предложить, — выносить за собой судно и смазывать пролежни? — У нее сорвался голос.

Он хотел сказать ей что-нибудь милое, обнять по телефону, признаться, что тоже скучает и что ему жаль и чертовски досадно. Но при Соберай делать этого он не собирался.

— Конечно же пусть приезжает, через минуту я выхожу отсюда, завтра буду на ногах, — произнес он официальным тоном. Сухость эта поразила даже его самого, а уж что говорить о Веронике на другом конце провода. Он остро ощутил, что оскорбил ее.

— Да, понимаю. Тогда завтра, как только посажу ее в автобус, пошлю тебе эсэмэску. Держись.

И положила трубку. Соберай вопросительно взглянула на него.

— Мать моей дочери, — объяснил он и состроил довольно странную гримасу, якобы извиняясь, что Соберай оказалась свидетелем того, как какая-то женщина, которую уже давно никто не помнит, полощет ему мозги. Но ребенок ведь. — Замечательно выглядишь, — проговорил он, стараясь утвердить ее во мнении, будто его прошлое давно принадлежит истории. — А как они?

— Со стариком все в порядке, он еще всех нас переживет. Сделали анализы и выгнали, посоветовав принять пол-литра и выспаться. Хуже с Мареком, да ты и сам видел.

— Хуже… а точнее? — спросил он осторожно, опасаясь самого плохого.

— Жив, если именно это тебя интересует. Попади он на стол чуть позднее, его бы точно не спасли. — Соберай смотрела на него как на героя. Усевшись сбоку на больничной койке, она деликатно поглаживала его забинтованную ладонь. — Я была у него, его держат в реанимации. Нога, к сожалению, ампутирована выше колена, хотя, говорят, самое плохое — внутренние повреждения, что-то с сосудистым руслом, я не особенно поняла, в чем там дело. Но удалось, собрали его. Молодой, сильный организм, говорят, все будет хорошо.

Она внезапно разрыдалась.

— Это я виновата, я его туда послала. Н-н-н-нам, — она стала заикаться, — нам не следовало туда спускаться, надо было выслать криминалистов, экспертов с оборудованием. Тео, мы ведь чиновники, а не какие-то там детективы, что это вообще была за операция? Идиотизм какой-то.

— Мы рассчитывали, что удастся спасти Шиллера.

— Значит, плохо рассчитывали!

— Весьма сожалею.

Как раз когда он это говорил, по коридору прошла Клара, ее обнимал пожилой мужчина, видимо, отец. Она взглянула на него, хотя шагу не замедлила. Но даже в тот краткий миг, когда их взгляды сошлись, Шацкий поискал в ее темных глазах прощения за происшедшее. И надежды еще на один шанс. Нет, пожалуй, не жди. Интересно, беременна она или нет, подумал он. В нынешней ситуации это было бы нежелательно.

— Весьма сожалею, — прошептала Соберай, обращаясь скорее к себе, чем к нему. — Легко сказать. Труднее догадаться заранее.

— Особенно если учесть, что это вовсе не он должен был пострадать, не так ли?

Прокурор Барбара Соберай, не проронив ни слова, кивнула, погруженная в собственные мысли. Продолжалось это недолго. Шацкий ей не мешал, ему и самому нужно было кое-что обдумать.

— Говорят, тебя здесь продержат до понедельника. На всякий случай.

— Выхожу после вечернего обхода.

— Спятил, что ли?

— Мне нужен мой кабинет, папки и термос крепкого кофе. Сейчас мы не можем позволить себе отдыхать. Кроме того, со мной все в порядке. У меня к тебе просьба, мне сегодня нужны три вещи.

— Какие?

— Хочу, чтоб меня своевременно информировали обо всех поступающих данных, это раз. Мой компьютер с интернетом, это два. Телевизор со всеми информационными каналами, это три.

— Не уверена, можно ли здесь подключиться…

— Так пусть меня переведут в другую палату.

Она встала и лишь теперь отпустила его руку. Не исключено, что из-за совместно пережитых эмоций, а возможно, потому, что только теперь, когда он чудом остался в живых и должным образом это оценил, она показалась ему такой близкой, милой, прелестной в этом оранжевом свитерке, с рыжими волосами, а проглядывающие из-под задравшейся джинсовой юбки ноги затмевали все, что только можно было ожидать от женщины в ее возрасте.

Бася Соберай одернула юбку и вышла, не оглядываясь.

Еще чуть-чуть — и граница между хорошо продуманной местью и смертельным исходом могла быть перейдена. Будем надеяться, что так оно и случится, если парень отдаст концы. Он смотрит в окно, бессильно сжимая руками подоконник. Как же это могло произойти? Каким образом? Теперь нужно хладнокровно взвесить, меняет ли это что-нибудь. Вряд ли… Как ни парадоксально, но теперь он в большей степени может ощущать себя в безопасности.

Прокурор Теодор Шацкий чувствовал себя отвратительно. Но не из-за того, что ныло все тело. И даже не потому, что каждый человек из больничного персонала, помогавший ему перейти в палату с телевизором, считал своим долгом пошутить: прокурор небось хочет полюбоваться на себя в ящике. Он чувствовал себя отвратно, поскольку впервые, если не считать просмотра «Факта», стал проверять, как сандомежские события освещаются в средствах массовой информации. И уяснил, что сам он появляется там слишком часто. На пресс-конференциях, оно понятно, но, кроме того, было полным-полно снимков, как он входит или выходит из прокуратуры, один раз его увековечили, когда он быстрым шагом пересекал Рыночную площадь возле ратуши, другой — когда выходил из «Тридцатки». Утрата анонимности, пусть и временная, раздражала, но скверное самочувствие Шацкого в первую очередь было связано с утратой его представления о самом себе. Представления вполне приличного.

Нет, он не считал себя крутым малым, но ему нравилось думать о себе как о шерифе, у которого вместо совести — уголовный кодекс, а сам он — его олицетворение, страж и исполнитель. Он глубоко в это верил и на этой вере сотворил свой образ, который с годами стал его постоянной униформой: сюда входили одежда, мимика, язык, способ общения с людьми. И когда Вероника говорила: «Повесь прокурора в шкаф», — она не шутила.

Что поделаешь, камера видела это иначе. На конференциях он выглядел типичным прокурором — неестественным, категоричным, слишком серьезным, не позволяющим себе заигрывать с аудиторией и входить с ней в контакт. Мищик и Соберай смотрелись при нем как ассистентки. При этом у него оказался довольно неприятный, высокий голос, может, и не пискливый, но куда ему до голоса Клинта Иствуда.

Чем менее официальной была ситуация, тем хуже он выглядел. В сцене на ступеньках перед прокуратурой, где Шацкий произнес те несчастные слова, которые многие расценили как проявление антисемитизма, было заметно, что у него сдают нервы и одновременно он теряет контроль над ролью. На лице — малопривлекательная гримаса агрессии, один глаз дергается, быстрая речь сбивается в невнятицу, а иногда в невразумительное бормотание. Выглядел он как те люди, над которыми сам обычно посмеивался, — чинушей в сером костюмчике, злобным, с тревожным взглядом, не умеющим связать двух слов.

Однако больше всего его омрачило видео с Рыночной площади. На нем предстал не любимец Фемиды с благородными сединами, что бодрым шагом шествует по центру древнего града, а худосочный, бледный, преждевременно состарившийся субъект, зябко прижимающий к впалой груди лацканы пиджака, скривившийся, с плотно сжатыми губами, суетливо семенящий господин, который выпил слишком много крепкого кофе и теперь поспешает в отхожее место.

Кошмар.

Просматривание сообщений на сайтах телеканалов и газет, а также на информационных порталах оказалось работой жуткой, поскольку сведения отличались некомпетентностью, хаотичностью, были представлены в истерическом тоне и возведены в ранг самой что ни на есть дешевой и гнусной сенсации. Не знай Шацкий существа дела, на основании всех этих текстов следовало бы как можно скорее свалить из этого повята, а еще лучше — из воеводства, где кровожадный безумец, охотясь на своих жертв, превращает убийства в кровавую мистерию и где никто ни у кого не находит защиты.

Хорошо, что у него не было нужды погружаться в это море экзальтированного дерьма, его интересовала лишь одна вещь — он назвал ее «информацией альфа». Шацкий прекрасно знал, как функционируют средства массовой информации — их деятельность заключается в поедании собственной блевотины. Распространение информации происходило настолько стремительно, что времени на поиск первоисточника и его проверку ни у кого не оставалось, вновь появившаяся информация сама по себе становилась источником, а факт, что кто-то ее все же представил, был достаточным основанием для публикации. Потом ее надо было только без конца повторять, прибавляя несколько слов комментария — собственного или какого-нибудь приглашенного гостя. Если продолжить метафору с блевотиной, дело более или менее выглядело так: кто-то получал на завтрак яичницу, а когда ее съедал — хвастался харчами. Второй же поджаривал к этим харчам кусочек грудинки, съедал все и делал то же самое. Кто-то третий солил и перчил полученный продукт, а потом и сам скидывал с души. И так далее и тому подобное. И чем меньше изначально было яичницы, тем больше надо было потом добавить гарнирчику. Но где-то там, в самом-самом начале, кому-то все-таки пришлось разбить на сковородку пару яиц. Вот его-то Шацкий и искал. В поте лица.

Искал, потому что в этом деле с самого первого момента речь шла о шуме в массмедиа. Он вспомнил, как не поверил собственным глазам, когда к зданию прокуратуры подкатила первая передвижная телевизионная станция. Это случилось мгновенно, особенно если учесть расстояние до Сандомежа от Варшавы и Кракова. Он изумился, но не обратил на эту деталь должного внимания — вообще, самой большой ошибкой в этом деле, богатом на шокирующие, инсценированные эпизоды, было то обстоятельство, что прокурор Теодор Шацкий не обращал внимания на детали.

Теперь он исправлял ошибку. Он поделил свое расследование на несколько важных этапов: обнаружение тела Будниковой, идентификация орудия убийства как ножа для ритуального убоя, обнаружение Будника. И старался отыскать то место, где сухая информация появлялась раньше всего, становясь питательной средой для других массмедиа. Поначалу он думал, что это «Польсат-Ньюз», там, к примеру, о Будниковой сообщили еще до восьми утра. Но в других случаях «Польсат» был далеко позади. «Зетка» была быстрой, но не настолько, чтобы опередить «Польсат» в случае Будниковой или радио «ТОК FM» в случае Будника. TVN24 оставалась на одном уровне — не плелась в хвосте, но и никогда не оказывалась первой. Или он ищет не там? Возможно, информация поступала не из одного источника?

Нет, в это он не верил. Слишком большую роль в запутывании дела играла журналистская истерия, чтобы допустить, что этим никто не управлял.

Внезапно у него над головой раззвонился монитор. Шацкий застыл, он терялся в догадках, что это значит. Скорее всего, ничего хорошего. Не прошло и пятнадцати секунд, как в палату вбежала медсестра. Подлетела к нему, но вовремя остановилась, беспокойство на ее лице сменилось успокаивающей улыбкой. Она сунула руку ему под больничную рубашку.

— Вы так не вертитесь, а то датчик отклеится и включится сигнал тревоги, — произнесла она очень низким, почти мужским голосом. — Зачем пугать себя и персонал?

Сестра приклеила датчик, подмигнула и вышла. Шацкий ей в ответ не подмигнул, а занялся преследованием ускользающей в нейронных дебрях мысли. В голове затренькал звоночек. Тревога. В чем дело? Ага, ясно, «Тревога». Так назывался сервис портала «Газеты Выборчей», куда читатели присылали информацию вместе со снимками и видеороликами. Гениальное решение во времена диктата информации, с одной стороны, и нехватки бюджетных средств в редакциях — с другой.

