Общеизвестно, что управленец должен управлять. А что делать, если он сам оказался в положении управляемого? Что делать, если перед ним – управленцы более высокой квалификации, если они обладают реальной властью, а главное, информацией, которой не спешат делиться? Ответ, как это ни банально, все тот же – продолжать управлять. Тем более что события вынесли Мишку на новый, более высокий уровень, где и риски, и ставки гораздо больше, чем раньше, и где не сразу поймешь, в выигрыше ты или в полном провале. Впрочем, хороший управленец умеет любые провалы превращать в будущие победы, а на ошибках не только учится, но и оборачивает их к своей выгоде.
v 1.0 – создание fb2 – (On84ly)
© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)
Авторы сердечно благодарят за помощь и советы своих помощников-ридеров: Дениса Варюшенкова, Юлию Высоцкую, Сергея Гильдермана, Геннадия Николайца, Юрия Парфентьева, Павла Петрова, а также пользователей сайта http://www.krasnickij.ru: deha29ru, Andre, Дачник, BLR, Ульфхеднар, Ротор, leopard, Скиф, Marochka77, Laguna, arh_78, sanyaveter, nekto21 и многих, многих других.
Евгений Сергеевич Красницкий ушел из жизни 25 февраля 2013 года. Для родных и друзей его неожиданная смерть стала тяжелым ударом, а для многочисленных читателей – не менее тяжелой потерей: Евгений Сергеевич не успел закончить вторую книгу из цикла «Сотник».
Во время работы он подолгу в подробностях обсуждал с нами будущее не только «наших» героинь, но и всего созданного им мира. У нас остались все материалы, над которыми он работал, и многочасовые аудиозаписи разговоров, в которых он рассуждал, размышлял, мечтал о будущем мира Отрока, как ближайшем, так и отдаленном. Оставить это все на память, мертвым архивным грузом было бы предательством памяти потрясающего человека, с которым нам посчастливилось встретиться – чуткого друга и мудрого наставника. Мы сделали единственное, что могли в такой ситуации, – продолжили писать историю Мишки Лисовина дальше.
Да, это оказалось непросто. Трудно писать за него то, что мы сами хотели бы только читать, но бросить работу на полпути, похоронить целый мир, обмануть надежды читателей, принявших и полюбивших героев серии, было бы еще тяжелее.
Мы закончили недописанную книгу и намерены продолжить работу дальше, потому что история Михаила Андреевича Ратникова – Мишки Лисовина и всех, кто волей автора оказался так или иначе связан с ним, на этом не заканчивается. Евгений Сергеевич часто повторял: нельзя сохранить что-либо в покое; любая остановка – это неизбежный откат назад, то есть, в конечном итоге, гибель. Он очень хотел, чтобы его мир не просто продолжал жить, но и развивался дальше, чтобы другие люди находили в нем что-то важное для себя и становились новыми соавторами. При его помощи, с его благословения еще при его жизни начаты несколько межавторских проектов по миру Отрока, и мы надеемся со временем донести эти книги до читателей, чтобы они увидели созданный Евгением Сергеевичем мир таким, каким он сам хотел его видеть.
– Да пойми ты, дядька Егор, нет у них резона пленников убивать! Заложники – их единственная надежда хоть что-то у нас выторговать. Ну как тебе еще объяснить? Молодость свою вспомни, неужто ни разу не приходилось за пленных выкуп получать? Ведь приходилось же? Ну, так представь себя на их месте: оружные и доспешные пришли спасать пленных, а у тебя сил не хватает, чтобы отбиться, и возможности уйти нету. И что? Начнешь пленных резать? Да? А потом тебя самого… и уйдешь на тот свет с невинной кровью на совести. Там ведь и дети есть. Это тебе как? Сильно завлекательно?
Уже битый час Мишка пытался убедить Егора в своей правоте и чувствовал, что упирается в какую-то мягкую стену: Егор вроде бы и не отвергал Мишкиного предложения, но и не соглашался с ним, находя все новые и новые возражения не то чтобы по делу, а разные вариации тезиса «что-то сомневаюсь я». Мишка еще понял бы, если бы повторялась история с дезинформацией полочан, осаждавших Пинск, – тогда десятник Старшей дружины погорынского воеводы просто не находил аналогов в собственном жизненном опыте; но поверить в то, что в биографии Егора не случалось взятия или освобождения пленников, никак не мог.
Добро бы еще Егор пытался рассмотреть самые разные варианты развития событий или цеплялся к мелочам, стараясь найти слабые места предлагаемого плана и предусмотреть всякие неожиданности. Так ведь и этого не было! Десятник не то тупил, не то пытался заболтать вопрос, не доводя дела до принятия решения – поведение, совершенно для него нехарактерное!
Список странностей, несообразностей и прочих непоняток, связанных с пленением семьи князя Городненского, и без того разросся до совершенно неприличных размеров, а тут еще и Егор…
Шли уже третьи сутки, как Трофим Веселуха вывел десяток разведчиков туда, где похитители держали княжескую семью. Место оказалось каким-то несуразным: не хутор, не малая весь, а отдельно стоящий недалеко от берега реки дом. Мишке при взгляде на него вспоминались описания «длинных домов» скандинавов или построек древних славян, в которых жили одновременно все семьи одного рода. Здание очень большое по площади и очень старое, на треть, если не больше, погруженное в землю; с крышей, настолько заросшей мхом, что даже непонятно, чем она покрыта. Когда-то вокруг дома имелась ограда – не тын, а что-то другое, но по гнилым пенькам, оставшимся от врытых в землю столбов, уже невозможно понять, что именно.
На самом берегу, частью из воды, частью из песка торчали остатки свай; видимо, когда-то здесь был устроен причал. Сама речка, как говорится, доброго слова не стоила – у́же Пивени, но как раз в этом месте она разливалась широким плесом, густо заросшим камышом, из-за которого от другого берега, где и проходило главное русло, дом с воды не проглядывался.
В общем, впечатление у Мишки сложилось какое-то странно-тревожное; будь это в другом веке, он бы, пожалуй, определил это место как брошенную по каким-то причинам базу контрабандистов, но сейчас, когда никаких внятных границ между княжествами не существовало… Непонятно, одним словом.
Вообще, многое тут было непонятно, начиная с самого захвата княжеской семьи. Ну, невозможно подгадать и провести операцию почти одновременно с началом грозы. Хорошо Егору – объявил это колдовством, и вроде как все стало ясно. Мишку это объяснение не удовлетворяло совершенно. Какие бы чудеса ни демонстрировали ему Нинея, Аристарх, Настена, за всем этим стояло лишь изощренное воздействие на психику аудитории или отдельного «пациента», а «повелевать стихиями»… Глупость, одним словом.
Получается, что использование погодных условий для захвата и прорыва вверх по течению – экспромт? И это в такой серьезной военно-политической операции? Бред! Откуда здесь взялась боевая ладья? Ждала? Но в таком случае прорыв вверх по течению – не экспромт, а действия по плану.
Вопросы, вопросы… А ответов нет. Вплоть до того, что совершенно непонятно, в чьих руках сейчас находится семейство князя Городненского – ляхов, полочан или еще кого-то?
Если похитители ляхи, то с чего они поперлись по Неману вверх? Если полочане, то почему сидят здесь, а не уходят на земли Полоцкого княжества? И почему они вообще сидят на малом притоке Немана, не так уж далеко от Городно, рискуя тем, что их обнаружат?
Все это ни в коем случае не получалось интерпретировать как набор неких случайностей. Был, был во всем происходящем какой-то смысл, какая-то причина, заставившая события развиваться именно так, а не иначе, но Мишке никак не удавалось, даже приблизительно, этот смысл уловить. Это тоже вызывало тревогу, причем нешуточную, поскольку при попытке освобождения княжеского семейства дело придется иметь с очень серьезными людьми: кому попало такие операции не поручают.
Яков и Веселуха лишь подтвердили Мишкины опасения. Аргументация разведчиков оказалась, что называется, убойной. Дом на первый взгляд выглядел совершенно необитаемым: днем никакого движения или шума. Трава вокруг дома казалась нетронутой, хотя Яков и утверждал, что ходят, но так, чтобы не натоптать; ни на полянке, ни в лесу ни малейших следов отходов, которые неизбежно накапливаются в том месте, где в течение какого-то времени проживает группа людей. Значит, все тщательно собирают и куда-то уносят. Огонь для тепла или приготовления пищи в доме разводят только по ночам; как раз по запаху дыма Веселуха на это место и вышел.
Дозоры стоят выше и ниже по течению, причем довольно далеко от дома – Яков засек дозорного еще и на противоположном берегу реки. Веселуха его не видел, но с Мишкиным урядником спорить не стал. А возле дома никого! Правда, тот же Веселуха утверждал, что в лесу и на этом берегу стерегут: слышал ночью, как проходила смена, но найти секрет не смог. То ли его местоположение менялось, то ли дозорные сидели на деревьях, а в таком случае легче самому попасться, чем их обнаружить.
Малую ладью, отбитую у городненцев, и прогулочную ладью княгини Агафьи похитители спрятали ниже по течению, причем ладью княгини вытащили на берег, а малой ладьей, видимо, пользовались для смены караула и других надобностей. Вот большую боевую ладью, о которой рассказывал Ерофей Скука, обнаружить так и не удалось, что тоже наводило на очень нехорошие мысли.
Получалось, что неизвестные пока тати, захватившие княжеское семейство, держали ладью княгини в качестве приманки (да и то неявной, ее еще найти надо); большую ладью с экипажем – в качестве резерва и основной ударной силы, а «добычу» спрятали так, что, даже обнаружив основной отряд, главную свою задачу спасательная экспедиция все равно не решала. Похитители же могли либо победить спасателей в открытом бою, либо заманить в засаду, как один раз уже получилось с городненцами; а если противник окажется не по силам, могли и уйти, но так, чтобы за ними гонялись вовсе не там, где находилось княжье семейство.
Веселуха обнаружил место содержания княгини с детьми лишь потому, что умел вести поиск в ночном лесу – умение, прямо сказать, редкое, да и то сначала требовалось довести себя до состояния «либо добиться своего, либо умереть».
Все это говорило только об одном: делом заправляют ребята серьезные. И считать все кажущиеся непонятки и неувязки исключительно их проколом или результатом поспешных и непродуманных действий – верх идиотизма и самонадеянности.
В первую очередь требовалось прекратить списывать все непонятное на взаимодействие с нечистой силой или, еще хуже, на глупость противника; забыть про «стихийную» магию или кажущуюся тупость похитителей с сидением на месте, в то время как надо рвать когти. И это, и якобы изощренный садизм в отношении малых детей, одетых, чтобы спасаться от жары, а сейчас уже сентябрь заканчивается, и по ночам холодно, – все это должно объясняться иначе, состыковываться одно с другим и укладываться в целостную и логичную картину.
Значит, никакой мистики с управлением погодой. Подвернулся случай, и серьезные мужики решили им воспользоваться. То есть заранее гроза в плане не задействовалась, но прекрасно в него вписалась, причем так, что получилась полная видимость, будто без нее задуманное и невозможно. Но это касаемо самого момента похищения, а дальше? Ведь не с кондачка они все это придумали. Значит, вначале предполагали справиться и без участия «небесных сил»? Потом на ходу план поменяли, подстраиваясь под грозу, и из-за этого пошли все дальнейшие нестыковки в сценарии, рассчитанном на совсем другое развитие событий.
А если используют резервный план… Все равно, сидеть на месте, а не уходить куда подальше и побезопаснее – странно, если не сказать глупо. Разве что послали гонца и ждут указаний? Но это значит, что и резервный план пошел наперекосяк, и потребовалось согласовывать что-то с командованием… И уйти нельзя – гонец-то сюда же возвращаться должен.
А кроме того, уходить в другое место с таким «табором», как дети, мамки-няньки, которых надо кормить, устраивать в тепле.
«
В таком случае за гибель малолетних Рюриковичей на виновника ополчится весь род, позабыв на время внутренние противоречия. Покойный Мономах такого случая не упустил бы – любил и умел князюшка обличителем выступать, а сынок Мстислав не жиже папочки будет. Обязательно воспользуется случаем полоцких князей злодеями-детоубийцами выставить!
Если первоначально целью похитителей была одна Агафья, а исполнители пожадничали или своим умом дошли, что через детей на Всеволода можно надавить сильнее, чем через жену? Тогда тот начальник, который принял похитителей в соответствии с резервным планом, получил на свою голову такой груз ответственности, на который никак не рассчитывал. Тут уж точно без цэу от руководства не обойдешься, а само оно от такого геморроя на стенку полезет.
«
В деле явно участвовали поляки и полочане, но просто так, со стороны, все разузнать и подготовить невозможно. Хотя подозревать кого-то из приближенных князя или княгини вовсе не обязательно, достаточно купить или запугать какую-нибудь «Констанцию Бонасье» или «дворецкого Бэрримора» и получай все расклады: расписание княгини, количество сопровождающих, систему охраны, маршрут, время и все прочее, что требуется для похищения.
«
Вот этот-то план Мишка и обкатывал с Егором, потихонечку сатанея от того, что десятник вроде бы и не приводил серьезных аргументов против, но ни в какую не соглашался, постоянно демонстрируя какие-то смутные сомнения. Подмоги он почему-то не опасался, а сомневался в главной фазе операции, озвучивая самые мрачные варианты развития событий. То «перебьют всех заложников», то «затворятся в доме и будут заложников по кускам выкидывать, пока не отпустим», то «да не знаем мы, что там внутри, дом-то здоровенный», и прочее в том же духе.
Мишкину мольбу «просто поверить», как это было с фальшивой грамотой для пинчан, Егор тоже отмел:
– Там если бы и не получилось, то особого вреда не случилось бы, а здесь, если у тебя сорвется, так даже и думать неохота, что выйдет.
– Да уразумей ты, дядька Егор: если это для тебя непонятно и удивительно, то и для них так же будет. Удивить – значит победить!
– Все равно! – Егор набычился, словно собирался бодаться. – Не можем мы знать наверняка, как они себя поведут. Удивятся или там не удивятся… а вот возьмут и… Тьфу, чтоб тебя! Говорил я это уже, а тебе что об стенку горох.
– Ну, хорошо. – Мишка предпринял последнюю попытку уговорить десятника: – А что бы ты сам в таком разе делал?
– Да не обещал бы того, чего сделать не могу! – перешел десятник на повышенный тон. – Ты со мной мог переговорить, перед тем как к князю переться? Совсем уж завеличался? Думаешь, если у тебя все задуманное раньше получалось, так и дальше пойдет? – Мишке показалось, что Егор сейчас схватит его за грудки и как следует тряхнет. – А хрена не хочешь? Вот от такого величания люди и гибнут! И не только сами – своих ратников без толку кладут! За теми, кто недавно десятником стал, пригляд нужен даже больше, чем за новиками, а ты… – Егор вместо ожидаемой ругательной вставки хватанул ртом воздух, словно задыхался. – Боярич, в сотники заскочил… Скольких отроков уже угробили? Не наука тебе? Драть тебя кувыркать, вдоль и поперек, рожном, оглоблей, коромыслом и прялкой бабьей, во все дыры…
Егора, что называется, понесло, причем серьезно: в обычной ратнинской ругательной тираде начали проскакивать морские термины, какие-то непонятные Мишке слова, и даже прорезался псковский говор.
Постепенно в речи бывшего «джентльмена удачи» начали появляться и осмысленные словосочетания: «что я Корнею скажу?», «детей малых угробишь, недоносок», «что возомнил о себе?».
Мишка прямо-таки физически почувствовал, как откуда-то изнутри поднимается бешенство, со скрежетом зубовным задавил его в себе (а так хотелось выпустить наружу!) и заорал в ответ:
– Да пошел ты! Не хочешь – обойдемся, сиди, пленных охраняй! Зассал, морской волк – грудь в волосах, жопа в ракушках? Так и говори!
– Что-о-о?! Да я тебя…
Мишка кувырком назад перешел из сидячего положения в стойку, уходя от протянутой к нему руки Егора.
– Антоха! Опричникам – к бою! Поручикам – всем сюда! Только шевельнись, козлодуй! – Последние слова Мишка, угрожающе покачивая кистенем, адресовал начавшему подниматься на ноги Егору. – Не успеешь…
– Михай… – Неизвестно откуда появившийся Арсений осекся, уставившись на направленный ему в грудь самострел Антона.
Егор легко, словно играючись, ушел в перекат, разрывая дистанцию, но чей-то кнут захлестнул ему руку, дернул, а Роськин ломающийся голос предупредил:
– Не убью, но обезножишь!
И все! Подступающее бешенство вдруг сменилось холодной решимостью, пронзительной ясностью и легкостью, как тогда, рядом с Аристархом, у дома Нинеи. Мишка единым взглядом охватил все: Антона, готового нажать на спуск, Арсения с растерянным (вот удивительно!) лицом, Роську, целящегося из самострела в ноги Егору, стоящего рядом с Роськой Дмитрия с кнутом в руке, набегающих опричников, которым Дмитрий жестом давал команду на окружение… Даже солнечные блики на оружии, паутинку на ветке куста, какие-то травинки, прилипшие к сапогу Дмитрия.
Понял, что отроки уже давно слышали разговор на повышенных тонах и готовы исполнить любой приказ. Ощутил свою правоту: надо действовать именно так, и никак иначе. И услышал голос!
Даже не сразу понял, что говорит сам. Не было такого голоса ни у Мишки Лисовина, ни у Михаила Ратникова – кажется, и негромко, но слышат все; кажется, и не приказываешь, но не подчиниться невозможно:
– Я, сотник Лисовин, боярской волей беру все на себя! Будет так, как сказал я! Несогласные – прочь! Противящиеся – да умрут!
Егор попытался выдернуть кнут из руки Дмитрия, Арсений пробормотал что-то про «белены объелся», но отроки шевельнули самострелами… Ох, как они ими шевельнули! Мишке только бровью повести, и не станет ни Егора, ни Арсения, ни прочих.
Казалось бы, ну сколько может продолжаться эта немая сцена? Сколько можно вот так стоять в напряжении? Однако Мишка нисколько не сомневался: сколько нужно, столько и простоят; а нужно столько, чтобы Егор… нет, не сломался бы – такого, как он, хрен сломаешь – но понял и признал бы: командир может быть только один, но здесь и сейчас командир не он. Уверенность в том, что это получится, была полнейшая, прямо-таки железобетонная, но…
Разрешил все Савелий Молчун, от которого сутками можно было не услышать ни единого слова. С лицом, имеющим, кажется, только два выражения – мрачное и никакое, во всех обстоятельствах он вел себя так, будто в любой момент может повернуться и уйти; и выражался, если все же приходилось говорить, предельно коротко и, как правило, либо ругательно, либо просто негативно.
Вот этот самый Савелий и вышел из-за спин опричников. Неспешным шагом (если бы не разбитые Веселухой губы, то, наверное, еще и посвистывал бы) продефилировал между отроками, пробурчав в сторону направленных на него самострелов что-то вроде «не балуй», вышел в центр образованного опричниками круга, окинул мизансцену почти равнодушным взглядом, повернулся к Егору и, слегка пожимая плечами, будто признавая очевидное и неизбежное, констатировал:
– Лисовин…
– Ага, вот и я говорю… – подхватил Арсений, и хотя не продолжил фразу, но напряжение разом спало. Егор, расслабившись, принялся сматывать с руки конец кнута; Дмитрий, не сопротивляясь, ослабил натяжение, Роська убрал пальцы со спуска самострела, опричники с заметным облегчением начали переминаться с ноги на ногу…
Савелий, все так же неспешно, даже как-то скучающе, развернулся к Мишке и сделал приглашающий жест, – мол, приказывай, сотник. Мишка, с трудом удержавшись от благодарственного кивка, заговорил приказным тоном (но НЕ ТОТ уже был голос, увы, не тот):
– Слушай приказ! Охранять пленных остается поручик Демьян…
Мишка выдавал чеканные фразы, а сам краем уха улавливал доносящееся из-за спины: «А чего же они тогда…» – сдержанный рык Фаддея Чумы и «Д-д-да обожди т-ты…», вымучиваемое Дормидонтом Заикой. Ратники Егора тоже были готовы. Вот только к чему?
Первый пункт Мишкиного плана не реализовался: разведчики Якова дозорных в лесу не нашли. То ли их и не было, что маловероятно, то ли хорошо спрятались и не решились себя обнаруживать, что неприятно, ибо придется внимательно следить за тылом. Выслушав присланного от Якова отрока, Мишка поколебался, но решил ничего не менять – не так уж много могло быть в дозоре людей.
– Передай уряднику Якову: выдвинуться с разведчиками к дому, но из леса не выходить. Укрыться и смотреть в оба, чтобы нам в спину не ударили.
– Слушаюсь, господин сотник!
Мишка с нарочитой неторопливостью подошел к нервно перебирающему ногами Зверю, поднялся в седло и недовольным тоном пробурчал:
– Чего в кучу сбились? Урядники, разделить десятки! Дмитрий, Артемий, куда смотрите?
Можно было бы и не ворчать, но мальчишек следовало остудить: они так и рвались вперед.
Дождавшись отчетливого разделения опричников на две группы, Мишка удовлетворенно кивнул и скомандовал:
– Неспешно… Дмитрий, своих придерживай. За мной, вперед!
На опушке леса их встретил отрок из десятка разведчиков.
– Ну что там? – нетерпеливо спросил Мишка.
– Все тихо, господин сотник.
– Первый десяток, щиты на руку! – Мишке захотелось еще раз повторить все, что говорилось на инструктаже, но он сдержался. – Артемий, в доме лучники могут быть, поосторожней там. Командуй давай.
– Второй десяток! – Артемий приподнялся на стременах. – Стрелять с седла… Товсь! За мной, галопом… Вперед!
Скакать от опушки до дома – всего ничего. Отроки спешились, прижались к стенам, двое принялись собирать поводья коней, чтобы отвести их в сторону. В доме пока никакого шевеления не обозначилось, хотя не слышать конского топота там не могли.
– Знак десятнику Егору! – не отрывая глаз от опричников Артемия, скомандовал Мишка.
Снова конский топот, но теперь уже более внушительный: основные силы Мишкиной сотни выдвинулись к опушке леса так, чтобы отразить нападение с любой стороны.
Егора после признания за Мишкой права командовать как подменили. Десятник, будто почувствовав облегчение от того, что скинул с себя ответственность за всю операцию, сомнениями больше не мучился, а толково и конструктивно включился в обсуждение деталей предложенного плана. И сейчас именно он со своим десятком возглавлял «группу прикрытия». Теперь ненайденных дозорных можно не опасаться: с такой силой связываться не станут, предпочтут отсидеться или смыться по-тихому.
Отроки второго десятка подсадили двоих товарищей на крышу. Ничего сложного – край низкий, рукой достать. Вот провалиться внутрь можно запросто, однако ребята действовали точно по инструкции: распластались, словно на тонком льду, и только убедившись, что держатся прочно, принялись прорубать дыры в заросшем мхом покрытии.
– Господин сотник, с того берега знак подали!
Мишка обернулся. Над противоположным берегом косо уходила в небо стрела, оставляя за собой дымный хвост.
Артемий подобрался к двери. Собственно, самой двери и не было – то ли сгнила, то ли вышибли когда-то, и вход в дом завесили какой-то шкурой. Она шевельнулась, и Артемий тут же выстрелил сквозь нее. Попал или не попал, непонятно, но больше выйти никто не пытался.
Дыры в крыше прорубили, и из обеих тут же вылетело по стреле, но бесполезно – отроки на фоне неба не маячили. Снизу им передали туески с дымовухой.
Туески полетели в прорубленные отверстия и одновременно в волоковое окошко. С того места, где находился Мишка, он не видел, но и в окошко, находящееся с противоположной стороны дома, тоже должна была залететь такая же «дымовая шашка». Ее, правда, почти сразу выкинули наружу, но один из отроков тут же выстрелил внутрь дома.
– Куда? Там же дети! – шепотом выкрикнул Дмитрий.
– Спокойно, Мить, стреляет – значит, видит куда. Стоим, ждем. Артюха свое дело знает.
Выброшенную из дома дымовуху снова закинули внутрь, и один из отроков закрыл окошко своим щитом, подперев его плечом. Отверстия, пробитые в крыше, тоже накрыли щитами.
Мишка обернулся к отрокам, зафиксировал взглядом каждого. Напряженные позы, руки, вцепившиеся в поводья и оружие… Лиц под бармицами не видно, но наверняка каждый – как натянутая струна.
– А ну, спокойнее! Пальцы расслабить, а то сейчас сок из самострелов выдавите. Спины, шеи, дыхание… Забыли, чему учены? Глядите, ребята все верно делают, вот и нам так же надлежит. Ты! Чего коня зря дергаешь? Ты! Как самострел держишь? Ну-ка, всем негромко, но отчетливо прочесть «Отче наш»!
Отроки невнятно забубнили под бармицами, и Мишка вновь обернулся к дому. В окно и отверстия в крыше полетела еще одна партия дымовух. Изнутри донесся шум, но вместо ожидаемого плача детей и женских голосов раздались мужские крики. Кто-то невидимый сорвал шкуру, закрывающую дверной проем, и оттуда потянуло дымом. День выдался пасмурный и тихий, но в этот момент пахнул легкий ветерок. Дым вдруг всосало в дверь и выдуло из-под застрехи крыши.
«
В дверном проеме показалась женщина… не одна – позади нее виднелся мужчина, одной рукой удерживающий пленницу поперек туловища, а другой приставивший ей к горлу нож.
– Оружие наземь! Бросай, я сказал!
– Исполнять! – Распоряжение Артемия прозвучало вовсе не как команда, а как крик испуганного и растерянного мальчишки.
Отроки еще попятились, кто-то опустил самострел, кто-то нет.
– Наземь, сказано! Зарежу княгиню!
– Бросайте! – с натуральной слезой в голосе возопил Артемий. Мишка поморщился – не переигрывает ли? Ладно, на испуг спишут – пацан же.
Отроки наконец повиновались. В точности так, как это делалось на занятиях в учебной усадьбе: болты остались наложенными на стволы, самострелы легли на землю аккуратно, так, чтобы либо подхватить и тут же выстрелить, либо самому упасть и стрелять лежа с последующим перекатом в сторону.
– Отойти назад. Дальше!.. Еще дальше!
Террорист (а Мишка про себя назвал похитителей именно террористами) вытолкал пленницу наружу, и сразу же в дверном проеме появился следующий, точно так же прикрываясь женщиной с приставленным к горлу ножом, потом третий, с ребенком на руках.
Все это настолько напоминало многократно виденное в кино ТАМ, что Мишка чуть глаза не протер, но тут же разозлился на себя – а что удивительного? ТЕ приемы и ухватки не на пустом месте, надо думать, родились.
Всего террористов оказалось шестеро, у каждого по заложнику – две женщины и четверо детей разного возраста. Вслед последнему из дома с криком кинулась еще какая-то женщина, но он ударом ноги зашвырнул ее обратно.
С трудом заставляя себя говорить спокойно, не повышая голоса, Мишка обратился к отрокам первого десятка:
– Ну? Все всё помнят? Если сделаем правильно, то и княжью семью спасем, и сами целы останемся. Митя, медленно, шагом, подъезжаем, расходясь и выбирая цели…
– Да знаю я, Минь…
– Ты-то знаешь. За ребятами присматривай, мне сейчас не до того будет.
– Сделаем… Слушай мою команду! Медленно, без резких движений… С Богом! За мной.
Зверь, повинуясь всаднику, выходил прямо на главаря, шедшего первым. Тот еще издали закричал:
– Стоять! Зарежу княгиню!
Мишка не реагировал, неспешно ехал дальше, краем глаза отслеживая действия отроков. Пока все шло, как надо.
Главарь еще пару раз выкрикнул угрозы, но Мишка остановил Зверя, когда между ними осталось меньше десятка шагов.
– Я убью ее! – в очередной раз проорал террорист.
– А я тебя, – как можно бесстрастнее отозвался Мишка и угрожающе повел самострелом.
– Это княгиня! – не унимался главарь. – С вас за нее спросят…
– Не спросят. Мы не здешние. Режь и готовься…
– Все равно!.. Ответишь! – В голосе главаря поубавилось уверенности.
– Ну, хорошо. Чего ты хочешь?
Мишка демонстративно положил самострел поперек седла, вроде бы отводя его от террориста, находящегося прямо перед ним, а на самом деле направляя оружие на другого, который прикрывался девочкой лет двенадцати. Отроки один за другим повторили Мишкино движение. Под неявным прицелом оказались все шестеро, но ЗДЕСЬ таких фокусов знать не могли – и к самострелам непривычны, и по телевизору всяких выкрутасов не насмотрелись.
– Пропустите нас к ладье и дайте уйти! – выдвинул условие главарь. – И все будут целы.
– И где ж твоя ладья? – Мишка сам удивился тому, как миролюбиво звучит его голос. – Куда пропускать-то?
– Ладья сейчас будет. Мы идем к берегу, и не дай бог, кто-то из вас нам в спину выстрелить попробует…
– Много хочешь. Ц-ц-ц… – Мишка поцокал языком, словно возмущаясь наглости главаря, но на самом деле подавая сигнал. Зверь, услышав цоканье, замер неподвижно: хозяин собирается стрелять, и до щелчка тетивы шевелиться нельзя. Отроки тоже зацокали языками, а от дома раздался голос:
– Господин сотник, мы здесь!
Главарь, в отличие от своих подельников, на голос не обернулся – опытный и нервы крепкие, но на это особо и не рассчитывали. Щелчки выстрелов почти слились в один звук. Тот, в кого целился Мишка, получил болт в локтевой сгиб руки, державшей оружие, выронил нож и начал оседать на подгибающихся ногах, цепляясь за пленницу; видимо, из-за болевого шока от перебитого болтом локтевого сустава лишился сознания. Опричники не подвели: по болту, а то и по два получили все шестеро террористов. Кто-то упал, кто-то схватился за искалеченную руку, двое или трое орали от боли.
К княгине кинулся Дмитрий, а Мишка послал Зверя к девчонке (княжне?), которая, кажется, собралась падать вместе с цепляющимся за нее молодым парнем. Картинно взмахнув мечом («шоу маст гоу он» – а вдруг и вправду княжна?), Мишка ударил террориста плашмя по голове (не дай бог княжну кровью забрызгать), лихо соскочил с коня и попытался подхватить девицу на руки. Не получилось – левая рука хоть и зажила вроде, а тут подвела. Чувствуя, что вот-вот выронит девчонку, он опустился в «рыцарскую» позу и усадил ее на выставленное колено.
Мишка торопливо обвел взглядом происходящее перед домом. Одни отроки оглядывались, настороженно поводя по сторонам взведенными самострелами, другие вязали раненых террористов. Впрочем, на периферии зрения мелькнула рука с кистенем, значит, не только вязали, но и добивали. Дмитрий помогал подняться с земли княгине, в дом никто не заходил, а ведь Артемий со вторым десятком обязан был его зачистить; возле стены происходила какая-то непонятная суета. Явно требовалось командирское вмешательство, а тут «то ли княжна, то ли нет» якорем повисла, не желая выбираться из обморока.
Легкое похлопывание ладонью по щекам должного воздействия не возымело, и Мишка, воздержавшись от применения более радикальных средств, потащил девицу к стене дома, чтобы пристроить ее на завалинке. Не дотащил совсем чуть-чуть: из двери с нечленораздельными воплями выскочили две женщины и кинулись к перепуганным, вопящим во все горло княжатам, а следом за ними выскользнул какой-то типчик весьма растрепанного вида, безоружный, и дернул вдоль стены, явно намереваясь скрыться за углом.
Мишка со своей ношей оказался у него на пути и прямо-таки всей кожей почувствовал, что если кто-то из отроков вздумает стрелять в беглеца, то может запросто грохнуть своего сотника, оказавшегося на линии выстрела. Надо было что-то срочно делать. Бросить девицу и выпустить на волю кистень Мишка никак не успевал, меч валялся в стороне, а типчик, оглядываясь назад, сам того не замечая, пер прямо на них с девицей.
Пришлось импровизировать, благо боевая рукавица, сброшенная с руки (ну не хлестать же ею девчонку по щекам), так и лежала на коленях у девицы, каким-то чудом не свалилась, пока тащил. Ее-то Мишка и запустил в голову типчика. Получилось удачно: иногда бегущего человека достаточно лишь слегка толкнуть, чтобы тот потерял равновесие, а тут сильно брошенная увесистая рукавица ударила в лицо тыльной стороной, прикрытой кольчугой, у типчика подвернулась нога, тело повело в сторону, и он с маху влип в стену дома. И тут же, словно обрадовавшись представившейся возможности, в него ударили сразу четыре болта. На Мишку плеснуло кровью, и даже, кажется, ошметками мозга (вот и старайся девицу не забрызгать), «княжна, или как там ее» вдруг очнулась, вцепилась, ломая ногти, в Мишкину кольчугу и тоже завопила.
Мишка попытался встать, но девица вцепилась как бульдог и не отпускала; кинул с надеждой взгляд на Дмитрия, но тому, похоже, приходилось ничуть не легче, чем его сотнику. Старшина Младшей стражи беспомощно топтался возле княгини, которая все никак не могла отнять своего самого младшего ребенка у «террориста». Раненый тать сидел на земле, похоже, в полубессознательном состоянии и не падал на спину только потому, что княгиня Агафья тянула на себя ребенка, которого тать крепко прижимал к груди левой рукой. Дмитрий, никогда не терявшийся в бою, сейчас сам на себя не походил: сунулся помогать, но вместо благодарности получил от княгини удар локтем, сопровождаемый еще и каким-то ругательным восклицанием. Отшатнулся, растерянно переступил с ноги на ногу и снова полез помогать.