Он быстренько просмотрел сервис и конечно же ничего не нашел. Громко выругался: раненой ладони было не по нраву стучать по клавиатуре, жгучая боль распространялась до самого плеча, что имело свои плюсы — не позволяло ему погрузиться в дремоту или несущественные раздумья.

Шевели мозгами, Теодор, торопил он себя, «Тревога» — нет, но ведь существуют и другие подобные места. Стал искать. В TVP это называлось «Твоя информация», в Радио-Зет — «Инфотелефон», но и то и другое ничего не дало. А существуют ли какие-нибудь информационные блоги, подумал он и приуныл от одной мысли, что придется погрузиться в пучину «Твиттера» и «Фейсбука». Заглянул еще раз на канал TVN24, у которого также была сеть осведомителей — сервис назывался «Контакт-24». Был он организован лучше остальных, любой пользователь мог там вести свой блог, редакция просматривала записи, самые интересные попадали на главную страницу, их даже использовали на телевидении, что специально оговаривалось. В свою очередь, новости сервиса соответствующим образом отмечались тэгами и указывалось, информация каких пользователей легла в основу сюжета.

Принимая во внимание именно этот факт, он начал читать все связанные с его делом новостные сюжеты, начиная с самого старого — об обнаружении тела Будниковой. В Сандомеже на рассвете, бла-бла-бла, исторический город, труп под стенами Старого города, загадка, достойная отца Матеуша, бла-бла-бла. Их было много — тех, кто приложил руку к рождению этого хаотического текста. Sando69, KasiaFch, OlaMil, CivitasRegni, Sandomiria…

Твою мать!

Одним из упомянутых был пользователь с ником пеката.

Шацкий щелкнул, вошел на его страницу. Десять записей, все касались сандомежских убийств. Возле каждой стояла пометка, что ее использовали как в «Контакте-24», так и в телепрограмме. Короткие, написанные сухим, доступным языком, они несли в себе самую существенную информацию.

Первая запись от 15 апреля звучала так: «В Старом городе, в Сандомеже, у здания синагоги найдено обнаженное тело зверски убитой женщины с перерезанным в нескольких местах горлом».

Впиваясь взглядом в экран, прокурор Теодор Шацкий почувствовал, как сердце начинает бешено колотиться, — еще минута, и он позовет сестричку, а та, по всей видимости, удивится, ведь датчик под рубашкой на своем месте. Его реакция была вызвана не столько содержанием записи и даже не ником автора, сколько временем публикации.

Он хорошо помнил, когда позвонила Мищик и попросила его как можно скорее явиться на Еврейскую. Клара тянула в постель, а до этого он стоял возле окна и наблюдал, как занимающийся рассвет разгоняет темноту и в ней проступают первые очертания предметов — признаки наступающего дня. Да и Мышинский почти также описал момент, когда обнаружил мертвое тело. Даже с поправкой на туман все это происходило, когда только-только стало светать.

Он проверил. 15 апреля 2009 года солнце в Сандомеже взошло в 4.39.

Запись в «Контакте 24» появилась 15 апреля в 4.45. Это означало, что ее автором был либо убийца, либо один из тех, кто изначально участвует в следствии. Или и то и другое. Еще вчера он пришел к убеждению, что знает убийцу, что им должен быть кто-то, с кем он сотрудничает, с кем ежедневно пьет кофе, просматривает документы и планирует, что нужно сделать на следующий день. Но хотя он и принимал во внимание такой вариант, подтверждение гипотезы вызвало у него отчаянное сердцебиение.

Необходима информация от Мышинского, надо позвонить Кузнецову. Но прежде всего нужны выписки из архивов. Позарез.

Очаровательная сотрудница келецкого филиала Института национальной памяти, один к одному мини-мишлен[149], округлости на округлостях, но ни одной лишней, подкатила доверху заваленную документами тележку, дружелюбно улыбнулась и принялась выгружать папки на стол. Папкам, казалось, конца не будет.

— Вы уверены, что всё это для меня?

— Процессы «проклятых солдат» в сандомежском повяте, 1944–1951 годы, так?

— Абсолютно точно.

— Тогда наверняка это всё для вас.

— Простите, я хотел только убедиться.

Она бросила на него леденящий взгляд.

— Послушайте, я здесь работаю семь лет, на этих «проклятых» сделала диплом, кандидатскую и докторскую, накропала десятка полтора статей и две книжки. И как раз эти папки я могу снять с полки с завязанными глазами.

Ему вспомнился скабрезный, хотя и страшно уморительный анекдот про завязанные глаза, и он улыбнулся своими.

— И предупреждаю, если начнете мне тут травить про завязанные глаза, забираю папки, вас отсюда выпроваживает охрана, а в следующий раз вам придется прислать сюда своего полномочного представителя. На вашу шовинистскую, сексистскую кодлу никакая научная степень не действует, и надо кием лупить по морде и яйцам, чтобы вколотить хоть чуточку культуры в вашу пустую башку. Однако чем я еще могу вам помочь?

Он лишь покачал головой, боясь себя выдать. Теперь он отдал бы все на свете за номер ее телефона — так действовал на него подобный темперамент. Ассистентка гневно взглянула на него, развернулась и зашагала прочь, демонстративно покачивая бедрами.

— Секундочку! Я бы еще хотел…

— Бог свидетель: если речь пойдет о номере телефона или подобных вещах…

— Наоборот. Речь пойдет о ваших знаниях.

Он вытащил из записной книжки листочек с интересующими его фамилиями и протянул бумажку этой молодой представительнице слабого пола.

— Будникова, девичья фамилия Шушкевич, Шиллер, — читала она вслух, потом на мгновенье прервалась и подозрительно посмотрела на него. — Вильчур, Мищик, Соберай, девичья фамилия Шотт.

— Вам что-нибудь говорят эти фамилии?

— Не все.

— Но хотя бы некоторые?

— Естественно. Неужто мне и в самом деле нужно сделать себе на лбу наколку с научными степенями или срезать титьки, чтобы кто-либо из вас, великих мужей-историков, отнесся ко мне серьезно?

— Было бы непоправимой потерей…

Она взглянула на него, как мясник на тушу.

— …обезобразить лоб, за коим скрывается столь проницательный, аналитический ум.

— Вы еще на проводе, пан комиссар?

— Да.

— Прошу прощения, что это так долго продолжалось, пришлось все проверить в отделе информатики.

— Понял.

— Так вот, каждое сообщение пользователя пеката было послано с IP-адреса, являющегося SMS-шлюзом[150] сети Orange[151].

— То есть кто-то пользовался интернетом с флешкой?

— Не думаю, поскольку сообщения высылались с браузера Skyfire[152], использующего операционную систему Symbian.

— Что означает…

— Это означает, что кто-то делал снимки телефоном Nokia, с телефона же соединялся с «Контактом», в телефоне писал текст и с телефона его высылал.

— Понял. Дадите мне эти номера, чтоб я их проверил в Orange?

— Конечно.

Израиль празднует День независимости и разгоняет демонстрацию палестинцев, протестующих против «стены безопасности», Армения вспоминает геноцид армян в Турции, католическая церковь чествует святую Гагу. Из опросов следует: 53 процента поляков не доверяют премьеру, а 67 процентов — президенту. Януш Паликот ставит лидера «Права и справедливости» на одну доску с Гитлером и Сталиным. Институт национальной памяти признается в ошибке и отзывает свое требование изменить название улицы Бруно Ясенского в Климонтове. Ранее ИНП назвал поэта приспешником сталинизма, а его смерть и пытки объяснил внутрипартийными разборками. В матче 25-го тура «Висла» разгромила «Гурника» 3:1, Роберт Кубица[154] показывает неплохие результаты во время тренировочного заезда перед началом Гран-при Бахрейна, а Силезский стадион демонстрирует талисман — ежика, надеясь, что кто-нибудь во время Евро-2012 сыграет именно там. В Сандомеже произошло уголовное преступление — из штанов подростка вытащили мобильник, штаны валялись при входе в спортзал. Погода без изменений, вроде бы даже чуть холоднее.

Его держали на поводке, как собаку, и обращались с ним, как с собакой. Били, обзывали последними словами, в конце затолкали в клетку. Клетка из металлических прутьев оказалась слишком тесной, ему пришлось выгнуть шею под каким-то неестественным углом, но клетка все равно не закрывалась, кто-то принялся дубасить по дверце, чтоб закрыть ее силой, она била по торчащей ладони, причиняя чудовищную боль, ему удалось убрать ладонь, но по дверце гвоздили не переставая, и однообразный грохот заполнял черепную коробку. Он не понимал, что происходит, кто эти люди и что от него хотят. Лишь когда кто-то открыл банку «Педигри» и внутри ее он увидал лицо Шиллера, стало ясно, что это сон, и он мгновенно очнулся.

К сожалению, боль в руке не исчезла, не перестала ныть и шея — он заснул, уронив голову на бумаги, да так и провел всю ночь. Не исчез и грохот, стал лишь немного тише и перешел в настойчивый стук в дверь. Охая и постанывая, он сполз с вращающегося кресла. В дверях стоял бледный, невыспавшийся, но явно счастливый Роман Мышинский.

— Всю ночь пришлось проторчать в архиве, — обронил он со странноватой улыбочкой, помахивая стопкой ксерокопий.

— Тогда в самый раз выпить кофе, — пробормотал Шацкий, как только ему удалось разлепить губы. И исчез на кухне, чтобы привести себя в порядок.

Спустя четверть часа он уже слушал невероятную историю, поведанную его — не лишенным велеречивости — архивистом для специальных поручений.

— Зима сорок шестого нагрянула рано, уже в конце ноября, сковала реки льдом, снегом покрыла землю, над которой еще не так давно стелился дым пожарищ. Люди с тревогой заглядывали в испуганные глаза соседей, пустые кладовые и будущее, где их ждали лишь боль, голод, болезни и унижение.

— Пан Роман, смилуйтесь.

— Я только хотел создать настроение.

— Вам удалось. Поменьше витиеватости, ладно.

— Ладно. В любом случае зима пришла суровая, страна разрушена войной, не было лекарств, еды и мужчин, зато были коммуняки, новый порядок и нищета. Даже в Сандомеже, каким-то чудом не превращенном воюющими сторонами в груду камней. Впрочем, есть такой рассказ о подполковнике Скопенко, который вместе с Красной армией остановился на другом берегу Вислы…

— …и его так восхитил город, что стратегическая мудрость подполковника и его влюбленность в красоты зодчества уберегли город от обстрела, — Шацкий решил, что, если не остановить увязающего в лирических отступлениях Мышинского, эта пятница окажется самой длинной в его жизни. — Я знаю эту историю, здесь ее все знают. Слышал я и другой рассказ — будто подполковник был под таким бодуном, что приказал отставить артобстрел. Пан Роман, умоляю.

Архивист подарил ему печальный взгляд, но прокурор лишь кивнул на красноречиво пульсирующий красный огонек диктофона.

— Суровая зима, огромное количество погибших, голод, нищета. Естественно, старых жильцов в еврейском квартале нет, лучшие квартиры и дома заняты поляками. Но не все. Из того, что мне удалось установить, кое-кто из евреев вернулся после войны, но никто с распростертыми объятьями их не встретил, их здесь не ждали. Дома обжиты другими, оставленное на сохранение имущество тоже перешло к другим, каждый еврей стал причиной угрызений совести — не все во время войны вели себя достойно. Не знаю, читали ли вы рассказы Корнеля Филиповича[155], он изумительно описывает эту дилемму: мол, даже если поляки и делали многое, то это все равно было каплей в море, их всегда мучили угрызения совести. А если вообще ничего не делали, а пассивно взирали на Катастрофу или того хуже… Конечно, сегодня трудно себе представить…

— Пан Роман!

— Понял-понял. Значит, так, евреи возвращались на пепелища и выслушивали рассказы о том, как поляки запихивали в сапоги свитки Торы — ради тепла, как в поисках долларов и золотых коронок раскапывали могилы расстрелянных немцами близких. Поговаривали о «проклятых», особенно из Национальных вооруженных сил, что охотились за уцелевшими евреями. Некоторые из этих рассказов оказались правдивыми, я видел документы процессов. Странное, темное время… — Мышинский на минуту прервался. — Одни поляки могли убить целую еврейскую семью, а другие — оба случая из Климонтова — готовы были рисковать жизнью, пряча евреев, на сей раз от воюющих с коммунистами партизан. Понял-понял, не растекаться по древу. Во всяком случае, евреям нечего было искать в таком Климонтове или в Поланце. Зато Сандомеж был городом, и тот, кто не собирался перебираться в Лодзь, приезжал сюда и пытался любой ценой устроить свою жизнь.

— Но это сразу после войны. А вы собирались рассказать о зиме сорок шестого-сорок седьмого.

— Все верно. Осенью приехала еврейская семья. Нездешняя, никто их до этого в Сандомеже не видел. Он был врачом, фамилия Вайсброт, Хаим Вайсброт. Вместе с ним беременная женщина и ребенок трех-четырех лет. Как я понял, им повезло, что они нездешние, что не возвращались к себе, к домашнему очагу, им не надо было смотреть полякам в глаза, как это делали другие евреи, чтоб те объяснили, откуда взялся на кухне новый буфет. Нет, это были жертвы войны, да и только. Спокойные, никому не мешали, не напоминали о возврате имущества, к тому же он мог помочь. До войны в Сандомеже тоже был врач-еврей, Вайс, очень уважаемый человек, ну и как-то само собой получилось, что люди стали уважать и нового врача.

— Это его особнячок на Замковой, я угадал?

— Особнячок на Замковой ничейный, принадлежит гмине, но когда-то принадлежал доктору Вайсу, и в нем поселился Вайсброт со своим семейством. Но это уже слухи, документов у меня на сей счет нет.

— А почему пустой стоит?

— Официально — вопросы с правами собственности, неофициально — это место посещают.

— Кто?

— Духи.

— Почему?

— Сейчас мы до этого дойдем.

Шацкий покачал головой. Он, к сожалению, знал, что его ожидает еще одна история без хеппи-энда и слушал ее безо всякой охоты, но не теряя надежды узнать что-то новое.

— Стояла зима, люди старались ее пережить, Вайсброт лечил, у женщины рос живот. Особенно охотно доктор помогал детишкам, люди говорили, что у него хороший подход к детям, и предпочитали ходить к нему, а не к польскому врачу. Тем более, как оказалось, у еврейского доктора было нечто, чего у других не было.

— Что именно?

— Пенициллин.

— Откуда у еврейского врача пенициллин?

— Ума не приложу, кажется, и тогда никто не знал. Пенициллин был американский. Привез ли он его с собой, или кто-то ему поставлял контрабандой, или у него были связи с черным рынком — не знаю, все возможно. Но когда он одного-другого ребенка спас от чахотки, известие это тут же разнеслось по округе. Можно за колой?

— Не понял?

— Сбегать за колой? В киоск. Сейчас вернусь.

— Ах, ну да, конечно.

Мышинский выскочил, а прокурор встал, чтобы сделать несколько растягивающих упражнений. У него болела каждая мышца. Было холодно, чтобы согреться, он принялся энергично размахивать руками. Трудно сказать, то ли это весна такая никудышная, то ли ему передалась атмосфера рассказа. Суровая зима, между домами в еврейском квартале снежные заносы, послевоенное оцепенение и опустошенность. Слабый свет свечи или керосиновой лампы светит из окна небольшого особнячка на Замковой. Так называемого особнячка — уже тогда он наверняка был развалиной, иначе вряд ли чужакам дали бы в нем поселиться. Видно, семейство доктора приспособило для жизни какую-нибудь одну комнату на первом этаже, может, даже две, но о роскоши не могло быть и речи. И вот стоит эта развалина со слабым желтоватым светом в одном окне, а в дверь стучится мать с младенцем на руках, на небе полная луна, женщина отбрасывает длинную тень на серебряный снег, сзади темные силуэты замка и собора заслоняют звезды. Проходит долгая минута, прежде чем дверь откроет беременная женщина с черными локонами и впустит в дом обеспокоенную мать. Будьте любезны, проходите, муж уже ждет. Так это выглядело?

Запыхавшийся, раскрасневшийся архивист вернулся с пятью банками колы.

— Итак, в окрестностях разнесся слух о пенициллине, — проговорил Шацкий, включая диктофон. — И, насколько я понимаю, достиг он не только ушей обеспокоенных мамаш.

— Не только. Вайсброту нанесли визит «проклятые»…

— Конспиративное войско польское — угадал?

— Точно. Пришли и потребовали контрибуции в виде антибиотика на борьбу с красными оккупантами. Вайсброт показал им на дверь, избили они его страшно, людям с трудом удалось спасти своего врача. Те же пригрозили, мол, вернутся и прибьют.

— Откуда нам это известно?

— Из показаний Вайсброта, которые он дал на своем процессе о шпионаже.

Шацкий сделал удивленную мину, но промолчал.

— Впрочем, большая часть того, что мы знаем, почерпнута из материалов этого процесса. Был он инициирован командиром партизан, который не мог стерпеть обиды, то есть отказа.

— Что, вернулся, чтоб убить?

— Накатал донос. Что, в свою очередь, мы знаем из процесса его товарищей. Можете себе представить? Майор так взбеленился из-за еврейского отказа, что выдал его своим заклятым врагам — коммунистам, а это, в свою очередь, немало говорит о масштабе ненависти в Польше. Интересно, где бы тут поместить гомиков.

— Пан Роман…

— Да, да, понимаю. Ему особо не пришлось напрягаться, достаточно было вспомнить об американском пенициллине, и гэбисты тут же захомутали Вайсброта. На сей раз сандомежская улица могла лишь следить за развитием событий. А шла уже весна, приближалась Пасха, приближался праздник Песах, приближался срок родов пани Вайсбротовой.

Шацкий закрыл глаза. Только не это, только не это, подумал он.

— Врач сидел в тюрьме, говорят, где-то на территории нынешней семинарии, не знаю, правда ли. А жена ведь не врач, пенициллина нет, к тому же муж, видимо, был для нее всем, и она ни с кем в городке так и не подружилась. Но люди все-таки ей помогали, не давали умереть с голоду.

— И что же произошло?

— Как я уже сказал, приближался срок родов. Жена Вайсброта была, что называется, слабенькой конституции. Доктор сходил с ума, знал, что его не выпустят, но умолял, чтоб хотя бы ей разрешили на несколько дней прийти в тюрьму, чтоб он мог принять роды. Я читал эти леденящие душу протоколы, он то сознавался во всем, то ото всего отказывался, лишь бы только подлизаться к следователю. Сыпал какими-то высосанными из пальца фамилиями, обещал, что выдаст международную шпионскую сеть, если только они разрешат ей прийти. Не разрешили. Как бы то ни было, судя по фамилиям допрашивающих, скорее всего, не разрешили его же единоверцы.

— И Вайсбротова умерла?

Мышинский открыл банку колы, выпил залпом и тут же опорожнил вторую. Шацкого так и подмывало спросить, почему бы не купить двухлитровой бутылки, но он махнул рукой. Ждал спокойно, когда архивист продолжит.

— Да, хоть и не должна была. Жители любили доктора и позвали лучшую акушерку, чтобы приняла роды. Но, как на беду, акушерка пришла с дочкой. И она и дочка были суеверны. Нетрудно догадаться, что случилось потом. Вошла она в дом и первое, что увидала, — стоящую у дверей в погреб бочку с огурцами. И конечно же смекнула, что никакие это не роды, а западня, что евреи только и думают, как бы похитить ее куколку, выпустить кровь для мацы, а новорожденному обмыть ею глаза, чтобы слепым не оказался. Развернулась она да и выскочила.

— Но ведь там же никого не было.

— Духов тоже нет, а люди боятся. И убежала. Пришла другая акушерка, но не такая умелая, а роды были тяжелыми. Вайсбротова всю ночь кричала, а на рассвете скончалась вместе с малюткой. Говорят, и поныне можно услышать на Замковой ее крик и плач младенца. На следующий день Вайсброт повесился в камере.

Роман Мышинский замолчал и сложил свои бумаги в аккуратную стопочку. Открыл следующую банку колы. Шацкий встал и, опершись о подоконник, смотрел на сандомежские дома, на виднеющиеся вдали крыши Старого города. Он был и в особняке на Замковой, и в Назарете, в этом бывшем гэбистском застенке. Везде трупы, везде какие-то духи, сколько же таких мест он посетил в своей жизни, сколько мест, отмеченных смертью?

Мышинский откашлялся. Казалось бы, Шацкого должно интересовать продолжение, ведь это был всего лишь театральный задник, теперь архивист свяжет героев сегодняшней драмы с героями драмы послевоенной, и все станет ясно. Так почему же он медлит, почему не торопится узнать? Ведь эта информация означает арест, завершение дела, успех. Он медлит — его терзает внутреннее беспокойство, что-то в нем сопротивляется. Он не в состоянии выразить это словами, назвать вещи своими именами. Сейчас все встанет на свое место, рассыпанные элементы паззла будут уложены, все улики — важные и незначительные — найдут свое объяснение. Но хотя он еще не знает подробностей, его мучит странное ощущение фальши — так часто бывает со зрителем в кино или в театре. Все вроде бы хорошо написано, хорошо поставлено, неплохо сыгранно, а чувствуется, что это всего лишь театр, вместо героев видно актеров, зрителей и люстру под потолком.

— Ежи Шиллер? — спросил он наконец.

— Его отец был командиром отряда Конспиративного войска польского, тем самым, что донес на Вайсброта, обвинив его в шпионаже. Интереснейшая фигура, до войны жил в Германии и там вместе с другими основал «Союз поляков». Когда же грянула война, приехал сюда сражаться с немцами и даже прославился в истории подполья, на его счету масса диверсий, некоторые весьма эффектные. Однако потом пришел к заключению, что коммунистов ненавидит сильнее немцев, и ушел в лес, к партизанам. В сталинские времена поймать его не удалось, а позднее он перестал быть врагом народа, но вернулся в Германию, где в восьмидесятые годы и пробил его последний час. Сын Ежи родился уже там.

— Гжегож Будник?

— Сын начальника гэбэшной тюрьмы.

— Того, который не разрешил доктору принять роды у жены?

— Того самого. На его совести много подобных грехов. Тем не менее он дожил до глубокой старости и спокойно умер в девяностые годы.

— А Будникова? Каким образом она-то была связана с этими событиями?

— Признаться, я долгое время предполагал, что она вообще с ними никак не связана, что погибла из-за мужа. Я решил, что если кто-то настолько безумен, чтобы спустя семьдесят лет выслеживать детей виновников трагедии, то, надо полагать, он может охотиться и за членами их семей.

Шацкий кивнул, рассуждение было верным.