Агафья, отчаявшись отнять свое дитя у злодея, позволила тому упасть на спину, а потом, с громогласным «пся крев!!!», врезала ногой по голове, словно футболист, пробивающий пенальти. «Террорист» сразу же расслабился, если вообще не помер, и княгиня наконец подхватила орущего ребенка на руки.
Выскочившие из дома женщины (не иначе, няньки княжьих отпрысков) ринулись к освобожденным из рук «террористов» детям. Но если младший мальчик сам потянулся к ним навстречу, то старший, извернувшись, побежал к матери. Кто-то из отроков попытался перехватить его, но пацан и тут сумел вывернуться. И при этом продолжал вопить, словно в штыковую атаку шел!
Молодая баба, которую «террористы» вывели из дома следом за княгиней, вдруг пала на колени и ее начало мучительно тошнить прямо на сапоги одного из отроков. Тот испуганно шарахнулся в сторону, а потом заскочил сбоку и ухватил за плечи, стараясь поднять страдалицу на ноги. Женщина, сотрясаемая приступами рвоты, лишь мотала головой и вяло отмахивалась от растерянного помощника.
Крики, суета, бестолковщина… И отроки, похоже, совсем растерялись, не хуже Дмитрия.
У Мишки аж челюсти свело от желания взять в руки что-нибудь длинномерное, вроде весла или оглобли, да единым махом навести порядок. Ощущая себя штангистом на помосте (мало полуторапудового доспеха, так еще и девица повисла – не отдерешь), Мишка крякнул, поднялся на ноги, выпрямился и заорал, стараясь перекрыть гвалт, уместный больше на коммунальной кухне или в женской бане, нежели на поле боя:
– А ну!!! Всем молча-а…
Какой позор! Подростковые голосовые связки устроили своему хозяину гнусную подлянку, и господин сотник «дал петуха», сорвавшись чуть ли не на дискант. Тут же захотелось кого-нибудь убить или застрелиться самому, спасибо, урядники выручили – мгновенно отрепетовали команду, да столь дружно и грозно, что даже один дитенок заткнулся, не говоря уже о взрослых.
Возникшей паузой раньше Мишки воспользовалась княгиня. Обернувшись к все еще топчущемуся около нее Дмитрию, она рявкнула прямо-таки фельдфебельским тоном:
– А вы кто такие?!
Старшина Младшей стражи вместо ответа зачем-то принялся стягивать с головы шлем, а Мишка с какой-то отстраненной безнадежностью ощутил, что всеобщее сумасшествие продолжает усугубляться: вопрос княгиня задала по-польски.
– Т-туровские мы, матушка княгиня… – пробормотал Дмитрий, избавившись от шлема[2].
– Так вас Вячеслав прислал? – продолжила допрос Агафья.
– Н-нет… мы сами…
– Слушай мою команду! – осторожно подал голос Мишка. Получилось сипловато и неубедительно. – Поручик Артемий!
– Здесь, господин сотник!
– Проверить дом!
– Слушаюсь, господин сотник!
– Старшина Дмит…
– Пан Лис!!! – неожиданно взвыла повисшая на Мишке девица. – Там раненые в доме!!! Не вели убива-а-ать!!!
Это было последней каплей. Мишку наконец прорвало:
– Митька!!! В бога, душу, гроб, мать ети… Пр-рекратить бардак!!! Баб убр-рать!!! Детей с ними… куда хочешь…
– Слушаюсь, господин сотник!!! – Дмитрий отозвался даже не с облегчением, а прямо-таки с ликованием – наконец-то есть четкая команда, и понятно, что нужно делать. – Козлодуи! Совсем службу забыли? Ослы иерихонские!!! Я вас сейчас за тайные места потрогаю! Так потрогаю!.. – Митька не командовал – пел, самозабвенно и восторженно. – Урядник Андрей!
– Здесь, господин старшина!
– Первая пятерка, вязать татей! Второй пятерке – повязанных татей стаскивать вон туда, а убитых туда! После проверки дома всех баб и детей внутрь!
– Слушаюсь, господин старшина!
– Урядник Яков! – подхватил почти таким же тоном Мишка. – Где этот гребаный Яшка? Ко мне, немедленно!
– Здесь я, господин сотник!
– Одного человека на дерево, следить за рекой! – Мишка легко, не задумываясь, смахнул с себя «то ли княжну, то ли не княжну» (няньки на девицу даже не оглянулись), да и какая, к хренам, куртуазность в этом бедламе?
– Так уже, господин сотник. Сидят двое, смотрят.
– Лекаря Матвея сюда! Где он пропадает, так его растак?! Сам за лесом не забывай следить, их дозорные где-то там схоронились!
– Слушаюсь, господин сотник!
Ох, как сразу полегчало на душе! Общее движение перед домом приобрело некую целенаправленность и даже упорядоченность, команды урядников легко забили детские писки и женские… всякие звуки, все стало понятно и предсказуемо. Мишка впервые в жизни, как говорится, «всем нутром» ощутил, сколь милее мужскому сердцу четкий воинский порядок по сравнению со штатской бестолковостью. Просто праздник какой-то!
Увы, праздник оказался недолог. По правде сказать, так и вовсе до обидного краток. Длился он ровно столько времени, сколько понадобилось княгине Агафье, чтобы подозвать к себе одну из нянек, сдать ей с рук на руки младшего ребенка, отцепить от подола и передать под надзор той же няньке старшего, упереть руки в бока, обвести окружающих грозным взглядом и…
И началось! Младшая дружина Погорынского войска во главе с сотником, старшиной и урядниками узнала о себе много нового, совершенно неожиданного и отчасти даже парадоксального. И то, что распоследние дураки чуть не перестреляли детей, и то, что князь Вячеслав не придумал ничего лучше, как прислать каких-то сопляков безмозглых, и что «не хрен было ляхами притворяться, коли вы туровские» (Мишка от такого чуть не сел), и то, что всем «спасителям драным» надо уши оборвать и задницы перепороть… Много, в общем, всякого.
Матушку княгиню несло, как, впрочем, и любую бабу, разряжающую на окружающих напряжение пережитого ужаса. Будь она послабее характером, сидела бы сейчас на земле, умываясь слезами или в полном отупении, неспособная подняться на разом ослабевшие ноги. Но Агафья, надо понимать, не из слабых – Мономахова кровь. Голос ее наверняка слышали аж на другом берегу реки, а проскальзывавшие в нем визгливо-истеричные ноты вполне компенсировались гармонично включаемыми в монолог вставками «непереводимой игры слов с использованием местных идиоматических выражений». Покрутилась, видать, Агафьюшка в юные годы возле конюшен и дружинной избы.
Как-то так складывалась у княгини логика выступления, что не воины ее из полона спасли, а дрянные мальчишки, не спросившись у мамки, усвистали гулять, стырили где-то оружие да и набезобразничали так, что в приличной семье их за такое не только розгами поучили бы, а и всем, что под руку подвернулось.
Вокруг Агафьи очень быстро образовалось пустое пространство: отроки явно боялись приближаться к грозной бабе, и княгиня, не прерывая монолога, принялась оглядываться, похоже, выбирая персональный объект атаки. То ли для того, чтобы избавить ребят от ее наезда, то ли желая смыться подальше от девицы, снова заскулившей «пан Лис…» и норовящей ухватиться за своего спасителя (он и сам не понял), Мишка двинулся к Агафье.
Простейшим, но действенным средством для женщин, пребывающих в таком состоянии, является добротная оплеуха. Потом можно дать чего-нибудь попить – кому-то хватает обычной воды, а кому-то требуется и чего-то покрепче. Лупить княгиню на глазах у всех было нельзя, «чего-то покрепче» тоже под рукой не имелось, и Мишка пошел другим путем. Подскочил сзади и, якобы стараясь заботливо подхватить княгинюшку под локоток, быстро, коротко и почти незаметно для окружающих ударил разошедшуюся бабу под коленки. Агафья, уже перешедшая к риторическим вопросам типа: «Кто здесь старший?», «Да есть ли тут хоть один зрелый муж?» и вообще «Вы о чем думали, недоноски?» – от неожиданности ахнула и, прервавшись на полуслове, села на пятки. Мишка нагнулся над ней, словно желая помочь, одной рукой придавил, не давая подняться, а локтем другой, очень постаравшись, чтобы со стороны никто ничего не разглядел, двинул по затылку.
Княгиня заткнулась окончательно, даже, кажется, лязгнула зубами, а Мишка, склонившись к ее уху, прошипел не то, что ХОТЕЛОСЬ сказать, а то, что НАДО:
– Невместно княгине, как простой бабе! Отроки впервые княгиню близко видят, что подумают?
– А-а… А? – невразумительно, но именно в той тональности, что и требовалось, отозвалась Агафья.
– Боярыне Соломонии дурно, как бы не опросталась… негоже на глазах у мальчишек!
– А? – во второй раз это «а?» прозвучало уже вполне осмысленно.
Мишка, кивком подозвав на помощь ближайшего отрока, подхватил княгиню, утвердил на ногах и развернул в сторону стоящей на четвереньках Соломонии. Агафья почти сразу зафиксировала взглядом свою боярыню, повела плечами, чтобы избавиться от поддерживающих рук и поспешно шагнула к ней:
– Соломушка….
Княгиня попыталась помочь боярыне подняться, не смогла и снова заорала, ни к кому конкретно не обращаясь:
– Да помогите же кто-нибудь, обалдуи!
Мишка знаком подозвал двух ближайших отроков, а Агафья уже орала на одну из нянек:
– Иди в дом! Приготовь там… – Обернулась к быстро и надежно осточертевшей Мишке девице и добавила: – А ты чего расселась? Помоги ей!
Нянька торопливо сунулась к двери, но вдруг взвизгнула и шарахнулась в сторону, едва не сбив с ног субтильную «то ли княжну». Из дома, сопя и отдуваясь, отроки второго десятка выносили окровавленный труп со вспоротым животом.
– Митька!!! – Мишка не сразу нашел глазами старшину, и пришлось орать.
– Здесь я! – Дмитрий обнаружился почему-то за спиной.
– Давай быстренько всех в дом! Слыхал, этот говорил, ладья сейчас подойдет, значит, подмога недалеко.
– Так там Артюха еще не закончил.
– Плевать! Раз убитых выносят, значит, опасности уже нет. Давай, давай, быстро! Бабу эту тащите, сама идти не может, нянек с детьми гоните, не жалейте!
С дерева, на котором укрылся следящий за рекой разведчик, раздался свист.
– Бегом, мать вашу всех, в титьки, в пятки… – Мишка уже не кричал, а хрипел сорванными связками. – Сейчас тут стрелы полетят, быстрее!!!
Быстрее не получилось: понукаемые отроками женщины столкнулись в дверях с ребятами Артемия, вытаскивающими из дома еще один труп. Покойника, естественно, уронили на пороге, нянька с ребенком на руках наступить ногой на убитого не решилась, остальные уперлись ей в спину, детишки с бабами снова принялись драть глотки. Классическая картина штурма электрички в дачный сезон!
Мишка, содрогаясь то ли от ярости, то ли от страха, несколько раз оглянулся на реку, но ничего не увидел – все заслоняли камыши, а вот конные, во главе с Егором вымахнувшие из-за деревьев, с высоты седел, видимо, что-то разглядели и ухватились за луки.
Поймав за плечо ближайшего отрока, Мишка просипел ему (голос сел окончательно):
– Кричи!
– А-а-а!!!
– Да не так, дурень! Кричи то, что я скажу!
– Кричи: слушай мою команду! Баб к стене…
– Слушай мою команду!!! – завопил отрок. – Баб к стене!!!
– Посадить на землю… прикрыть щитами… стоять плотно…
Отрок, надрываясь, репетовал Мишкины команды, около стены дома образовалась воющая на разные голоса куча-мала, которая постепенно покрывалась чешуей щитов, из леса один за другим продолжали вылетать на рысях всадники, возглавляемые Егором.
Мишка перекинул щит со спины, опустился на колено и, всем телом ощущая, как мал легкий вязовый щит, попытался прикрыть им и себя и все еще стоявшего спиной к реке отрока. Не успел он как следует утвердиться на одном колене, как сразу с двух сторон его подперли плечами и два щита легли краями внахлест на его собственный, а еще два прикрыли сверху – опричники не бросили своего сотника в одиночестве под обстрелом.
По счастью, с ладьи не могли разглядеть толпу у стены дома – мешали береговые заросли, зато всадники, возвышавшиеся в седлах, оказались на виду. Однако стрелы с реки почему-то не прилетели. Мишка просто не верил своим глазам: судя по направлению, в котором стреляли из луков Егор и его люди, ладья с подмогой быстро (по скорости чувствовалось, что гребут «отрывая руки») миновала плес и ушла вниз по течению, даже не попытавшись выручить своих. Всадники, ведомые Егором и его людьми, тоже повернули коней вниз по течению и быстро скрылись в лесу.
Мишка расслабленно опустил щит и с трудом удержался, чтобы не усесться на землю.
– Митька, ты чего сам сюда выперся? Послать никого не мог?
– Сейчас, Минь, мы всех в дом быстренько… там, похоже, проветрилось уже. – Дмитрий, не отвечая на вопрос, попытался переключить своего сотника на другую тему.
– Да не надо уже… кхк-кхе… – горло жгло изнутри, словно наперченное. – Мотьку… скорее… кхе-кхе…
– Да вон он! Подходит!
Мишка только махнул рукой, отсылая Дмитрия: издавать хоть какие-то звуки было просто страшно. Так и ходил некоторое время возле дома, толкая иногда то одного отрока, то другого и указывая рукой на обнаруженный непорядок. Пригодился-таки опыт Андрея Немого, да и отроки, натренированные тем же Немым, быстро соображали, чего хочет от них сотник.
Матвей сначала поискал, нет ли раненых среди своих, потом занялся выжившими «террористами». Мишка тронул его за плечо и, наклонившись к уху, прошептал:
– Там баба беременная… и еще одной… ногой в живот дали…
– Так я с бабами… того… не умею, Минь.
Мишка вместо ответа дал лекарю подзатыльник и указал рукой на дом.
– Да иду, иду уже… А с тобой-то чего? Голос…
Мишка топнул ногой и снова указал на дом.
– Да чего ты сердитый-то такой? Хорошо же все, ни убитых, ни раненых… Иду, иду…
Все происходило как-то не так. Нет, вроде бы и план сработал, и похитители поняли намек (мол, не испугаетесь дыма, так подожжем, но выйти все равно заставим), и отроки заняли места и отстрелялись не хуже, чем на тренировках в учебной усадьбе, и бедлам, устроенный бабами с детишками, был вполне предсказуем. Но вот то, что люди с боевой ладьи, вместо того, чтобы выручать своих, просто банально смылись… А еще этот безоружный типчик – по виду явно «не из той компании». А еще труп со вспоротым животом, вытащенный отроками из дома, – они что там, между собой резались? И с какого перепугу спасенные приняли спасителей за ляхов?
У Мишки складывалось впечатление, что он хоть и управляет событиями, но как-то… фрагментарно, что ли. То все идет, как по писаному, то начинается нечто совершенно непонятное, потом опять – в соответствии с планом, а после вдруг случается такое, что и вообразить невозможно.
Так, наверное, чувствует себя музыкант, играющий на синтезаторе в паузах хоккейного матча: играет он хорошо, порой захватывает разухабистой мелодией внимание зрителей, заставляя их аплодировать в такт, но только до вбрасывания шайбы. А дальше… дальше идет главное действие, ведь публика пришла на матч вовсе не для того, чтобы слушать музыку. Но и само главное действие разделено на две части – видимую для всех, и видимую и понятную только для узкого круга посвященных: тренеров, судей, маклеров тотализатора. И музыкант ко всему этому ни малейшего отношения не имеет, ничего или почти ничего об этом не знает.
Единственный способ стать полным хозяином положения – вместо музыки заорать в микрофон: «Пожар, спасайтесь!!!» Вот тогда все станет понятно и предсказуемо: тренеры со своими тактическими и стратегическими хитростями могут идти в задницу, судья со своим свистком туда же, а тотализатор… Да черт его знает, эти ребята, пожалуй, в любых условиях свое урвать сумеют. Однако главное действие накроется медным тазом.
Главарь лежал в сторонке вместе с еще двумя выжившими «террористами». Судя по перевязкам, в него попало два болта – один раздробил запястье правой руки, а второй прошелся вскользь по лбу. Левую, здоровую руку ему привязали к левой же ноге.
Мишка махнул, подзывая к себе Дмитрия. Склонился к его уху и зашептал:
– Пошли одного отрока узнать, что там у Егора, а сам со мной… кхе-кхе… главаря допрашивать.
– А чего у тебя с голосом-то?
– Ежа проглотил… против шерсти. Командуй, давай.
Ухватил пленного за одну ногу, кивком приказал Дмитрию сделать то же со второй ногой и поволок «террориста» в заросли ивняка – нечего другим слушать, что тот будет отвечать на вопросы.
– Ты чей? – прошептал Мишка, и старшина повторил его вопрос нормальным голосом.
Мужик не только не ответил, но даже отвернул голову, демонстрируя нежелание разговаривать. Сотник повторять вопрос не стал, а спихнул ногой искалеченную руку «террориста» с его груди на землю и наступил на нее подошвой сапога. Раненый напрягся, но молчал. Мишка, продолжая давить сапогом, покатал его руку туда-сюда – тот зарычал, выгнулся на земле дугой, но было понятно, что по-прежнему будет упорствовать.
Пленный неожиданно махнул ногой, и только его неудобное положение (а может, последствия ранения в голову?) спасли Мишку от весьма неприятного удара. Зажмурившись, словно бил сам себя, он впечатал каблук в забинтованное запястье, что-то отчетливо хрустнуло – не то кость, не то палка, к которой рука была примотана. Пленный взвыл и потерял сознание.
– Мить, воды.
Дмитрий смотался к берегу, принес воду в шлеме и вылил пленному на голову. Не помогло.
– Мить… кхе-кхе… еще. Только вот отсюда плещи, чтобы в нос попало.
Со второй попытки получилось – пленный закашлялся и залупал глазами. Мишка снова надавил на искалеченное запястье.
– А-а-а!!! – вопль, наверное, услышали даже в доме.
– Будешь говорить, или нам костер развести?
– Не знаю ничего! У ляхов спрашивайте!
– Спросим. А пока тебя спрашиваем. Ты чей?
– Полоцкий… из полусотни боярина Васюты.
– Княжий дружинник?
– Да.
– Что? Просто дружинник, даже не десятник?
– Десятника вы в доме убили.
Оказалось, что может. Пленный, как выяснилось по ходу допроса, был в составе команды, захватившей княгиню с детьми во время ее катания на ладье. Больше искалеченную руку ему топтать не пришлось, и часть непоняток, так тревоживших Мишку, разъяснилась.
Мишкино предположение о существовании резервного плана похищения подтвердилось, как и то, что этот резервный вариант, втайне от ляхов, сделался основным. О причинах этого пленный не знал, просто во время подготовки десятник улучил момент и шепнул своим людям, что ляхи уговор не выполняют, а потому велено забирать княгиню себе и не отдавать им, пока на то не поступит приказ.
Сам процесс захвата княжьего семейства в изложении пленного выглядел совсем не так, как в устах боярина Гоголя, и в очередной раз послужил прекрасной иллюстрацией к тому, что любой план боя существует только до первого выстрела, а потом…
Разумеется, никакого колдовства и в помине не было, хотя гроза похитителям помогла: сначала в поисках ветерка, облегчающего духоту, ладья княгини отошла довольно далеко от города, а потом ливень не позволил городненцам определить, в какую сторону направились похитители. А вот остальное происходило совсем не так, как живописал Гоголь.
Во-первых, одна из трех лодок, на которых подошли похитители, до ладьи княгини не добралась – больно уж ловко стреляли городненские лучники с берега: то ли перебили всех в лодке, то ли заставили залечь, прячась за бортами. Во-вторых, уже в самой ладье кроме ожидаемых трудностей – добивания выживших охранников – обнаружилась еще одна, которую никто не предусмотрел. Бабы и детишки напихались в кормовую избу так, что выковырять из этой орущей, визжащей и брыкающейся кучи княгиню Агафью оказалось намного труднее, чем добить охранников. Дело дополнительно осложнилось еще и тем, что единственный человек, который знал Агафью в лицо, остался в той лодке, которая до ладьи не добралась. По одежде тоже определить было трудно – все бабы по случаю жары оделись примерно одинаково.
И все это торопливо, на нервах, под стрелами с берега, сверкание молний, раскаты грома и проливной дождь… Стоит ли удивляться, что, выявив наконец-то княгиню, похитители обнаружили, что лодка у них осталась только одна – вторую в суматохе упустили. То ли привязали плохо, то ли и вовсе не привязывали – понадеялись друг на друга.
В одной лодке все бы не разместились – пришлось уходить на ладье, и вот тут-то полоцкий десятник и сообразил, что с берега их не видно, и можно пойти не туда, где их поджидали, а в противоположную сторону. Еще какое-то время потратили на битье морд четверым ляхам, которые участвовали в операции и попытались воспрепятствовать изменению оговоренного маршрута, но с этим управились быстро – с подходящим-то настроением и неудивительно. Разобравшись с ляхами, дружно налегли на весла и… десятник заблудился! Ну никак не мог найти место, где их должна была ожидать ладья с полоцкой полусотней под командой боярина Васюты.
Два дня выгребали вверх по Неману, опасаясь погони, боясь пристать у прибрежного жилья, а потом засомневались, не проскочили ли нужное место и не стоит ли повернуть назад. Вскоре стало уж и вовсе невмоготу: есть нечего – еды же с собой не взяли; детишки плачут, бабы воют, княгиня лается, как старшина плотогонов, ляхи всякими карами грозят. Дружинники от таких дел совсем осатанели, ляхов еще пару раз отметелили, бабам тоже синяков понавешали (княгиню, правда, трогать поостереглись), на собственного десятника уже волками смотреть начали.
Наконец не выдержали и разграбили малую рыбачью весь всего из двух домов. Вымели всю еду, забрали одежду и вообще все, во что можно укутать детей, даже рогожи унесли (кормовую избу изнутри обвешали, чтобы по ночам потеплее было). Людишек, конечно, всех… свидетелей нельзя оставлять.
Еще несколько дней мотались, заглядывая во все подряд речушки и протоки – нет боярина Васюты, хоть топись! Затаились в укромном месте и послали людей на охоту – обрыдла уже сушеная рыба. Поохотились удачно, добыли молодого кабанчика, хоть поели наконец-то нормально. Но это взрослые, а у детишек со свинины животы прихватило! Ну, тут и вовсе сущий ад начался, десятник аж постарел на глазах, княгиня только что не кусалась, а так – сущая волчица.
Кабанчика, конечно, надолго не хватило. Послали охотников во второй раз, а те вместо добычи двоих людей боярина Васюты привели! Оказывается, рядом с нужным местом крутились, но куда надо умудрились не попасть. Десятник сходил к боярину и вернулся мрачнее тучи. Во-первых, получил нагоняй за то, что детишек приволок, да нагоняй крепкий, с рукоприкладством: мол, надо было головой, а не задницей подумать и высадить детей с няньками в оставшуюся лодку – городненцы подобрали бы. Во-вторых, княгиню везти в полоцкую землю не велено, а приказано ждать, пока с ляхами договорятся, и потом уж вернуть Агафью им. Значит, опять сидеть на месте.
Досиделись… Нагрянули три десятка городненцев на двух ладьях. Место, где держат пленников, они, правда, не нашли – купились на якобы небрежно спрятанную ладью княгини. За что и поплатились, попав в засаду. Дрались городненцы бешено и жизни свои продали дорого, но полоцких дружинников было больше, однако случились две беды. Непоправимые. Первая – часть городненцев сумела вырваться и уйти, и значит, снова жди гостей. Вторая – тяжко ранили боярина Васюту. Смертельно ранили. Прожил он чуть больше суток, а перед смертью пришел в себя и поведал такое…
В общем, смертниками они все оказались: и те, кто княгиню похищал, и те, кто вместе с боярином Васютой их встретить должен был. Поначалу-то предполагалось, что похитят только одну княгиню Агафью. При этом показывать ее той полусотне дружинников, что встречала похитителей выше по Неману, не собирались. Мол, охраняем кого-то, а кого – не ваше дело. Потом же, когда Агафью вернули бы ляхам, сами же ляхи должны были убрать участников похищения как ненужных свидетелей. Специально и подобрали для такого дела среди полоцких дружинников холостых да малосемейных. То есть ляхи брали всю вину за похищение на себя. Был у них в том какой-то интерес, а какой именно – их забота.
Но все пошло наперекосяк. Княгиню приволокли вместе с детьми, да детишек чуть не угробили. Великий князь Мстислав Владимирович такого не простит. И в тайне это сохранить не получится; из нескольких десятков людей, которые теперь все знают, хоть один, но проболтается. А Давыду Полоцкому в похищении, да еще таком жестоком, замазываться не с руки. Так что… свидетелей остаться не должно.
Поведал все это боярин Васюта, попросил у своих людей прощения за то, что так их подвел, да и преставился. А дружинники призадумались – кому ж помирать-то охота, да еще за чужие грехи?
Похоронили Васюту и других погибших без попа и отпущения грехов, а потом, как водится, оказалось, что всяк на свой лад мыслит, как да что делать дальше. Одни ни в какую не желали верить, что с ними так паскудно обошлись, другие стояли за то, что надо убираться куда подальше, там как-то устраиваться, а потом по-тихому вывозить к себе семьи. Нашлись и такие, что предлагали пленников перебить, вернуться в Полоцк и наврать, что никого так и не дождались.
К чему все шло, неясно: тех, кто непосредственно участвовал в похищении, начали сторониться и поглядывать на них косо, мол, они беду с собой принесли. Кончилось тем, что определили пленников и похитителей в тот самый дом и держали в строгости: никуда не выходить, огонь разводить только ночью и прочее. Даже дозоры ставили так, словно не городненцев стерегутся, а больше озабочены, как бы сидящие в доме не сбежали. Сами же, видать, никак промеж себя договориться не могли, что делать дальше. Десятник же похитителей пытался о чем-то с княгиней договориться, но, похоже, ничего не вышло. Так и дождались прихода Мишкиной сотни.
Допрос пора было заканчивать и звать Матвея – повязка на руке пленного набрякла кровью, дело могло кончиться плохо, однако Мишка решил задать еще пару вопросов.
– Спроси, как зовут? – прошептал он на ухо Дмитрию.
– Никодим, – ответил пленный.
– А прозвание?
– Нету. Просто Никодим.
– А с чего вы нас за ляхов приняли?
– Так Дунька, дура… Ей поп рассказывал, что есть такой лях, у которого лис на знамени. Ну и у вас лисы на щитах… углядела, глазастая, в щелочку и нас с панталыку сбила.
Услышав последние слова ответа, Мишка чуть не вздрогнул – пленник сказал не с «панталыку», а, на греческий манер, «панталексу». Когда-то, еще ТАМ, в молодости, во время обсуждения рассказа Василия Шукшина «Срезал», один умный человек объяснил молодежи, что «панталык» происходит вовсе не от украинского «збити з пантелику», а от греческого pantaleksos – «прочитавший все книги»[3]. После этого в их молодежной компании долго еще звучали разные шуточки про «панталексоса», потом это забылось, а вспомнилось незадолго до «засыла» в XII век, когда одного знакомого Михаила Ратникова сбила машина марки «лексус». Но вот услышать подобную оговорку от простого дружинника…
– Все, Мить, – прошептал Мишка, – больше нельзя, кровью истечет. Зови Мотьку, пусть перевяжет.
Пока Дмитрий ходил за Матвеем, у Мишки с пленным состоялся… ну, разговором-то это назвать нельзя, однако некий диалог имел место. Началось с того, что Мишка уловил на себе пристальный взгляд «панталексуса». Не просто пристальный, а, пожалуй, слегка насмешливый, типа: «Я знаю, что ты знаешь, что я тебя водил за нос». В ответ Мишка подчеркнуто медленно кивнул – понимаю, мол, и, сделав шаг назад, наложил болт на взведенный самострел.
– Осторожен, умен, хорошо выучен, люди тебе повинуются, – констатировал «панталексус». – Далеко пойдешь, парень.
Дергать горло категорически не хотелось, и Мишка лишь сплюнул в сторону: «Клал я на твои комплименты с прибором, под аккорд ре-мажор».
– Однако же тайных путей власти ты не знаешь, – продолжал пленный. – И обучить этому тебя некому. Так и останешься слепцом там, где знающие люди видят многое… очень многое. Жаль, если так и проживешь простым воином, хотя по уму и талантам мог бы подняться высоко. Ты даже и не представляешь, как высоко!
Так же молча Мишка попытался изобразить осторожную заинтересованность: ну не может подросток не клюнуть на подобные разговоры!
– Ты посмотри, в какой узел все завязалось, сколько князей в нынешние дела втянуты, да еще и ляхи, а там тоже своя борьба. Княгиня Туровская из ляшского рода Пястов, а за знатными ляхами замужем две княжны Святополковны. Ты видишь, как все переплелось? Кто тебе подскажет, как себя верно повести, чью сторону принять?
Мишка, все так же не издавая ни одного звука, указал подбородком на искалеченную руку пленника и многозначительно приподнял носок сапога.
– Да, можно разговорить пытками, – правильно понял намек «панталексус», – но для этого надо знать, что спрашивать. А ты знаешь? Да и вымученный совет очень сильно отличается от совета, данного добром… – Кажется, полочанин все больше входил в роль змия-искусителя. – Ты же не дурак, понимаешь, о чем я говорю. А поначалу-то, наверное, думал, что красного зверя добыл, великий откуп за княгиню с детьми получишь? Думал-думал, любой бы на твоем месте так решил. Но скольким сильным мира сего ты их намерения поломал?
Мишка, будто обуреваемый сомнениями, опустил взгляд и пару раз качнулся, переминаясь с одной ноги на другую.
– А ведь от мести власти предержащей, если умеючи, защититься легко. – Пленный перешел уж вовсе на отеческий тон. – И выгоду немалую поимеешь, и сильные мира сего тебя приблизят, и своими благодеяниями не обделят. Только знать надо тайные пути власти, слабости властителей, способы заставлять их поступать так, как тебе надобно. Непроста наука эта, иной и за всю жизнь ее постигнуть не может, но если есть рядом знающий человек…
Сладко пел «панталексус», прямо-таки сирена из античных мифов. Мишка старательно изображал внимательного слушателя, но думал о своем. Что бы ни наплел ему сейчас этот тип, в одном он, безусловно, прав: влезли они по самые уши в политические игрища, и прежде чем что-то предпринимать дальше, надо хотя бы приблизительно сориентироваться в раскладах, поскольку спрыгнуть на ходу уже никак не получится. До того самого брода, где валялся полумертвый городненский князь в ожидании своей неведомой судьбы, можно было, а сейчас – нет.
Что для этого требовалось? Стандартный «джентльменский набор»: сила, авторитет, богатство. Авторитет… ну, по тогдашним временам, удачливость – чуть ли не основной аргумент в формировании авторитета. Сводил своих людей в поход, вернулся с малыми потерями и богатой добычей – да, удачлив, никаких вопросов. «Короля делает свита», а уж эти самые мелкие то ли князьки, то ли бояре непременно постарались бы объяснить «общественному мнению», что не зря пошли под руку такого замечательного вождя. Вот и авторитет.
В следующий раз за Живибундом наверняка увяжется гораздо больше такой мелочи – вот и сила. А богатство? Так добычу же притащили! Но союзники, надо признать, из подобных живибундов ненадежные. Пока все удачно, союз крепок, только знай присматривай, чтобы не увлекались грабежами в ущерб общему делу. Но если что-то шло не так, участие в общем мероприятии сразу же теряло для них смысл: вернуться к своим битым и без добычи, или с незначительной добычей, значило не просто нулевой результат, а «уход в минус». Репутация удачливого вождя требовала постоянного подтверждения, а рухнуть могла в одночасье.
Какова главная цель любого государства во все времена? Глобальное выживание! Если эта цель не достигается, все остальное не имеет смысла: государство перестает существовать. Главные задачи, которые надо решать для достижения цели – внешняя безопасность и внутренняя стабильность. Все остальное – внутренняя и внешняя политика, идеология, обороноспособность, экономика, законодательство и прочее, вплоть до образования и здравоохранения – подзадачи, решаемые в целях обеспечения внешней безопасности и внутренней стабильности. В процессе решения этих подзадач выявляются локальные проблемы, ставятся цели – краткосрочные и долговременные – и определяется круг задач, решение которых должно привести к достижению локальных целей. И так далее и тому подобное, сверху вниз вплоть до решений вроде сроков ремонта моста через речку Пупырку или определения, кому из мужиков принадлежит спорная корова.
Мишке даже слегка обидно стало, когда вернувшийся с Матвеем и еще одним опричником Дмитрий прервал сольное выступление пленника.