— Но для полного порядка я все-таки решил проверить. Мне повезло, я свел знакомство с одной очень талантливой архивисткой. — Мышинский покрылся едва заметным румянцем. — Она поколдовала в разных базах данных, и что же оказалось? Барышня Будник, будучи еще девицей Шушкевич, приехала сюда из Кракова, а родилась она в Сандомеже в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году. Мать ее, в свою очередь, происходит из Завихоста, год рождения тысяча девятьсот тридцать шестой.

— То есть, когда погибла семья Вайсброта, ей было одиннадцать лет, — произнес Шацкий, и элементы головоломки заняли свои места. — Этакая маленькая девчушка, выросла в еврейском местечке, принадлежала там к меньшинству и понаслушалась разных сказок. Конечно же она могла сильно перепугаться, увидав страшную бочку в разрушенном еврейском доме.

Мышинский не стал комментировать — дело было очевидным. Шацкому оставалось узнать только одну вещь. Одну-единственную. И вновь что-то стиснуло ему горло, словно это что-то не желало, чтобы Шацкий задал свой последний вопрос. Что происходит? Он впервые испытывал подобное чувство. Усталость? Нервы? Возраст? Авитаминоз? А ведь все так прекрасно сходится. Три жертвы в прошлом, три трупа сегодня. Око за око, жизнь за жизнь. Сын партизана, что донес на доктора. Сын гэбиста, что не разрешил принять роды и довел доктора до самоубийства. Дочь маленькой девочки, которая из-за своей веры в кровавую легенду приговорила роженицу к смерти. Но почему сейчас? Почему так поздно? Ведь можно было отомстить раньше, самим виновным, нельзя же наказывать детей за прегрешения родителей. Или у мстителя была какая-то особая цель? А что, если убийца только сейчас узнал правду? Да, фактически это последнее, что нужно узнать. Вопрос уже давно вертелся у него на языке, но не желал вырваться наружу. Твою мать, Теодор, мысленно прикрикнул он на себя, ты обязан узнать, кто это, даже если ответ придется тебе не по вкусу. Ты — чиновник на службе Польской Республики, и через минуту ты узнаешь правду. Все остальное не стоит и выеденного яйца.

— А какова судьба старшего ребенка Вайсброта? — спросил он безучастно.

— Официально такого человека не существует. Тем не менее есть некто, чей возраст более или менее соответствует. Я, можно сказать, случайно напал на его след — он копался в архивах института, и его фамилия осталась в списке пользователей. Он воспитывался в детском доме в Кельцах, а до этого ни в одной из метрических книг я не нашел никаких следов ни о нем, ни о его предках, а искал я, надо сказать, основательно. Теперь этот человек носит самую обычную польскую фамилию, у него есть семья, дочь. Впрочем, он из вашей же братии.

Дело сделано, остается лишь начать новую жизнь. Какой она будет? Долгой ли? Что принесет? Удастся ли заполнить пустоту любовью и дружбой? Где-нибудь, когда-нибудь. Вот смеху-то. Любовью и дружбой — ничего себе! Мгновенно накатывает безграничная тоска по утерянной молодости и утраченной любви. Да что там, утешает он себя, ни настоящей молодости, ни настоящей любви не бывает… После всех этих злодеяний нет никакой возможности вырвать душу из непроглядного мрака. Ладно, обойдемся. Пустота и мрак — не столь уж высокая цена за спокойствие, за то, что наконец-то исчезла эта удушающая ненависть.

— Вы ошибаетесь, пан прокурор.

Теодор Шацкий молчал, ему почти ничего не приходилось делать, это была чисто полицейская работа. Маршал, правда, заикался и смотрел виноватым взглядом, но выполнил все предусмотренные законом процедуры. Отрекомендовался, представил юридическое обоснование для задержания, проверил документы задержанного, обыскал его, отобрал оружие, надел наручники, сообщил о праве давать показания в присутствии адвоката или вообще отказаться от дачи показаний.

Инспектор Леон Вильчур прошел через все процедуры спокойно, не говоря ни слова — в конце концов он ведь хорошо их знал, правда, с иной стороны. Он не выглядел ошеломленным, не вырывался, не спорил, не пытался бежать.

— Ошибаетесь, пан прокурор, — повторил он с нажимом.

У Шацкого болели все мышцы, изувеченная рука, а теперь еще и шея, и он нечеловечески устал. Против воли взглянул на старого полицейского. Без пиджака, в незаправленной рубахе, в брюках и тонких носках тот выглядел довольно жалко. Старый дед, сидящий весь день у телевизора в запущенной квартире среди запыленного барахла. Шацкий заставил себя встретить неласковый взгляд желтоватых глаз Вильчура. Ему всегда казалось, что за ними кроется недоброжелательность, разочарование и типичная привислинская безысходность. Но чтобы такая ненависть?! Господи, сколько же усилий нужно было приложить за прошедшие годы, чтобы взрастить ее в себе и совершить три убийства во имя вендетты за события семидесятилетней давности? Сколько стараний, чтобы не дать этой ненависти угаснуть, поблекнуть, чтобы ни на минуту не потерять ее из виду.

Эксперты, конечно, этого не подтвердят, и правильно сделают, но для него Вильчур был безумцем. Он повидал разные убийства и разных убийц. Плаксивых, несговорчивых, агрессивных, раскаявшихся. Но это! Оно было из ряда вон выходящим. Какой смысл спустя столько лет убивать детей и внуков виновных, даже если вина эта была чудовищной? Ни одно законодательство в мире не предусматривает ответственности детей за преступления родителей, это фундамент цивилизации, граница между мыслящей расой и ведомым инстинктами зверем.

— «Отцы не должны быть наказываемы смертью за детей, и дети не должны быть наказываемы смертью за отцов; каждый должен быть наказываем смертью за свое преступление», — процитировал прокурор Второзаконие.

Вильчур, ни на минуту не отрывая от него взгляда, зачастил непонятными словами, мелодия которых была то распевной, то рвущейся, а то проникнутой тоской блюза, наверняка это был иврит. Шацкий вопросительно поднял бровь.

— «Ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода». Исход. Как вы прекрасно понимаете, на всё найдется библейская цитата. Но это неважно. Важно, что вы ошибаетесь и что эта ошибка может иметь страшные последствия.

— Я бы мог сказать вам, инспектор, что я много раз слышал подобные слова от задержанных, только зачем? Вы ведь слышали их еще чаще и лучше меня знаете, сколько в них правды.

— Иногда немного.

— В случае правды «немного» — это пустой звук.

Он кивнул, велев Маршалу вывести Вильчура.

— Завтра встретимся на допросе, а за это время подумайте хорошенько, стоит ли затруднять следствие. Эти убийства, эта стилизация, этот извращенный спектакль, эта безумная месть. Ответьте за все, по крайней мере, с достоинством.

Вильчур как раз проходил мимо него, и лицо старика оказалось совсем близко. Шацкий отчетливо различил белки глаз, поры на коже, покрытой глубокими морщинами, желтый налет от табачного дыма на усах, острые волоски в ноздрях крупного носа.

— Вы меня сроду не любили, ведь так? — с неожиданной жалостью в голосе заскрипел полицейский, дохнув в лицо Шацкому кислятиной. — И я даже знаю почему.

Это были последние слова, произнесенные Леоном Вильчуром по делу, в котором ему вменялось тройное убийство.

В прокуратуру он не вернулся. Сделал лишь два коротких звонка Мищик и Соберай. Видеться с ними он не собирался, не хотелось объяснять, реагировать на экзальтированные охи, ахи и обожемойканье. Самое основное, то есть результаты исследования Романа Мышинского, лежало у них на рабочем столе, а этого было предостаточно, чтоб подать в суд ходатайство об аресте, чем позднее и займется Соберай. А в средства массовой информации пойдет лаконичная формулировка: задержан подозреваемый. Все же остальное зависело от самого Вильчура. Если сознается, то через три месяца будет готов обвинительный акт, будет молчать — кого-то ждет длительный и кропотливый процесс на основании одних лишь улик. Скорее всего, не Шацкого — существовал разумный негласный обычай, согласно которому дела, касающиеся должностных лиц и чиновников района, попадали в другую прокуратуру. Однако Теодор Шацкий надеялся, что на сей раз удастся оставить дело здесь, а если нет, то уговорить окружную, чтобы его дали ему где-то в другом месте. Он рвался сам составить обвинительный акт и защитить его в суде. Иного варианта он не представлял.

Но при любых обстоятельствах сегодня ему заниматься этим не нужно, сегодня он может отдохнуть, он и запамятовал, когда в последний раз испытывал такую чудовищную усталость. Он еле волочил ноги и, когда остановился возле Опатовских ворот, напротив семинарии, где много лет назад повесился Хаим Вайсброт и возле которой, вполне возможно, стоял маленький Леон Вильчур, высматривая своего папочку, то не выдержал и присел на лавочку рядом с каким-то бездомным. Всего лишь на минуту. Сосед показался знакомым, он порылся в памяти, ага, ясно, зацепил Вильчура в тот вечер, когда они вместе выходили из «Ратушной», искал пропавшего дружка. Заговорить, что ли, с ним, подумал Шацкий, но вместо этого закрыл глаза и подставил лицо солнцу. Если не согреется, то хоть немного загорит. Ему не давало покоя, что на телеэкране он выглядел, как бледная изможденная спирохета.

Чувствовал он себя странно. Окончание следствия и арест преступника обычно сопровождались у него ощущением пустоты, своего рода депрессией, синдромом освобождения от сделанной работы. Но на сей раз произошло нечто иное — пустота живо заполнялась беспокойством, знакомым беспокойством нейронов, сигнализирующих, что где-то он ошибся, что-то упустил из виду.

Он понятия не имел, в чем дело, и не хотел ломать себе над этим голову. Не сейчас. Сейчас он с трудом поднялся со скамейки и побрел вверх, к Рыночной площади. Миновал бар с пельменями, миновал «Китайца», к которому за все это время у него так и не хватило духу заглянуть, на минутку остановился возле «Малютки», прикидывая: кофе с пенкой и сахарной пудрой — это то, что доктор прописал? Нет, кофе не хотелось, не хотелось возбуждения, хотелось под душ и в постель.

К тому времени, когда часы на ратушной башне залились перезвоном, объявив два часа пополудни, он доковылял до Рыночной площади. Чуть задержался, наблюдая, как город, готовясь к туристическому сезону, начинает преображаться. Он еще не видел Сандомежа в этой ипостаси, он поселился здесь в конце года, когда все уже было закрыто, от золотой польской осени не осталось и следа, а брусчатка в Старом городе была либо мокрой, либо припорошенной снегом, либо покрытой тонкой корочкой льда. Теперь город выглядел как выздоравливающий больной, который, прежде чем встать на ноги и побежать, осторожно проверяет, что ему можно, а чего нельзя. Терраса «Кордегардии» была уже обжита, возле «Малютки» хозяйка выставила наружу два столика. В глубине площади перед коктейль-баром кто-то чистил большой зонт с логотипом пива «Живец», а зеленая будка с мороженым, до сего времени наглухо забитая, стояла с открытыми ставнями. Все еще было холодно, но стоящее высоко в небе солнце не собиралось сдаваться, и Шацкий почувствовал, что этот уикэнд станет первым триумфом настоящей весны.

Ни одно кафе его не соблазнило, он свернул в сторону Вислы и спустя несколько минут был в своей квартире, которую покинул еще в среду утром. Ему не мешали ни разбросанные вещи, ни пустой холодильник. Он разделся и бросился в постель, которая все еще пахла сладковатой туалетной водой Клары.

«Что такое, почему я, черт побери, не чувствую облегчения?» — ломал он себе голову

И провалился в сон.

Довольно скоро его разбудил звонок Баси Соберай. Ей необходимо сейчас же с ним увидеться. Ладно, сказал он, и пошел под душ, позабыв, что при сандомежских расстояниях «сейчас» означает «немедленно». Он только вышел из ванной, вода еще стекала с головы за воротник темно-синего халата, а Бася уже стояла в дверях с бесформенным свертком в руке и странным выражением лица.

Она вручила ему сверток.

— Это тебе.

Он развернул серую упаковочную бумагу. Внутри оказалась прокурорская мантия, чернота которой давно перестала быть черной, а красная оторочка — красной.

— Отец просил тебе передать. Говорит, что смотреть на нее он уже больше не намерен, хочет проститься с жизнью, глядя на меня, а не на тряпку, которая всю жизнь была его второй натурой. И что я должна тебе ее отдать, потому что только ты сможешь употребить ее по назначению. Якобы ты понимаешь то, чего мне понять не дано, и я даже не догадываюсь, о чем тут речь.

Что все врут, подумал Шацкий.

Но ничего не сказал. Он отложил мантию в сторону и воротником халата вытер стекающую по щеке струйку воды. Жестом пригласил Соберай в комнату, размышляя, с какой это стати она к нему нагрянула. Поговорить о деле? Об убийствах? О трупах, о чьей-то вине и ненависти? Но из него никудышный собеседник, с горечью рассудил он, худшего в Сандомеже еще поискать.

Отзываться не хотелось. Он уселся на диване и щедро налил «Джека» в старые бокалы из тонкого стекла. Соберай присела рядышком и махнула виски одним залпом. Он взглянул на нее и, не веря своим глазам, налил еще. Она выпила и смешно затрепетала ресницами. Вела себя, как ребенок, который боится признаться, что разбил вазу, хотя через минуту все выйдет наружу. Заложив за ухо прядку волос, она воззрилась на него с нервной, чуть виноватой улыбкой.

О, только не сегодня, заклинаю, пронеслось в голове. Он и впрямь зверски устал.

Но вопреки этому наклонился и поцеловал свою напарницу, не переставая раздумывать, есть ли у него к этому охота или нет. Она ему нравилась, да еще как, день ото дня все больше и больше, но он бы не сказал, что между ними зарождается роман или нежная страсть, не говоря уже о любви. Это чувство он скорее назвал бы дружбой.

Однако оставим философствование на потом, решил он. Не переставая целовать женщину, он затащил ее на постель и начал деликатно, но целеустремленно освобождать от одежды.

— Если у тебя нет охоты, ты скажи, а то я буду плохо себя чувствовать. Я еще ни разу не была в такой ситуации, — она подняла руки, чтобы он смог стянуть с нее тонкую розовую водолазку, — и совсем не знаю, как себя вести. Просто мне очень захотелось, но если ты не хочешь…

— Как-нибудь пересилю себя, — заметил он, проводя пальцем по ее веснушчатому декольте, потом перескочил через металлический прутик чуть тесноватого лифчика и доехал до пупка.

Она рассмеялась, когда он с озорной миной заглянул ей в трусики. Которые, к слову сказать, опять же были чуть-чуть маловаты и врезались в живот, образуя складочку над симпатичной резинкой.

Щелк.

— Постой-постой, а та посылочка, которую ты получила в среду…

— Да, можешь смеяться, но мне захотелось купить для тебя что-нибудь обалденное. А Сандомеж, к твоему сведению, не славится магазинами с эксклюзивным бельем. Правда, я не сообразила, что поправилась за зиму, и видишь — промахнулась с эротикой, прости…

Он расхохотался.

— Снимем-ка побыстрей, чтоб резинка не отпечатывалась.

— Уф, спасибо.

И снова стали целоваться. Оба были уже раздеты, как вдруг Соберай уселась на постели и стыдливо прикрылась одеялом. Он вопросительно взглянул на нее.

— Я ни разу не изменила Анджею. Ну и потом, я страшно волнуюсь. А о тебе ходят разговоры, Клара, Татарская тоже восхищалась, а она очень сурова в оценках…

В этот момент он еще раз понял, что значит жить в маленьком городке.

— …я уже пятнадцать лет с одним мужчиной, да и то не часто, и боюсь, что мой репертуар, сам понимаешь, скорее для камерного оркестра, чем для симфонического. Догадываюсь, как это звучит, только мне бы не хотелось, чтобы ты меня оценивал второпях, понимаешь?

— Вуди Аллен, — сказал он, натягивая одеяло на голое тело. Ему стало зябко.

— Что Вуди Аллен?

— Вместо того чтобы заниматься сексом, мы говорим о сексе.

— Ну да, понимаю.

— Так, может, начнем не спеша и посмотрим, что будет дальше?

И они начали — не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой. После всех тех извращенных камасутр, к каким принуждали его в последнее время любовницы, это ему ужас как подходило. Не вылезать из кожи, а неторопливо наслаждаться близостью, находить блаженство и для себя, и для Баси, которая в постели оказалась чувственной и умненькой, и при том остроумной и прелестной в своей стеснительности. Она пробовала с ним разные разности осторожно, как маленький зверек, но потом быстро схватывала, и не прошло много времени, как от легких вздохов и постанывания они подошли к тому моменту, когда она уткнулась в подушку, чтобы не поднять на ноги Сандомеж своими криками. Он вспомнил о ее больном сердечке и испугался.

— Все в порядке?

— Спятил, что ли?

— Беспокоюсь о твоем сердце.

— Успокойся, я выпила сердечное. Авось переживу, если экстаз не будет взрывоопасным.

— Очень смешно.

Вершина вожделения была взята в меру бурно, и обеим сторонам удалось ее счастливо пережить. Прижимая Басю к сердцу, Шацкий подумал, что, если они станут любовниками, для него это окажется чем-то совершенно новым, обычно только ему приходилось участвовать в любовных стараниях.

— Я все еще в шоке, все еще не верю, — прошептала она, — до меня не доходит, что это правда.

— Дай мне раскрутиться.

— Идиот, я о Вильчуре.

— Понял.

— Я прочла то, что разыскал наш архивист, — все сходится, и с мотивом все ясно, нет никакой натяжки. А потом я вспомнила, что он был первым возле трупа Эли и тогда, когда нашли нож, и именно он показывал нам записи с камер и координировал допросы свидетелей, то есть у него была возможность заставить нас идти у него на поводу. Особенно тебя — города ты не знаешь, людей тоже, примешь на веру то, что я бы вряд ли проглотила.

— Если ты такая умная, надо было засадить его раньше.

— Я не об этом. Мне кажется, он вынашивал свой план издавна, но возможность представилась лишь только тогда, когда в Сандомеже появился ты. Он мог быть уверен — дело получит корифей из Варшавы. Корифей, но чужак.

— В первый же день он мне сказал, что поможет, объяснит, кто есть кто на самом деле.

— Не сомневаюсь.

С минуту лежали в молчании.

— Сколько же лет он взращивал в себе ненависть! Но когда я читала дело Вайсброта…

— Продолжай.

— Это послевоенное остервенение, здесь об этом не говорят, а когда кто-нибудь — исследователь или журналист из столицы — заикнется, его даже не считают врагом, об этом просто помалкивают.

— Вы — не исключение. Так во всей Польше.

— Не могу заставить себя не думать об этом. Представляю, как эти люди возвращаются из концлагерей к себе домой, перед глазами несметное число трупов, но теплится и надежда, что вдруг чудом уцелела их ванная или кухня и что, добравшись до дома, они заварят себе чаю, поплачут и, возможно, как-нибудь да вернутся к жизни. Только в кухне у них уже кто-то хозяйничает, полякам они на дух не нужны, а вернувшийся на неделю раньше одноклассник уже на том свете — висит на березовом суку. Я, конечно, знала, что такие вещи случались, но Вайсброт дал этим событиям свое лицо, я вижу, как он бьется о стену камеры в Назарете, как воет, а его жена в предсмертных муках испускает дух метрах в двухстах от мужа, потому что, видите ли, акушерка испугалась еврейки. Думаешь, это возможно, чтоб она умерла на руках Вильчура? Ему тогда было от силы лет пять.

— Это его не оправдывает.

— Нет, конечно, но помогает понять.

Зазвонил телефон. Он принял звонок и сорвался с постели.

— Ясно, бегу, буду ждать на остановке.

— Что случилось?

— Дочь приехала на уик-энд.

— Прекрасно, завтра придешь к нам вместе с ней.

— Как это?

— Мы же договаривались о гриле. Не помнишь, что ли?

От сумбура мыслей и чувств разболелась голова. Он ходит взад-вперед, из угла в угол, но помещение маленькое, неудобное, а выходить, как было у него в привычке, сейчас нельзя. Нет никаких сил сосредоточиться, принять решение — впрочем, тут ничего нового, принять решение всегда очень трудно. Разумней было бы считать, что на этом конец, дело сделано, остальное же выбросить из головы. Ибо все остальное — ненужный риск, особой пользы не принесет, зато может уничтожить все, абсолютно все! Чистая правда, но невозможно отказаться от плана, только не это! Авось риск не будет так велик.

Международный день осознания вреда шума для здоровья человека. Египет празднует 27-ю годовщину выхода израильских войск с Синайского полуострова, ирландские социал-демократы и зеленые — победу в предварительных парламентских выборах, а Аль Пачино и Анджей Северин — дни рождения. Мир в истерике от свиного гриппа. В Германии анонимный коллекционер приобретает акварели Адольфа Гитлера за 32 тысячи евро — все они представляют собой сельские пейзажи. Кристиан Цимерман устраивает скандал во время концерта в США, заявив, что не собирается больше играть в стране, чья армия пытается контролировать весь мир. Зато на родине пианиста «Право и справедливость» требует от министерства обороны выяснений, почему солдаты почетного караула не принимают участия в торжественных мессах. Министерство отвечает: случись им потерять сознание от продолжительного выстаивания по стойке «смирно», они могут своими штыками нанести ущерб окружающим. В фининспекциях по всей Польше — день открытых дверей, на будущей неделе кончается срок подачи налоговых деклараций. В Окружном музее в Сандомеже открывается выставка уникальных печатных работ Гжегожа Мадея. Сухо, солнечно, чуть теплей, чем вчера, но не выше 17 градусов.

Как же он боялся встречи с собственным ребенком! И хоть никому бы в этом не сознался, вечером в пятницу умирал от страха, подруливая к автовокзалу, где должен был встретить свою дочь. Вокзал был расположен вблизи еврейского кладбища, где пару дней назад он велел задержать почитателей национал-социализма. А все же странно, что после выхода из заключения никто из них не нарисовал ему на дверях Звезду Давида или просто-напросто не набил морду.

Хеля выскочила из автобуса, хохоча и ликуя, истосковавшаяся по отцу, полная восхищения и сочувствия. Сочувствия, поскольку повязка на его руке все еще выглядела внушительно, а восхищения, потому что в буйном воображении девочки телевизионные репортажи создали образ героя, который, невзирая на опасность, встал на борьбу со злом.

Они провели очень милый вечер за пиццей и чудесное время до обеда на следующий день. Главными пунктами программы были прогулка по набережной Вислы (тут и бег наперегонки, и игра в бадминтон), а также завтрак в «Малютке» с кофе, шоколадом и сладкими блинчиками. Прокурор Теодор Шацкий смотрел на погруженную в чтение комиксов каштановую головку девочки, которая из очаровательного малыша превращалась в бесформенного подростка, и впервые за много-много времени ощутил покой. Не усталость, а покой. А Хеля, каким-то шестым дочерним чувством улавливая, что у ее родителя в последнее время выдались тяжелые деньки, не устроила ему сцен с капризами, истерикой и душераздирающим плачем — мол, ей хочется, чтоб все было по-прежнему, иначе она уже никогда не будет счастливой.