– На-ка вот, горло пополощи. – Матвей передал Мишке завернутый в тряпицу туесок с какой-то слегка маслянистой, пахнущей медом и травами горячей жидкостью. – И давай я тебе горло укутаю, в тепле его подержать надо. Ну и помалкивай, разве что шепотом, да и то не надо бы.
Тут же нарушив предписание лекаря, Мишка прошептал:
– Что там с бабами?
– Да не пустили меня! – досадливо ответил Матвей. – Сами как-то управляются.
Мишке тут же вспомнилось, как после падения матери из саней точно таким же тоном возмущалась Юлька: «И меня выгнала! Говорит – не мое дело, а как я учиться буду, если до больных не допускают?» Мотька вроде бы и боялся, говорил, что не умеет с бабами, а вот поди ж ты – не допустили, и раздосадовался. Истинно лекарское нутро у парня.
– Там в доме трое раненых из этих… – Матвей мотнул головой в сторону лежащего на земле «панталексуса», – не жильцы. Один уже отошел, двум другим недолго осталось. Раны черные, смердят гадостно. Сами мужики в жару и без памяти. И… – Матвей поколебался, – брошенные они какие-то. Лежат в клетушке малой, похоже, что за ними никто и не ходил. Ну, разве что девчонка та, которую ты у стены тискал. Да много ли она могла? Так только – напиться подать да пожалеть. Из тех, что мы побили, троих сразу насмерть, еще один совсем плох – я думал, что ему только лопатку болтом раздробило, а он вдруг кровью харкать начал. Видать, глубже достало. Второй, которому ты, Минь, локоть разворотил, вроде бы ничего – может, и руку отнимать не придется. Ну и этот, – Матвей указал на «панталексуса», – ему бровь болтом начисто смахнуло и жилу на запястье порвало, ладонь как тряпочная болтается…
– Стой! – прервал Матвея Дмитрий. – Так у него кость не сломана? А зачем палка примотана тогда?
– Так затем и примотана, чтобы ладонь не болталась и рана не открылась. А чего вы с ним делали-то?
Мишка глянул на пленного, и тот не отвел взгляда, а полуприкрыл веки, словно соглашаясь с чем-то.
Мишка знаком велел Матвею и опричнику оставаться с пленным, а Дмитрию махнул, чтобы шел с ним туда, где лежали двое раненых «террористов». По крайней мере, с одним из них, судя по словам Матвея, можно было разговаривать.
Раненый оказался в одиночестве: видимо, второй уже отмучился, и его отволокли к убитым. Молодой, лет двадцати парень сидел, мерно раскачиваясь из стороны в сторону и прижимая к животу перевязанный локоть – рана его заметно мучила.
– Как звать? – не дожидаясь Мишкиной подсказки, рявкнул Дмитрий.
– Селиван.
– Как смел княгиню с детьми обидеть, тать?
Селиван глянул на Дмитрия как на безнадежного идиота и коротко процедил:
– Приказ.
Мишка придержал рукой своего старшину, явно собиравшегося вразумить пленного добротной затрещиной, и прошептал:
– Почему не повезли, куда уговорено?
– Почему не доставили княгиню, куда следовало, а потащили в другое место? – грозно вопросил Дмитрий.
– Боярин велел.
– Какой боярин? – Дмитрий снова не стал ждать Мишкиного вопроса.
– Боярин Никодим.
– А зачем это ему? – прошептал Мишка. Дмитрий повторил вопрос.
– Так кто ж его знает? – Селиван поморщился то ли от боли в руке, то ли от странности вопроса. – У него вечно все не как у людей.
– И что? Никак вам это не объяснил?
– Сказал: «Так надо». И все.
– А ляхи?
– А в морду! – с неожиданным ожесточением ответил пленный. – И ногами еще попинали.
– Ну а дальше что было?
– Дальше прятались… детишки заболели… потом нас боярин Васюта нашел…
– Ну-ка, ну-ка… – Мишка на секунду даже забыл про горло, но оно тут же напомнило о себе саднящей болью. – Вы Васюту искали, или он вас нашел?
– Мы прятались. Он нашел. Ругался с Никодимом… вроде бы, я не слышал.
– Из-за чего?
– Не знаю, но у Левши же все вечно навыворот…
– У кого?
– У боярина Никодима прозвание Левша. Он же все не так, как другие, делает. Не только руками, у него еще и голова не так, как у всех людей, думает.
Мишка сорвался с места и кинулся к зарослям ивняка, в которых оставил Матвея с пленным и опричником Янькой.
– За мной! – раздался за спиной голос Дмитрия.
И бежать-то было всего ничего – меньше полусотни шагов или около того, но этот путь показался Мишке таким длинным! Ветка хлестнула его по лицу, Мишка не обратил на нее внимания, потому что уже видел: Матвей сидит на земле, закрывая лицо руками, и из-под ладоней сочится кровь.
Рядом, скрючившись в позе эмбриона, неподвижно застыл на земле опричник Янька.
Не останавливаясь – все потом, – Мишка ломанулся сквозь ивняк дальше. Споткнулся, упал, заметил, что кто-то его обогнал, вскочил и попер, раздвигая ветки склоненной головой в шлеме. Когда выскочил на берег, только и успел заметить, как скрывается в камышах спина Никодима Левши. Тут же щелкнуло несколько самострелов (кажется, не попали), и во все стороны полетели брызги от ног отроков, с разбега влетающих в воду. Затрещали камыши…
Сам Мишка с трудом, но удержался на берегу – проблема с горлом никак не облегчилась бы еще и от купания в сентябрьской водичке. Да и самострел… только сейчас вспомнил, что выпустил оружие из руки, когда оно зацепилось за что-то в ивняке.
Мишка торопливо повернул назад. По дороге сбился с направления и вышел к ребятам вовсе не с той стороны, с какой ожидал. Матвей все так же сидел на земле и ощупывал пальцами расквашенный, прямо на глазах синеющий нос. Кровь на его лице мешалась со слезами.
Опричник, свернувшись клубочком, лежал на правом боку, рядом валялся разряженный самострел, а в двух шагах из земли торчал хвостовик болта.
В ивняк с шумом и треском вломился еще кто-то, на этот раз со стороны дома. Мишка поднял взгляд – Артемий с двумя отроками.
Говорить, впрочем, ничего не пришлось – Артемию оказалось вполне достаточно зверского выражения лица сотника, беззвучно, но явно ругательно шевелящихся губ и вытянутой в сторону дома руки. Ни слова не говоря, поручик развернулся и дернул назад, на ходу осаживая еще кого-то из подчиненных:
– Куда претесь? Назад! Там и без вас управятся!
Двое отроков, прибежавших с Артемием, растерянно топтались на месте, поглядывая то на Мишку, то на пострадавших. Жестами (в очередной раз спасибо Немому) Мишка объяснил им, что требуется, и ребята, дружно подхватив Яньку, поволокли его к воде: в таком деле холодненькое приложить к поврежденному месту – самое то.
– Гы-ы… – гнусаво подал голос Матвей.
Мишка схватил его за волосы (шляется без шлема, раздолбай) и притянул к себе.
– Думаешь, пожалею? А вот те хрен на блюде! Еще и добавлю! Кхе… кхе… Вернемся, каждый день будешь заниматься с Демьяном рукопашкой и ножевым боем! А будешь… кхе… будешь отлынивать, Юльку напущу!
– Гы-ы…
– Козлодуй драный… кхе… раздолбай! – ругаться шепотом было ужасно неудобно. – Ты не только себя, ты и раненого… кхе-кхе… защитить…
Мишка с чувством пнул Мотьку сапогом по заднице, постаравшись, правда, чтобы тому не попало железной подковкой на носке сапога.
– У-у! Гыыв… – Лекарь попытался оттолкнуть Мишку, но тот и сам не собирался продолжать телесное наказание.
– Вот и лечи себя сам… других лекарей нету… кхе-кхе… туды тебя в дедушку Рентгена и аппарат его, эскулап хренов!
До дома Мишка дойти не успел – из леса вылетел рысью отрок, посланный выяснить, как дела у отряда, пустившегося по берегу преследовать ладью полочан, и еще с седла заорал:
– Господин сотник, дозволь обратиться… Егора убили!!!
– Что-о? – И откуда голос взялся? – Как убили?
– Стрелой! Они в ладьях… ну, которые там две были, днища хотели прорубить… наши налетели… они – бежать, а с ладьи стрелами… Наших много побили… и десятника Егора…
– Сам видел?
– Ага… лежит вместе с конем, а из головы стрела торчит.
– А Роська… кхе-кхе… поручик Василий?
– Живой… командовал что-то… а мне же велено поглядеть и назад… вот я и… это самое…
Мишка оперся локтями на раздвинутые колени, ссутулился и… все – окружающий мир начал куда-то пропадать, уходить за пределы восприятия. Краем сознания еще отметился голос кого-то из отроков: «Господин сотник…» и окрик Артемия: «Не трожь его…», а потом пришло знакомое еще ОТТУДА противоестественное сочетание пустоты и тяжести и заслонило собой все. Знакомое, повторявшееся не единожды состояние, поначалу вовсе и не связанное с чьей-то смертью…
Впервые это чувство тяжкой пустоты пришло еще в детстве, в начале шестидесятых годов, на фоне чужого счастья и радостных хлопот – ленинградцы массово переезжали из бараков, чердаков и подвалов в «хрущобы», тогда представлявшиеся новоселам очень даже приличным жильем. Почти каждый выходной день возле длиннющего дома барачного типа, в котором жил Мишка Ратников, появлялись грузовики, в кузова которых перетаскивали небогатую мебель и прочий домашний скарб, сажали детишек и старух (почему-то почти обязательно с фикусами или кошками на коленях) и… на одну знакомую с детства соседскую семью становилось меньше.
Вот так однажды МАЗ, воняющий дизельным выхлопом, увез и девочку, с которой у Мишки Ратникова… ну что там могло быть в двенадцать-то лет? Однако было, и на том месте, которое эта девочка занимала в… (в душе? в подсознании? в мироощущении?) образовалась пустота. И пустота эта оказалась, вопреки всем законам физики, очень тяжелой – так и гнула к земле. А еще у этой пустоты, возможно, тоже вопреки каким-то законам, был свой смысл, выражавшийся в понимании: «Уже никогда…»
Потом это чувство забылось, а через пять лет снова возникло по обыкновенному, но в семнадцать лет трагическому поводу, когда не прошедший по конкурсу в вуз Мишка Ратников смотрел первого сентября на студентов и школьников.
Не то чтобы он так уж любил школу, вернее четыре разные школы, в которых пришлось поучиться за десять лет; слова песни «Школьные годы чудесные» вызывали у Михаила Ратникова скорее саркастическую, чем ностальгическую улыбку. Однако в тот день он понял, что привычный и понятный образ жизни закончился для него навсегда, а что будет дальше?
Впервые за десять лет он оказался вне этого потока, стремящегося в классы и аудитории, и снова пришло ощущение «уже никогда».
Какими мелкими, смешными, детскими показались ему эти переживания спустя всего два года! Тогда, хрипя издерганными легкими, на подгибающихся ногах, с пальцами, которые непонятно какими силами еще удерживали рукоятки носилок, он тащил по горному склону солдатика, получившего две пули в живот. Тащил, хотя твердо знал, что живым не донесут – Карпаты хоть и невысокие, а все равно горы, и вертолет может сесть далеко не везде. Там-то он и ощутил по-настоящему многотонную тяжесть пустоты, образующейся на месте ушедшего человека, тогда-то и оформилось в четкие, словно высеченные на граните слова, ощущение «уже никогда».
За полвека жизни ТАМ Михаилу Ратникову еще не раз пришлось пережить подобное. Всякое случалось… Смерти родственников и просто близких людей, ликование дерьмократов при спуске знамени, которому он присягал, проигрыш четвертой избирательной кампании после выигрыша трех предыдущих, камера в «Крестах» вместо защиты диссертации…
Не то чтобы привык (привыкнуть к такому невозможно), но научился переносить с минимальными потерями и минимальными же внешними проявлениями. Однако однажды выяснилось, что это еще не все. К словам «уже никогда» добавилась еще одна фраза, если подумать, то пострашнее первой.
Так уж переплелись факты биографии с особенностями характера Михаила Ратникова, что он лет с четырнадцати-пятнадцати мечтал пожить один. Чтобы рядом не присутствовал никто, чтобы не только не выполнять чьих-то просьб или требований, не согласовывать свои действия и режим с существованием пусть сколь угодно близких, даже любимых людей, но и напрочь отгородиться от окружающего мира небольшим, но исключительно личным пространством. Вот такой «таракан» в голове, порожденный невозможностью побыть одному, когда это необходимо. Не то чтобы это стало навязчивой идеей или просто горячим желанием, но время от времени посещала мысль: «А хорошо было бы – что хочешь, то и делаешь, и никто не видит, и ничего не скажет, или не подумает, или не спросит, и никому не надо ничего объяснять, и все такое прочее…»
Сбылось. Стал жить один. Справил девять дней со смерти жены, проводил гостей, начал убирать со стола… Прямо так – со стопкой грязных тарелок в руках – сел на подвернувшийся стул, и вместе со знакомыми словами «уже никогда…» пришло: «Не смей больше мечтать – мечты сбываются!» Сказать, что захотелось по-волчьи завыть на луну – ничего не сказать. Кто сам не испытал – объяснять бесполезно. Но выводы сделал.
Не мечтал больше никогда и ни о чем (да и какие, к черту, мечты, когда под полтинник подкатывает?), только рассчитывал и планировал. Помогло, прямо скажем, слабо: сначала, во исполнение чьих-то чужих планов, загремел за решетку, а потом, опять же по чужим расчетам, в двенадцатый век.
Новое молодое здоровое тело, впереди целая жизнь, и не надо вздыхать: «Если бы молодость знала, если бы старость могла…» – потому что и знаешь и можешь! Разве это не сбывшаяся мечта? Но ведь не мечтал и не просил!
Мишка до боли, так, что сам охнул, закусил зубами палец на левой руке, мог бы – дал бы сам себе в морду, чтобы прекратить бешеный поток мыслей. Это была паника, именно паника и ничто иное, но гибель Егора, каким бы тяжелым ударом она ни являлась, не должна была повергнуть его в такое состояние: свои сильные и слабые стороны он знал. Значит, имелось что-то еще – более серьезное, из-за чего подсознание било тревогу, но рассудком это еще не понято. Отсюда и паника: есть опасность, очень серьезная, он ее пока не замечает, только что-то такое чувствует. Результат – метание мысли: то в мистику тянет, то в воспоминания (исключительно неприятные) из ТОЙ жизни, то цепляется за светлые образы. Так ребенок, испугавшись чего-то, даже не понимая, чего именно, первым делом кричит: «Мама!»
Это свое свойство Мишка знал очень хорошо – если постоянно всплывают в памяти неприятности из прошлого, значит, в настоящем что-то идет не так. Смерть Егора лишь повод, на самом деле это «не так» связано с чем-то другим.
– Минь… Господин сотник, дозволь обратиться, старшина Дмитрий! – прервал Мишкины раздумья голос Митьки.
– М? Чего, Мить?
– Не получилось у нас живым его взять… ребята сквозь камыши на шум стреляли. Ну и… того.
– Кого «его»? – Мишка натужно возвращался в реальность после «наезда внутреннего собеседника».
– Этого… боярина Левшу. Он там лодку припрятал… ловко так, даже с дерева разведчики не углядели. И где взял-то…
– Где, где… – недовольно пробурчал Мишка. – Они же на княгинину ладью на лодках напали, вот, видать, одну с собой и приволокли. Похоже, Левша не зря к берегу рвался – бросил бы заложников в камышах, а сам со своими людьми в лодку – и поминай как звали. Лодка-то велика? Шестеро в нее поместились бы?
– Да и больше поместилось бы… только далеко ли они без припаса…
– Не важно! Главное, что ему было куда стремиться. Если лодка большая, могли и княгиню с собой уволочь. Без детей, конечно.
– Ага… но мы-то им не дали! Слушай, Минь, а чего теперь-то делать будем? Надо, наверное, к ночевке готовиться. Я отрокам прикажу…
Неожиданно Мишка не то чтобы перестал слушать то, что говорил ему Дмитрий, – нет, доклад старшины деловито фиксировался какой-то частью мозга, но в сознании вдруг четко и ясно, словно и не им самим подуманное, а кем-то подсказанное, всплыло ответом на все его недавние метания и сомнения:
– Ты не знаешь, у нас чего-нибудь вкусненькое есть? – перебил он старшину. – Ну, чтобы детишек побаловать.
От такого зигзага мысли сотника Дмитрий слегка растерялся:
– Это… не знаю. У Ильи-то в обозе, конечно, есть, но до него добираться же…
– А тут? Ни у кого ничего нет?
– Э… О! У Мотьки наверняка есть мед! – догадался Дмитрий. – Только ему Левша, зараза, нос вроде бы сломал. Не до медов ему…
– А все же спроси, Мить. Очень нужно!
Идея была проста: пока княгиня возится с боярыней Соломонией, подкатиться к детишкам; ну не посмеют няньки противиться. Угостить лакомством, успокоить, мол, никому больше в обиду не дадим, скоро домой отвезем; потом развеселить как-нибудь – ведь получалось же с Нинеиными внучатами. Услышит княгиня Агафья детский смех, увидит довольные мордашки, глядишь, и разговор с ней по-доброму сложится. Какая бы она ни была крутая княгиня-соправительница, а мать есть мать – дети важнее всего.
Было, конечно, в этом что-то… некрасивое – использовать детей в своих целях, но самим-то детишкам от этого никакого вреда. Вот только голос… Мотькино полоскание и то ли компресс, то ли просто теплая повязка согрели горло, и Мишке немного полегчало; во всяком случае, говорить, хоть и совсем негромко, он мог почти без саднящей боли.
Все планы порушила «то ли княжна, то ли не княжна»: выбралась из дома, боязливо покосилась на Дмитрия, который раздавал какие-то указания отрокам, и подалась к Мишке.
– Пан Лис…
– Слушаю, княжна… прости, – Мишка притронулся к повязке на горле, – не могу в полный голос говорить.
– Я не княжна.
– И я не пан и не Лис. Боярич Михаил, – Мишка вежливо склонил голову, – сотник Младшей дружины Погорынского войска. Прости, не знаю, как величать тебя, красна девица.
– Не Лис? Ой, боярышней Евдокией зовусь. – Девица ответно поклонилась и указала на щит с изображением лиса, несущего сияющий крест: – А как же это? Наставник наш отец Паисий сказывал, что есть у ляхов боярин, нечистого зверя на своем знамени имеющий[5]. Вот я и подумала…
– Ну почему же нечистого? В Писании в «Пророчестве о Вавилоне» вовсе и не лисы упомянуты, а шакалы. Просто ошибка при переводе с греческого на наш язык произошла, шакалы-то у нас не водятся, вот и написали «лисы», а на самом деле там так сказано, – Мишка, в который уже раз, мысленно поблагодарил отца Михаила за науку: – «Шакалы будут выть в чертогах их, и гиены – в увеселительных домах».
– Ошибка?! В Писании?!!
Удивление и возмущение Евдокии оказались настолько велики, что Мишке невольно вспомнилась старшеклассница из фильма «Завтра была война»: «Как можно спорить с самим Маяковским?!!»
– Да не в Писании ошибка, а толмач переврал. Или постарался, чтобы нам, про тех шакалов не ведающих, понятнее было. Так что не пан Лис я и не лях вовсе. Туровские мы.
– А как же… ведь отец Паисий сказывал… и лис у вас намалеван…
«О господи! Ну, девки… порожденья крокодилов! Вот так и поймешь, почему Пушкин был противником женского образования».
– Я тебе, боярышня, потом объясню, прочему у нас лис на щитах. Тебя ведь с делом каким-то ко мне послали?
– Ой, да! Княгиня Агафья Владимировна велит вашему старшему к ней явиться.
– Ну, велеть она может… Гм, ладно. Передай, что скоро буду.
– Она велела немедля!
– Угу. Как только, так сразу.
– А? – не поняла Евдокия.
– Скажи, что внял и не замедлю явиться пред княгинины очи. Только вот нужные распоряжения отдам и сразу приду.
– Княгиня Агафья… – начала было снова боярышня, но Мишка набычился и, уставившись ей в глаза, шевельнул искалеченной бровью.
– Ступай. Передай княгине, что прибуду немедля, как смогу!
Девица, кажется, обиделась: поджала губы, вздернула подбородок и, развернувшись на месте, засеменила к двери. Ну, прямо тебе оскорбленное достоинство во плоти. Мишка чуть не сплюнул вслед. Знаком подозвал к себе ближайшего отрока и велел сыскать Елисея и Елизара, чтобы бросали все и бежали к нему.
Пока дожидался близнецов, отроки Артемия вытолкали из дома какого-то мужика с разбитой в кровь мордой и в разрезанной от ворота до рукава одежде. В прорехе виднелась кровавая полоса на теле: похоже, кто-то пытался перехватить ему горло ножом, но то ли не дотянулся, то ли сам мужик успел отшатнуться…
– Артю… – Мишка поумерил голос, – Артюха, это еще что за диво?
– Лях, под лавкой схоронился, где раненые лежат. Там угол темный, ну вот он, видать, и… того. Вон гляди! – Артемий указал на разрез на одежде мужика. – Зарезать его, похоже, хотели, да вывернулся как-то. Ну, а морду… это уже мы, чтобы не рыпался.
– Ладно, с ним потом разберемся. Вы там хорошо все посмотрели, больше никто по темным углам не прячется?
– Нет, Минь, все проверили. Там только княгиня со своими да раненые… Все без памяти, а один уже помер. – Артемий обмахнул себя крестным знамением. – А княгиня-то грозна… раненых велит наружу выкинуть, все равно, мол, помрут… а еще про тебя спрашивала: кто, да что, да откуда?
– И что ты?
– А что я? Ты же не говорил, что можно рассказывать, а чего нельзя, вот я пеньком и прикинулся: мне велено только дом от посторонних очистить, а потом господин сотник сам придет и все, что надо, скажет.
– А она?
– Сердитая… даже вроде бы кинуться в меня чем-то хотела, да под руку ничего не попалось.
– Господин сотник, отроки Елизар и Елисей по твоему приказу явились!
– Вольно, отроки! – Близнецы дружно приоткрыли рты, то ли удивляясь тому, как тихо говорит начальство, то ли прислушиваясь. – Быстренько почиститесь, приведите себя в благообразный вид, шлемы снимите… гребешки с собой?
– Нет, господин сотник, в сумке у седла. Сбегать?
– Артюш, а у тебя гребешка с собой, случайно, нет?
– Есть. – Артемий полез в кошель, висящий на поясе.
– Дай им причесаться, а ляха этого держи под присмотром, потом поспрашиваем. Только сам не уходи, впереди пойдешь, вроде как дорогу мне показываешь. Теперь вы. – Мишка принялся инструктировать причесывающихся и отряхивающихся отроков. – Подшлемники уберите… ну вот, хотя бы в подсумки. Шлемы держать на согнутой руке вот так. Помните, что я вам говорил на Княжьем погосте? Сейчас пойдем к княгине Городненской, так что ведите себя благообразно. Стоять по бокам от меня и чуть позади. Я поклонюсь – и вы кланяйтесь, я на колено опущусь – и вы так же, как и я. В разговор не встревать… впрочем, вежество вы и сами понимаете. Так, причесались? Ну-ка дай мне гребень.
Мишка поправил прически близнецам и принялся причесываться сам.
– Артюш, как я выгляжу?
– Красавец! Хоть под венец!
– Поскалься, поскалься у меня… вот в ухо-то заеду. Серьезное дело – с княгиней беседовать идем.
– А что? Еще и лучше! Вдруг она красотой твоей несравненной прельстится?
У Мишки Артюхины шуточки ничего, кроме злости, не вызвали, а тут еще кто-то из близнецов фыркнул по поводу комплимента внешности сотника.
– А то! Кхе-кхе-кхе-е… – Мишка позабыл о сорванном голосе. – Егора убили! А ты мне тут…
– Что?! – Ухмылку с лица поручика как ветром сдуло. – Как же мы теперь?..
– А вот так! Самим все придется, ни подсказать, ни удержать от дури некому. Дожили до светлого денечка, вольные птицы теперь… Что, нравится тебе такая воля?
Не дожидаясь ответа от растерявшегося Артемия, Мишка обернулся к близнецам.
– Ты, Елисей… – поправки не последовало, значит, угадал имя в этот раз правильно, – видишь, у меня с голосом беда? Так что, если княгиня плохо расслышит, станешь повторять сказанное мной громко и явственно. Понял?
– Так точно, господин сотник!
Мишка снова обернулся к Артемию, собираясь отдать команду, но запнулся – недавней растерянности в лице, позе и движениях поручика не осталось и в помине: Артюха был строг, сосредоточен и торопливо оправлял на себе пояс, сдвигал на место подсумки, даже попробовал, как выходит из ножен кинжал. Одним словом, демонстрировал полную готовность к любому повороту событий. Жестом указав отрокам, сопровождавшим пленного ляха, отвести того в сторону, он обернулся к Мишке, принял стойку «смирно» и осведомился:
– Прикажешь вести, господин сотник?
– Веди. Елизар, Елисей, идти в ногу, по сторонам от меня и на шаг позади!
К разговору с княгиней Агафьей Мишка готовился заранее, так же, как и к разговору с князем Всеволодом Городненским, но получалось это заметно труднее. О князьях Мишка худо-бедно некоторое представление имел. Пусть превратное, пусть никак не связанное с его собственным жизненным опытом, а сформированное исторической литературой, как художественной, так и специальной, но имел. Кроме этого, у него был еще и некоторый опыт общения с мужчинами во власти: партаппаратчиками, чиновниками, секретарями обкома, членами ЦК КПСС, министрами ельцинской РФ, депутатами различных уровней. Да, никто из них не был потомственным аристократом, но все-таки власть. А вот с женщинами…
ТАМ Михаил Ратников был знаком с женщиной – секретарем Ленинградского обкома КПСС, а в депутатские времена довелось пообщаться и с главой «Женской партии», и с лидером «ДемРоссии», и еще с несколькими «карьерными дамами». Из этого общения он вынес твердое убеждение: «женщины во власти» отличаются от женщин обыкновенных, по меньшей мере, двумя особенностями. Первое: чтобы достичь таких же карьерных результатов, что и мужчина, женщине надо знать минимум вдвое больше, а сил затратить, наверное, вчетверо больше. Второе: в пиковых ситуациях «женщины во власти» не склонны к панике или истерикам и не ищут возможности спрятаться за мужскую спину – справляются сами, демонстрируя твердость и здравомыслие на зависть многим мужикам; при этом чисто женские приемы используют не эмоционально, а расчетливо, как весьма действенный инструмент. Однако экстраполировать эти знания на княгиню Агафью?
Во-первых, никакой карьеры она не делала: все, как и положено аристократке, досталось ей по праву рождения. Это позволяло предположить, что, не пережив тех унижений и трудностей, которые приходятся на долю сделавших успешную карьеру женщин, она не превратилась в законченную стерву, мстящую всем окружающим за пережитое.
Во-вторых, не должно бы у княгини быть того страха, который преследует «карьерных» женщин – страха в одночасье потерять все, что достигалось долгими годами. Не могут Рюриковну выкинуть и забыть; не посмеют подонки, ранее лебезившие перед ней, «отыгрываться» за прежние обиды и собственную зависть, тешить свои комплексы за счет проигравшей, да и не посмеют ее убрать как ненужного свидетеля те, кто удержался наверху. Да, этого всего прирожденная аристократка или совсем не опасалась, или опасалась гораздо меньше, чем выбившиеся наверх карьеристки.
Могла, конечно, Агафья овдоветь, могла лишиться городненского стола, могли с ней произойти и другие неприятности, но братья Мономашичи, да и другие Рюриковичи, оберегая свой статус, и ей не дали бы скатиться на самое дно. И даже если жестокая судьба загнала бы ее за монастырские стены, все равно жизнь у нее оказалась бы легче, чем у рядовых послушниц или монашек. Из этого обстоятельства следовало, что право повелевать представлялось Агафье естественным, не вызывающим сомнений, равно как и иные привилегии аристократки, которые она могла потерять только вместе с жизнью.
Соответственно строились и ее отношения с мужчинами: только очень немногим она должна была подчиняться (и то многое зависело от обстоятельств), большинство же ОБЯЗАНО было подчиняться ей. Или хотя бы выказывать почтение и готовность к повиновению. То есть в случае опасности вопрос «прятаться ли за мужскую спину или справляться самой» перед Агафьей просто-напросто не стоял – ее обязаны защитить! Иными словами, Мишка со своими отроками, освободив княгиню из плена, вовсе не оказал ей никакого благодеяния, а просто выполнил свой мужской и служилый долг.
Нет, какую-то награду он конечно же заслужил, но…
Вот и цель переговоров обрисовалась: добиться появления в информационном поле Мономашичей (ну, хотя бы одного только Вячеслава Туровского) такой фигуры, как боярич Михаил, которому как-то неудобно подать «рупь на водку», а затем забыть о его существовании. Риск? Несомненно: возле князей – возле смерти. Но стартовая позиция очень нехреновая, а это – ресурс, да еще какой! Правда, возраст… но, как говорят мастера единоборств: «Если ты выше противника ростом, это преимущество, а если ты ниже противника ростом, то это тоже преимущество!»
Отсюда и соответствующая стратегия разговора. С князем, конечно, пришлось проще: пугнуть, выдвигая на передний план его беспомощность раненого пленника и попутно напустив мистического тумана, а потом, пока у него «кипит разум возмущенный», натолкнуть на нужные мысли, которые тот посчитает своими. С княгиней же посложнее…
Вот такого «бойцового петушка» княгиня поймет и примет в полной уверенности, что сможет крутить им, как ей заблагорассудится. Вот о таком Агафья в разговоре с братьями отзовется снисходительно-доброжелательно, а в разговоре со снохой – Ольгой Туровской даже могут дуэтом и похихикать, мол, забавный зверек, и приручить его полезно.
Дом и внутри был таким же непонятным, как и снаружи. Видно, когда-то его разгородили на множество клетушек, но сейчас перегородки то ли сломали, то ли они сами развалились, во всяком случае, прямо у входа свободного места хватало. Посреди помещения располагался длинный очаг, примерно такой, какие Мишка видел в кинофильмах о викингах. Дальний конец дома был все же отгорожен; кажется, несколько выгородок все-таки уцелели, от входа не разобрать.
Мишка в сопровождении «пажей», на ходу, чтобы привести себя в надлежащее состояние, повторял как мантру слова Нинеи: «Ощути себя наследником древнего рода, продолжателем дел славных предков, частицей великого народа славянского, внуком божьим…»
Княгиня Агафья сидела на чем-то, покрытом шкурой (кажется, лосиной), прямо под раскрытым волоковым окошком так, что ее лицо оставалось в тени, а находящийся перед ней собеседник оказывался весь на свету.
Артемий, заскочивший вперед, сначала сверхпочтительно произнес:
– Изволь сюда пройти, господин сотник. – Потом прямо-таки возгласил на манер мажордома: – Сотник Младшей дружины Погорынского войска боярич Михаил сын Фролов из рода бояр Лисовинов!
Мишка с близнецами, четко печатая шаг, дошел почти до самого торца очага, остановился, акцентированно приставив каблук к каблуку, затем, прямо как на плацу, изобразил полуоборот направо. Близнецы следовали за ним, точно копируя движения. Какой-нибудь старшина-строевик, возможно, даже умилился бы от такой слаженности – прямо-таки не строевой экзерсис, а музыкальная фраза в исполнении трио виртуозов!
Выждав пару секунд, Мишка опустился на левое колено – на сгибе правой руки шлем, ладонь левой руки на рукояти меча не позволяет кончику ножен коснуться пола; на мгновение склонил голову, почти прижав подбородок к груди – сделать это как положено помешала повязка на горле, потом, глядя в упор на княгиню, произнес:
– К услугам вашей светлости!
– Что?
Не то чтобы Агафья не расслышала Мишкиных слов – в доме было тихо, но слишком уж необычным оказалось обращение. Елисей же понял ситуацию по-своему и в полном соответствии с полученными инструкциями громко повторил:
– К услугам вашей светлости.
Не дожидаясь ответа, Мишка, а с ним и близнецы, поднялся на ноги. Княгиня некоторое время озадаченно помолчала, а потом, видимо выполняя заранее продуманный план, грозно вопросила:
– Почто вежество не блюдешь, земно не кланяешься?
– Воинское коленопреклонение вежеством земному поклону не уступает, однако, если вашей светлости угодно…
Мишка склонился в поклоне так, что, если бы не были заняты руки, сумел бы коснуться пальцами земляного пола. Вместе с ним склонились и близнецы, а Елисей, еще не успев выпрямиться, начал:
– Воинское коленопреклонение…
– Да слышу я, слышу, не глухая!
Агафья отмахнулась, как от надоедливой мухи, и Елисей умолк на полуслове.
– Ты как меня назвал?
– Издавна у славян князья именуются «светлыми», отсюда и светлость. Обращение же на «вы» есть сугубое вежество, надлежащее при разговоре с тем, кто владеет правом говорить не только от себя, но и от множества своих подданных. Посему – ваша светлость.
– Хм… – Княгиня явно не нашлась, как реагировать на Мишкин пассаж, шевельнулась, усаживаясь поудобнее, набрала в грудь воздуха… – Да ты… вежеству меня учить вздумал, сопляк?!
– Как можно, ваша светлость? Веду себя так, как наставники учили.
– Мм? Какие такие наставники?
– Воевода Погорынский боярин Кирилл Лисовин, посадник княжий боярин Федор, иеромонах Туровской епархии Илларион, богемская графиня Палий… Люди все уважаемые в искусстве вежества, а также в куртуазных правилах весьма искушенные!
Агафья оказалась бабой упертой (недаром же соправительница при муже) и после небольшой паузы, снова слегка поерзав, опять попыталась наехать на Мишку, но теперь с другой стороны:
– Ты о чем думал, молокосос?! А если бы твои стрелки в кого-то из детей попали?
– Не попали бы. Стрелки у меня хорошие, некоторые даже на звук…
– Да плевала я, какие у тебя стрелки! Ты детьми рисковал! Княжьими!!!
– Не было риска, ваша свет…
– А если бы попали?
– Но не попали же, даже близко…
– А если бы все же попали?
А вот это надо было уже прекращать, причем самым решительным образом. Еще ТАМ Мишка убедился, что вот таким «если бы» собеседника долбят либо при отсутствии других разумных аргументов, либо провоцируя на опрометчивый, чреватый серьезными неприятностями ответ. Тут есть только два выхода: либо юлить и выкручиваться, либо ответить так, чтобы вопрошающему тошно стало. Юлить и выкручиваться Мишка не собирался – не та ситуация.
– А если бы хоть в одного ребенка попали, я бы приказал перебить вас всех, а потом свалил бы все на полочан или ляхов. Да и вообще – кто знает, что мы тут были? Покойники – люди неразговорчивые!
Наверное, если бы Мишка еще раз дал княгине по затылку, она и это перенесла бы легче, чем то, что он сказал. Агафья хватала воздух широко разинутым ртом, будто ее окатили ушатом холодной воды, а Мишка уставился на нее исподлобья и в придачу двинул искалеченной бровью – он давно уже выяснил, какая у него от этого делается рожа. И тут княгиня испугалась. Вовсе не потому, что Мишка выглядел так уж страшно (куда ему до Бурея!), и не потому, что вместе с детьми попала из одних чужих рук в другие; не чужаки ведь – полочане или ляхи, а туровские – подданные ее родного брата. Все было проще, но куда опаснее – она оказалась в руках мальчишек!
Поведение взрослого человека с той или иной долей уверенности можно предвидеть, намерения понять, свои слова и действия как-то подо все это подстроить, а представить себе, что может в следующую минуту торкнуть в мозги подростку… Да он и сам не представляет! А подростки-то в доспехах и при оружии, и только что вполне уверенно расправились с похитителями княжеской семьи! И они, как успела заметить Агафья, беспрекословно подчиняются вот этому бояричу Михаилу, который старательно играет в благородного рыцаря, скорее всего выдуманного им самим на основе рассказов наставников.
В том, что это именно игра, сомневаться не приходилось – женский, да еще и княжеский глаз не обманешь! А ну как наскучит мальчишке игра или пойдет не так, как ему хочется? Возьмет да и поломает игрушки по злобе или подростковому легкомыслию. Но игрушки-то – живые люди: сама Агафья, дети ее и прочие пленники! А он… ишь как рожу-то покривил… сейчас как кликнет своих щенков, так стаей и накинутся…
Не то чтобы Мишка читал на лице Агафьи все эти мысли – княгиня все-таки, лицом владеть умеет, но примерно догадывался, а следующая фраза собеседницы его догадки подтвердила:
– А взрослый-то кто-нибудь с вами есть?
– Был, ваша светлость. Десятник Старшей дружины Егор приставлен к нам воеводой Погорынским для надзора и поучения. Он с тремя десятками моих отроков за вашими обидчиками погнался, что на ладье сбежать вознамерились. Только что гонец оттуда прискакал. Ладью, на которой вашу светлость тати захватили, отбить удалось, но сам десятник Егор при этом погиб. Царствие ему небесное и вечная память, искусный был воин и наставник мудрый.
Мишка перекрестился, княгиня тоже, но было заметно, что мысли ее далеки от чего-либо возвышенно-божественного.
Агафья, похоже, пришла к тому же выводу, а может быть, вовсе не анализировала ситуацию так, как представлялось Мишке, а принялась действовать на основе женской интуиции и впитанных с детства правил поведения при княжеских дворах. Она окинула взглядом Елисея с Елизаром (кажется, впервые взглянув на них внимательно), чуть заметно шевельнула губами, видимо оценив их благообразие и одинаковость, и повелела:
– Найдите-ка, ребятки, на что вашему сотнику присесть.
Близнецы и не подумали шевелиться, пока от Мишки не последовало негромкое: «Исполнять», – потом сунулись туда-сюда и выволокли из угла грубую, весьма непрезентабельного вида скамью. Пристроили ее напротив княгини впритык к очагу и сами замерли возле ее концов.
– Присядь, боярич Михаил. – В голосе Агафьи не осталось и намека на скандальность.
Мишка, стараясь держаться как подобает наследнику древнего рода, но не выглядя при этом «словно аршин проглотил», опустился на скамью (она, зараза, еще и шаталась), поставил ножны около левой ноги и положил ладонь на оголовье рукояти оружия. Агафья – вроде бы незаметно, но Мишка засек – следила за его манипуляциями с мечом.
– Из каких же ты Лисовинов будешь, боярич?
– Из Погорынских, ваша светлость, земли нашего воеводства лежат промеж Горыни и Случи.
– А муромским Лисовинам вы кем приходитесь?
– Не осведомлен, ваша светлость. Известная мне близкая родня у нас только в Турове, в Пинске и в Клецке. О муромских Лисовинах не слыхал.
– А я вот о клецких Лисовинах не слыхала, хотя всех там знаю.
– В Пинске и Клецке не Лисовины – Святополчичи.
Еще ТАМ, читая труды Гумилева, Михаил Ратников выстроил для себя (возможно, и неправильно) понимание того, почему столь трепетно относились аристократы, да и вообще дворяне, к своим родословным, почему своим происхождением гордились даже бастарды титулованных особ. Видимо, все началось еще в скотоводческих культурах, когда люди эмпирическим путем поняли законы наследственности. Знание это не потерялось с веками и в Средневековье стало основой сословного обособления правящего класса и построения генеалогических древ.
Поначалу практика подтверждала правильность такого подхода: родоначальниками аристократических родов в подавляющем большинстве случаев становились пассионарии, а их потомки наследовали этот признак. Вот только не знали предки, что пассионарность из доминантного признака со временем может стать рецессивным; как говорится, «кровь разжижается». Да и условия жизни этому способствовали: когда обязанность скакать верхом в доспехе, размахивая чем-нибудь смертоубийственным, меняется на необходимость крутиться в придворных интригах, пассионарность становится не достоинством, а недостатком – хитрозадые «субы» и пассионарии низших уровней начинают выигрывать у принципиальных, а потому предсказуемых, пассионариев высших уровней.
Вот так и получилось, что во время Великой французской революции толпы аристократов вместо вооруженного сопротивления покорно шли на гильотину, а во время Гражданской войны в России во главе Белого движения не оказалось никого из великих князей или иных представителей самой высшей знати – либо эмигрировали, либо пошли под нож как бараны. Да и вообще, вырождение европейских королевских и императорских фамилий стало «общим местом», не вызывающим сомнения.
Но ЗДЕСЬ, на Руси двенадцатого века, «качество крови» все еще имело важное, в некоторых случаях решающее значение. Кровное родство с Рюриковичами могло запросто оказаться важнее, чем ум, энергичность или заслуги. Да, разумеется, свой статус требовалось подтвердить делом – двенадцатый век еще не то время, когда происхождение могло компенсировать слабость, как физическую, так и духовную; но и право на такое «подтверждение делом» человек получал прежде всего благодаря происхождению. Вот об этом-то своем праве и заявил Мишка всего одним словом: «Святополчичи».
В тот момент оно показалось ему необходимым, но оно же и стало тем спусковым механизмом, который запустил процесс, приведший к тому, что управлять событиями так, как он привык, Ратников уже не смог – оставалось только хоть как-то удерживаться в седле.
Удар попал в цель! Мишка понял это, когда заметил, как Агафья дрогнула лицом; разговор мгновенно вышел на совершенно иной уровень: с ней разговаривал не просто отмороженный подросток, а родич единственной, кроме Мономашичей, княжеской ветви, сохранившей формальное право на великокняжеский престол. Она, женщина из соперничающей династии, была у него в руках, а он, нисколько не смущаясь, уведомил ее, что запросто может вырезать всех пленников! Разумеется, шансов у Святополчичей не было, и убийство Мономаховны тут не помогло бы, а скорей повредило, но мало ли что придет в голову подростку, вдруг да решит, что таким образом своей родне поможет?
Мишка оказался прав: в ситуации, когда любой мужчина ответил бы на вызов, княгиня Агафья расплылась в сладчайшей улыбке и, словно не придав значения его словам, просто сменила тему:
– Да, вижу, боярич, что кровей ты добрых! Это ж надо, с мальчишками пойти против матерых татей и победить! Как решился-то?
– Отроки у меня не простые, ваша светлость! – Мишка старательно изобразил, что польщен комплиментом, только вот зарумяниться не получилось. – В воинской школе выучены и в боях уже побывали, да не по одному разу.
– В воинской школе? – Кажется, Агафью неподдельно заинтересовало необычное название, или все же притворялась? – Это что ж за диво такое?
– Около века назад, ваша светлость, великий князь Ярослав Владимирович отправил в Погорынье сотню ратников. С тех пор так там и живем: язычников в трепете держим, волынский рубеж стережем, да по княжьему слову в походы ходим. Вот уже шестое колено воинов сами воспитываем и обучаем.
На несколько секунд улыбка Агафьи стала словно приклеенной.
Агафья быстро овладела собой и снова «надела» на лицо выражение «ну, прямо мать родная».
– И тем не менее… Благодарствую за выручку и покарание татей, боярич. Храбрость и разумность твою вижу и ценю – не всякий, ой далеко не всякий отрок на такое способен! Я добро помнить умею и отплачу за него сторицей… и опричь выкупа!
Мишка ответил на этот заход изображением оскорбленной невинности заодно с аристократической гордостью:
– О каком выкупе речь, ваша светлость?! Защита беспомощных и наказание злодеев – святая обязанность православного воина! Требовать за нее награду невместно!
– Но и мне-то неблагодарной оставаться тоже невместно! Воздаяние за доброе дело – такой же христианский долг, как и обязанности православного воина! Неужто у тебя, боярич, никакого желания нет, кое я исполнить бы могла?
Княгиня так повела глазами, что у Мишки сами собой подобрались пальцы на ногах.
– Высшая награда для меня – благоволение вашей светлости!
– И только-то? Да ты скромник, боярич!
– Ну еще… – Мишка изобразил колебания и яростную внутреннюю борьбу. – Еще добрые слова вашей светлости обо мне перед вашими братьями: его высочеством Вячеславом Владимировичем и его величеством Мстиславом Владимировичем.
– Мм?.. – Мишке, кажется, удалось удивить Агафью. – Ты столь предан Мономашичам?
– Да, ваша светлость! Прошедшей зимой я так князю Вячеславу Владимировичу и сказал: «Волкодав из чужих рук пищу не берет!»
– Ты разговаривал с Вячеславом? Как это ты сподобился?
– Имел честь, ваша светлость! На празднике проводов зимы я с отроками показывал в Турове воинское учение… ну, чему у нас в Погорынье воины молодежь обучают. Его высочеству Вячеславу Владимировичу понравилось, и он меня златым перстнем одарил!
Агафья скользнула взглядом по Мишкиным пальцам:
– А что ж подарок-то княжий не носишь?
– Я за него холопа выкупил и, окрестив, по завету Господа нашего Иисуса Христа, даровал ему волю.
– Гм… Похвально, боярич, похвально.
– Ну что ж, – продолжила княгиня тоном, от которого «поплыл бы» любой подросток, – вижу, что мы теперь под защитой хоть и молодого, но достойного воина… и истинного боярина!
Мишка потупился и свел раздвинутые до того колени, только что пол носком сапога ковырять не принялся.
– Могу теперь ни за себя, ни за детей не опасаться.
Мишка гулко сглотнул и шумно втянул носом воздух.
– И братьям о твоей доблести и разумности расскажу, – медоточивость голоса Агафьи превысила все мыслимые границы, – и воеводу Погорынского извещу о благодарности за прекрасное воспитание сына…
– В-внука… ваша светлость… – В последний момент удалось удержаться от соблазна подпустить слезу в голос, но кто-то из близнецов-«пажей» растроганно шмыгнул носом и негромко звякнул кольцами доспеха.
– Внука? А батюшка твой?
– Десятник Старшей дружины Погорынского войска Фрол Лисовин пал в сече на Палицком поле… – К концу фразы Мишка понизил голос почти до шепота.
– Так ты сирота… – Княгиня подалась вперед и подняла ладонь, как бы собираясь погладить Мишку по голове, но сдержалась.
– И ты преодолел все испытания, тебе ниспосланные, сотником стал…
Княгиня разливалась соловьем, Мишка делал вид, что не знает, куда деваться от столь ласкового обращения, а «пажи» – Елизар с Елисеем – громко сопели дуэтом и, казалось, вот-вот начнут растекаться, как масло на солнышке.
– А скажи-ка, боярин Михаил Фролыч…
– …А не приходила ли тебе мысль на княжью службу поступить?
– Служить вам, ваша светлость, честь для меня великая и радость душевная!
– Хорошо сказал! Да и мне, ежели начистоту, такого боярина иметь тоже в радость.
– Приказывайте, ваша светлость!
– Вы ведь мою ладью у татей отбили?
– Так, ваша светлость, только проверить надо: в исправности ли она, не попортили ли ее тати.
– Ну, так вот: проверяй ладью, гони сюда и проводишь меня с детьми до Городно. А уж там и награда для тебя будет, боярин.
– Немедля все исполню, ваша светлость! – Мишка, демонстрируя готовность, вскочил со скамьи. – И как только укажет его светлость князь Всеволод Давыдович, доставлю вас в град!
– Это что же? – Агафья грозно сдвинула брови. – Тебе моего повеления недостаточно?
– Так ведь как же… – Мишка изобразил растерянность. – Без княжьего слова?
– Мое слово здесь – княжье! – надавила голосом Агафья.
– Но, ваша…
– Никаких «но»! – княгиня рявкнула не жиже матерого фельдфебеля на строевых занятиях. – Исполнять!
– Поперек князя?
– Ты только что МНЕ служить напрашивался!
– Но… – Мишка сделал паузу, словно подыскивал нужные слова, а потом процитировал: – Муж любит жену, жена да убоится мужа своего.
Агафья открыла рот и… смолчала.
Чего стоило Агафье сдержаться, знала только она; впрочем, и Мишка тоже догадывался. Опыт соправительницы сделал свое дело: Агафья, скорее всего, не поняла, а каким-то «верхним чутьем» уловила – стоящий перед ней мальчишка знает что-то такое, что неизвестно ей, а какие ошибки может сотворить неинформированный (или недостаточно информированный) управленец, она прекрасно знала – наверняка немало шишек понабивала в первые месяцы или даже годы княжения в Городно.
– Ну-ка, сядь! – Княгиня так лязгнула голосом, что «пажи» дружно вздрогнули. – Почему от князя слова ждешь? Ты с ним виделся? Он где-то рядом? Почему с тобой не приехал?
– Не гневайтесь, ваша светлость!..
– Моя вина! Сразу надо было все обсказать…
– Не тяни! Рассказывай!
– После похищения вашей светлости с детьми тати потребовали от его светлости князя Все…
– Говори проще! Князь и все!
– Как будет угодно вашей…
– Ну!!!
– Тати потребовали от князя пропустить ляхов через городненские земли в туровские владения. И не просто пропустить, а сопроводить и помочь. Ему пришлось согласиться, чтобы…
– Понятно! – прервала Мишку Агафья и задумалась.
Подумать было о чем: ее муж пошел против родича и сюзерена. Вынужденно, но пошел. Без последствий такое не остается.
– Дальше!
– Мы ляхов в туровских землях встретили. Частью перебили, частью обратили в бегство. На северном берегу Припяти нагнали и могли изничтожить совсем, но вмешался князь Всеволод. Ляхи сумели уйти, но князя ранили стрелой в плечо.
– Не твои ли щенки постарались?
Какая, к черту, ласковость? Тон Агафьи был: «Могла б – убила бы!»
– Мы из самострелов болтами стреляем, а не стрелами…
– …Но все равно, – Мишка добавил металла в голос и в упор уставился на Агафью, – стрела была погорынской! А был бы болт самострельный, так и в том греха не вижу!
Подействовало – княгиня вспомнила, что находится в руках мальчишек-отморозков, и изобразила жестом: «Не обращай внимания – нервы». Мишка кивнул, мол, понимаю, и продолжил рассказ, тщательно избегая любых отклонений от избранного им образа. Мальчишка, воображающий себя рыцарем и грозным воеводой, которому несказанно повезло уже и тем, что он просто выжил, а тут еще и князя пленил и заложников освободил! Везунчик, но сам этого не понимает, как не понимает и того, что вместе с пленением князя и освобождением его семьи приобрел не столько честь и славу, сколько множество проблем на свою тощую задницу. Ждет, несомненно, почестей и наград, уже заранее чуть не лопается от гордости, но… вот тут для Агафьи должна была возникнуть непонятка: родней приходится Святополчичам, а преданность демонстрирует Мономашичам, вернее, одному из Мономашичей – Вячеславу Туровскому.
Княгиня слушала внимательно, время от времени стимулируя рассказчика то кивком, то ободряющим междометием. За мужа, кажется, переживала искренне – ну и что, что особо страстной любви между ними не случилось (брак-то династический), все равно вдовья доля не подарок, и на Городненском княжении ее никто в случае смерти Всеволода не оставил бы.
Было, однако, в ее реакции и такое, что Мишке весьма не понравилось. Когда рассказ дошел до того, как Всеволод всего с двумя десятками дружинников бросился на выручку семьи, по лицу княгини скользнуло что-то вроде презрительной усмешки. Мишка догадался, что в иных обстоятельствах подобные действия князя были бы прокомментированы Агафьей всего одним словом: «Дурак».
Мишка и сам не считал поведение Всеволода образцом мудрости, но взыграла мужская солидарность: «Он все бросил, раненый очертя голову скакал ей на выручку, чуть не умер, а она… Вот она, баба во власти: все чувства задавлены, компьютер в юбке, ничего женского не осталось».
Известие об агрессии Полоцка Агафья восприняла спокойно, и Мишка решил, что если она о планах соседей и не знала точно, то вполне могла догадываться; а еще могла надеяться, при удачном стечении обстоятельств, оттягать под шумок у Пинска землицу, прилегающую к Городно. Кусок, что ни говори, жирный – «Черная Русь» с плодородными и хорошо заселенными землями, не то что полесские болота.
К намерению Мишки явить плененного Всеволода в Турове пред очи Вячеслава Владимировича Агафья, похоже, отнеслась с пониманием – мальчишка-сотник ради такого звездного часа наизнанку вывернется, а вот то, что ее судьбу будет решать Всеволод, а не этот сопляк, которым, как поначалу показалось, она смогла бы вертеть, как заблагорассудится, княгине не понравилось. Необходимость визита в Туров и в Киев для спасения вляпавшегося в серьезные неприятности муженька она прекрасно понимала, но одно дело, когда она сама приедет (подготовившись и посоветовавшись), и совсем другое, если ее привезут – пусть не пленницей, а спасенной, но все равно привезут. Выглядеть добычей какого-то сопляка из погорынского захолустья ей очень и очень не хотелось. Западло, так сказать, княгине, но никуда не денешься – если муж так решит, мальчишка поддержит его, а не ее.
– Ну что ж… – задумчиво произнесла Агафья по окончании Мишкиного повествования, – благодарствую, боярич, много ты мне нового и неожиданного поведал.
– Обдумать мне все это надо, – продолжила Агафья после паузы. – А ты ступай пока, ступай.
Мишка молча поднялся со скамьи, отвесил поклон, четко, как на строевых занятиях, развернулся и пошагал к выходу в сопровождении «пажей».
Возле дома Мишку поджидали Артемий и Дмитрий. Оба откровенно маялись неизвестностью и уставились на своего сотника так, будто надеялись, что он прямо с порога начнет вещать невесть какие истины. Игнорируя их нетерпение, Мишка обернулся к Елисею и Елизару:
– К Якову вас пока не отпускаю. Будете находиться при ее светлости… ну, не прямо рядом с ней, а в том месте, которое она вам укажет, чтобы в любой миг, если потребуется, она через вас могла ко мне обратиться. Или если ей еще какая-нибудь помощь понадобится. Понятно?
– Так точно, господин сотник!
– Княгиня Агафья Владимировна, разумеется, будет вас расспрашивать о Ратном, о воинской школе, обо мне, о воеводе Погорынском… и о прочем всяком. На вопросы велю отвечать коротко и ясно, если чего-то не знаете, так сразу и говорить, а не выкручиваться и не врать… – Мишка немного подумал и добавил: – Если вам покажется, что она спрашивает о том, о чем ей знать не надо, отговаривайтесь незнанием и отсылайте ко мне. Ясно?
– Так точно, господин сотник!
Ответ прозвучал менее уверенно: близнецы явно не представляли себе, чего именно княгине знать не надлежит. Подробно их на сей счет инструктировать Мишка и не собирался – пускай изображают таинственность, как получится; дают Агафье лишний повод пообщаться с бояричем. Созданный имидж надо укреплять: мало ли что княгиня себе навоображает, а каждый новый разговор – способ этот самый имидж поддержать или подправить при нужде, то есть то самое управленческое воздействие, которым корректируют процесс управления после получения сигналов от объекта по обратной связи.
– Артемий, сейчас снова пойдешь в дом и скажешь княгине, что один из них все время будет там, где она укажет. Для услуг.
– Слушаюсь…
– Погоди! – Мишка увидел у Дмитрия в руке туесок и вспомнил, что хотел угостить детишек. – Поговори еще, если не с самой княгиней, то с кем-нибудь из нянек. Их же наверняка из дому не выпускали да заставляли тихо сидеть, а детишкам побегать охота, пошуметь… ну понимаешь.
– Угу.
– Вот и предложи детишек погулять вывести. Тут теперь безопасно, да и мы присмотрим. И спроси насчет одежды, а то их по самой жаре захватили, а сейчас уже холодает. Еще узнай, как у них с едой, вернее, скажи, что как все приготовим, так их в первую очередь и покормим. Ну и, может быть, им еще чего-то нужно, пусть скажет. И… сам там сообрази, если я чего забыл.
– Тут вот Мотька меду для детишек, как ты велел…
– Вижу. Потом. Ступай.
– Слушаюсь, господин сотник.
Мишка огляделся: отроков возле дома совсем немного и все при деле, трупы и пленных куда-то убрали, коней тоже не видно…
– Мить, как тут у нас дела?
– Дозоры расставлены, еду готовят там, – Дмитрий махнул рукой в сторону леса, – решили на всякий случай не дымить. Коней отвели на водопой… У берега пошарили, ну, мало ли что, верши нашли, так что уха будет. Пленный… тот, что в одеже разрезанной…
– Да, помню.
– Он ляхом оказался, и, похоже, не из простых, мы его связали, а так без тебя не допрашивали. Егор… – Дмитрий запнулся, – Егоров десяток и Роська с нашими еще не вернулись, но скоро будут – гонца прислали. Кроме Егора еще двое раненых и один расшибся – с коня упал.
– Раненые тяжелые?
– Не знаю, привезут – увидим.
– А Мотька как?
– Вроде бы нос сломан… повезло.
– Как это повезло? – удивился Мишка. – Ничего себе везенье!
– Так это, наставник Алексей показывал, что если вот так, чуть снизу в нос ударить, то и насмерть можно.
– А-а! Ну, тогда да, можно сказать, что и повезло. Давай, Мить, ты тут командуй дальше, а я вон на завалинке посижу – подумать надо.
– Слушаюсь, гос…
– Да ладно тебе… не в строю.
– Хорошо, я велю, чтобы тебя не беспокоили.
– Угу…
Мишка сел, откинулся на стену дома, поскреб кольчугой по бревнам – как бык о забор почесался, и прикрыл глаза. Разговор с Агафьей дался ему гораздо большими усилиями, чем со Всеволодом. Все-таки быть «мальчишкой со стариковскими глазами» ему привычнее, чем изображать бурлящего гормонами и эмоциями пацана. Результат тоже особо не радовал – нет, злости в княгине он, похоже, не вызвал, но вот раздражение наверняка, да и осадочек у нее останется.
Но хороший управленец и свои промахи сможет к выгоде использовать: слишком восторженные отзывы жены о спасшем ее отроке и его пацанах князя только насторожили бы. Вот начнут в дороге сиятельные супруги мнениями о нем обмениваться, языки обобьют, и выяснится, что мнения-то эти крайне противоречивые, а кое в чем так и вовсе разнонаправленные. Да и отношение к нему у обоих сложилось, мягко говоря, настороженное. Правда, необходимо учитывать, что пора паркетных генералов и лизоблюдов наступит гораздо позже, сейчас властителям нужно иное: пока что время пассионариев, а у них свои приоритеты.
Нет, послушные и услужливые, готовые пресмыкаться, всегда найдут себе теплое местечко при сильных мира сего. Яркий тому пример – боярин Гоголь и Веселуха. Один боярин, муж приближенной к княгине боярыни Соломонии, но это – его потолок и большего такой никогда не добьется, просто потому что добиваться желаемого не хватает ни силы воли, ни ума. Зато второй наверняка неудобен, наверняка дерзок, но детей и вообще все дела в Городно после Соломы князь именно на него оставил.
То, что княгинюшка станет зудеть про непредсказуемость подростка, в то время как сам князь в нем что угодно, только не это увидел, окажется весьма кстати. Ну и пусть – минус на минус иногда плюсом оборачивается. Они же не просто муж с женой – соправители и наверняка соперники. А потому и неплохо, что Всеволод это явное несоответствие отметит, да и она призадумается. Ну а сам Мишка добавит еще – и ей и ему… Путь до Турова неблизкий, только бы не выйти из образа…
Мишка усилием воли задавил вновь поднимающееся внутри чувство тяжкой пустоты, возникшее от известия о гибели Егора.
– Господин сотник! Наши возвращаются!
Мишка вздрогнул и зашарил глазами по опушке леса. Вот из-за деревьев показались первые, едущие шагом верховые отроки, вот из-за них вывернулся, подгоняя коня, Роська – спешит с докладом – вот выехал ратник Молчун, а перед ним, на холке коня, сидит Егор…
Видок у десятника был еще тот – глаза закрыты, лицо совершенно белое, и видно, что держится он на коне только потому, что его обхватил руками Молчун. Голову Егору обмотали, будто у него болит зуб, кончики повязки завязаны на макушке и кокетливо торчали наподобие заячьих ушек. Вид одновременно и трагический и смешной. Мишка вдруг почувствовал, что лицо его невольно расплывается в улыбке.
– Господин сотник, разреши доложить! – отбарабанил Роська, лихо осаживая коня перед завалинкой, на которой сидел Мишка.
– Что с Егором?
– Так это… – Роська, настроившийся на четкий воинский доклад, невольно сбился от неожиданного вопроса. – Ну… он зятя выручать кинулся, а под ним коня убили…
– Какого зятя? – Диалог начинал приобретать некоторые черты идиотизма, но неожиданное «воскрешение» десятника Егора выбило Мишку из колеи и никак не давало сосредоточиться.
– А ты что? Ничего не знаешь, что ли? – искренне изумился Роська.
– Чего не знаю?
– А-атставить! – пришел на выручку начальнику и подчиненному подошедший Дмитрий. – Поручик Василий! Спешиться! Доложить, как положено!
– Слушаюсь, господин старшина!
Роська бодренько соскочил наземь, сунул повод кому-то из отроков, встал «во фрунт», открыл рот и… засомневался:
– А про что докладывать-то? Про Егора или про все… это… ну, как было?
– Про что последний вопрос был? – Дмитрий грозно нахмурился.
– Про зятя.
– Вот про него и докладывай!
– Э-э-э… – Роська заметно напрягся, видимо, подбирая формулировки, а потом выдал: – Общая невесто-жениховская ситуация, сложившаяся в нынешнее время в селе Ратное, предрасполагает родителей вошедших в возраст девиц к поиску женихов среди отроков Младшей стражи, одновременно повергая их в состояние соревновательности, дабы успеть выбрать лучших до того, как это устроят иные родители, имеющие сходные намерения, в рассуждении выдачи… выданья… выдавания дочерей…
– Хватит!!! Заткнитесь оба!
– Слушаюсь, госпо…
– Молчать! Егор кинулся выручать одного из отроков. Так?
– Так точно!
– Под ним убили коня. Так?
– Так точно!
– Что с Егором было потом?
– Господин десятник Ратнинской сотни…
– Убью!!!
– Головой он об дерево стукнулся… сильно, – Роська наконец-то перешел на нормальную речь. – А потом ему стрела в щеку попала. Так все в кучу и собралось: бармица, подшлемник, клок бороды, кожа со щеки… почти до самого уха все уехало.
– Но для жизни не опасно?
– Головой он сильно приложился. Рвало его… обмочился еще, и до сих пор без памяти. Все, как ты, Минь, говорил: мозготрясение.
– Понятно… Мить, Матвей как? Опомнился уже, лечить может?
– Да как сказать… морда у него, конечно, – только детей пугать, а так вроде бы соображает, только злющий, как овод, того и гляди кусаться начнет.
– Покой десятнику нужен, – раздался вдруг над головами голос незаметно подъехавшего ратника Арсения. – При таких ранениях главное – покой. Не трясти, не беспокоить, не давать вставать. В дом заносить не будем – шумно там и бестолково. Мы Егора сами устроим, но Матвея ты все-таки пришли, пусть посмотрит. А еще лучше было бы Илью сюда побыстрее доставить, он за тяжелыми ранеными хорошо ходить умеет.
Голос ратника возымел на Мишку прямо-таки чудесное действие: разом накатило облегчение от того, что известие о гибели Егора оказалось ложным, и осознание… Да что там, самому себе-то можно признаться: наличие рядом опытных воинов мальчишкам, как бы хорошо они ни были выучены, да и их сотнику, кем бы он на самом деле ни являлся, совершенно необходимо.
Вслед за этими мыслями накатило раздражение на ни в чем не виноватых мальчишек: изображают тут, понимаешь, строевые экзерсисы, только что каблуками не щелкают, и кажется им, что лихой доклад или показательная выправка делают их настоящими воинами. Подростки… что с них возьмешь. Захотелось шугануть их, чтобы не мельтешили перед глазами, и спокойно поговорить с кем-нибудь из взрослых мужиков, хотя бы с тем же Арсением. С трудом удерживаясь от раздраженного тона, Мишка распорядился:
– Роська, раненых устроить, коней обиходить… Сам знаешь, что делать. На ночь выделишь людей в дозор. Дмитрий, людей покормить, да про княгиню с ее свитой не забудь, только сам к ней не лезь, Артюха знает, что там и как, вот пусть и займется. На ночь остаемся здесь, так что обустраивай стоянку. Возможно, еще и завтра здесь пробудем и еще одну ночь, во всяком случае, на это и рассчитывай. Исполнять!
Не слушая бравого ответа подчиненных, обернулся к Арсению:
– Ты, я так понимаю, вместо Егора старшим остался?
– Верно понимаешь… господин сотник. – Арсений ухмыльнулся так, будто Мишка правильно ответил на загадку, заданную на вечерних посиделках.
– Тогда, если ты прямо сейчас не занят, присядь. Потолковать надо бы.
– Чего ж не потолковать? Дело полезное.
Мишка дождался, пока у спешившегося ратника примут коня, потом, вежливо помедлив, чтобы не садиться раньше старшего по возрасту, сам пристроился рядом и, совершенно неожиданно для себя, проворчал стариковским тоном:
– Ишь, хорохорятся… победители, богатыри, а толком обсказать, как да что, не могут… Да и не разумеют, скорее всего.
Арсений сначала удивленно изогнул бровь, но потом, словно спохватившись, приосанился и степенно ответил:
– Сосунки еще… им бы в новиках годик-другой походить. Ничего, обучатся… кто выживет.
– Ну, по нынешним нашим делам и месяц за год считать можно. – Спокойная неторопливая беседа на завалинке вдруг оказалась для Мишки настолько комфортной, что сворачивать разговор на насущные дела не хотелось совершенно.
– Тоже верно, – отозвался Арсений. – Настоящего похода да боев никакая учеба не заменит.
– Как там мои-то, – Мишка качнул головой в сторону леса, – дури не натворили?
– А ничего так… вполне, вполне. Василий твой командовал толково, поправлять не пришлось. И стреляли метко, – Арсений на несколько секунд задумался, покивал каким-то своим мыслям и продолжил: – Ругать, одним словом, считай, не за что. Суетились, конечно, ну и осмотрительности не хватало… молодые, горячие. Но так ничего, выучка видна.
Мишка помолчал, одновременно и радуясь за своих ребят, и удивляясь тому, как легко лихой и баламутистый Арсений принял степенный тон беседы. А потом пришла мысль:
Отчего-то вспомнился нелепо погибший в остроге на землях боярина Журавля десятник Анисим. Алексей рассказывал, что тот хотел присмотреть в Младшей страже отроков для своего десятка.