А потом они поехали в гости к Басе и Анджею Соберай.

Сама идея навестить Басю и ее мужа, мало того что с ребенком, так еще и после вчерашнего чудного вечера, представлялась ему забавной и привлекательной. Мешало ему наслаждаться этой извращенной ситуацией только одно: впереди маячил допрос Леона Вильчура. Он бы с удовольствием перенес его на понедельник, но не мог.

Впрочем, он временно оставил мысль о Вильчуре и, смеясь, перекинул визжащую от удовольствия девчушку через низкую ограду участка Баси и Анджея Соберай, после чего и сам перемахнул через нее — заборчик был ему по колено.

У православных христиан Пасха. Праздник считается также днем поминальным, похож на Родительский день у белорусов, украинцев и литовцев или на День поминовения усопших у поляков, когда родственники на могиле умершего устраивают поминальную трапезу, дабы помочь душам предков перенестись в райские кущи. Для тюремных надзирателей в Польше — День тюремной службы. Дни рождения празднуют сатирик Ян Петшак и актриса Анна Муха. Свирепствует свиной грипп. Газеты пишут о все новых странах, куда проникла зараза; польские музыканты сообщают из Мексики, что «улицы похожи на отделения реанимации»; министр здравоохранения дает гарантии, что Польша готова к борьбе с эпидемией. В Рим прибывает Александр Лукашенко, это его первый зарубежный визит с 1995 года. Премьер Д. Туск подписывает декларацию о согласии передать свои органы для трансплантации. Оппозиция в отчаянии — только после смерти. Сандомежане рекламируют свой город на туристической ярмарке в Варшаве, а тем временем в самом городе концертирует рок-этногруппа «Кореша», на Вислу возвращаются экскурсионные речные трамвайчики, но главная новость дня — наконец-то весна вступила в свои права! Тепло, солнечно, температура перемахнула через магический барьер 20 градусов.

Всемирный день графика, в Сьерра-Леоне и Того — День независимости. Кардиналу Станиславу Дивишу исполняется семьдесят лет. В информационных сервисах экономический кризис уступает место свиному гриппу, который в Израиле по случаю некошерности получает название «мексиканского». Штат Айова легализует однополые браки, «Дженерал Моторз» объявляет о конце «понтиака», а мюнхенский «Байерн» — о конце Юргена Клинсмана в качестве тренера клуба. В Польше почитательница братьев Качиньских Ядвига Станишкис утверждает, что в будущем году Лех Качиньский не примет участия в президентских выборах, бывший силовой министр Чеслав Кищак — что введение военного положения в 1981 году было законным, а 26 процентов католиков сообщают, что знают ксендзов, живущих во грехе. В Свентокшиском воеводстве рыщет сбежавшая из зоопарка пума. В Сандомеже на территории общеобразовательного лицея № 2 решено построить современную спортплощадку, а вблизи другой, уже существующей, добычей обнаглевших воров становится очередной мобильник — на сей раз оставленный в полиэтиленовом пакете на земле. Изумительная весна, солнечно, температура перевалила за 20 градусов. Сухо, в лесах угроза пожаров.

Не надо было сюда приходить, это же просто безумие, глупость несусветная, ему становится страшно, но первым делом закипает злость. Злость, потому что случись что-нибудь, и тогда все накроется. В присутственном месте как всегда толчется полно народу — посетители со всего воеводства, сборище случайных лиц, раньше они никогда друг друга в глаза не видели да и потом никогда не увидят. Такое скопище, с одной стороны, обеспечивает безопасность, но с другой — несет в себе угрозу, и не маленькую. Он чувствует, как его захлестывает паника, судорожно сжимаемый в кулаке номерок электронной очереди становится влажным клочком бумаги, он замечает это, прячет его в кошелек.

Гонг, перед ним еще двое. Двое! Паника борется с неописуемой радостью. Два человека, коротенький разговор у окошка, потом он выйдет и… квиты! Наконец-то!

Но паника берет верх. Чтобы убить время, он пытается занять мысли чем попало, который раз читает висящие на стене правила и объявления, читает инструкцию к огнетушителю, но от этого становится только хуже, из-за чехарды мыслей и нарастающей истерии он не в силах понять ни слова. Его тошнит, ладони деревенеют, перед глазами — черные хлопья. Если потеряет сознание, то все, кончен бал! Мысль эта безостановочно прокатывается в мозгу, все громче, и чем сильнее он ей противится, тем оглушительней она грохочет, тем пуще ужас, тем крупнее хлопья черного снега, залепляющего глаза. Воздух с трудом протискивается в легкие, становится страшно, что он не выдавит из себя ни слова, что возникнет замешательство и это замешательство станет его концом. Все псу под хвост, остаток жизни за решеткой, под замком, боль, одиночество. Песенка спета.

Гонг, остался один человек.

Нет, это выше его сил, он просто пойдет себе потихоньку и забудет об этой идиотской затее. Он разворачивается и делает два шага к выходу, но тело не больно-то слушается, его вновь накрывает волна паники, тошнота возвращается с удвоенной силой. Засеменив к выходу, он понемногу, потихоньку, очень-очень медленно успокаивается.

Гонг! Так быстро? Просто невозможно, кто-то отказался. Это знак! На ватных ногах он подходит к окошку, у него впечатление, будто он светится всеми цветами радуги и паника красными сполохами вспыхивает на мониторах охраны. Но уже поздно, отступление невозможно. Он протягивает удостоверение личности, отвечает на пару вопросов, заданных безразличным тоном, и ждет, когда чиновница сделает свое дело. Потом ставит подпись на формуляре, и она подает ему новехонький заграничный паспорт, бордовые корешки поблескивают на проникающем сквозь жалюзи солнце. Он любезно благодарит и выходит.

Спустя минуту он уже стоит на ступеньках огромного, похожего на больницу Свентокшиского воеводского управления в Кельцах. И думает: а ведь идеальное преступление существует, надо лишь чуточку пошевелить мозгами и немного потрудиться. Почем знать, будем надеяться, что когда-нибудь он об этом кому-нибудь расскажет, а даст Бог, и книгу напишет, поживем — увидим. А сейчас хочется насладиться свободой. Он прячет паспорт в карман, вытирает о толстовку вспотевшие руки, широко улыбается и медленно спускается в сторону Варшавской. Стоит изумительный, солнечный денек, в такой день даже Кельцы кажутся красивыми. Он успокаивается, расслабляется, улыбается людям, поспешающим быстрым, приличествующим столице воеводства шагом в управление. Стоящие внизу лестницы полицейские не производят на него впечатления — они здесь на своем месте, стерегут порядок в штаб-квартире воеводской власти.

Радость распирает его, он все шире улыбается идущим навстречу прохожим, и когда прокурор Теодор Шацкий отвечает ему улыбкой, то в первый момент даже не осознает, что что-то идет не так, — просто симпатичный мужчина средних лет, разве что поседел рановато. Длится это долю секунды. И в следующее мгновенье мысль: кто-то очень знакомый. Или просто затравленный разум куролесит? Чуть погодя до него доходит, что идеального преступления — увы — не существует.

— Слушаю вас? — он еще отчаянно пытается корчить из себя дурака.

— Это я вас слушаю, пан Анатоль, — отзывается прокурор.

Позднее, уже в Сандомеже, во время многочасового допроса, когда убийца признавался в содеянном, прокурору Теодору Шацкому пришлось превозмогать в себе довольно странное ощущение. Ему уже случалось испытывать сочувствие к допрашиваемым, случалось жалеть их, даже уважать тех, кто взял грех на душу, но имел смелость осудить себя. Но пожалуй, впервые в его карьере им овладевало не столько восхищение действиями преступника, сколько что-то до жути близкое. Он изо всех сил старался не показать этого, хотя, знакомясь с подробностями злодеяния, время от времени думал, что еще никогда в жизни не сталкивался так близко с идеальным преступлением.

Будник говорил, Шацкий внимал. Глава Городского совета, еще до недавнего времени холодный труп, описывал события довольно бесстрастно, однако случались моменты, когда он не мог совладать с гордостью, и она прорывалась наружу. Шацкий понял, что это преступление — единственный проблеск гениальности во всей его серой чиновничьей жизни, его самое большое достижение. Возможно, даже не первое, ибо еще раньше произошло чудо — он повел к алтарю Эльжбету Шушкевич. Будник исчерпывающе, со всеми подробностями описывал свои деяния, а Шацкому вспомнился их предыдущий разговор, когда он был убежден в виновности Будника и оказался прав. Тогда ему еще вспомнился Голлум из «Властелина колец», одержимый навязчивой идеей — владеть сокровищем, все остальное было неважно, неважным было даже само сокровище, лишь только обладание им. Без обладания сокровищем Будник был никем и ничем, пустой скорлупой, человеком, лишенным естественных и культурных тормозов, способным хладнокровно планировать и совершать убийства. Масштаб преступления был страшен, но ужаснее всего была жуткая ревность. Будник говорил о подземельях, о подготовке, о собаках, которых он морил голодом, о том, как целыми неделями уподоблялся бедному бродяге, чтобы присвоить себе его личность, Шацкий получал разгадки больших и малых загадок, решение которых и без того стало ясно с того момента, когда он открыл, что убийцей может быть только Будник. Но где-то в глубине души он беспрерывно размышлял: настоящая ли это любовь? До такой степени маниакальная, изничтожающая, способная на чудовищные поступки? Да можно ли вообще говорить о любви, пока не испытаешь столь сильных эмоций? Пока не поймешь, что по сравнению с ней все прочее неважно?

Эти мысли не выходили из головы прокурора Теодора Шацкого. Он их боялся. У него было ощущение, будто и ему уготовано большое испытание, и ему придется положить на одну чашу весов любовь, а на другую — чью-то жизнь.

Будник говорил монотонно, очередные элементы мозаики занимали свое место, и головоломка уже выглядела как картина, которую оставалось лишь оправить в раму. Обычно в такие минуты прокурор Теодор Шацкий ощущал спокойствие, теперь же его переполнял непонятный, иррациональный страх. Гжегож Будник не планировал стать убийцей. Он не родился с этой мыслью. Просто однажды он решил, что это — единственный выход.

Почему он был так убежден, что подобный день случится и в его жизни?

Задержание Гжегожа Будника произвело эффект разорвавшейся бомбы, на информационных сайтах даже свиной грипп отошел на второй план, а сандомежане ни о чем другом не говорили. Всеобщее замешательство дало возможность Басе Соберай заморочить мужу голову — мол, неизвестно, как долго они просидят в прокуратуре, и таким вот манером они приземлились в постельке на квартире у Шацкого, чтобы эта женушка с пятнадцатилетним стажем и больным сердечком могла с прилежностью отличницы открывать свои эрогенные зоны.

Наслаждались друг другом с самозабвением, и в какой-то момент Шацкий влюбился в Басю Соберай. Искренне и просто. И было это необыкновенно сладостное чувство.

— Мися говорила, что ты повел себя, как ненормальный.

— Согласен, так это могло выглядеть со стороны.

— А знаешь, что меня возбуждает?

— Что-то еще?

— Что ты гений криминалистики.

— Ха-ха-ха.

— Не смейся, клянусь. Дело ведь уже было закрыто, как тебе такое пришло в голову?

— Доля правды.

— Не понимаю.

— Говорят, что в каждой легенде есть доля правды.

— Ну, есть.