Пауза явно излишне затянулась, но Арсений, вопреки своему обыкновению, не прервал ее какой-нибудь шуткой-прибауткой, вообще никак не проявил нетерпения, даже не кашлянул «напоминательно».
– В твоем десятке найдется, кто пленного с толком допросить может? А то мы уже подопрашивали тут одного… самим тошно… и чуть не сбежал.
На секунду показалось, что Арсений в ответ ухмыльнется и ответит что-то вроде: «Да запросто! Так отделаем – залюбуешься, соловьем запоет!» Но нет, ратник спокойно кивнул:
– А это смотря что тебе надобно. Если узнать что тайное или принудить к пользе какой, то нам такое способно, не впервой. А злобу потешить… Эт тогда тебе Бурея звать придется. – Арсений испытующе глянул на Мишку. – Понял, о чем речь веду?
– Понял! – Мишка почувствовал злость:
– Гм… – Его собеседник, кажется, предполагал совсем другой ответ на свой вопрос. – Ну… в общем, правильно мыслишь. М-да… ну, ладно, устроим все как надо, не сомневайся. Кто у тебя там, кстати? Не тот, что Матюхе морду разворотил? – все-таки не удержался от подковырки Арсений. – Тогда, может, проще его тому же Матюхе и отдать? Он с ним страсть как душевно поговорит…
– Неплохо бы… – Чего уж ерепениться, коли и впрямь с первым допросом обгадились дальше некуда. – Но с тем сейчас на том свете беседуют… Душевно. Да и Матюхе одного раза хватит.
– Ну да. Опыт, он дорогого стоит. – Усы у ратника выплясывали, но улыбка все же не удержалась в бороде. – Стало быть, знающий кто потребовался?
– Потому тебя и ждал, – развел руками Мишка. – И дело как надо сделаете, и нас поучите… Сейчас вот меня, а потом я кого-нибудь из своих ребят подберу…
– Чего? Тебе, часом, по голове чем не перепало? Знаешь, чего просишь-то? – На лице Арсения мгновенно не осталось и намека на ухмылку, словно стерли ее.
– Знаю… – Мишка мысленно цапнул себя за язык, – ну, догадываюсь…
– Догадывается он! Ни хрена ты не догадываешься… Не с чего! – Арсений даже не злился, а просто ошалел от такого мальчишеского нахальства. – Коли сам не пробовал, ни хрена ты ни о чем догадываться не можешь!
– Я тебя не Киев штурмом брать посылаю! – Мишка уперся взглядом Арсению в переносицу. – Дознание пленного проведи, как должно, а я у вас поучусь…
Ратник собирался и дальше сопляка в ум приводить, но споткнулся о Мишкино выражение лица. Некоторое время молча и очень внимательно смотрел на него, потом, видимо что-то решив для себя, заговорил:
– Учиться, стало быть, надумал… Ну-ну… С другой стороны, в деле сотника эта наука не последняя. Поучим…Только вот, коли сомлеешь, к деду жалиться не беги.
– Идет, дядька Арсений! Сомлею, медовуха за мной, – кивнул в ответ Мишка, постаравшись выглядеть при этом максимально серьезно. – Для начала ты мне обскажи, как это все обустраивать надобно. То, что пленника надо сразу же в оборот брать, ты мне уже объяснял, а теперь объясни, что надо делать, если время прошло, и он уже успокоиться и подумать успел.
Арсений в очередной раз – Мишка сбился со счета, который за этот разговор – задумался и покачал головой:
– Ишь ты… Ты б еще кнут взял, погонять… Ты хоть знаешь, что тут главным быть должно? Небось о железе каленом думаешь? Так выкинь из головы эту дурость! И запоминай, коли учиться надумал. Голова тут по первому делу. Без нее никакое зверство не поможет… Понятно объясняю?
– Чего ж тут не понять-то? – Мишка старательно изобразил, что выслушивает азбучные истины лишь из вежливости. – Самоубийцы-то, считай, никогда от телесной боли на себя руки не накладывают, а вот от страха или от мук совести – это да. Настоящий страх, настоящее подчинение – это когда дух сломлен, а не плоть.
– Гр-кха… – ратник от неожиданности даже поперхнулся, – это откуда ж ты такое?..
– Просто я, дядька Арсений, хорошо запомнил, что покойный отец Михаил, царство ему небесное, в своих проповедях говорил о борьбе тварного и божественного в человеках, сиречь, о противоборстве телесного и духовного начал. Нам же, грешным, только и надо, что умеючи эту мудрость к делам земным приложить. Дальше давай учи.
– Э… И ты со словом Божьим… на допрос?..
– Да! Со словом Божьим и на допрос! И уберегусь сим от греха жестокосердия, ибо Бог есть любовь! Из любви к ближним сотворю зло малое, дабы уберечь их от зла великого! Ну чего ты на меня так смотришь? Не согласен?
Арсений молчал. Не просто молчал – он явно не знал, как отнестись к тому, что от совершенно, казалось бы, правильных и благопристойных слов веет какой-то непонятной жутью.
– Однако… – Арсений и так и этак примерял сказанное Мишкой. – Умеешь ты все наизнанку вывернуть… Хотя… Можно и клушкой поквохтать, было бы яичко к празднику…
– Ну что, дядька Арсений, дальше будешь учить или передумал? – Мишка вернул разговор на насущные проблемы.
– Гм… тебя учить – сам свихнешься. Это ж таким блаженным, как отец Михаил, надо быть…
– Значит, передумал?
– Хватит! – рявкнул ратник, словно командовал в бою. – Молчи и слушай! А премудрости свои книжные… – Арсений пошевелил губами, не находя слов (и это Арсений-то!), – на потом оставь. Глядишь, и пригодится. И не перебивай меня!
Мишка молча изобразил из себя внимательного и почтительного слушателя, отчего Арсению, кажется, очень захотелось двинуть наглого мальчишку в ухо. С некоторым усилием сдержавшись, он все-таки продолжил «лекцию по пыточному делу».
– Вот ты сказал давеча, что тех, кто от чужих мук удовольствие получает, к допросному делу нельзя подпускать. И правильно сказал. А вот как ты разницу между Буреем и тем же Дормидонтом понимаешь?
– Без сердца таким делом заниматься надобно? Так? Душа чтобы к такому не льнула, разум только… Верно? – послушно ответил Мишка, не желая больше раздражать Арсения.
– Хм… Верно. По-своему сказал, но верно. Неужто и такое в ученых книгах писано?
– Было в одной. Не про пытки, – поспешно поправился Мишка, заметив, как взлетели у Арсения брови. Слишком-то уж завираться и перед ним не стоило. – Про то, как правду узнать. Ну так это я запомнил. А дальше-то чего, дядька Арсений?
– Дальше? А дальше побыстрее вытряхивать, что надо. Чем раньше возьмешься, тем, стало быть, легче нужное и получишь. После боя сразу в самый раз…
– А мы так и сделали: взяли сразу же, да только… не умеем же. – Мишка развел в стороны руками и скривил досадливую рожу. – Вот толку и не вышло.
– Еще бы! Не умеючи и хрен сломать можно! – Арсений шевельнул левым усом, с заметным усилием не допуская на лицо привычную ухмылку. – А чтобы ничего ломаного не получить, по уму надобно… И ко всякому полонянику по-своему подходить… Того, что вы взяли да упустили, по-другому ломать надобно. А тот, которого сейчас выпотрошить думаешь, кто таков?
– Лях, и похоже, что не из простых. У них тут, как я понял, какая-то замятня случилась, когда мы на дом напали, и полочане всех ляхов, что с ними были, в ножи взяли. Только один и уцелел – со страху под лавку забился, его и потеряли там в суматохе. Порезан немного, но для жизни не опасно.
– Эх, вот бы нам его сразу в оборот взять! Ну, ладно, где он у вас?
– Там где-то. – Мишка махнул рукой в сторону деревьев. – Митька пленных там пристроил и охрану приставил. Он покажет.
– Пленных? Так он не один?
– Второй – полочанин раненый. Молодой, из простых, толком и не знает того, что нам надо. И еще один есть, но ранен тяжко… Может, и помер уже.
– Жаль. Раненые, да тяжко, быстрее ломаются… Смерть к ним близко. В лицо дышит, а жить всем хочется… А этот, который под лавку со страху забился, стало быть, трусоват и со зверствами пыточными знаком не понаслышке, коли при дворах ошивался. Такого и без пытки сломаем. – Арсений не бахвалился, а просто констатировал – спокойно и по-деловому. – Теперь, что ты узнать от него хочешь? Коли пара-другая вопросов, так и мы поспрошать можем…
– Ну перво-наперво надо понять, что тут происходит. Как-то все по-дурному у них с похищением княгини получилось, да и отдали нам ее слишком легко. А когда все непонятно… сам понимаешь. Надо решать, что делать дальше, – продолжил Мишка после короткой паузы, – но пока не разберемся, во что мы вляпались, решать ничего нельзя.
– Ну, вляпались-то, похоже, не мы, а вот они. – Арсений ткнул большим пальцем через плечо в стену дома. – Те, что на ладье смылись, этих защищать не захотели. Назад, так я понимаю, они уже возвращаться и не думают, а бегут отсюда так, что весла гнутся. В вас у дома они стрелять не стали, ладьи спрятанные попытались попортить, чтобы погони за ними не было, да и в нас там тоже не очень-то… Пока оставалась надежда выручить тех, кто в ладьях днища прорубать взялся, стрелы клали густо, а как твои соколики тех пакостников перещелкали, так сразу луки убрали, весла на воду и дай бог ноги.
– Да? – удивился Мишка. – Просто сбежали? Они же городненцев чуть не всех перебили, чем же мы им такими страшными показались?
– Ну, во-первых, сколько нас и кто мы, они не знали, а лезть с ладьи на берег, на котором латная конница – дурь самоубийственная. Во-вторых, с городненцами им было не в пример легче: те вслепую шарились и сами в засаду пришли, а мы-то уже княгиню отбили, значит, все знаем и ко всему готовы… Гм, ну, надо думать, они так решили, что мы все знаем. И в-третьих… полезут они княгиню отбивать, и что? Даже если бы прорвались через нас к дому… пешими, против латной конницы лезть – это ума лишиться надо, но даже если прорвались… С княгиней и детишками обратно к берегу прорываться? Знаешь, чтобы помереть по-дурацки, можно и проще способ найти.
– Но все равно, – Мишка пожал плечами, – похитить княгиню, охранять столько времени, городненцев отбить, а потом взять и так вот просто бросить! Не складывается.
– Верно, не складывается. Вот, значит, про это твоего ляха и надо пытать, тем паче, как ты сказал, он не из простых, значит, должен во всех этих загогулинах что-то понимать. Только вот, вишь, какая тут закавыка… – Арсений задумчиво поскреб в бороде. – Пленный не должен догадаться, чего ты на самом деле от него узнать хочешь, а то такого наплетет… Говорить-то мы твоего ляха заставим, а вот правильно вопросы задать… Это уметь надо.
– Я смогу!
– Ты? – ратник даже не удивился, а просто возмутился мальчишеским хвастовством.
– Туробой может, а я – Окормля! Или позабыл?
На секунду показалось, что Арсений просто плюнет и уйдет или всплеснет по-бабьи руками и взвоет: «Да что ж такое-то? То он поповской наукой глаза колет, то учебой у Перунова потворника!» Или просто, сочтя это все издевательством, врежет Мишке от души кулаком так, что того потом рядом с контуженым Егором укладывать придется. Не произошло, однако, ни первого, ни второго, ни третьего – Арсений просто завис, как компьютер. Только руки ратника перебирали подол кольчуги.
Арсений все-таки справился сам. Глядя куда-то мимо Мишки, он негромко произнес:
– И ничего удивительного.
– Чего удивительного? – не понял Мишка.
– А то, что полочане все тут бросили и смылись. Я бы тоже… ото всех ваших выкрутасов… Егор-то, аж завидно, лежит себе и ни о чем таком не думает. Может, и мне тоже обо что-нибудь башкой стукнуться?
– Ага! А мне прикажешь у Заики с Молчуном совета спрашивать? Они наговорят, заслушаешься… а потом Чума всех успокоит. Экое благолепие!
– Вот-вот, так и помянешь Фрола покойного! Выдрал бы он тебя, чтобы зад лохмотьями пошел, и никаких мудрствований лукавых.
Арсений тяжко, по-стариковски вздохнул, словно сожалея о несбыточном, а Мишка примолк, неожиданно задумавшись: а получилось бы у него все, что получилось, если бы был жив Фрол? Мужик-то, по всему видать, характер имел отнюдь не легкий и баловства мальчишеского мог и не допустить…
Оба немного помолчали, размышляя каждый о своем, потом Мишка спохватился и вернул разговор к главной теме:
– Ну, ладно, дядька Арсений, помечтали и будет, все равно меня пороть некому. Давай дальше рассказывай: что и как делать надобно.
– И впрямь некому, а жаль… Ну ладно, ладно, глазом-то не жги… господин сотник. Значит, так: сейчас я со своими переговорю, приготовим все. Отроков я сам отберу, кто там пострахолюднее да после боя, в одежде, посильнее кровью измазанной, ну и лицо сможет сделать… вот как у Андрюхи Немого, когда ему на ногу наступишь. И баб надо тоже, тех, которые при княгине не заняты – это ты сам прикажи. А дальше… Дальше уж мы все сделаем, а ты смотри и учись, раз и эту науку постичь решил. Приготовим тебе его в лучшем виде – и спрашивай, коли умеешь. Я, конечно, подмогу, но главный спрашивальшик у нас ты, и если что, пенять не на кого.
– Добро. – Мишка решил довериться профессионалам.
– Ну, вот и ладно. Начнем… гм, помолясь.
Мишке почудилось в словах Арсения что-то эдакое, что не увязывалось с уже устоявшимся мнением об этом ратнике, но анализировать это «что-то» было пока что некогда, а посему, проводив его упорным взглядом в спину, Мишка огляделся, высматривая Роську – тот наверняка уже раздал указания урядникам, а сам болтался где-то рядом. Так и оказалось: поручик Василий словно в засаде сидел – вывернулся из-за угла дома сразу же после того, как мимо прошел Арсений.
– Господин сотник, дозволь…
– Иди сюда, садись… Тоже мне, невесто-жениховская ситуация, – Мишка похлопал ладонью по завалинке рядом с собой. – Вот ведь научил на свою голову… горе от ума, туды тебя поперек.
– Так, Минь, а как же…
– Погоди, Рось, – прервал Мишка крестника, – мне долго разговаривать недосуг, так что давай быстренько и только по делу. Арсений говорит, что командовал ты толково, и ребята стреляли метко. За это хвалю… Да сиди ты! Сказал же, что некогда. Дальше… вот, с мысли сбил… Да! Я так понял, что, когда вы подъехали, полочане пытались ладьи попортить. Правильно?
– Ага! Днища прорубить хотели. Через лес-то особо не поскачешь, так что они раньше нас туда успели. Но мы их…
– Понятно, понятно. Ты ладьи смотрел? Сильно попорчены?
– Нет, не сильно, не успели.
– На воду спускать можно?
– Можно, конечно. Минь, ладья – штука крепкая, чтобы сильно попортить, тоже умение требуется, просто так, если не умеешь, упаришься, да и времени у них не было.
– Хорошо. А теперь сразу не отвечай, а сначала подумай. – Роська ощутимо напрягся, ожидая вопроса. – Егор нам не помощник, а за князем и Ильей надо плыть прямо сейчас. Сможешь ладью довести до них?
– Так это…
– Не спеши, подумай. Может, лучше посуху до них добираться? До темноты, конечно, не успеем, но и рисковать из-за спешки тоже не годится.
Роська поджал губы и задумался, что-то прикидывая про себя.
– Ты не молчи, Рось, если какие трудности видишь, вслух проговаривай. Помнишь, как я тебя учил: первое, второе, третье…
– Угу. Первое, значит…
Роська вновь замолчал, видимо перебирая в уме разные обстоятельства и выискивая главное.
– Давай-ка, чтобы проще было, начнем с самого начала, – снова попытался помочь крестнику Мишка. – Вот пришел ты на берег. Там две ладьи, а тебе нужна только одна. Какую выберешь?
– Ага! Первое: берем ту ладью, которую полочане у городненцев отбили, а то ладья княгини больно уж несуразная – только баб с детишками катать.
– Хорошо, ладью выбрали. Дальше что?
– Второе. Спускаем на воду… то есть нет – народ подобрать надо. Десятка бы два… Взрослых дашь?
– А зачем тебе взрослые ратники? Они, как я понимаю, ладейного дела не знают.
– А как же без взрослых-то? – искренне изумился Роська. – Так одним и идти?
– Выкладывай причины. «Как же без взрослых», да «непривычно без пригляда» – не довод. Соображай: для чего тебе ратники, ладейного дела не знающие, понадобились. Только именно для дела, а не для твоего спокойствия.
– Ну… мало ли…
– Тоже не довод! Думай!
Роська вновь тяжко задумался.
– Ну, вот представь себе: идете по реке, отроки гребут, ты – за кормщика. Где находятся взрослые и чем заняты?
– Тоже гребут, они же сильнее… хотя нет! Я их за округой смотреть поставлю! У них глаз воинский, опасность быстрее отроков распознать смогут!
– Раз! – Мишка загнул один палец. – Еще.
– Это… Сила может понадобиться. Оттолкнуться там или еще чего-то такое. На ладье тесно, много отроков в одно место не впихнешь, а тот же Чума двоих наших заменить может, если не троих.
– Два! Еще!
– Ну и если воевать придется, а самострелами не отобьемся. Тут Чума не то что двоим отрокам, а целому десятку равен.
– Три! Убедил. Тогда так – сейчас они мне все тут нужны, но пока ладью на воду спустишь, думаю, как раз управимся. Пойдешь сейчас к Чуме и Молчуну и скажешь, что я попросил… Запомни: именно попросил сопроводить вас до того места, где мы обоз, князя… ну и прочее оставили. Вежество перед старшими прояви.
– Ага, понял.
– Значит, первое – ладью выбрали, второе – народ подобрали. Дальше давай. Да что ты телишься? Я для чего вам про поэтапное планирование рассказывал?
– Да не прикладывается наука как-то… – Роська виновато глянул на сотника. – Ты ведь всегда с цели начинал, а тут…
– А цель я тебе уже поставил: доставить сюда князя и Илью. Задачи: дойти туда, погрузиться, вернуться обратно. Структура – экипаж ладьи. Люди – сам только что все расписал. Чего тебе еще-то? Учись науку к жизни прикладывать.
– Кепаш… чего?
– Э-ки-паж. Команда ладьи.
– Ага, понятно.
Роська, словно подслушав Мишкины мысли, начал перечислять проблемы:
– Ну… гребцы из отроков плохие, но в ту сторону все время по течению идти будем. Правда, на мель садиться, когда по течению идешь, гораздо хуже, чем когда против. Русла-то я не знаю. До темноты можем и не успеть.
– Хорошо. Как ночевать будешь, если ночь застанет?
– Заранее укрытие поищем. Можно, конечно, и посреди реки встать, но неохота на виду торчать, хоть и ночью. А с укрытием время потеряем – глубину промерять, то, се… Не знаю, в общем. Надо на месте смотреть и думать.
– Добро, переночевали. Дальше.
– Подойдем, договоримся с Ильей о погрузке… а кого еще забирать-то?
– Да погоди ты забирать! – Мишка начал чувствовать раздражение. Вроде бы разумный парень, а об элементарных вещах не думает. – Место с воды узнаешь? Они же на берегу не торчат.
– Узнаю, запомнил хорошо.
– Ладно, а как убедишься, что там тебя наши встретят, а не засада вражеская?
– Так это… Да у меня же взрослые ратники будут! – обрадовался Роська. – Остановимся раньше, там изгиб берега приметный, и высажу на берег Чуму или Молчуна. Они и проверят.
– Якова с собой возьмешь и еще одного из разведчиков, пусть сам выберет.
– Ага, понял.
– Илье от меня передашь следующее…
Хоть и надо было отправить Роську побыстрее, всякие подробности пришлось обсуждать снова и снова, пока не прибежал посланный Арсением отрок с сообщением, что для допроса ляха все готово.
Уже добравшись до первых деревьев, Мишка спохватился, что так и не выяснил, какого это «зятя» кинулся выручать Егор и почему про этого «зятя» знают, кажется, все, кроме сотника? Но мысль эта мелькнула так, вскользь, – других забот полным-полно.
До чего уж там досовещался Арсений со своими, Мишка не знал, но подходя к полянке, где планировался допрос, невольно ожидал увидеть там душераздирающую картину, выдержанную в традициях фильмов о мрачном Средневековье или уж, как вариант, киношных страшилок «про бандитов». И истерзанного пленника с выпученными глазами, подвешенного на дыбе, и палача с кошмарным инструментом, и соответствующие звуки да запахи…
Но, как выяснилось, ничего подобного планом Арсения не предусматривалось. На полянке вполне мирно были расстелены два потника (видимо, за неимением ковра или войлока), на одном стояла миска с едой и лежала баклажка, а второй, надо понимать, предназначался для сидения.
Рядом с молодым дубком «режиссеры» пристроили обрубок бревна, подпертый толстыми ветками, чтобы лежал вплотную к стволу и не откатывался. И вот этот-то обрубок начисто снимал первоначальное мирное впечатление, потому что был сильно запачкан кровью и в нескольких местах на нем виднелись подпалины. Зловещий колорит декораций дополнительно усиливал и сам Дормидонт Заика, голый по пояс, невозмутимо поправляющий кузнечными клещами в костерке какие-то непонятные железки – не слишком, впрочем, устрашающего вида.
Квалификацию «художника-постановщика» Мишка оценил: если подходить к месту допроса именно с той стороны, с которой шел он, то сначала глаз цеплялся за место «выпивающего и закусывающего», потом за окровавленный и обожженный обрубок бревна, и только после него – за Заику в образе палача. Все исполнено на должном уровне: контраст и негатив по нарастающей. Оценить-то Мишка оценил, но не впечатлился – и не такое видал (на экране, естественно, а не в жизни), да и Дормидонт, надо признать, до буреевских статей недотягивал – тот-то одной своей внешностью был страшнее бормашины.
Заместитель десятника Егора, похоже, разочаровался Мишкиной реакцией, вернее, полным отсутствием таковой. Слегка покривившись, он мотнул головой в сторону и недовольно пробурчал:
– Иди, погляди там из кустов – нарочно устроили так, чтобы тебе удобнее смотреть… раз того… учиться надумал. Мож, и правда когда пригодится… Но как пойдем с ним сюда – чтобы встречал нас уже. – Арсений кивнул на потник. – Тут и сиди тогда.
Первое действие спектакля «Психологическая обработка пленных», несомненно, удалось: поглядеть действительно было на что.
Арсений с отобранными и, видимо, проинструктированными отроками выгнали в пинки пленных на опушку леса возле дома. Один раненый, похоже, идти не смог, и его пришлось просто выволочь. Женщины тоже оказались тут же, но их, правда не трогали – оставили стоять в сторонке, а вот мужчинам досталось и пинков и кнутов. Особого актерского мастерства от мальчишек не требовалось, лица-то бармицами закрыты, а вот внешний вид их впечатлял. Лесной мусор, застрявший в кольцах доспеха, пятна крови (и где крови-то столько добыли?), какое-то непонятное не то рычание, не то хрюканье, доносящееся из-под бармиц… Мишка невольно вспомнил себя в Отишии, когда выскочил из разваленного курятника весь в помете и перьях.
Отроки стояли в оцеплении, а Арсений, неожиданно резко контрастирующий со звероподобным видом остальных участников «спектакля» невесть откуда взявшимся благообразием, расположился вблизи сидящего на земле ляха. Ратник успел каким-то чудом привести себя в порядок и даже причесался и теперь выглядел не то аристократом, не то интеллигентом, особенно на фоне обнаружившегося тут же Савелия Молчуна, расхристанного, лохматого и грызущего добытую в походном котле, кипевшем неподалеку, огромную кость с мясом. При этом Молчун, никогда ранее не отличавшийся подобными манерами, вполне мог послужить натурой для картины «Неандерталец-людоед на привале». Он чавкал, рычал, пускал слюни на бороду и ловко отмахивал ножом мясо у самых губ.
Арсений же, устроившийся на пенечке в теньке со скучающим видом, более подходящим не ратнику Ратнинской сотни, а скорее князю, оказавшемуся здесь по чистому недоразумению или инкогнито, брезгливо косился в сторону Савелия.
– Вот ведь! – Наконец не выдержал он и, презрительно скривив губы, во всеуслышание попенял в сторону Молчуна: – Образина… Кабы боярич не наказал… Ты б хоть жрал, что ли, потише!
Сидящий прямо перед ним лях невольно обернулся на эти слова.
– Ум… – невозмутимо ответил Савелий, громко глотая очередной кусок.
– Вот-вот… Скотина! И чего вас всех боярич терпит?
– Ум… – пояснил Савелий, не отрываясь от еды.
– Да знаю я, знаю – тебе бы только брюхо кому вспороть. Одно удовольствие… А завтра еще полста таких рыл прибудет. Ты-то хоть только жрешь… А те… Тьфу! – Арсений сплюнул и, будто только сейчас заметив внимание ляха, добавил, обращаясь уже непосредственно к нему: – Во, видал? Даже и поговорить здесь не с кем. Вот она, служба… Боярин велел любимого внука опекать – никуда не денешься… Но боярич-то наш сейчас весь в делах, с кем словом перемолвиться? Не с этим же? – Ратник кивнул на Савелия, сокрушенно вздохнул и посетовал: – А скука, хоть на луну вой! Бояричу-то и дела перепоручить некому. Я да еще Бурей… Тоже тонкой души человек, книжной премудростью просветленный, но сейчас его с нами нет – эти только… Жрет, понимаешь, скотина бессмысленная, а отвернись на миг, тут же девок портить полезет… А встрянет кто, так и по горлу полоснет, хоть чужого, хоть своего. На него только одна управа – боярич.
Арсений теперь обращался исключительно к ляху как к благодарному слушателю, которым тот, в сущности, сейчас и являлся – так и вперился взглядом в ратника.
– Боярич-то наш умница, головушка светлая, ну чисто ангел… – самозабвенно продолжал токовать Арсений, напомнив Мишке покойного Спиридона, охмуряющего ратнинских молодух. – Как в поход двинулись, так и мается, бедный. Он у нас умственный больно – с детства учителями приучен к обхождению. А тут ни слова с кем молвить, ни беседой пристойной развлечься, ни книжку почитать ученую. Эти-то только ругань понимают. – Ратник в очередной раз горестно вздохнул.
– Благородный господин боярич ваш, да пошлет Господь ему здоровья, рода, полагаю, древнего? – Лях, пытаясь унять дрожь в голосе, решился наконец осторожно вставить свое слово.
– О! – Арсений вроде даже обрадовался начавшейся беседе. – Благородная речь? Какая удача… Ты, что ли, тоже из бояр? Учен? Эх, нашему Михайле-то и не известно про это, поди. Княжьих он кровей. Умен необычайно! Книг тьму прочитал – иной столько и не увидит за всю жизнь. А поговорить-то и не с кем. Ему б советчика толкового – учитель-то его помер недавно, царствие ему небесное… Да где ж другого в нашей-то глухомани взять?
Лях замер в напряженной позе, словно охотничья собака, сделавшая стойку. Как ни фальшивил Арсений, изображая интеллектуала, страдающего в окружении быдла, спектаклю это повредить не могло. ТАМ было полно людей, воображающих (или искренне считающих) себя умнее других, а на деле являющихся копией чеховского автора «Письма ученому соседу». ЗДЕСЬ подобные «умники» попадаются реже, но сам по себе типаж неистребим. Принял лях трепотню Арсения за чистую монету или посчитал его дураком с претензиями, не имело значения – задачу свою, как ее понял Мишка, ратник выполнил. Пленник увидел для себя шанс на спасение – заинтересовать боярича, который среди этих дикарей царь и бог, улучшить свое нынешнее положение, занять возле него место интересного собеседника, скрашивающего скуку, а там, глядишь, и советника…
Тем временем Молчун, прикончив мясо, пристроил свою кость на пеньке и вытянул из-за спины топор…
– Ха-а!!
Кость разошлась вдоль, и брызнувший во все стороны мозг попал ляху на лицо…
– Скотина! Не мог поосторожней? Рубаху же заляпаешь! – немедленно заверещал Арсений и снова со вздохом оборотился к ляху: – Во… Видал? А завтра таких еще полсотни привалит! Да воевода… Рудным его кличут. Вот уж зверь, куда там этому. Сколько кровушки пролил! И своих-то, кто не угодит, запросто живьем спалит али в муравейник зароет. За то и прозванье свое получил! Я уж, как он появляется, стараюсь от боярича нашего без особой нужды далече не отходить. Боярич-то хоть и молод, а все равно его слово здесь главное. И он ученого человека в обиду не даст…
А Савелий смачно, с присвистом, высосав из кости мозг и зашвырнув ее в кусты, почесал живот и принялся оглядываться явно в поисках еще какого-нибудь развлечения. И в этот момент столь удачно разыгрываемый сценарий чуть было не поломался – из дома с озабоченно-решительным выражением лица выскочила Дунька-отличница и грозно, как, видимо, ей самой представлялось, вопросила:
– Пошто наших женщин забрали? Матушка княгиня гневается и велит…
– Гы-ы-р-р… – Савелий развернулся со слоновой грацией и вразвалочку направился к боярышне, растопырив лапищи, недвусмысленно сулящие девице жаркие объятия. Евдокия словно с разбегу на стену налетела. Мишка затруднился бы определить, что у нее шире распахнулось – глаза или рот? Но ни писка, ни визга – похоже, девицу настигло то состояние, которое сами женщины описывают словами «голоса не стало».
– Ты куда? Стой, скотина! – бросился следом за Молчуном Арсений.
– Гы?
Савелий, не оборачиваясь, сделал вполне понятный жест бедрами и руками.
– С ума съехал? – отчаянно взвыл «защитник». – Боярич сказал пока не трогать… Голову снимет!
– Ых…
Савелий бросил еще один взгляд на Евдокию и нехотя вернулся на прежнее место. Боярышня, изобразив рукой какой-то неуверенный жест, будто искала опору, мягко, словно тряпочная, осела на землю.
Евдокия так и осталась сидеть в полной прострации, а действо благополучно вернулось к первоначальному сценарию.
– Слышь, Гробня! Я тут отойду, а ты пригляди, да не балуй, смотри! – распорядился Арсений, обращаясь к Молчуну. – До боярича я… Сказать надо, что смысленный человек к нам попал, может, полюбопытствует.
Судя по мимике ляха, ужас от одной мысли остаться наедине с таким зверем, как Савелий, смешался у него с надеждой на неведомого боярича и даже некоторой благодарностью к Арсению за обещанную протекцию.
Оставшийся один, Молчун то ковырял в зубах, то недвусмысленно косился на испуганно сбившихся в кучку баб, то задумчиво рассматривал ляха, словно выбирал, какой кусочек мясца отрезать от него себе на ужин. Но по всем признакам такое времяпрепровождение должно было ему вот-вот наскучить, а как он будет развлекаться дальше, можно только догадываться. Лях, во всяком случае, чувствовал себя не лучше Дуньки-отличницы, кажется, решавшей сейчас для себя дилемму: подняться на ноги или рвануть подальше от всех этих ужасов на четвереньках. Как бы все обернулось для ляха, не появись наконец Арсений, неизвестно.
– Боярич желает тебя видеть, – Арсений расплылся в улыбке, – да поторопись, сейчас охранник подойдет… проводит, чтобы ты, значит, не заплутал, да кто по дороге не обидел…
– А ты? – невольно вырвалось у ляха.
– Я?.. – начал было Арсений, но его прервал раздавшийся из кустов рык Чумы:
– А-а-а… Сюха! Я что, баба – в подоле его за тобой таскать?! Ниче, щас сам побежит! – И Фаддей, на самом деле злой и вымазанный кровью, вывалился на поляну прямо перед пленным.
Арсений пожал плечами и, развернувшись, пошел прочь, Мишка тоже поспешил удалиться, чтобы успеть на место допроса раньше Чумы с пленным. Лях же замешкался, неловко поднимаясь с земли, но подхлестнутый рыком Фаддея, чуть не вприпрыжку рванул в указанном ему направлении, только бы не оказаться слишком близко к своему новому «защитнику».
Мишка, уже понявший, что от него требуется, восседал на потнике, скрестив ноги, и старательно изображал на лице скуку. Он небрежно кивнул появившемуся Арсению и махнул рукой Дормидонту, давайте, мол. Пленник, выскочивший прямо к «дастархану», сначала смотрел только на боярича, но потом, уловив краем глаза движение, заметил Заику, с деловым видом пихающего в огонь какие-то окровавленные тряпки. Дернулся назад – не мог не дернуться, слишком уж открывшаяся картина не соответствовала его ожиданиям, с трудом удержался на ногах после пинка Фаддея и заметался взглядом между Арсением и Мишкой.
– Садись… – Мишка внешностью и голосом постарался изобразить скуку.
Лях растерянно затоптался на месте.
– Боярич велел садиться, – поведал Арсений тоном переводчика с иностранного языка.
Кроме как на чурбак у дерева садиться было некуда, но туда… Лях попытался выйти из положения, сев на землю.
– Сказано, садись, а не падай! – рявкнул за спиной пленника Чума. – Ща… подмогну…
– Гы? – поинтересовался вылезающий из кустов Савелий. Этого оказалось достаточно, и лях добровольно плюхнулся на приготовленный для него чурбак.
Чума, одобрительно хмыкнув, ловко завел его руки за дерево и перехватил ремнем.
– Арсений говорит, что ты собеседник интересный… – прогнусавил Мишка таким голосом, что самому противно стало, – а ты все молчишь… Не уважаешь? Или столь высокороден? – На пару секунд замолчал и, заметив намерение ляха что-то сказать, добавил: – Ну как знаешь… Дормидонт…
Заика пошевелил дрова в костре, тот плюнул искрами и затрещал.
Лях сломался и сорвался на крик:
– Смилуйся, боярич! Слугой тебе верным буду! Ученый я… Знаю много… Услужу!
Пленник еще что-то торопливо и бестолково говорил, а Мишка, выдерживая паузу, поднял с «дастархана» баклажку, отпил из нее, сморщился, сплюнул, заткнул пробкой и бросил баклажку обратно. Поерзал, устраиваясь поудобнее, и поднял глаза на ляха, сморщившись уже от его голоса. Фаддей намек уловил и «выключил звук» мастерски исполненной затрещиной.
– Слугой, говоришь? Много просишь. Пока рабом разве… Да и раб пользу приносить должен, а ты вон сколько наболтал, а все без толку.
– Да я… – попытался снова «включиться» лях, но получив в зубы от Савелия и в брюхо от Чумы, замолк, вытаращив глаза.
– Еще раз рот откроешь без дозволения, язык прижгут, – сердобольно пояснил Арсений, – у нас это запросто. Ты лучше боярича слушай.
– Угу… – Мишка снова потянулся к баклажке, но передумал и ухватил ложку. Поковырялся в миске, вздохнул и есть не стал. – А что знаешь много, это хорошо. Потешишь рассказом, накормим. Ну, давай, говори…
– О чем желает знать ясновельможный пан?
– Обо всем хочу! – заявил Мишка тоном царевны Несмеяны из старого фильма, требовавшей мороженого из дегтя. – Про тебя, про всех, кто здесь был, про тех, кто там остался, – боярич мотнул головой куда-то на запад, – как посмели княгиню с детьми похитить… Все говори, а забудешь, так они помогут вспомнить!
Ратники тут же изобразили полную готовность «помочь»: Дормидонт лязгнул клещами, Фаддей зверски оскалился, а Савелий подтянул штаны и громко шмыгнул носом. Как ни странно, вполне невинные действия у Молчуна получились более зловещими, чем у Заики и Чумы.
– Не надо!!! – Лях натурально взвыл. – Я не сам, мне приказали… Человек от пана Власта приезжал… Они с князем Полоцким договорились…
– А вот про пана Власта поподробнее, – позволил себе проявить заинтересованность Мишка, – и про остальных тоже.
И полилось… Сначала довольно бестолково, а потом…
Когда-то в детстве отец объяснил Мишке, как цирковые собаки «складывают» и «вычитают», гавкая нужное число раз. На самом деле они просто лают, прекращая подавать голос в тот момент, когда дрессировщик подаст нужный знак. Вся хитрость заключается в том, что во время дрессировки собаки выучиваются улавливать тончайшие нюансы поведения дрессировщика, из-за чего этот самый знак, останавливающий гавканье, для публики оказывается совершенно незаметным.
Вот и сейчас, во время допроса, получалось примерно то же самое. Мишка лишь слегка менял выражение лица, а пленный тут же улавливал: что «ясновельможному пану» интересно, что нет, о чем надо рассказывать более подробно, о чем менее…
Интересно, впрочем, было все. Пленник оказался кем-то вроде офицера по особым поручениям комеса Силезии Петра Власта и знал очень много о внутриполитических раскладах Польши. Или делал вид, что знает, во всяком случае, именами, титулами и названиями областей в Польше он так и сыпал, догадавшись, что господину сотнику это интересно. Проверить сказанное возможности, конечно, не было, да и очень уж сильно напоминало это выступления расплодившихся ТАМ «политолухов», которые вроде бы все про всех знают, вот только с прогнозами все время попадают пальцем в небо. Да и не нужны были Мишке эти сведения в настоящее время – сейчас сферой его интересов являлось княжество Туровское, и только оно. Однако словесный поток Мишка не прерывал и несколько уточняющих вопросов задал – информация лишней не бывает.
Арсений слушал молча и с интересом: по всей видимости, решил, что это и есть способ не дать понять допрашиваемому истинного интереса допрашивающего, иначе зачем мальчишке интересоваться совершенно бесполезными вещами. Постепенно, впрочем, разговор перешел и на дела насущные.
Идея с похищением княгини Агафьи, как выяснилось, принадлежала этому самому Петру Власту. Однажды этот деятель уже поимел неплохой гешефт на подобном мероприятии, когда бежал по каким-то причинам из Польши и поступил на службу к князю Перемышльскому. Втеревшись к тому в доверие, Власт похитил князя Володаря во время охоты и преподнес великому князю Болеславу, а тот назначил пленнику такой выкуп, что обобрал княжество Перемышльское до нитки. «Общественность», правда, возмутилась подобного рода действиями, и Власту пришлось передать большую часть своей доли выкупа церкви. Но ведь не успокоился на этом, паскудник, новое похищение измыслил!
План он составил грандиозный: захватив заложников и тем самым «посадив на крючок» князя Городненского, двумя ударами (с севера – из Полоцкой земли и с запада – из Польши) взять города Пинск и Берестье. Отторгнув таким образом у Киева немалый кусок земли, собрать княжество и посадить туда кого-нибудь из своей родни.
Ни черта, правда, из этого роскошного плана не вышло, и не столько из-за упорной обороны пинчан или инициативы воеводы Погорынского, сколько из-за своих же внутрипольских заморочек.
Подлянку своим (или не очень своим?) устроила некая Саломея фон Берг. Если про Петра Власта Михаил Ратников где-то что-то слыхал (или читал?) еще ТАМ, ибо гнусность и известность его поступка оказались таковы, что о них сочли нужным упомянуть летописцы, да и крови он был не простой – из Лебендзей, весьма влиятельного рода в Силезии, то кто такая эта самая фон Берг, Мишка до сих пор понятия не имел.
Из слов пленника выяснилось, что Саломея – вторая жена князя Болеслава Кривоустого, и озаботилась она тем, что земли, выделенные ее старшему сыну Лешеку в Мазовии, пребывали в запустении и почти обезлюдели. А потому нахватать полон, чтобы населить земли своего старшенького, она оказалась кровно заинтересована. Да еще и епископ Краковский тут каким-то боком затесался – эту самую фон Берг поддерживал.
Короче, с подачи Саломеи к переходу через границу собралось не нормальное войско для взятия Берестья, а толпа претендентов на поместья в Мазовии, которым фон Берг наобещала земли в соответствии с тем, как они сумеют их населить и обустроить. Проще говоря, бандиты, хоть и благородного происхождения (или считавшие себя благородными) – обычное в общем-то для Средневековья дело.
Как обо всем этом безобразии прознал князь Полоцкий, неизвестно, но, когда дело дошло до похищения княгини Агафьи, полочане, составлявшие основу «группы захвата», сотворили все по-своему: набили морды и повязали участвующих в операции ляхов, а княгиню хапнули вместе с детьми, что планом вовсе и не предусматривалось.
Дальше четверо ляхов пребывали на положении пленников, подвергаясь упрекам, издевательствам и даже побоям со стороны полочан за то, в чем они персонально были не виноваты – за нарушение договоренностей, о которых имели весьма смутное представление. Когда же к месту содержания пленников заявилась Мишкина сотня и боярышня Евдокия, узрев изображение на щитах, завопила, что это люди пана Лиса, ляхов просто принялись резать. Допрашиваемому повезло – второпях посчитали убитым, а проверить уже не успели.
Пленник излагал это все достаточно долго, со всякими отступлениями и уточнениями. Молчун с Чумой как-то незаметно испарились с поляны, Заика откровенно заскучал и уселся на землю у затухающего костра, хотя железки из углей не вытащил, а Арсений терпеливо топтался рядом, время от времени поглядывая на Мишку, то ли удивляясь: как это можно допрашивать, почти не говоря ни слова, то ли сомневаясь: не слишком ли много пустой болтовни разрешается пленнику.
Наконец лях заметно охрип, начал повторяться, да и просто устал. Мишка, поняв, что еще что-нибудь полезное пока узнать не получится (и так голова опухла от непривычных имен и названий), прервал его монолог:
– Так, хватит пока. Господа ратники, отойдите-ка в сторонку, чтобы случайно не услышать чего не надо. А клещи оставьте.
– Чего-чего? – удивился Арсений.
Не то чтобы он не понял сказанного, но переход оказался слишком резким и неожиданным.
– Отойдите, говорю. – Мишка повернулся к ратникам и развел руками: – Мне и самому неохота, да надо. Ничего не поделаешь.
– А чего надо-то? – Сюха явно тупил напоказ, почему-то не желая уходить.
Заика поднялся с земли и потянул напарника за рукав.
– Ты чего меня хватаешь? Бабу свою хватай…
– Окор-м-мля, – пояснил Заика и потащил Арсения к кустам; тот, впрочем, и не сопротивлялся, только выдернул рукав из пальцев Дормидонта.
Отойдя на десяток шагов, он все-таки оглянулся и окликнул Мишку:
– Если что, зови, мы тут рядом будем. – Недоуменно обернулся на толчок Заики, что-то понял и предупредил: – Только не усердствуй с клещами-то, тут умеючи нужно, а то и помереть может.
Мишка не ответил, дождался, пока ратники отойдут на достаточное расстояние, нагнулся и, ухватив клещами, вытащил из углей подходящую, на его взгляд, головешку.
– Ну что, поговорим?
– Да я же и так… – Лях попытался посмотреть Мишке в лицо, но клещи притягивали его взгляд как магнитом.
– До сих пор я только слушал, а теперь буду спрашивать. Ты ведь сам сказал, что много знаешь. Так вот: спрошу тебя об одном человеке, а ты мне расскажешь не только то, что знаешь сам или слыхал от других, но и то, о чем только догадываешься. Понял?
– Да… понял…
– Называю имя, а ты вещаешь все, что сможешь. Княгиня Ольга Туровская… у вас она, кажется, зовется Ядвигой из рода Пястов. Начинай.
Мишка бил, что называется, наугад, но то, что угодил «в яблочко», понял сразу – лях испугался. Казалось бы, куда уж больше, ан нет: есть страх боли, увечья, смерти, а есть страх мистический – СТРАХ ЧЕГО-ТО ЗАПРЕДЕЛЬНОГО. Для Средневековья с его дикими суевериями, поголовным мистицизмом и прочими «удовольствиями» – дело совершенно обычное. Вот в это «обычное дело» Мишкин вопрос и попал, в самую середку, как говорится.
Лях рванулся так, что Мишка забеспокоился: либо порвет путы, либо повредит себе что-нибудь. Губы посинели, изо рта закапала слюна, мышцы вздулись – куда там культуристам! Правда, хватило пленника ненадолго – он бессильно обвис, если бы не веревки, наверняка бы упал, тяжело и неровно задышал, глаза закрылись.
– Знаешь, – утвердительно произнес Мишка. – Значит, скажешь.
– Нельзя… это… – неразборчиво пробормотал пленник.
– Дурак! Ты сосуд для послания, только поэтому тебя и убить не смогли. Говори!
Лях молчал. Мишка сунул головешку почти в лицо пленника, тот стукнулся затылком о ствол дерева позади себя в безуспешной попытке отшатнуться, втянул ноздрями дым от паленого волоса и закашлялся.
– Не-э-эт!!!!
– Говори! Послание предназначено мне, ты его все равно не поймешь, на тебе никакой вины не будет.
– Я не знаю ни про какое послание…
– И не нужно. Просто говори. Я пойму. Ну!
– Колдунья… у нее тут живет где-то…
Допрашиваемый сжался, словно ожидал, что вот прямо сейчас черти подденут его вилами и утащат в преисподнюю.
– Дальше!
– Говорили, что комес послал к Ядвиге женщину. С ней сколько-то людей, а вернулась она одна…
– Дальше!
– Ядвига их к колдунье послала… и все… Только женщина вернулась. Никто не знает с чем… Слышали, что комес кричал: «Что значит «не время еще»? Чего ждать?»
– Дальше!
– Дальше ничего… Она вышла от комеса, пошла к себе и повесилась. Так рассказывают… Больше ничего не знаю.
– Послание неполное. Ты знаешь что-то еще! Какие-то слухи, сплетни… Вспоминай!
– Еще говорят, что колдунья сама из Полоцка, княжьего рода. Любой, кто против нее умышляет, умирает страшной смертью. Все, больше ничего не знаю.
– Ну, что ж, считай, что жизнь ты себе выторговал. На какое-то время…
Мишка оглянулся и отыскал глазами рожу Арсения, выглядывавшего из-за елки. Ратник честно отошел на такое расстояние, что слышать ничего не мог, но не подглядывать, видимо, тоже не мог. Призывно помахав рукой, Мишка сделал несколько шагов навстречу и, сойдясь с ним вплотную, негромко скомандовал:
– Кончайте его… быстро и без разговоров.
– А что, ты больше…
– Все! Кончайте.
Дормидонт Заика, в отличие от напарника, ни удивляться, ни вообще как-то реагировать на Мишкины слова не счел нужным – как шел, не торопясь, так и дошагал до дерева, к которому привязали пленника. А как дошагал, махнул рукой и проломил ляху висок рукоятью кинжала – ни крови, ни криков. Сунул кинжал в ножны и принялся отвязывать мертвое тело так же деловито и неторопливо, как недавно возился у костра.
Конечно, хорошо было бы привести в Туров такого свидетеля, но если княгиня Туровская узнает, что Мишке стало известно о каких-то ее связях с комесом Силезии… Нет, лучше не рисковать.
– Если будут спрашивать, скажете, что от пыток помер.
Заика только молча кивнул, а Арсений поинтересовался:
– И Корнею тоже так говорить?
– Нет, Корнею и Аристарху можете сказать, как было, но больше никому.
– Ага! А про нас потом говорить станут, что мы дела своего не знаем и у нас пленники мрут!
– Ну, скажешь, что это я его угробил, – Мишка пожал плечами. – Ты предупреждал, а я по неумелости перестарался. Я, если что, подтвержу.
– Угу… ну, ладно, коли так. А узнать-то, что хотел, узнал?
– Узнал.
– И что?
– Сказано в Писании: «Во многом знании многие печали, и умножающий знания, умножает скорбь». Я же не зря просил…
– Ты мне книжную науку не тычь! – Арсений вроде бы и не совершил никакого угрожающего движения, почти не изменился в лице, но… как-то вдруг стал ОПАСНЫМ. – Я тебя не о том спрашиваю, про что ты в тайности с ляхом говорил! Ты похвастался, что УМЕЕШЬ спрашивать, вот и рассказывай, что сумел вызнать!
Сказано все это было таким тоном, что Мишка понял: от оплеухи его уберегла только публичность разговора, были бы они с Арсением наедине, непременно огреб бы.
– Прости, дядька Арсений, не понял я. – Мишка покаянно склонил голову. – Ну сам посуди: я же впервые на допросе оказался… виду, конечно, старался не показать, но… ты ж понимаешь…
– Понабрался, понимаешь, у попа… правильно Корней говорил…
– Будет! – прервал Арсения Молчун, и тот, к Мишкиному удивлению, мгновенно заткнулся.
В свое время Михаил Ратников наслушался немало разговоров о спецназе. Всякое, конечно, болтали, но вот сейчас вспомнилось то, что казалось похожим на правду. Если в линейных армейских частях офицеры – командиры взводов, рот, даже батальонов – могли не знать общего замысла операции и просто выполняли свою часть задачи, то у спецов о задании знали все, вплоть до рядовых. Да и субординация у них не в чести – общались почти на равных. Возможно, и в десятке Егора дело поставлено именно так?
– Вы, наверное, удивились, для чего я расспрашивал о ляшских вятших людях? Про все эти роды Скарбеков, Лебендзей, Палуков, Одровонжей, не говоря уж о Пястах… – Мишка «собрал» взглядом внимание аудитории, и ратники тут же стали подтягиваться к нему, замыкая кольцо.
– Так вот, господа ратники, – продолжил Мишка, – мне это нужно для того, чтобы понять: продолжатся еще такие наскоки ляхов на нас или можно их больше не опасаться? Получается, что таких наскоков быть не должно.
Мишка еще раз оглядел ратников – те ждали разъяснений, одной констатации факта им явно недостаточно. Риск конечно же был – во внутренней политике Польши Мишка не разбирался совершенно, в международных проблемах XII века тоже, но подростку (хоть в этом-то польза от возраста!) ошибиться было простительно.
– У нас все князья из одного рода – Рюриковичи, но и то мира и согласия между ними мало. Вон что князья Полоцкие нынче сотворили. У ляхов, в отличие от нас, князь-то один, зато набольших бояр хватает, и грызутся они между собой за местечко потеплее не меньше наших, а потому им выступить заедино не так-то просто.
Вот и в этот раз к нам пришло не ляшское войско, а, по сути, ватага татей из Мазовии. Если боярин Авдей Солома наш уговор выполнит – возьмет ляхов в ножи, то домой доберутся очень немногие и с малой добычей. Получится, что пошли по шерсть, а вернулись стрижеными. После этого охотников ходить к нам в Мазовии много не найдется, а остальным князьям ляшским до этого дела нет, своих забот полно.
– А если Солома не справится… – поинтересовался Арсений, выражая, похоже, общее мнение ратников, – или не захочет?
– А все равно! – Мишка изобразил уверенность, которой на самом деле не испытывал. – Княгини-то Городненской у них в другой раз уже в плену не будет. Как они пойдут? Через Волынь? Мимо Берестья? Через городненские земли? С войском можно попробовать, а ватагой татей нечего и думать. Так что до Погорынья не доберутся, а если и доберутся, то уже понял наверняка, что к нам соваться себе дороже выйдет. Да и князь Вячеслав Владимирович не вечно же в Турове отсутствовать будет! Нет, татям не пройти, а войско ляхи не соберут, не нужно им это.
– Угу… похоже, что так. – Арсений поскреб в бороде. – А что там лях про комеса Власта толковал? Он вроде бы все это затеял?
– Может, и затеял, – не стал прекословить Мишка, – но он комес Силезии, а Силезия находится на юго-западе ляшских земель. Во-первых, ему до нас далеко, а во-вторых, на Силезию все время германцы давят.
– Так что вряд ли комес Власт к нам без ведома великого князя Болеслава полезет, это все равно что князю Муромскому или Северскому на Туров идти – никак без ведома Киева не получится.
– Не вяжется! – заявил, однако, Арсений. – То ты говоришь, что они там у себя все врозь, а то без ведома великого князя никуда.
– Как раз вяжется! – Мишка отвечал Арсению, но смотрел на всех ратников поочередно. – Чтобы комесу Власту свою дружину из Силезии увести, надо быть спокойным за то, чтобы германцы или кто-то из своих во время его отсутствия чего не сотворили. Кто от этого уберечь может? Только великий князь Болеслав! А если не всю дружину уводить, то у других князей помощи просить надо, иначе сил не хватит. А это… договариваться надо, чужой интерес учитывать… и еще всякое. Быстро и по-тихому не получится.
– Ну… вроде бы так. Мм?.. – Арсений вопросительно глянул на сослуживцев. – Похоже, и вправду особой опасности нет?
– Ну, до Погорынья точно не дойдут! – подал голос Фаддей Чума. – А дойдут, так встретим.
– Вот именно! – подхватил Мишка. – Если бы не князь Всеволод, мы бы их всех перебили! Но в другой-то раз так не случится, чтобы и княгиня в заложниках, и князь Туровский отсутствовал, и великий князь Киевский в Степь ушел, и князья Полоцкие на поход решились, да все это одновременно. Нынче редкий случай выдался, такое не часто случается!
– Ну, добро, – подвел итог Арсений, – похоже, все верно. Не зря похвалялся, умеешь спрашивать, хорошо тебя учили.
– Ну ладно. А что насчет выкупа с князя Всеволода мыслишь? – вернул Мишку к суровой прозе жизни Арсений. – И с княгини с детишками?
– А вот тут не знаю, – честно признался Мишка, – причем не знаю сразу три вещи.
– Глядите-ка, сам признается, что чего-то не знает! – обрадовался неизвестно чему Фаддей. – Так, глядишь, и…
Чума прервался на полуслове, вернее, его прервали сразу трое: Дормидонт – толчком в бок, Савелий – невразумительным бурчанием, Арсений – останавливающим жестом.
– Да… три вещи. Первая: возможно ли нам вообще брать выкуп с князя? Кто мы такие в глазах князей? Егор – всего лишь десятник, да и не княжеской дружины, а воеводской, а я так и вообще – сопляк, никто, и звать никак. Конечно, какая-то награда за освобождение княгини с детьми нам положена, но держать в плену зятя великого князя и требовать с него выкуп… не много ли на себя берем?
– Удачу п-п-п…
– Это ты про то, что нам Треска толковал? – помог боярич Заике. – Мол, я у князя удачу перенял? Так это, дядька Дормидонт, для язычников, а для христиан… – Мишка запнулся, потому что чуть не ляпнул «князь – помазанник Божий», но вовремя вспомнил, что не знает, применялся в отношении князей акт помазания на княжение или нет, – а для христиан нет власти, аще не от Бога! Это что же выходит, что я у князя часть власти оттягал? Да за такое… не сносить головы нам всем!
Ратники быстро обменялись взглядами и… никто ничего не сказал – похоже, Мишкин аргумент оказался для них совершенно неожиданным и очень серьезным. Опыта, хотя бы единичного, они тоже не имели – какие бы деяния за Ратнинской сотней в прошлом ни числились, князей ей пленять не доводилось еще ни разу.
– Теперь второе, – не дождавшись комментариев, продолжил Мишка. – Если брать, то сколько? Сколько вообще с князя запросить можно? Нет, я понимаю, что много, гораздо больше, чем с боярина, но сколько именно? И как с ним торговаться?
– Так ты, говорят, торговаться мастер, – оживился задумавшийся было Фаддей. – В Турове, сказывают, купца чуть без штанов не оставил.
– Так это купец! С ним торговаться любому пристало, а тут князь! К тому же купец тот родич мой, разошлись, в конце концов, полюбовно. Ты себе можешь вообразить, как с князем полюбовно разойтись?
Фаддей вылупился на Мишку так, словно у того внезапно выросли рога или перья: представить себе подобных отношений с князем он явно не мог.
– Ну и третье: а с кого брать-то собираемся? Не с князя ли Вячеслава Владимировича Туровского? – окончательно огорошил Мишка собеседников.
– Это как? – озвучил общее недоумение Арсений.
– Да вот так! Выкуп князь будет собирать с земли, которой владеет. Но владеет-то Всеволод Давыдович частью земель Туровского княжества! Он же не удельный князь, а подручный. Выходит, мы с туровских земель выкуп брать собираемся! Это как? Правильно? И как на это князь Туровский посмотрит?
– Тьфу, чтоб тебя! – Арсений с чувством плюнул под ноги. – Все через задницу! Думали, в кои-то веки великую добычу взяли… Обрадовались, придурки, а тут как бы не вышло, что сами в долгу.
– А с Гоголя сколько запросил? – впервые за весь разговор произнес что-то членораздельное Молчун.
– Доспех, оружие, коня строевого, коня заводного с поклажей и сверх того двенадцать гривен. На гривны грамотка дадена, если до Рождества Христова не расплатится, на эти двенадцать гривен лихва набираться станет – по гривне в месяц, за год просрочки еще двенадцать наберется. С тем и отпустим в Городно.
– Отпустим? Да ты в уме?
– А ты прикажешь его с собой тащить? – Мишка опять, отвечая вроде бы Чуме, поглядывал на всех ратников. – Охранять, кормить… и так-то намаемся, пока князя с княгиней в Туров доставим, а тут еще такую мороку себе навязывать.
– Ничего! Своя ноша не гнетет!
– Тогда и ратников городненских придется с собой тащить, о них, между прочим, по две гривны с носа уговорено. Что, будем ладьи, как бочки солониной, набивать? И ведь тоже: кормить, охранять, да еще и раненых обихаживать – не дай бог помрут.
– А ежели обманет твой Гоголь? – вполне резонно усомнился Чума. – Человечек-то дерьмовый, всякой пакости ждать можно.
– Зимой в усадьбу его наведаемся – я с опричниками да вы. Не откажетесь, поди? Я у дружинников выведал, где у Гоголя имение. День пути от Городно, никто не помешает.
– Хе-хе, вестимо, не откажемся! Возьмем свое, да с лихвой!
– Имение-то велико ль? – снова поинтересовался Молчун, и снова в точку!
– Да, верно! – подхватил мысль Молчуна Арсений. – В простой веси на двенадцать гривен добычи и не наберется, это село большое нужно.
– Я что, дурак, по-твоему? – изобразил обиду Мишка. – Выспросил, конечно, да не у самого Гоголя, а у дружинников. Имение велико. Три веси, рыбные ловы на Немане и, самое «сладкое», торговля у него там с ятвягами устроена… вроде бы. Слушок прошел, что Гоголю княжий тиун пенял, будто тот беспошлинно торгует, пользуясь тем, что рубеж ятвяжский рядом. Если правда… а с чего бы неправде быть, рубеж-то и впрямь рядом? Так вот: если это правда, то там и поболее двенадцати гривен взять можно.
Судя по мимике и переглядыванию, Егоровых ратников явно посетила мысль о зимней «турпоездке» на ятвяжскую границу, вне зависимости от того, расплатится Гоголь вовремя или нет.
– Когда ж ты успел все обговорить-то? – Арсений явно задал вопрос только для того, чтобы что-то спросить, потому что полученную от Мишки информацию требовалось как-то осмыслить, переварить, возможно, возникнут еще вопросы или сомнения, так что разговор о выкупе заканчивать было рано.
– Так с князем, еще там, где Ерофея Скуку со товарищи нашли.
– А! За нашей спиной договариваешься?! – Чума обличающе выставил в Мишкину сторону указательный палец.
– Я, выходит, лжец, по-твоему? И верить мне нельзя? – Мишка положил руку на рукоять меча. – Отвечаешь за свои слова?
Фаддей Чума не ответил, но весь напружинился и тоже ухватился за оружие.
Действительно, не дали. Скандалистов, впрочем, не хватали, не вязали, не кричали: «Угомонитесь!» – все вышло намного проще. Савелий Молчун сделал всего один длинный шаг, оказавшись между Мишкой и Фаддем, и буркнул всего одно слово:
– Объясни.
– Нет! Это пусть он объясняет! – перешел Мишка на скандальный тон. – Он Лисовина лжецом обозва…
На этом весь скандал и кончился: Мишкины пальцы на рукояти меча словно сдавили клещами – это непонятно как оказавшийся рядом Заика цапнул своей лапищей руку боярича. Мишка прекрасно понимал, что вся эта сцена была лишней и глупой, но надо было оправдывать возраст, да и репутацию Бешеного Лиса тоже. Как, впрочем, и особое положение рода Лисовинов. В общем, дурь, но необходимая, как в дворово-уличном мальчишеском соперничестве – дал слабину один раз, потом замучаешься последствия разгребать, так что лучше порой и перегнуть палку. Во избежание, так сказать. Детские игрища намного консервативнее взаимоотношений взрослых – веками сохраняются, и подростки, сами того не сознавая, копируют поведение взрослых предков тысячелетней давности. А тут и Средневековье «в полный рост», и подросток, самоутверждающийся в глазах взрослых, и… все прочее. Надо, и все тут!
– Объясняй, нам надо знать! – потребовал Арсений таким тоном, что стало ясно: ответ тем или иным способом ратники все равно заставят дать.
– Руку отпусти, – остаточно покочевряжился Мишка.
Арсений кивнул Заике, и боярич принялся разминать мгновенно занемевшие пальцы.
– Ну! – поторопил Арсений.
– Не было никакой торговли. – Мишка изобразил мимикой вынужденное подчинение грубой силе. – Тут и утаивать нечего. Князь Всеволод за спасение детей на что угодно согласен был. Баш на баш договорились – мы спасаем княжье семейство, боярин Солома возвращается назад и приказывает княжьим дружинникам взять ляхов в ножи. Потом возвращает полон – доводит его до Пинска. Авдея Солому пришлось отпускать, тут-то и зашла речь о выкупе. За Солому, а за Гоголя и дружинников так уж – попутно. Ну, конечно, пришлось Соломе коней и доспех оставить… как иначе-то? Он потом взамен выложит то, что на ляхах возьмет. И двенадцать гривен, само собой.
– Почему с обоих бояр по двенадцать гривен?
– А сколько еще-то? С того боярина, что мы на Припяти в плен взяли, назначили двенадцать, и за сына его десять. Вот и я так же. Чтобы иную цену называть, надо же знать, насколько боярин богат, какое имение… Мы же этого ничего не знаем.
– Про Гоголя-то вызнал!
– Это уже потом, хотел узнать, не продешевил ли? Вроде бы не продешевил. Ну а раз Солому отпустили, то и Гоголя тоже – князь за них поручился.
– А чего ж с самого-то князя выкуп не запросил? Он же на все согласен был?
– Да не вправе я князя судить! – Мишка повысил голос почти до крика. – Это вам не Спирьку-паскуду повесить! Там я в своем боярском праве был, а здесь неизвестно еще, виновен князь Всеволод или нет. Да, пошел с ляхами против своих, но семью же в заложниках держали! Да он еще зять великого князя Киевского. Как там рассудят, неизвестно. По-всякому может повернуться, но как по мне, так лучше мы окажемся спасителями всего княжьего семейства, чем татями, ради выкупа князя пленившими!
Мишка оглядел ратников. Все молчали, обдумывая услышанное, даже Фаддей Чума хоть и глядел исподлобья, но словно и не он недавно наехал на Мишку так тупо.
– Ну и приказ же тоже исполнять надо, – привел Мишка последний аргумент. – Князья князьями, но воевода Корней приказал всячески ляхам вредить и, если получится, отбить у них хоть часть добычи. А тут, коли повезет, всю добычу у них отнять удастся, да еще и перебить их, если не всех, так многих.
– О! – Арсений состроил такую физиономию, как будто удивился неожиданной находке. – А я уж решил, что ты и про приказ позабыл. Князя пленил, княгиню спас, занесся… прям близко к тебе не подойди.
– Угу. Занесешься тут… нам еще до Турова неизвестно как добираться. И на хрена мы проводников отпустили? Прямо как затмение какое-то нашло: до места довели, нате вам плату и прощевайте. А как назад? И Егор почему-то ничего не сказал…
На этом разговор и закончился, но, приглядываясь после него к взрослым ратникам, Мишка обратил внимание, что их отношение к навязанным им воеводой «соплякам» во главе с малахольным бояричем незаметно, но вполне определенно изменилось. В глаза это не бросалось, но вместо полупрезрения все чаще стало проскакивать недоумение: с чего это их десятник, тертый калач, породниться с которым сочли бы за честь многие в Ратном, вдруг выбрал себе в потенциальные зятья одного из Младшей стражи? Да не просто выбрал – рванул его защищать, рискуя собой! Списать это на влияние момента опытные мужи никак не могли – не тот человек Егор, чтобы поддаваться чувствам. Значит, увидел он в нелепом, отчаянно рыжем и конопатом пацане что-то такое, что впоследствии позволит тому вырасти в умелого воина и надежного мужа для старшей Егоровой дочки – за иного десятник свою Лизавету и не отдал бы. Мнению старшого «спецы» привыкли доверять, но и свое не помешало бы составить.
Впрочем, и Мишка теперь смотрел на Егоровых ратников иначе. Казавшиеся до сих пор простыми и понятными воины стали поворачиваться другим боком. В тот же вечер у костра молодой сотник наблюдал весьма интересную картину: взрослые ратники, ранее державшиеся особняком, неожиданно явились на общие вечерние посиделки. Вечеряли под кухонным навесом – серая хмарь, висевшая с утра в небе, все-таки протекла мелким надоедливым дождиком. Осень, никуда не денешься, под открытым небом мокро, а в доме княжеская чета с «сопровождающими лицами».
Сегодня Мишка, почти не обращая внимания на своих ближников, внимательно всматривался в людей Егора, рассаживавшихся рядом с очагом, на скорую руку сложенным кашеварами.
Савелий Молчун выглядел точь-в-точь как отец лоботряса-троечника, пришедший в школу на родительское собрание – ничего хорошего не ждет, но сидеть и слушать придется. У Мишки сразу же сложилось впечатление, что он так и просидит весь вечер неподвижно, не меняя выражения лица и не проронив ни звука. Спрашивается, и чего притащился? Но ведь пришел и расположился с явным намерением провести вечер в компании.
Фаддей Чума приперся со здоровенным куском вяленой рыбы фанерной твердости и не столько откусывал, сколько соскребывал передними зубами рыбные стружки, прищуриваясь с таким видом, будто занимался бог весть каким важным делом.