— Но существуют такие легенды, как, например, эта чертова антисемитская легенда о крови, в которой нет ни капли правды, которая с самого начала и до самого конца — ложь и суеверие. Тогда, на рынке, я об этом и подумал, неважно почему. И мне вспомнилось, что говорил твой отец. Что все врут, и об этом нельзя забывать. И в тот же миг я подумал о нашем деле как об одном большом подлоге. Что бы оно означало, если предположить, что нет в нем ничего правдивого, что все — липа? Что останется, если отбросить дело семидесятилетней давности, ритуальные убийства, ритуальный убой, древнееврейские надписи, цитаты из Библии, бешеных собак, мрачные подземелья и бочки с гвоздями? Что останется, если принять, что все доказательства и улики, которые с самого начала были движущей силой нашего следствия, это сплошное надувательство?

— Три трупа.

— А вот и нет. Три трупа — тоже обман, три трупа тут затем, чтобы мы ломали себе голову над этими тремя трупами.

— Тогда три раза один труп.

— То-то и оно. Я давно уже подозревал, что это правильная догадка. Но тогда еще не наступил нужный момент. То есть я уже знал, что это не три трупа, а только три раза один труп. И знал: чтобы что-то увидеть, надо содрать с этих трупов «декорации». Знал, что нужно зацепиться за то, что пришло извне, что было объективным, а не за то, что было нам навязано, что было для нас состряпано, как, к примеру, значок родла в руке жертвы.

— Эльжбеты, — тихо пробормотала Бася.

— Знаю, ладно, Эльжбеты, извини, — с неожиданной для самого себя нежностью пробормотал Шацкий, привлек к себе худышку-любовницу и поцеловал пахнущие миндальным шампунем волосы.

— И что пришло извне?

— Вернее, кто.

— Клейноцкий?

— Умничка! Помнишь, как мы сидели вчетвером? Мы с тобой, Клейноцкий и Вильчур. Под большим слайдом с мертвым телом твоей подруги на стене. И снова нас придавила инсценировка. Этот слайд, этот действующий на нервы способ поведения Клейноцкого, его трубка, его лингвистические разглагольствования. Много чего тогда происходило, но нам хотелось, чтоб побыстрей, а он говорил вещи, на наш взгляд, очевидные, его философствования казались нам бледными, потому что он не знал столько, сколько ты, например, о Сандомеже, о Будниках, об отношениях между людьми. Но он сказал самую важную вещь: что ключом к загадке является первое убийство и стоящие за ним мотивы. Что первое убийство было совершено под влиянием самых сильных эмоций, а следующее — это уже осуществление некоего плана. На первой жертве была вымещена вся злость, ненависть, желчь, зато другая жертва была, что называется, просто убита. И тогда я задумался. Если расценим три убийства как единое целое, если сосредоточимся на первом, самом главном, и на секунду забудем о декорациях, то все очевидно. Убийцей должен быть Будник. У него был мотив — измена жены, была возможность, и при этом не было абсолютно никакого алиби, он путался в показаниях и заговаривал нам зубы.

— Только кто бы подозревал труп? — Бася Соберай встала, надела на себя рубашку Шацкого и вытащила из сумки дамские сигареты.

— Ты куришь?

— Пачку в две недели. Скорее хобби, чем зависимость. Можно здесь или пойти на кухню?

Шацкий махнул рукой, поднялся с постели и потянулся за своими сигаретами. Закурил, горячий дым прошел в легкие, тело покрылось гусиной кожей; весна, похоже, и пришла, но ночи все еще были холодными. Чтоб согреться, он завернулся в одеяло и стал ходить по квартире.

— Конечно, никто не подозревает труп, — согласился прокурор. — Однако, если б не труп, дело оказалось бы проще пареной репы, потому что и в случае убийства Шиллера он также был бы самым главным подозреваемым. Оставалось обратиться к старому принципу Шерлока Холмса: если исключить все возможности, то оставшаяся, пусть даже самая невероятная, должна соответствовать действительности.

Соберай затянулась сигаретой.

— Почему мы этого не заметили? Ты, я, Вильчур.

— Работа иллюзиониста, — пожал плечами Шацкий. — Это, пожалуй, самая гениальная идея Будника. Ты ведь знаешь, на чем обычно держатся фокусы? На отвлечении внимания, правда? Когда одна рука тасует в воздухе две колоды карт или превращает горящую бумагу в голубя, у тебя нет ни времени, ни желания взглянуть, что же делает вторая. Ясно? А мы по разным причинам были идеальными зрителями для этого фокуса. Ты и Вильчур — вы настолько здешние, что для вас все имело слишком большое значение. Я настолько чужой, что не сумел отделить существенного от несущественного. Мы все время пялились на цилиндр и кролика. На полотна в костелах, цитаты из Библии, бочки, обнаженный труп, найденный там, где когда-то было еврейское кладбище. А менее броские вещи ускользали от нашего внимания.

— Это какие?

— Например, лёссовый песок под ногтями Будниковой. Если ты вытаскиваешь из кулака непонятный символ, то ногти тебя уже не интересуют. А если бы заинтересовали, тогда бы мы подумали о подземельях раньше. Или окровавленные ноги второй жертвы. Да еще и бочка. Ты все это видишь и не задаешь себе вопроса, почему у чиновника городского управления изувеченные, все в синяках, бесформенные стопы.

— Стопы бродяги…

— Вот именно. Все эти мелкие подробности с самого начала сидели во мне и порой напоминали о своем существовании, как и слова Клейноцкого, и слова твоего отца.

— Что все лгут?

— Не только, были и другие, не дающие покоя. Поначалу я думал, что речь идет о передаче ненависти из поколения в поколение — в контексте Вильчура это было бы естественным. Но твой отец говорил о жизни в маленьком городке, где сосед соседу в окно заглядывает, о том, что если жена наставит тебе рога, то потом в костеле приходится стоять рядом с ее любовником. Черт, этого Будника я все время держал где-то глубоко в мозгу, а он все время давал о себе знать, выскакивал наружу, но я его снова и снова сбрасывал в этот колодец, ибо такое решение казалось слишком нереальным. И только когда я всерьез задумался над этим, все встало на свои места. Возьми перевернутую букву на картине: раввин в Люблине сказал, что ни один еврей не допустит такой ошибки, так же как и мы никогда бы не написали «Б» с брюшком на левой стороне. Это не свидетельствует против Вильчура. Это свидетельствует против человека, который каждую минуту должен заглядывать в Википедию, чтоб согласовать мелочи. А Будник ориентировался «в меру», он ведь интересовался холстом, он был настолько в курсе всех антисемитских заскоков, что прекрасно знал, на каких струнах стоит тут поиграть.

Впрочем, это не единственная его ошибка. Он сунул в руку мертвой жены родло, поскольку в этом половодье желчи — и снова Клейноцкий кланяется — хотел любой ценой навредить Шиллеру, утопить его. Но он не подозревал, что, как только мы доберемся до Шиллера, мячик, как в пинг-понге, отскочит прямиком на его порог. А может, он полагал, что Шиллер, заботясь о добром имени своей пассии, не проговорится? Так или иначе, если б Шиллер не поехал в столицу, если б я допросил его днем раньше, он бы остался жив, а Будник неделю как сидел в каталажке.

Соберай погасила сигарету, и он счел, что она вернется под одеяло, но Бася принялась рыться в сумочке, вытащила телефон.

— Мужу звонишь?

— В «Модену» за пиццей. Две «романтики»? — она смешно захлопала ресницами.

Он охотно согласился и подождал, когда она сделает заказ, после чего заманил ее опять под одеяло. Но не для секса — просто хотелось прижаться и поболтать.

— А как с Вильчуром? — спросила она. — Что-то там темнят. В чем дело? Выпустили его все-таки или нет?

— Выпустили-выпустили. Сказал, что у него голубиное сердце, а потому не заявит о своем задержании в «Антиклеветническую лигу»[157] и не сделает из меня главного антисемита Польши. И только лишь потому, что все это за него сделает «Факт».

Она расхохоталась.

— До чего же мил наш инспектор. А он и в самом деле еврей?

— В самом деле. Впрочем, вся эта история правдива, с той лишь оговоркой, что Вильчур не знал о ней столько, сколько мы думали, например, не имел понятия, что Эльжбета была внучкой той несчастной акушерки, дочь которой испугалась бочки. Будник знал больше всех. Дело доктора Вайсброта и все, что произошло зимой сорок седьмого, было семейной тайной за семью печатями. О ней Будник узнал лишь только тогда, когда влюбился в девицу Шушкевич. Его отец, начальник тюрьмы, который не позволил Вайсброту принять роды у своей жены, перепуганный таким совпадением, перед смертью выложил сыну всю правду. Старик боялся проклятия, боялся, что все неслучайно, что это доктор Вайсброт взывает из гроба к справедливости.

— Что-то в этом есть, — прошептала Соберай. — В том, как переплелись эти судьбы. Жуть какая-то.

Шацкий вздрогнул. В таком ключе он об этом не думал, но Соберай была права. Кажется, что зависшее над Сандомежем проклятье, чтобы наконец-то исполнится, нашло применение и ему самому. Вспомнилась видеозапись с исчезающим в тумане евреем — это было единственное в их следствии, чего не удалось объяснить. Он намеревался оставить ее у себя — нет смысла, чтобы она фигурировала в материалах следствия.

Они помолчали, прильнув друг к другу, за окном часы на ратушной башне пробили одиннадцать. Он улыбнулся от мысли, что ему страшно нравится этот перезвон. И подумать только, еще недавно он его раздражал.

— Жаль только бродягу, — вздохнула она, погрустнев, и еще сильнее прильнула к Шацкому. — Его-то, насколько я понимаю, никто не предавал проклятию.

— Видимо, нет, но точно мы об этом пока ничего не знаем.

— Господи, мне, конечно, не стоит это повторять, чтобы тебя не раздавила гордыня, но ты просто гений криминалистики.

Он пожал плечами, хотя комплимент пришелся по душе.

— Д-а-а, ну и потом, мне надо было обратить внимание на ноутбук и семейные фотографии.

— Что за ноутбук?

— Ланч-бокс, куда в забегаловках кладут еду на вынос.

— Ты это называешь ноутбуком?

— А что?

— Неважно, рассказывай.

— Во вторник камера поймала Будника в тот момент, когда он выходил с двумя порциями обеда из «Тридцатки». Полный бред, ведь жены-то уже не было в живых, и непонятно, зачем ему понадобилось два обеда. Надо было связать это с другими фактами. С тем, что если Будник убийца, то в маленьком особнячке на Замковой на крюку висел кто-то другой. С тем, что некий сандомежский бездомный упорно разыскивал своего пропавшего кореша. Ну и с семейными фотографиями.

— С какими такими фотографиями?

— Ведь Буднику надо было уподобиться, насколько это возможно, бродяге, несчастному Фиевскому. Из показаний следует, что он готовился к преступлению целыми неделями, даже месяцами. Конечно, это звучит, как безумие в квадрате, но помни: пока не было совершено первое преступление, он мог считать весь план извращенным развлечением, проверкой, как далеко он отважится зайти. Ему пришлось сильно опуститься, похудеть, немного изменить цвет волос, вместо рыжих — лишь слегка рыжеватые, отрастить бородку. Трюк с пластырем был гениальный: в очередной раз, как настоящий иллюзионист, он отвлек внимание, но хитрость не сослужила бы свою службу, возникни сомнения, что на Замковой — труп именно Будника.