Дормидонт Заика, в полную противоположность неподвижному как памятник Молчуну, ерзал и постреливал туда-сюда глазами. Кажется, ему было любопытно. Перехватив взгляд Кузьки, Заика неожиданно сделал какой-то странный знак рукой, и оба понимающе ухмыльнулись чему-то, понятному только им двоим.
Арсений, заменивший выбывшего из строя десятника, явно настроил себя на такое же поведение, как и во время беседы с Мишкой на завалинке. Степенно и неторопливо не вошел, а вступил под навес, неспешно уселся на положенном на землю седле, оправил подол кольчуги, огладил бороду, обвел присутствующих внимательным взглядом (одинаково внимательно и ратников и отроков) и, слегка склонив голову к плечу, вопросительно поднял брови в сторону Молчуна. Тот в ответ слегка прикрыл веками глаза, словно ответил на молчаливый вопрос: «Да, все как договаривались».
Мишка прокашлялся, поправил повязку на горле, набрал в грудь воздуха, собираясь сказать что-нибудь подходящее к случаю и…
Хрусть! Чума перестарался – примерно треть куска засушенного рыбьего филея отломилась и осталась у него в зубах. Фаддей недоуменно уставился на ту часть, что держал в руке, словно не зная, что с ней делать. Кто-то из примолкших было пацанов фыркнул и тут же (Мишка не видел, но был уверен) получил тычок локтем от соседа. Чума тяжко, прямо как над покойником, вздохнул, разломил оставшийся кусок рыбины пополам и подал половинки Молчуну и Заике. Те, как ни в чем не бывало, приняли угощение и принялись, так же, как и Чума, скрести передними зубами это рыбное пособие по сопромату. Именно, как ни в чем не бывало, словно заранее о таком условились.
Был у Михаила Ратникова еще ТАМ один интересный случай – завели его как-то витиеватые депутатские пути на конкурс молодых исполнителей. И исполнители эти были необычными – не певцы, не музыканты, а коверные клоуны. Время тогда такое было: впервые образовалась демократически избранная законодательная ветвь власти, всем было интересно на ее представителей посмотреть, и депутатов как свадебных генералов куда только ни приглашали. Вот и Ратникову коллега из комитета по культуре предложил посетить интересное мероприятие, благо приглашений прислали два.
Конкурс как конкурс: публика, жюри… Правда, жюри состояло из двух частей – взрослых профессионалов и детей. Дети в таком деле самая взыскательная и самая беспощадная публика: если неинтересно, сразу видно, даже спрашивать ни о чем не нужно. Ратникова же почти сразу очень заинтересовала одна группа зрителей, выделяющаяся на общем фоне оранжевым пятном – пятерка буддистских монахов. Публика исправно ржала, детишки в большинстве случаев тоже, взрослое жюри снисходительно улыбалось или многозначительно хмурилось, а монахи неподвижно сидели с каменными лицами, лишь слегка шевеля пальцами, перебирающими четки, да поблескивая бритыми головами.
По окончании коллега поволок Ратникова послушать, как с этими самыми монахами общается один из членов жюри – энергичная дама бальзаковского возраста и выше средней упитанности. Подошли депутаты как раз к тому моменту, когда энергичная дама заканчивала тараторить, выясняя у служителей культа их впечатление от увиденного. Один из монахов в чрезвычайно вежливых выражениях заверил энергичную даму, что все было очень интересно и весело, остальные, все с такими же ничего не выражающими лицами, покивали, подтверждая сказанное коллегой.
– Весело? – шепотом удивился Ратников. – Да хоть бы раз хихикнули!
– Четки, – так же шепотом пояснил коллега. – Попробуй как-нибудь, сам убедишься. Лучше любого феназепама действует.
Ратников попробовал и убедился: и вправду действует.
– Позвольте полюбопытствовать, мистер Фокс, у вас нет ощущения дежавю?[7] Опять сидим на берегу реки, опять ждем приглашенных на совещание господ советников, и опять ни хрена не ясно.
Забравшись в заросли ивняка так, чтобы его никто не видел и не слышал, Мишка «беседовал» с бронзовым лисом. Особо далеко, впрочем, отходить не пришлось – Роська вместе с раненым князем Всеволодом и Ильей привез и Мишкиного «адъютанта», вернее, тот сам напросился, убедив поручика Василия в том, что господину сотнику ну никак невозможно обходиться без помощника. Теперь Антоха маячил в отдалении, бдительно оберегая уединение боярича. Оберегал весьма тщательно, ибо был убежден, что его босс, нашептывая что-то бронзовому лису, творит некий мистический ритуал.
Мишка давно уже отчаялся убедить окружающих в том, что он никак не связан ни с каким колдовством, и в конце концов пришел к выводу, что от репутации человека, пользующегося расположением неких мистических сил, есть и некоторая польза – легче объясняется набор его необычных знаний, способностей и везучести. Сам же он, являясь продуктом советской системы воспитания, хоть и стоял на твердых позициях материализма, утверждающих, что «нет чудесного – есть непознанное», не мог при этом не признать: бронзовый лис на него все-таки как-то действует.
Нет, от внушения Великой волхвы Гредиславы Всеславны Мишке избавиться удалось, а то его связь с бронзовым лисом чуть не превратилась в некое подобие наркотической зависимости. Хорошо еще, что он вовремя сумел понять опасность и найти средство противодействия, но вот привычка пересказывать лису события прошедшего дня или проговаривать ему вслух проблемы, требующие серьезного осмысления, осталась.
Более того, недавно Мишка заметил, что разговаривать с бронзовым лисом ему удобнее на языке ХХ века, то есть собеседником ритуальной фигурки являлся в большей степени не Мишка Лисовин, а Михаил Ратников. Возможно, это стало защитной реакцией подсознания – сохранение самоидентификации (об этом, не будучи специалистом, он мог только догадываться), а возможно, все объяснялось гораздо проще: язык ХХ века просто-напросто богаче на терминологию, позволяющую анализировать факты, события и обстоятельства. С позиции же средневековых воззрений все это выглядело несомненным колдовством и даже одержимостью бесом: некая сущность, вселившаяся в тело подростка, общается с ритуальной фигуркой, проще говоря, идолом, на совершенно непонятном языке – ну прямо-таки экзорциста на тебя нет, исчадие адово!
Погореть, конечно, тут можно очень крепко, ведь не то что отец Михаил, а даже потворник Аристарх к «мистеру Фоксу» отнесся весьма и весьма негативно, а что уж там о христианах говорить! Однако еще Пушкин писал: «Привычка свыше нам дана, замена счастию она». Да и моды на доносы в инквизицию еще нет, как и самой инквизиции. Так ли, иначе ли, но в психологическом плане общение с бронзовым лисом помогало, и Мишка не собирался от него отказываться.
– Да-с, чеканный вы мой, все почти так же, как тогда, когда мы только прибыли в окрестности Пинска, но с точностью до наоборот. Там мы пытались въехать в ситуацию, в том числе и политическую, чтобы понять, что делать, а сейчас ситуация известна… Гм, мы же ее отчасти и создали; что делать – тоже понятно, но вот как это сделать?
Марш-бросок конно-ладейной группы на несколько сот километров в условиях феодального конфликта, отягченного внешней агрессией, при вопиющей необученности экипажей и наличии пленников ВИП-категории на борту. Как вам формулировочка? И не надо делать такое выражение морды, сам знаю, что хреново. Мимика, кстати сказать, у вас в лунном свете или при искусственном освещении более выразительна, чем на солнце, хотя солнца-то как раз и не видно. Как говорится, переменная облачность, местами осадки. Вот вам, мистер Фокс, и еще одна вводная: означенный марш-бросок предстоит осуществить в условиях осенних дождей и неизбежно наступающей распутицы. И не надо мне намекать, что для речного транспорта распутица не угроза! То, что мы не знаем фарватера, запросто может считаться даже не распутицей, а прямо-таки пересеченной местностью, непроходимой для имеющихся транспортных средств. Вот так-то, любезный.
Да, разумеется, Роська оказался молодцом – довел ладью до стоянки нашего обоза. Уложился в светлое время суток и даже на мель всего один раз сел, причем слегка – снялись, отталкиваясь веслами, так что и в воду лезть не пришлось. Ну и что? Это вовсе не значит, что сей судоводитель благополучно доведет нас до нужного места, хотя без него пришлось бы гораздо хуже, потому что Егор, хоть в сознание и пришел, еще надолго останется недееспособным. Да и не речник он, если честно. Моряк – да, абордажник – еще какой, а вот по рекам ходить… Места знать надо.
Ты мне не сочувствуй, скотина бронзовая! Ишь, жалеет он меня! Я те так посочувствую, обратно в литейную форму запросишься! Кхе! Извольте зарубить себе на носу, любезный мистер Фокс, благо две зарубки на других частях тела у вас уже имеются, что я не жалуюсь и не скулю, как вы в непревзойденной наглости своей позволили себе вообразить, а лишь проговариваю проблемы вслух, что благотворным образом влияет на процесс осмысления означенных проблем. Так что сидите и слушайте.
Мишка усмехнулся, подбросил своего «собеседника» в воздух, поймал и, ухватив за хвост, заставил раскачиваться на манер маятника. Смешно, конечно: весь секрет мимики бронзового лиса состоял из двух частей – искусства чеканщика, сотворившего мордочку зверька такой, что она меняла выражение при малейшем изменении освещенности, и мелкой моторики Мишкиных пальцев, державших фигурку. Постепенно изучив вид бронзовой головы во всех ракурсах, Мишка, не задумываясь, даже совершенно непреднамеренно, слегка поворачивал или наклонял фигурку так, чтобы выражение морды лиса соответствовало его мыслям. Однако реагировал он так, будто лис и в самом деле самостоятельно менял «выражение лица».
– М-да, таким, вот, значит, образом. На чем я остановился? Ага! На Егоре. Чтобы окончательно закрыть тему господина десятника Ратнинской сотни, бывшего на определенном этапе своей биографии флибустьером, уведомляю вас, мистер Фокс, что так заинтриговавший нас вопрос с зятем… Почему нас, а не меня? А вам что, совсем не интересно? Ах, вы не знали? Отрадно слышать, а то я уж было подумал, что про это знают все, кроме меня. Вот и еще один несведущий попался, в компании как-то и веселее.
Так вот, помните изящный термин, порожденный поручиком Василием, – «невесто-жениховская ситуация»? Именно в соответствии с этим термином наш морской разбойник присмотрел среди моих охламонов жениха для своей дочки! Вышел ему на траверз и поднял сигнал: «Следуйте за мной в безопасную гавань». Проще говоря, вроде бы случайно встретился с ним на улице. Обратите внимание, мистер Фокс: вроде бы случайно! Это при том, что мои пацаны по Ратному исключительно компанией шляются! Военно-морская стратегия, блин! Так вот: вроде бы случайно отловил парня на улице в одиночестве, и надо же такому случиться – дочку при этом при себе имел! Каков маневр? А?
Что вы говорите, мистер Фокс? Хороша ли дочка? Да кто ее знает, может, и видел когда… Даже наверняка видел, но как-то не обращал внимания. Не важно! Отловил и познакомил. А во второй раз прямо у церкви к себе подозвал, опять, разумеется, с дочкой, и о чем-то беседовал. Пацаны болтают: в гости зазывал, да парень застеснялся… Что? А вот с этим согласен – трудно мужику, но что поделаешь, жена-то у Егора… того, мягко говоря, не инициативная.
Вот такая история, мистер Фокс. Что дальше? А ничего! На следующую неделю в конвой, который девок в церковь сопровождает, парень не попал, а потом началась вся эта бодяга с ляхами… В походе их вроде бы видели беседующими, но ведь без дочки же… А когда наши те две ладьи захватывать сунулись, парень стрелу в живот словил. Нет, не насмерть, повезло – стрела в пряжку ремня попала. Пробила и пряжку, и кольчугу, и поддоспешник, а живот только поцарапало, но удар-то был, как молотком. Парень и скрючился, а Егор все позабыл, да так прямо верхом, сквозь кусты, к нему! Ну и тоже схлопотал. Лежит теперь. А «зятя» его теперь Арсений опекает.
Вот тебе и невесто-жениховская… научить, что ли, Роську термину «матримониальный»? Нет, не буду, а то совсем задолбает, для пацанов эта тема все злободневней и злободневней становится… Впрочем, мистер Фокс, мы отвлеклись.
Итак, мы вынуждены переться вверх по течению, незнакомым фарватером, в плохую погоду, с неквалифицированным экипажем, а коней вести берегом, по бездорожью. Уже сама по себе эта операция выглядит сущей авантюрой, чреватой сколь угодно серьезными неприятностями, но нас этим не напугаешь! Проблем будет еще больше! Первая из них – неопределенность оперативной обстановки на маршруте. То, что осада с Пинска уже снята, мы можем предположить с высокой степенью достоверности – ну не идиот же Давыд Полоцкий! Город не взять, а в спину уже подпирают подходящие войска. Значит, что? Значит, линять! И какова вероятность нам, грешным, оказаться на пути отступающих войск? Увы, весьма велика.
Нет, в дебри-то они вряд ли полезут, по дорогам пойдут… Хотя, знаете, мистер Фокс, про литвинов я даже и этого с уверенностью сказать не могу – такие лихие ребята, что в простоте своей и бездорожьем могут не смутиться. И тут нате вам подарочек: два корыта с пацанами, которые веслами, как ушами хлопают, да князь с княгиней в качестве бонуса! Нехило, да? Ну а если через дебри удачно пролезем и выйдем к обжитым местам, совершенно неизвестно, чьи там войска окажутся. Могут ведь и вражеские. Могут какие-нибудь дезертиры-мародеры-разбойники, которые в военное время всегда оживляются и численно увеличиваются – тоже не подарок, хотя и несколько легче. Могут, впрочем, и наши оказаться, но об этом можно только мечтать. Во всяком случае, уж простите за банальность, «надейся на лучшее, а готовься к худшему», иначе никак.
Но и это еще не все! Следующая проблема заключается в том, что затихариться где-нибудь и пересидеть мы тоже не можем! Почему? А вот послушайте, чеканный вы мой, эта история покруче, чем с «зятем» Егоровым будет.
Детишек с мамками-няньками мы, как и договаривались с князем Всеволодом, в Городно отправили. Княгиня Агафья, разумеется, тоже с ними уехать хотела, но хотелку пришлось придержать. Как уж там князь со своей супружницей разбирался, не знаю – ни криков, ни звуков битья посуды из дома не доносилось, но вид после приватной беседы ее светлость имела злюще-послушный. М-да, бывает, знаете ли, у женщин такое выражение лица, в большинстве случаев сопровождающееся громыханием кастрюлями и сковородками, но в данном случае обошлось без музыкального сопровождения, надо понимать, за отсутствием этих самых кастрюль и сковородок, а также кухни как таковой и из-за общей непривычности мадам Агафьи к пребыванию на пищеблоке.
Проще говоря, сказал князь: «Едешь со мной», – и никуда бабочка не делась, хоть и княгиня из рода Мономаха. Еще князь взял с собой двух мордоворотов из своих дружинников, чтобы было кому его на носилках таскать и прочие услуги оказывать. Хотел четверых, но тут я уперся, а Арсений (ну нет цены мужику!) просто пообещал, что лишних прикончит. На том дискуссия и увяла.
Княгиня же с собой взяла одну няньку и Дуньку-отличницу… Да-да, ту самую, которая «то ли княжна, то ли не княжна». Оказалось, все-таки, не княжна. Вот… А боярина Гоголя не взяли, в Городно отправили. Да и толку с него… И так-то мужик слова доброго не стоит, а как узрел свою Соломонию беременную, так и вовсе в дерьмо расплылся. Нет, мистер Фокс, я, конечно, и раньше наблюдал, какими беспомощными и бестолковыми мужики делаются, когда их женщинам пора рожать приходит, но Гоголь что-то уж слишком рано в это состояние пришел – Соломонии еще несколько месяцев носить.
На прощанье же, с согласия князя, я устроил театрализованное представление – построил своих орлов и в торжественной обстановке вручил княжичу Борису оружие. Закатил речугу в смысле: «Ты ныне, аки зрелый муж, принимаешь на рамена свои заботы о граде княжьем и о подданных, посему признаем тебя воином…», ну и все такое прочее. Стучали оружием в щиты, кричали «Слава» троекратно, строевые экзерциции выкаблучивали…
Князю Всеволоду, похоже, понравилось, дите, конечно, и вовсе на седьмом небе пребывало, а княгинюшка… Знаете, мистер Фокс, была у меня ТАМ когда-то соседка, которая и зятю и дочке чуть плешь не протерла, доказывая, что не надо внука в школу отдавать, пусть, мол, еще годик погуляет. Так вот выражение лица княгиня Агафья изобразила точь-в-точь, как у той соседки.
Впрочем, ладно, это все литература, а суровая проза жизни у нас нарисовалась в двух лицах: Ерофея Скуки и Трофима Веселухи. Ерофей Скука, на первый взгляд, личность унылая и несколько малахольная, но князь Всеволод мне его отрекомендовал как изрядного кормщика. Даже намекнул, чтобы я его в качестве лоцмана взял. Я, честно скажу, мистер Фокс, даже поколебался немного, но счел за лучшее отказаться. Профессионал дилетантов всегда найдет, как вокруг пальца обвести, а мы в слишком серьезные игры ввязались, чтобы так рисковать. Посадит нас где-нибудь на камни или застопорит посреди порога, куда денемся? Выяснять, сколько мелей на Немане знает Ерофей Скука методом, показанным в фильме «Волга-Волга», у меня желания нет ни малейшего.
Ну а Трофим Веселуха… Он и с виду-то сущий разбойник, и квалификация воинская у него будь здоров – «особые поручения» пограничного князя абы кому не доверят. Неудивительно, что начальником операции по доставке раненых дружинников и княжьих детей в Городно князь назначил именно Веселуху, да еще и в полусотники того произвел. И что-то сомнительно мне, мистер Фокс, что, доставив детишек в Городно, Скука с Веселухой так там спокойно сидеть и останутся. Почти наверняка рванут в погоню за нами – князя с княгиней выручать. Так что, если затихаримся где-то здесь – Веселуха разыщет; разыскал же он место, где княгиню с детьми прятали. Рванем отсюда – Скука с хорошими гребцами нас непременно догонит. Куда ни кинь, везде клин. Такие вот дела, бронзовый ты мой, как хочешь, так и выкручивайся.
Таким образом, мистер Фокс, в сухом остатке имеем: дороги не знаем – что по воде, что посуху; личный состав необходимыми навыками не обладает, погоня весьма вероятна, встреча с противником, по мере продвижения вперед, тоже. Если обратиться к теории, получается, что так все и должно складываться, ибо процесс взаимодействия и противоборства положительных и отрицательных тенденций, как правило, имеет «пилообразный» характер. Если в течение некоторого времени превалируют положительные тенденции, то обязательно жди какой-нибудь подлянки, и чем дольше длится пруха, тем круче рано или поздно случится облом – возобладают (да еще как!) негативные тенденции. Кривая графика «положительно-отрицательно», некоторое время уверенно поднимавшаяся вверх, переламывается и начинает стремительно катиться вниз, изображая зуб той самой «пилы». Недаром же народная мудрость говорит о темных и светлых полосах жизни.
Перло же нам, согласитесь, мистер Фокс, в последнее время, как дураку в карты. Ну, прямо кино, ей-богу! Князей пленяем, заложников освобождаем, девиц восхищаем… Э-э, насчет девиц, пардон, погорячился, но не суть. Толпа пацанов совершает эпические подвиги, а их главарь еще и умом блещет – князя с княгиней разводит, как лохов. Просто сказка какая-то!
Да, уважаемое изделие литейщиков и чеканщиков, вы вполне имеете право спросить: «А ты куда смотрел, придурок? Ведь понимал же, что бесконечно везти не может, и чем дальше ты во все эти приключения влезаешь, тем стремительнее фейс приближается к тейблу». Спросить, мистер Фокс, вы, конечно, право имеете, а вот ответ получите совсем не такой, как ожидаете.
Для начала представим себе самый негативный вариант развития событий, что называется, хуже некуда. Предположим, так: сначала теряется та часть нашего отряда, которая идет по суше – заблудились, потонули в болотах, погибли в бою. Остаемся мы на ладьях. Скажем, гробим ладьи на порогах или еще как-нибудь теряем транспортные средства – способов, можете мне поверить, достаточно. Тащим князя и княгиню пешком через лесные дебри, и в конце концов… ну, сами понимаете, исход печален. И это, любезный, еще без наезда вооруженной силы – что городненской, что какой-либо иной. А уж если наедут… даже и живописать неохота – кривая на графике такой «зуб» нарисует, что залюбуешься.
Но-но, морда твоя металлическая! О чем нам говорит теория, пусть даже она и суха на фоне вечно зеленеющего древа жизни, как утверждает старик Гете? А о том, что пилообразность процесса можно исказить, сгладить и вообще откорректировать до неузнаваемости управленческим вмешательством! Вы что ж, мистер Фокс, думаете, я зря извращался перед отправкой ладьи под командованием Веселухи?
Как извращался? А вот так. Сначала Ерофей Скука как бы случайно услышал мое распоряжение ночевать здесь, а уходить завтра с утра. Раз. Потом те двое княжьих мордоворотов, которых мы отказались брать с собой, наблюдали, как я отправляю в разные стороны разведгруппы. Что я им приказывал, они не слышали, но сама мизансцена была понятна даже самому тупому. Два! Гребцы с той ладьи, на которой в Городно отправлялись детишки, имели возможность наблюдать, как Яков долго и с бурной жестикуляцией объяснял мне нечто, несомненно, важное, все время указывая вверх по течению, то есть в противоположную от Немана сторону. Три! И наконец, когда ладья отвалила, по берегу ее, не очень-то и скрываясь, провожал конный патруль. Как зачем? А затем, чтобы они соглядатая высадить не могли! Четыре!
Какой вывод из всех этих деталей сделает Трофим Веселуха, после того, как опросит всех находящихся в ладье, включая мамок-нянек? А опросит он обязательно – не тот мужик, чтобы мелочами пренебрегать. Вывод же он сделает такой: либо мы собрались тут затихариться и какое-то время пересидеть, либо мы бросим ладьи и уйдем сушей в сторону полоцких земель, либо это все спектакль для отвода глаз. Да-да, про спектакль он тоже обязательно подумает, я же говорю: не тот мужик. Однако в любом случае городненской погоне придется задержаться и это место проверить – а вдруг не спектакль?
Таким образом, мистер Фокс, если мы и не ликвидируем опасность погони совсем, то существенно ее задерживаем. Что? Погоня может разделиться – кто-то проверяет это место, кто-то идет дальше вверх по Неману? А вот это сомнительно! Ну не тысячный же гарнизон в Городно! Они и в прошлый-то раз смогли на выручку княгине только три десятка отправить, где ж они еще-то народу наберут? А соваться к нам малыми силами нема дурных – стрелять мои ребята не разучились. Вот так, мистер Фокс, решается проблема возможной погони. Паллиатив, разумеется, не спорю, но выиграть хотя бы день в нашем положении уже дело великое.
Так бы и с другими проблемами разобраться, но плодотворных идей пока, увы, не обнаруживается, придется прибегнуть к методу мозгового штурма. На пацанов, конечно, надежды мало, но есть Илья и Арсений… Эх, Егор не вовремя из строя вышел, вдруг у него в молодости какой-то похожий случай был? Или рассказ о подобном слышал…
Так, Илья идет. Придется нам, мистер Фокс, нашу беседу завершать. А чего это он в одиночку, я же всех советников звал?
Илья, словно расслышав последнюю фразу Мишки, начал сразу с объяснений:
– Я ребятушек придержал пока. Надо нам с тобой промеж себя кой о чем поговорить. А потом позовем, они сразу и подойдут.
– Случилось чего, дядька Илья?
– Ну, под твоим-то началом постоянно чего-то случается, я уж и удивляться перестал, но прямо сейчас вроде бы ничего такого особого не было, разговор у меня к тебе совсем о другом.
– А я уж испугался, что с ранеными что-то не так.
– Да нет, Бог милостив, совсем уж плохих нету.
– А Матвей как? Лекарское дело справлять может?
– Ну как тебе сказать… – Илья задумчиво поскреб в бороде. – Тут такое дело… ежели лекарь сам уродлив или увечен, то и доверия ему особого нет… Мол, себя излечить не способен, так чего к другим лезешь? А по носу-то ему попало изрядно, боюсь, что так кривоносым и останется, вроде как за угол постоянно заглядывает. Но, будем надеяться, Настена ему этот изъян поправить сможет. Вот как-то был у нас один случай… – затянул было обозный старшина, так что Мишка уже испугался, что станет сейчас слушателем очередного его пространного рассказа, но Илья – дело воистину небывалое! – сам себя перебил, хотя и рассердился при этом почему-то на Мишку. – Тьфу! Да не сбивай ты меня! Я ж с тобой об умственном поговорить пришел. Об этом… как его… вот ведь опять из головы вылетело… слово такое, ты его еще частенько поминаешь…
– Да ты без умствований, по-простому объясни, дядька Илья. Я разберусь.
– Не-е, Михайла, это важно. Сейчас… погоди… Ну, вот как ты называешь все вместе: людей, вещи, знания и прочее, которые для пользы дела пригодиться могут? Не запас, а как-то похоже…
– Ресурс?
– О! – Илья выставил в Мишкину сторону указательный палец. – Точно! Он! Нет, ну надо же! Сюда шел – помнил, а как о Матюхе заговорил – начисто из головы…
– Ну и что ты такое в обозе припас, про что я не знаю, да еще и рассказывать в тайности…
– Почему в обозе? – перебил Мишку Илья. – И вовсе даже не в обозе! У меня, если хочешь знать, поручение тайное имеется от самого Корнея Агеича!
Илья приосанился и пристально уставился на Мишку, видимо ожидая от того какой-то неординарной реакции: удивления, нетерпеливого любопытства и наверняка проявления уважения к носителю тайны и лицу, пользующемуся таким доверием воеводы Погорынского. Увы, Мишка своего обозного старшину разочаровал – глянул без особого интереса и как-то вяло поинтересовался:
– Что, прямо сейчас обязательно надо об этом?
– Да! Прямо сейчас! – отрезал Илья. – Да понимаю я, чем у тебя сейчас голова занята! Обознику ли не знать, как нелегко с добычей домой вернуться? Особенно с такой. Об том голову и ломаешь, об том и на совете говорить станем, ведь так?
– Ну, так.
– А в таком деле важном ведь любая мелочь сгодиться может? И даже вдруг не мелочью оказаться, а чем-то очень нужным?
– Тоже верно. Так о чем речь-то?
– Значит, так, Михайла… Не знаю, пригодится тебе это знание сейчас или не пригодится, но ждать больше не стану. Корней мне самому доверил решать, когда тебе это рассказывать, вот я и решил: расскажу сейчас, вдруг да выйдет с этого польза. Ты, поди, задумывался, отчего это к тебе именно Егора в советчики приставили? Вроде бы и Алексей воин справный, даже в сотниках хаживал, и Глеб, тоже в десятниках ходивший, с нашими отроками дело иметь уже пообвык, а Корней к тебе все равно Егора приставил. Задумывался же?
– Задумывался, как не задумываться? – Мишка пожал плечами. – Наверное, у деда какие-то свои причины на то были. Даже и не наверное, а наверняка, только как это все к нашим нынешним-то заботам прикладывается?
– Не знаю, – честно признался Илья, – но если есть что-то тебе неизвестное, чего я тебе рассказать могу, то… Ну, вдруг это та самая мелочь незаметная, которая очень полезной окажется? Корней, правда, велел рассказать, когда ты сам спросишь или если заметно станет, что тебе это знать надо, но ты же все не спрашиваешь да не спрашиваешь.
– Хорошо, дядька Илья, можешь считать, что я вот прямо сейчас тебя об этом и спросил.
– Вот так, ни с того ни с сего и спросил?
– Ну почему же ни с того ни с сего? Ты намекнул… незаметно так, вскользь, а я на твой намек и повелся.
– Гм… – Кажется, предложенный вариант Илью устроил. – Ну, тогда слушай. Перво-наперво, десяток у Егора необычный, да и сам он тоже… десятник, да не такой, как все.
– Да знаю я, – решил поторопить события Мишка, – по морям плавал, мир повидал, сыновей нет, а все равно десятником стал…
– Не перебивай! – слегка повысил голос Илья. – Знаешь, да не все! Ну-ка, скажи: что за народ у Егора в десятке?
– Народ как народ. Ратники… а что такое?
– А вот то такое! Знает он… Ишь, молодые, борзые, книжную науку превзошли, стариков уже и не слушать можно…
– Дядька Илья! Кончай! Потом поворчишь, вот поплывем на ладьях, времени вдосталь будет, я нарочно с тобой вдвоем где-нибудь в уголке присяду и все, что захочешь мне сказать, выслушаю. – Мишка, насколько смог, придал голосу просительную тональность. – Ну, пойми ты, не до того мне сейчас!
– Не до того ему… Сопляков своих небось каждого выслушаешь, а вдруг что-то путное скажут, а людей с опытом, значить…
Мишка обреченно вздохнул и уставился в землю. Да, еще не так давно, когда Илья ходил в простых обозниках, на него можно было просто цыкнуть, и заткнулся бы как миленький – никто, и звать никак. Теперь же… да за одно только право потребовать приватного разговора или вот так поворчать на боярича обозный старшина Младшей стражи готов, наверное, жизнь положить. Социальный реванш – штука страшная, очень и очень многим способная заменить все: деньги, водку, нормальную жизнь… практически, наркотик.
В конце 80-х – начале 90-х Михаил Ратников насмотрелся на разных несостоявшихся личностей: бездарей, неудачников, непризнанных «гениев», просто так называемых «маленьких людей». С каким восторгом, прямо-таки самоотречением кинулись они в политику! Сколь сладостно им было вдруг стать (иногда лишь в собственном воображении) кем-то, кого видят, слышат, на кого обращают внимание! Очень мало знающие, почти ничего не умеющие и совсем ничего не понимающие – слепой от ярости и восторга толпой они способны были снести все что угодно ради иллюзии, что они что-то решают, что от них что-то зависит… Каким безжалостным катком прошлось через несколько лет по ним «революция пожирает своих детей»! Многие ведь и не пережили, в прямом смысле слова – умерли. А остальные… спроси у них: а чего, собственно, ждали, на что надеялись?
Сотрудники социологической лаборатории, которой руководил Михаил Ратников, спрашивали. Не у одного, не у десятка – у тысяч. Толком ответить не смог никто! Думали: вот свергнем тоталитаризм, придет демократия, и все станет прекрасно. Как именно – прекрасно? Нет ответа! Просто станет прекрасно, и все! С чего вдруг жизнь повернется лицом к бездарям, неумехам, неудачникам и прочим «обиженным»? Нет ответа!
Илья, конечно, не из таких – умен, умел, энергичен. Случай выпал – сумел жар-птицу за хвост ухватить и себе и другим на пользу. Но вот упустить возможность напомнить (прежде всего, самому себе) о своем новом статусе не может – сам того не понимая, отыгрывается за все те годы, когда был почти никем.
– …Вот я и говорю: посмотри-ка на каждого ратника Егорова десятка.
– Дормидонт Заика, – начал поименное перечисление Илья. – Ты его в походе за болото не видал, мать у него тогда при смерти лежала, вот Корней его дома и оставил. Заика еще в детстве озверел, так беднягу задразнили – детишки-то народец жестокий. До Егора он аж в двух десятках побывал и не прижился. Больше него только Савелий Молчун десятков сменил, почитай, через всю сотню прошел. Правда, всегда уходил по-тихому, без свары; вернее, просили его уйти по-хорошему. Так и неудивительно! За сорок годов перевалило, и за все сорок, почитай, ни разу никому не улыбнулся, никому доброго слова не сказал. По правде говоря, жизнь у него так сложилась, что и некому улыбаться-то, а у Егора спокойно обретается, и ничего: никто его не гонит, и сам никуда не собирается. Или Фаддей Чума. Ведь чуть что, вспыхивает, как солома сухая, и сразу в морду! Ну как с таким ужиться? Давно б убили или покалечили, ан нет! Прижился у Егора, а раньше-то в другом десятке был, со скандалом уходил, с мордобоем, чуть до смертоубийства не дошло…
– Так, понятно! – прервал Мишка неторопливое повествование, которое в иных обстоятельствах выслушал бы с большим интересом. – Да не обижайся ты, ради бога! Недосуг мне просто. Понятно, что у Егора собрались те ратники, кто в иных десятках не прижился. Значит, есть у Егора дар с людьми обращаться. Верно я понял?
– Верно-то верно, да только…
– А моих «щенков» в Ратном невзлюбили. Вот дед и приставил к нам того, кто умеет обращаться с теми, кого не любят. Так?
Вместо ответа Илья слегка откинулся назад и оглядел Мишку с ног до головы, потом скривился, будто увиденное ему очень не понравилось, и поведал:
– Ох, и врезал бы тебе сейчас Корней, аж звон пошел бы! А мне вот нельзя… Сюху, что ли, попросить отвести тебя в кустики да гонору поубавить?
– Да я ж говорю…
– Хотя… – Илья, как бы разговаривая сам с собой, демонстративно не слышал Мишку. – Хотя в старейшины Академии ты ж меня сам возвел. Тогда, значит, так… – Обозный старшина набрал в грудь воздуха и заорал: – Как смеешь старейшину перебивать, невежа?! Забыл про вежество перед старшими? Завеличался? Все знаешь, все прозрел?