Почему этих сомнений у нас не возникло, особенно у меня? Потому что на допросе я видел тщедушного человечка с рыжей бороденкой и пластырем на лбу. Крюк, вбитый в щеку, дополнительно осложнял дело. То же самое лицо я видел и в удостоверении личности, которое вытащил из валяющегося возле трупа бумажника. Только, увы, тот факт, что там не было водительских прав, а само удостоверение выдано две недели назад, не подтолкнуло меня на размышления. Никого не подтолкнуло, потому что все мы в течение нескольких часов видели по телевизору лицо Будника, то есть снимок, сделанный во время допроса. А можно ли было увидеть другое его лицо? Конечно, стоило только поискать. Но там, где его можно было найти, то бишь у него дома, не оказалось ни одной фотографии хозяина. Только Будниковой. Он знал, что мы тщательно обыщем все жилище. Знал, что, если увидим его настоящее лицо, у нас появятся сомнения. А так у нас перед глазами стояла худая физиономия с пластырем на лбу.

Звонок прервал объяснения Шацкого, а спустя минуту они принялись за пиццу и чесночный хлеб, который — о, ирония! — привезли в белом ланч-боксе, то бишь в ноутбуке, точно таком, какой прокурор видел в руке убийцы на видеозаписи, сделанной камерой с ратуши. Это отбило ему желание есть хлеб. Соберай, кажется, тоже, — она ни разу не протянула за ним руки. Впрочем, она потеряла охоту и к пицце. Съела один кусочек, второй клюнула раза два и положила.

— Прости, не могу одновременно есть и думать обо всем этом: подземелья, Шиллер… Теперь я понимаю, какая смерть была ему уготована… Это подтверждает слова Клейноцкого. Шиллер был зверски замучен, ненависть к нему была преогромной. Что также указывало на Будника, правда?

Он кивнул.

— И бродягу он тоже прятал в подземельях? Но как? Входил туда через подвал? Я и не знала, что кроме этой чертовой туристической трассы там есть еще что-то. Скоро выяснится, что туда можно попасть из каждого дома.

— Нет, нельзя. Будник узнал чуть больше других случайно, его интересовала история города, и благодаря ему Дыбус с дружками мог проводить свои исследования. Других же политиков лабиринты перестали интересовать, как только они поняли, что туристической достопримечательности из них не сделаешь. А у Будника это был конек. Конек, который пригодился ему в решающий момент. Нет, не с каждого места можно спуститься в лабиринт. Тебе известен вход возле Назарета, а Будник узнает — и это следует еще проверить, — что второй вход находится неподалеку от замка, на лугу, там в самом низу стоит какая-то хибара. Это бы нам объяснило многое. Оттуда можно почти незамеченным пролезть через кустарник к синагоге и — тоже через кустарник — в небольшой особняк на Замковой, а если прошмыгнуть через сад при соборе, окажешься на террасе дома Будников. Отсюда и его придумка с запрограммированным взрывом штрека, который ведет к этому входу. Взрыв бы указал на Будника, и тогда бы мы начали его искать. Правда, благодаря паспорту Фиевского он собирался быть уже на другом конце света, но — не срослось…

— Сознайся, с этим паспортом ты стрелял вслепую?

— Зато метко. Когда я уже был уверен, за кого он себя выдает, додуматься до паспорта было нетрудно. Но уговорить несколько учреждений, чтоб вечером в воскресенье проверили, правда ли это, и чтобы, когда он явится за получением… Кажется, за всю жизнь я не сталкивался с большими трудностями. И знаешь, что самое интересное? Что больше всех ему жаль Дыбуса.

— Псих. Только подумать, что я его знала уйму лет. Сколько он за это получит?

— Пожизненно.

— И почему? Зачем? Не понимаю.

Шацкий тоже не понимал или, скажем, понимал, но не до конца. У него в ушах все еще звучали слова Будника: «Элю и Шиллера я жаждал убить, действительно жаждал, это доставило мне удовольствие. После всех тех месяцев, когда я представлял себе, чем они занимаются, после выслушивания лжи, россказней о служебных встречах с артистами в Кракове, Кельцах, Варшаве… Знаете, как оно бывает, как ненависть растет в тебе, как заливает тебя желчь… Я был готов уже на все, лишь бы только не чувствовать, как эта кислота разъедает меня, каждую минуту, каждую секунду. Я всегда знал: она не для меня, но, когда она наконец бросила эти слова мне в лицо, стало страшно. И я решил, коль скоро мне ее не видать, то и никто другой ее не получит».

Пожалуй, оно и лучше, если ты этого не понимаешь, Бася, подумал Шацкий. И я этого не понимаю, да и вообще мало кто понимает. И хоть до него доходили объяснения Будника, хоть он и отдавал себе отчет в его мотивах, о некоторых вещах он мог говорить только в шутку, ибо не верил в проклятия, не верил, что какая-то энергия время от времени должна оборачиваться возмездием, чтобы не нарушить равновесия во Вселенной. Но во всем этом присутствовало и нечто тревожащее. Словно древний польский город повидал на своем веку так много горя, что преступление семидесятилетней давности переполнило чашу его терпения, и кровь, перестав, как прежде, впитываться в красный кирпич городских стен, стала отлетать от них рикошетом.

Часы на ратушной башне пробили полночь.

— Время духов, — промолвила Бася Соберай и юркнула под одеяло.

А прокурор Теодор Шацкий подумал: нет, духи не приходят в полночь.

По еврейскому календарю сегодня Песах-Шени, то есть «вторая Пасха» — праздник, согласно Торе, отмечается четырнадцатого дня месяца ияр теми, кто не смог отпраздновать Песах вовремя; это символ того, что Бог дает человеку в жизни еще один шанс. Бенедикт XVI посещает Иорданию, где на горе Нево, с которой Моисей узрел Обетованную землю, говорит о нерасторжимой связи христианства с еврейским народом. В Испании какой-то счастливчик выигрывает в лотерею 126 миллионов евро, в Калифорнии изобретена самая маленькая лампочка на свете, а британские полицейские-сикхи хотят изобрести пуленепробиваемый тюрбан. Остается всего лишь месяц до выборов в Европарламент, согласно опросам, «Гражданская платформа» опережает «Право и справедливость» — 47 % против 22. Сандомеж живет летающим над городом вертолетом телестанции TVN, историей преследовавшего оппозицию гэбэшника, чья охранная фирма теперь обслуживает религиозные объекты, а также (вместе со всем регионом) первым в Польше случаем заболевания свиным гриппом, зарегистрированным в Тарнобжеге. Полиция застукала двух шестнадцатилетних пареньков, курящих травку, зато епископ Эдвард Франковский посвятил в духовный сан семнадцать новых диаконов — следовательно, равновесие сохранено. Весна в самом разгаре, утром, правда, еще моросило, но день чудесный, теплый и солнечный, найти свободный столик на Рыночной площади невозможно.

Кажется, во всей Польше не отыскать лучшего места, где можно в ленивый весенний вечер посидеть за кружкой пива, нежели затененная каштанами терраса «Кордегардии», именуемая завсегдатаями «Кордой». Чуть возвышающаяся над площадью, а из-за того чуть обособленная, терраса была идеальным местом, откуда можно наблюдать за окружившими ратушу туристами, фотографирующимися молодоженами, пристегнутыми к мобильникам гимназистами, прилипшей к сахарной вате детворой и прильнувшими друг к другу влюбленными.

Прокурор Теодор Шацкий ждал, когда Бася вернется из туалета, и бесцеремонно разглядывал сидящих вокруг. Как всегда, он завидовал их жизни, а сегодня так и вовсе расчувствовался и затосковал. Рядом с ним, возле изгороди террасы, сидела парочка местных жителей, влюбленных как подростки, хоть им давно перевалило за пятьдесят. Он — типаж солидного директора в расстегнутой рубашке, она — в цветастой блузочке, полная задорного соблазна, без ущерба пережившего десятилетия возни на кухне и воспитания потомства. Они все время говорили о детях, которых у них, видимо, было трое и, если судить по образным описаниям их жизненных перипетий, всем им под тридцать и все они живут в Варшаве.

О себе они не проронили ни слова — звучали только красочные рассказы о дочерях, зятьях и внуках, что делают, чего не делают, что им удается, что не удастся. Он был скорее молчалив и благодушен, она же время от времени накручивала себя черными сценариями. Тогда он откашливался и говорил: «Что ты об этом можешь знать, Ханя!» Тогда она на минуту замолкала, давая ему возможность насладиться чувством, что, дескать, да, ее Здих наверняка знает лучше, — после чего возвращалась к повествованию. Наблюдать и подслушивать их было наслаждением, Шацкий улыбался, но в то же время ему было грустно. Сколько же десятилетий нужно пестовать любовь и нежность, чтобы стать такой вот парой! Он уже успел разрушить одну свою семью, для второй был слишком стар, а вновь войти в свою прежнюю не представлялось возможным.

Если б он был хоть на десяток лет помоложе. По другую сторону террасы миндальничала как раз такая пара. Оба выглядели довольно молодо, где-то под тридцать, в первый момент ему показалось: «мое поколение», но он тут же одернул себя. Это уже, пан прокурор, не твое поколение, ты знаешь наизусть все песни Качмарского, а для них музыка начинается с Курта Кобейна. Ты был уже взрослым, когда вышел первый номер «Выборчей», а им он представлялся клочком бумаги, принесенным родителями домой. На свете мало поколений, когда разница этих несчастных десяти лет значит столь много, как в данном случае.

Пара во всю ворковала, миловалась, и ей абсолютно не было дела до других. Видимо, у них действительно сильно упал уровень сахара, если они решились вылезти из постели. Из обрывков разговора он понял, что у него сегодня день рождения. Здорово, когда день рождения в мае, подумал Шацкий, можно устроить гриль для гостей или встретиться на террасе забегаловки, а у него — в ноябре, и такой возможности нет. В какой-то миг ему захотелось поздравить парня.

Но потом он передумал: вытаскивать юбиляра из-под шатра длинных каштановых волос его подружки бесчеловечно. Когда сосед, оглядевшись, проследил его взгляд, прокурор быстро отвел глаза. Защекотало за ухом. Это Бася держала в руке большой цветок каштана. Краем глаза он уловил улыбку соседа, которая говорила, что он также считает Сандомеж в мае идеальным местом для влюбленных.

— Сматываемся?

Он кивнул, допил пиво, и они по ступенькам спустились на брусчатку Рыночной площади. Заходящее в конце улицы Олесницкого солнце окрашивало все вокруг кармазиновым цветом, в том числе и стены старой синагоги.

— Если мы хотим быть вместе, здесь оставаться нельзя, — заметила она.

Улыбнулась, поцеловала его в щеку, помахала худенькой ладошкой на прощание и быстро-быстро зашагала в сторону Опатовских ворот, юбка трепетала вокруг ее голых, бледных и — он уже это знал — сильно веснушчатых икр. Прокурор Теодор Шацкий минуту провожал ее взглядом, а потом пошел в сторону солнца, чтобы поймать его последние лучи. Он стоял под синагогой и смотрел, как тень исподволь вытесняет кармазиновый свет. Созерцание настолько поглотило его, что в голове не осталось места на другие мысли. Лишь когда солнце закатилось, он осмотрелся.

Восемьдесят лет назад во всех квартирах и во всех домах в округе уже четверть часа горели бы зажженные женщинами свечи, знак того, что начался шабат, что надо воздержаться от всяческой работы, прочесть кидуш[158] и приступить к вечерней трапезе. Он взглянул вниз улицы Еврейской, в сторону замка, и вспомнил показанную ему Вильчуром запись с проплывающей в тумане фигурой.

Пожал плечами и зашагал в ту же сторону.