Не получилось. Ну, прямо-таки по Станиславскому: «Не верю!» Ну не мог Илья заставить себя от души наорать на Лисовина, хоть и четырнадцатилетнего. Все с младенчества воспитанное почтение перед родовитыми воинами, весь многолетний опыт рядового обозника не давали ему уйти в искренний скандал, несмотря на то, что вправить мозги мальчишке он считал нужным и правильным. От ума шел крик, а не от души, потому и не получалось.
Мишка почувствовал, что губы против его воли расползаются в улыбку и, понимая, что вот эта-то улыбка и станет для Ильи настоящей, незабываемой обидой, торопливо вскочил, сдернул с головы подшлемник и склонился в поклоне:
– Прости, господин старшина! Молод, глуп, несдержан… Не держи зла, Илья Фомич, трудно мне, тревога одолевает, не знаю, что делать, оттого и про вежество позабыл. Винюсь, прости Христа ради.
– Ну то-то же… – Илья повел плечами, словно на нем неудобно сидела одежда, и подозрительно глянул на Мишку (сам же чувствовал, что грозного рыка не получилось). – Вижу, что тяжко тебе, и помочь желаю. Я хоть книжной премудрости и не умудрен, а жизнь-то… она тоже учит, да еще как. Садись да слушай дальше, я еще не все тебе сказал.
Мишка, уже совладав с лицом, уселся на прежнее место и для убедительности не стал надевать подшлемник, а принялся комкать его в руках – ну прямо воплощенное раскаяние и внимание.
– Перво-наперво, не казнись из-за того, что нагрубил Егору и взял все на себя.
– Да, некрасиво вышло: взял все на себя, а теперь растерялся, – продолжал Илья, – но так и было задумано. Не Егором задумано – Корнеем, а вот время исполнить задуманное Егор должен был сам выбрать и тебя к такому поведению незаметно подвести. Уж больно не понравилось Корнею, как ты себя в Княжьем погосте поставил. Вроде бы все, как надо, сотворил: командовал, решал, суд и расправу творил… и народишко тебе подчинялся, право боярское за тобой признал, а оказалось, что ты и не понял ничего, чуть ли не извиняться за сделанное потом принялся. А под Пинском, когда у тебя ребятишек многих побили, ты и вовсе сам себя потерял. Могло так получиться, что ты станешь бояться командовать. Вот Корней и велел нам с Егором подстроить все так, чтобы ты уже не случайно, а с полным пониманием начальствование на себя взял, да с уверенностью в удаче и малых потерях.
Первый раз мы это попробовали еще там, на переправе, когда князя пленили. Однако не получилось – не стали бы городненцы с мальчишкой договариваться, пришлось Егору поначалу переговоры на себя взять. Ну а здесь, я так понимаю, у Егора все сложилось – и тебя в нужное настроение привел, и ратники ему подыграли… Да ты не красней, не красней, ишь, прям как девица нетронутая! Начального человека обучать – это не новика в десяток вводить, тут умственность особая требуется.
Вот теперь пальцы драли подшлемник уже от души, а не притворно, Мишка готов был провалиться сквозь землю, а от его пылающих ушей запросто можно прикурить, если бы, конечно, рядом оказался кто-нибудь курящий.
– Да не убивайся ты так! – поняв Мишкино состояние, принялся утешать его Илья. – Как тебя Алексей на мечах учит? Ведь не единожды за урок поперек хребта огребаешь да носом в землю тычешься, и ничего. А тут не мечом махать – дружину водить обучаешься, как же без шишек? Ну и что с того, что набиваешь шишки не телесные, а умственные? Каждая же на пользу! Сам-то небось своих ближников еще и почище охаживаешь. Ведь так?
Мишка вместо ответа лишь сморщился и покрутил головой.
– Да ладно тебе, Михайла, хорошо же все получилось: татей перебили, княгиню с детишками выручили, у нас ни одного убитого. Гордиться можно, радоваться. Да если бы с Егором беда не приключилась, ты бы и не узнал ничего… А так, ты уж прости, пришлось сказать.
– И правильно, что сказал, – выдавил из себя Мишка, – а то б я и вовсе занесся.
– Ну, не знаю… Может, и правильно, но по другой причине. Ты вот никогда не задумывался о том, что у Егора десяток больно уж необычный? Что в нем такого особенного?
– Так ты же сам только что объяснил. К Егору собираются те, кто в других десятках…
– Объяснил, да не все! Слушай дальше. Во-первых, десяток Егора всегда сотню сзади прикрывает, то есть он – и обережение, и как бы запас ратной силы на крайний случай. Ты вслушайся, парень: НА КРАЙНИЙ! Значит, десяток Егоров сотню от беды бережет, считай, как последняя надежда. Понимаешь?
– Понимаю. Выходит, там такой народ подобран, что к любой неожиданности готов.
– О! В корень зришь! А что это за люди, которые к любой неожиданности готовы?
– Ну… – Мишка чуть не брякнул: «Универсалы» – и примолк, пытаясь подобрать соответствующий термин. – Уметь должны много и разное.
– Опять угадал! – Илья, кажется, обрадовался сообразительности собеседника больше, чем сам Мишка. – Так и есть! Когда надобно сотворить что-то необычное, неприятное или… одним словом такое, что ратникам не с руки или непривычно, Корней всегда людей из Егорова десятка берет. У каждого из них какое-то необычное умение или дар имеется. Какие именно, не спрашивай, не знаю, да и никто, кроме Корнея и Егора, не знает… Ну почти. Кое-что, конечно, не спрячешь. Ты вот, мне рассказали, ляха пленного в лес уволок. На пытку, ведь так?
– Так, – согласился Мишка.
– Ну вот, значит, одно особое умение Дормидонта ты узнал. Но про это, почитай, всем известно, такое в тайне не сохранишь. А все и про всех Егоровых людей не знает никто. Так вот для чего я тебе это рассказываю? Ты сейчас совет созовешь, чтобы совместно удумать, как с добычей до своих добраться. Сам-то, надо понимать, способа не измыслил?
– Нет, дядька Илья. Не получается.
– Вот и я о том! Остался бы Егор цел, ты бы его на совет конечно же позвал?
– Обязательно позвал бы. Нам знания опытного воина сейчас дороже золота.
– Ага! Но Егор без памяти лежит. Так вот тебе мой сказ: зови на совет ВСЕХ Егоровых ратников. Никому неизвестно, какие особые знания у них в головах есть, а выбраться целыми и невредимыми они не меньше нас желают, значит, все, что знают и умеют, на пользу общему делу постараются обернуть непременно! Понял, о чем я?
– Понял. Получится как бы Егор, но в четырех лицах. – Мишка поскреб в затылке. – Только… Слушай, дядька Илья, а может быть, ты на совете старшим побудешь? Ты же старейшина наш, да и по возрасту с тобой только Молчун сравняться может…
– Струсил! – Илья сложил руки на животе и с изумленной улыбкой уставился на собеседника. – Хе-хе, Михайла – и струсил! Кому сказать – не поверят!
– Да ничего я не струсил!
Мишка поерзал, посуетился руками, оправляя на себе амуницию, глянул в смеющиеся глаза Ильи и вдруг выдал такую матерную тираду, что даже у самого в носу засвербело.
– О как! – Илья восхищенно всплеснул руками. – Эх, помощников моих нет, записать бы для памяти! Это где ж ты такое вычитал?
– Там же, где и остальное! – поднимающаяся изнутри злость, как ни странно, принесла облегчение. – Да, струсил! Не хочу дураком на глазах у отроков выставляться! Ладно бы сам вляпался: сначала «беру все на себя», а потом «не знаю, что делать», но ведь не сам же! Меня, оказывается, как козла на веревочке водили. И как теперь ратники на меня смотреть будут? А как мне им в глаза смотреть? Как приказы отдавать? А не дай бог мальчишки поймут, что надо мной насмехаются? Сколько трупов с совета вынесем? Или, думаешь, Демка или Митька стерпят?
– А ну уймись!!! – Вот сейчас окрик у Ильи получился. – Слезу еще пусти: ах, я бедный-несчастный! Ты ратников-то за дураков распоследних не держи. Никто из них ни словом, ни движением о том, как тебя к нужному поступку подводили, не напомнит. Потому что не насмешка то была, а учеба! Учитель же над учеником не насмехается, ибо неловкость ученика есть упрек учителю.
– А вот хрен! Алексей, бывает, такое мне на занятиях говорит, что…
– Дурень! Леха не насмехается, а злость к учебе в тебе разжигает! И ратники насмехаться не станут. Это во-первых. Во-вторых, ты их и сам поучил. Да-да! Мне Сюха сам признался: и вообразить не мог, что делать, когда ребенку нож к горлу приставлен, а ты – раз и готово, будто заранее все знал. Так что, считай, толику уважения ты у ратников заработал, и немалую! Какие уж тут насмешки? И в-третьих, ты – сотник! Ты людьми повелевать поставлен и в ответе за каждого. Значит, ДОЛЖЕН! Через «не могу», через невозможно, через… Вот у меня однажды случай был.
– Был я как-то загонщиком на облавной охоте, – переключился Илья с патетического тона на повествовательный. – Иду себе на лыжах, в колотушку стучу, покрикиваю… И вдруг прямо на меня выскакивает кабанище! Здоровенный, чуть не с корову величиной! Что делать? Бежать – догонит, борониться – с моим-то копьецом против этакого зверюги? Вот ты, Михайла, когда-нибудь пробовал на лыжах на дерево залезть? Нет? И я не пробовал, но получилось с первого раза! Фьюить, и там! А почему? Потому, что НАДО было! Вот и тебе теперь НАДО. Забудь обо всем: об обиде, о неловкости, о том, что кто-то чего-то не так подумает, о том, что сотник из тебя пока, как с хрена дудка… Не можешь ты теперь иначе – лезь на дерево, не снимая лыж, и упасть не имеешь права!
– Блин…
– Чего?
– Много ты знаешь про хрен и про дудку.
– Да неужто и про такое в книгах есть?
Рекомендациям Ильи Мишка последовал «с точностью до наоборот» – не стал собирать совет вообще. В управлении это нормально. Сам управленец всего знать не может, а потому должен пользоваться знаниями экспертов, даже обязан, если не хочет натворить дури. Однако пользоваться не значит руководствоваться. Как утверждает Козьма Прутков в своем 101-м афоризме: «Специалист подобен флюсу: полнота его односторонняя». Эксперт обладает всей полнотой знания только в рамках своей специальности, в остальном же является таким же дилетантом, как и все прочие. К тому же, в отличие от управленца, эксперт, как правило, не извещен обо всех привходящих обстоятельствах, находящихся за пределами его компетенции, поэтому выслушивать его надлежит со всем вниманием и уважением, а вот следовать его рекомендациям – лишь постольку-поскольку… Ну и ответственность, разумеется, лежит на том, кто принимает решение, а не на том, кто советует.
Из Ильи и эксперт-то… как бы помягче выразиться… В свое время Михаил Ратников вдоволь, до тошноты, нагляделся на подобных специалистов: политологов с дипломом автодорожного техникума, экономистов с неполным средним образованием, публицистов, пишущих корову через ять, общественных деятелей со справкой из психоневрологического диспансера… И все до одного совершенно точно знали, как надо управлять государством! Было дело – двинула новорожденная российская демократия в председатели Ленинградского горисполкома (советский эквивалент мэра) грузчика из магазина «Березка». Вот уж узрела тогда Северная Пальмира небо в алмазах! И что интересно: никому и в голову не пришло, что господа демократы тем самым следуют хрестоматийному примеру столь ненавистных им большевиков, поставивших директором банка бывшего председателя кассы взаимопомощи.
Илья, разумеется, дураком не был – умен, многоопытен, житейски мудр и обширно информирован. То есть знал понемногу почти обо всем, а как следует разбирался только в делах обозных, да неплохо в лекарских. В прочем же он пользовался теми обрывками разговоров, которые были ему доступны в походах, да информацией, распространяемой местными СМИ – трепотней таких же, как он, обозников, да «аналитикой» баб у колодца.
Какова информированность, таковы и выводы. Илья, несмотря на свой острый ум и здравомыслие, совершенно не замечал вопиющих противоречий в той версии описания Егорова десятка, которую излагал Мишке.
Савелий Молчун – в представлении Ильи мрачный, злобный мужик, прошедший чуть ли не через все десятки Ратнинской сотни, но нигде не прижившийся. Но кто позволил бы ему так «путешествовать»? Какой десятник взял бы его к себе, если Савелий перед тем не удержался в других десятках? Не бывает такого – и сам десятник не захочет себе такую головную боль организовывать, и рядовые ратники вряд ли пожелают принять в свою компанию подобного типа.
Дормидонт Заика – со слов Ильи рисуется озверевшим еще в детстве, вконец озлобленным мизантропом, тешащим свои комплексы в допросах и пытках. А на деле? Да ничего подобного! Мишка видел, как Заика участвовал в допросе ляха – спокойно, деловито, умело, без малейших признаков садизма. Человек выполнял неприятную, но необходимую работу – добывал информацию и при этом причинял минимальный физический вред носителю этой информации, а когда поступил приказ его убить, сделал это мгновенно и безболезненно. Да и Арсений, взявшись объяснять тонкости пыточного дела, особо упирал именно на отличие Дормидонта от того же Бурея, который никем, кроме как палачом, быть не способен, ибо от мук жертвы испытывает удовольствие.
А сам десяток Егора в целом? Послушать Илью, так это просто-напросто помойка, куда сваливают мусор из других десятков! Злобные психопаты и не владеющие собой дурни. Да будь они такими на самом деле, давно перебили бы друг друга, и никакой Егор, даже трижды талантливый, этого не предотвратил бы! Однако ничего подобного не происходит, наоборот – десяток эффективен, жизнеспособен и используется в роли спецподразделения, способного решать такие задачи, которые не под силу другим.
Илья, конечно, ратников не боялся – слишком долго и плотно он с ними общался – однако опасался и, самое главное, интерпретировал факты именно с позиции обывателя. Раз Дормидонт Заика является специалистом по допросам, значит, зверь и садист. Раз Савелий Молчун послужил во многих десятках, значит, его отовсюду выгоняли. Раз у Егора собраны личности, скажем так, нестандартные, значит, это отбросы Ратнинской сотни, с которыми только Егор и способен управиться, а Корней, надо понимать, сует этот десяток в самые горячие места, чтобы их поскорее перебили. И тут же Илья предлагает собрать на совет всех ратников из десятка Егора.
Илья отреагировал… да никак в общем-то не отреагировал – просто сидел и слушал, как Мишка отдает Антону приказ об отмене совета и приглашении для разговора ратника Арсения. То ли Бурей в свое время приучил Илью к беспрекословному подчинению, то ли еще что-то, но ни возмущения, ни огорчения, ни удивления обозный старшина Младшей стражи не выказал.
– Значит, так, господа… – Мишка запнулся и недоуменно глянул на сидящих напротив Илью и Арсения.
– Значит, так, господа! Надо нам отсюда выбираться, и побыстрее, но мешают это сделать четыре беды… То есть это я вижу четыре беды, а вы, может, еще чего-то добавите или, наоборот, мои опасения развеете. В общем…
– В общем, хочу с вами посоветоваться, как нам отсюда выбраться без потерь и иных несчастий.
– А что за беды-то? – вполне доброжелательно поинтересовался Арсений. – Да еще четыре штуки! Ты уж не пугай нас… господин сотник.
– Первая беда: придется коней уводить берегом, – не принял легкого тона Мишка, – а дороги мы не знаем, да и неизвестно, есть ли эта дорога. Вторая: князя и княгиню надо вывозить на ладьях, а ладейного дела никто из нас не знает. Третья: можем по дороге нарваться на отступающих от Пинска полочан или литвинов, или татей каких-нибудь. И четвертая беда: городненцы могут за нами в погоню пойти, а у них-то как раз ладейщики есть.
– А еще одну беду можешь добавить! – включился в разговор Илья. – Я про одежу говорю… и вообще про устройство. У нас три бабы по-летнему одетые, а погода портится – дожди, холодает… осень же. Им же еще и постели нужны, и какая-никакая крыша над головой. Опять же кормежка… подъели запасы-то, а тут князья!
– Значит, пять… – начал было Мишка, но Арсений его прервал:
– А куда пойдем-то? Ты подумал?
– Подумал, хотя все это так… – Мишка неопределенно пошевелил в воздухе пальцами. – Для ладей, насколько я понимаю, есть два пути. Один – по притокам Немана, по малым речкам, через переволоки… в сторону Пинска, как-то так. Но этого пути никто из нас не знает, да и сложен он, наверное. И на отступающих от Пинска нарваться можно. В общем, не нравится мне этот путь. Второй – вверх по Неману и через переволок в Случь. Там – вниз по Случи до Слуцка и дальше в Припять и к Турову. Это вроде бы попроще, во всяком случае, понятнее. Но на переволоке тоже нарваться можно, кто его знает, что там сейчас творится. Возможно, и еще как-то можно пройти, но это мне и вовсе не известно.
– Угу… О! Слушай, Илюха, – Арсений встрепенулся, будто неожиданно вспомнил что-то важное, – мы же куда-то за Слуцк лет десять назад ходили! Глеба Минского усмирять. Помнишь, еще ругались, что киевляне с другой стороны заходили… на Оршу, что ли? Им вся слава и добыча, а мы без толку проболтались.
– Помню, но ведь и ты тогда тоже там был… а что такое?
– Был-то был, но я ж тогда в новиках ходил… первый поход. Ведут куда-то, я и иду, куда все, ни хрена толком не запомнил… да еще конь у меня захромал, я тогда больше о нем думал, чем о чем-то еще. А ты ж вроде бы раненых по Случи вывозил?
– А-а, вот ты о чем! Нет, от того дела нам сейчас пользы мало, мы от Случи совсем в другую сторону уходили – к Березине… Да и не дошли тогда.
– Вообще-то Роська… поручик Василий сызмальства на ладьях моего дядьки Никифора обретался, – вспомнил Мишка, – а Никифор с пруссами торгует, по Неману ходит. Может, Василий и помнит чего?
– Так чего ж ты молчал-то? – тут же ухватился за Мишкино предположение Арсений. – Давай сюда своего Ваську!
– Антон!
– Здесь, господин сотник!
– Поручика Василия ко мне! Бегом!
– Слушаюсь, господин сотник!
– Шустрый, ишь старается… – Арсений проводил взглядом убегающего Антона. – А сызмальства, это сколько? Он же у тебя и сейчас не больно-то старый.
– Да сколько себя помнит. Его Никифор еще совсем мальцом у ляхов на Висле отбил. Он даже имени своего тогдашнего не помнит и откуда родом. Так и прижился на ладье, а потом ко мне перешел. Так что лет восемь, а то и десять назад… А знаете, Никифор запросто мог в те же времена, что и вы, где-то возле Слуцка быть… Или приказчик его – добычу у вас скупать.
– Ну, крутились какие-то двое, – припомнил Илья, – да добычи-то у нас тогда… слезы одни. По-дурацки все как-то сложилось…
– Господин сотник, поручик Василий по твоему приказу прибыл!
– Проходи сюда, Рось, садись, и давай-ка вспоминать. Приходилось тебе с Ходоком по Неману ходить?
– Ага, один раз… давно.
– Давно – это сколько?
– Э-э… – Роська замялся, – ну, лет пять, наверное.
– Что-нибудь помнишь, Рось? Ну, волок из Случи в Неман, к примеру.
– Сам волок помню, а вот откуда и куда… Там, кажется, не прямо из Случи, а из какой-то другой речки… не, не помню, но до нее точно Случь была. Болотисто там еще… помню, гребцы говорили, что когда-то там даже канаву прокопали, чтобы по суше тащить меньше, но половодьями размыло, а мастеров таких, чтобы все как прежде сделать, теперь нету. Канаву ту делать не то грек, не то еще какой-то иноземец научил. Не просто рыли – сваи какие-то забивали… еще валуны как-то раскалывали…
– Был у нас дед один, – продолжал Роська, – у него Ходок учился, он про эту канаву рассказывал, только не верили ему, смеялись, что сказки все… А я думаю, что не сказки! Ходок говорил, что у того деда все пути речные не только в памяти были, но и записаны на пергаменте. И еще что-то такое на тех пергаментах было, чтобы по морям ходить…
– А как было написано, по-нашему или по-гречески? – на всякий случай поинтересовался Мишка.
– Не знаю, я же не видел их.
– А Ходок видел?
– Наверное… он же рассказывал.
– А где они сейчас? Сохранились?
– Не-а. Сгинули вместе с тем дедом и с ладьей. Он куда-то за Царьград пошел… далеко… там еще это… башня такая стоит с огнем, и огонь тот ночью за сто верст виден. Не помню, как называется.
– Александрийский маяк?
– Вроде бы… не помню, мне оно ни к чему…
– Э-э! Молодежь! Сказки и башни – это все завлекательно, конечно, но мы-то здесь о другом говорим! – прервал отроков Арсений. – Или ты опять, как ляху, хитрые вопросы задаешь?
– Да нет, прости, дядька Арсений, отвлекся. – Мишка покаянно развел руками. – Слушай, Рось, нам надо пройти вверх по Неману до переволока, а там…
– Не дойдем! – безапелляционным тоном прервал своего сотника Роська. – Ты на ребят посмотри, которые со мной за князем ходили: все ладони стерты, всем Мотька какую-то траву на руки привязал… Грести-то не умеют, а нам против течения выгребать придется. А у Мотьки уже и лекарство кончилось, он с Яковом в лес собрался, нужные травы искать, да Дмитрий не пустил, от тебя разрешения требует.
– Это что ж, совсем никак? – спросил Арсений совершенно несвойственным ему упадническим тоном.
– Никак! – подтвердил Роська. – Мозоли на руках нужны. Немного, конечно, погребут, а там… кто нетерпеливый – запищит, а кто упрямый – у того рукоять в крови, а после этого не то что грести – задницу подтереть толком не смогут, я уж не говорю, чтобы стрелять. Бери нас голыми руками.
– А если по чуть-чуть, с перерывами, с остановками? – попытался найти выход из ситуации Мишка. – Если до крови не тереть, через сколько дней ладони загрубеют?
– Ну-у… не знаю. – Похоже, Роська действительно не знал. – Дня три-четыре, может, неделю. Да не знаю я! И не уйдем далеко! И так-то не быстрей пешехода против течения выгребать сможем, да еще с перерывами… Смех один! А что князь скажет, на такое позорище глядючи?
– Да плевать на князя! – На Мишку с изумлением уставилось сразу три пары глаз.
– Не воинское учение на торгу представляем! Нам не понравиться кому-то надо, а уйти отсюда без потерь! Поручик Василий, слушай приказ! Измыслить способ идти на веслах, хотя бы и медленно, но так, чтобы отроков не искалечить! Обсудить это с лекарем Матвеем и обозным старшиной Ильей. Должно быть что-то… я, к примеру, слы… читал, что в таком случае полезно бывает помочиться на ладони…
– Гы-гы-гы! – развеселился не к месту Арсений. – Во княгиня со своими бабами налюбуется!
– Зря смеешься! – укорил ратника Илья. – Я про это тоже слыхал, хороший способ. Да и ты тоже знать должен – в поле да на огороде работал же. Лопата или соха почти такие же мозоли набивают.
– Да я не про способ, я про баб!
– Совсем оголодал, что ли? Мальчишек бы постеснялся, ты же им сейчас вместо наставника. Чему учишь?
– Гм… да… кхе-кхе… Ты там чего-то говорил, что бабам… гм, и раненым крыша над головой нужна. И одежки потеплее. Что скажешь… поручик? Как бы нам это устроить?
Роська, так и не услышавший до конца приказ сотника, вопросительно уставился на Мишку – отвечать ли? Мишка разрешающе кивнул.
– Я в ладьях смотрел, нет там почти ничего нужного. По первости можно отдать бабам плащи наши, ну и шалаши на ладьях устроить. Я сам не делал, но видел, как такое делается. Несколько дней переживут, я думаю.
– Несколько дней? А потом?
– Так люди же по берегам живут! – пояснил Роська таким тоном, будто разговаривал с идиотом. – Если найдем, чем расплатиться, нам все сделают. И избушки кормовые легкие поставят, и одежка найдется… не княжья, конечно, но теплая, и еды продадут. Даже гребцов нанять… не в одной веси, конечно, но в нескольких люди наберутся. На реках, где много ладей ходит, в прибрежных весях не только рыболовством живут. Проходящие ладьи для них приработок, только плати, все сделают. А на переволоке так там и вовсе что хочешь! Даже амбары есть, чтобы ладью на зиму поставить.
– Найдется у нас, чем заплатить, или?.. – Арсений многозначительно похлопал по рукояти меча.
– А как сторгуемся, – усмехнулся Мишка, – так и расплатимся. Вот с погоней что? Хотя я тут уже кое-что сделал. На сколько-то да задержится…
– Ага, – согласился Арсений. – Задержится Веселуха. Пока просмеется… Видел я это твое кое-что. Думаю, к вечеру он сюда как раз и вернется. Хорошо, если один. Некого ему с собой брать, да и не возьмешь на такое дело абы кого. А сам он не отстанет.
– Да никак, Сюха, ты его одного испугался? – влез в разговор Илья, задиристо выпятив вперед бороду. – Ну и что, коли так? Неужто вы вчетвером одного-то не словите? Да…
– Это с тебя одного толку, как с кобылы яйца, а Веселуха нам что болячка на заду – вроде и не видно, но забыть о себе не даст. – Арсений даже не глянул в сторону Ильи и голоса не повысил, но тот вдруг заткнулся на полуслове и словно исчез: сказалась привычка обозника замолкать, когда ратники начинали толковать о воинских делах. Да и Мишке вдруг стало не по себе, словно другой человек появился. Арсений смотрел серьезно и говорил так, что даже мысли не возникало его перебить.
– Забиться могу на всю добычу с похода – не усидит Трофим на ладье. Тот циркус, что ты ему тут показал, может, для Скуки и сгодился бы, а Веселуха сразу прикинет: как только мы их проводим, так и рванем отсюда следы заметать. Ну а то, что ты там при нем распинался про ночлег, так, считай, ты ему это и подтвердил.
– Так какого ты меня не остановил, коли видел? – вызверился он на Арсения. – Ну, я дурак, но ведь ты-то мог…
– Да ни хрена я не мог! – рявкнул в ответ ратник. – Не обманешь такого, понял? Только хуже сделаешь…
– Да неужто он приказ князя нарушит? – все-таки встрял Илья. – Ему детей беречь велено!
– С детьми есть кому заняться, а приказ… – отмахнулся Арсений и ответил не Илье, а Мишке: – Князь-то у тебя в полоне, значит, слова его не в расчет. Что бы мы тут ему ни показывали, он за первым же кустом с ладьи соскочит и сюда. Да я бы и сам на его месте… Только я вон Чуму и Молчуна с Заикой прихватил бы, а он одиночка. Тут уж поверь, не отстанет он, пока жив. Так и будет идти следом, пока князя своего не выручит… Ну или хотя бы присмотрит за ним. И гоняться за ним по лесу дело дохлое.
– Да как он выручит-то? Один? – снова влез Илья. – Против нас-то всех?
– Как-как… Через каку! – рявкнул Арсений. – Вон его, – кивнул он на Мишку, – скрадет или тебя… Хотя нет, на хрен ты ему сдался – кто ж на тебя князя разменяет-то?
– А Стерв?
– А что Стерв? Он охотник, а Веселуха воин. Отследить его можно, а вот выловить… Он и Стерва, и еще с пяток положит, пока достанем. Нам бы его с хвоста стряхнуть, да так, чтобы он вернуться не надумал… Эх, взять бы такого сейчас с нами – вот подмога… – неожиданно мечтательно протянул ратник. В его голосе прозвучало искреннее уважение и даже восхищение профессионала, по достоинству оценившего коллегу. Взглянул на оторопевшего от внезапного откровения Мишку и тут же оборвал сам себя: – Ладно, пустое. Нам сейчас его обдурить надобно…
Мишка почувствовал, как пылают у него уши… В очередной раз пришлось убедиться, что военное дело, тем более такое его специфическое направление, как работа спецуры, по книгам и фильмам не изучишь. То есть на то, чтобы спланировать одну операцию, пусть такую весьма не банальную здесь, как освобождение заложников, его знаний из ТОЙ жизни еще могло хватить, даже воображение Арсения потряс, как тот же Илья давеча сказал, если не приврал, конечно, чтобы у пацана самооценку поднять. Но и все. Тут же со всего маху в лужу сел и сам не заметил как – еще и гордился собой! Идиот…
А такие практики, как Веселуха, Егор, Арсений, хоть и понятия про ту спецуру не имеют, кин не видели и книжек не читали, но сами уже именно так и работают. И на их стороне опыт, хоть и без того информационного багажа, что имеет обыватель двадцатого века (а Михаил Ратников в своей прошлой жизни, как ни крути, в ЭТИХ вопросах являлся именно обывателем – хоть и выше среднего уровня, и с допуском к большему объему информации благодаря общению во властных структурах).
– Это я понимаю, а как? Сам же говоришь – с головой ратник…
– Голова иной раз тоже помехой становится, – усмехнулся Арсений, – особливо когда в одиночку воевать приходится. Значит, так…
Арсений не напрасно так высоко оценил коллегу: не успела ладья отойти по реке и десяти верст, как Веселуха исхитрился зацепиться за какую-то корягу веслом, сломал его и посадил ладью на мель у самого берега. Всадники, которых специально отрядили проследить за возвращающейся в Городно ладьей с княжескими детьми, видели, что получилось все не нарочно; поверили или нет – это второй вопрос. Важно, что он, как и предсказывали Мишке его советники, грамотно организовал причину остановиться на ночь не очень далеко от остальных освобожденных заложников, а самое главное – от своего князя.
Немногочисленная свита при княжатах только-только начала устраивать детей на ночлег, а Веселуха уже бежал по лесу. Чтобы не рисковать, он дал хороший крюк и появился у стоянки ратнинцев, когда начинало смеркаться, пройдя по их собственным, оставленным накануне следам.
Мальчишки в кольчугах Веселуху не особо волновали, но вот немногочисленные взрослые ратники настораживали, поэтому первого часового, открыто бродившего со своей стрелялкой вдоль опушки, городненец даже в расчет не взял: серьезную охрану наверняка выставили скрытно. Настоящие секреты, охраняющие подходы к реке и лес со стороны берега, в сгущающихся сумерках он все-таки разглядел, а заодно посчитал охрану при князе и затаился в удобном месте, откуда хорошо просматривалась поляна, где остановился сотник этих молокососов. Правда, ратнинские «коллеги» сразу же после отплытия ладьи тщательно обследовали окрестности и расположение «ставки командования» подыскали с умом, так что особого выбора у Веселухи, по сути, и не оставалось.
Топот копыт полусотника насторожил – в сумерках по лесу верхом можно ехать только по великой надобности. Оказалось, гонец, один и явно откуда-то издалека: в седле еле держался, а едва оказался на земле, поковылял к костру, у которого собрались боярич с ближниками, что-то сказал, передавая молодому сотнику какое-то послание, и жадно ухватился за поднесенный ковш. Веселухе все это, естественно, не понравилось: не дай бог, прибудут взрослые ратники, тогда освобождение князя намного усложнится, а то и вовсе станет невозможным.
Мальчишка-боярич тем временем попытался прочесть послание при свете костра, не преуспел и велел принести факел. Пробежал глазами написанное, подозвал к себе одного из взрослых и сунул тому грамотку. Прочитав послание, ратник принялся что-то доказывать, не очень громко, но достаточно, чтобы спрятавшийся неподалеку Веселуха расслышал, как в разговоре поминают Городно. Трофим замер от нехорошего предчувствия, напряженно вслушиваясь в реплики, которые доносились до него.
– Воевода наказал… через Городно… Мономашичи скоро подойдут… Ляхи всегда сволочами были… ладьи… кони… – обрывки слов не давали Трофиму ни малейшей возможности понять, что же именно произошло. А ведь произошло – и явно что-то важное. В том, что ляхи последние сволочи, он и сам не сомневался, но вот что они на этот раз отмочили, и при чем тут Городно?
А пацанья рать уже вовсю шебуршилась, выполняя распоряжения начальников.
– Ладьи готовьте к утру, с рассветом выступим…
Мишка, продолжая обсуждать что-то со своими ближниками, спустился к воде, и Веселуха расслышал его голос вполне отчетливо. Судя по всему, отроки собирались идти к Неману. Много бы Веселуха дал, чтобы узнать, что же написано в той грамотке, если гонец чуть не до самой темноты по лесу коня гнал и сам едва живой…
В общем, не ошибся Арсений в оценке Веселухи! Мишка, отыграв свою партию в очередном спектакле для одного зрителя, побродил еще по лагерю и, поорав на мечущихся отроков, подозвал наконец своего адъютанта, отдал распоряжение, и вскоре для него раскинули пару потников. Он на них и улегся, дескать, то ли устал, то ли просто невместно бояричу бегать, как обычному ратнику.
В любом случае Мишке сейчас оставалось только лежать и ждать. Веселуха появился рядом с ними почти бесшумно: «охранник» при сотнике обернулся только чтобы словить по уху и свалиться без памяти, а сам боярич и вовсе ничего не заметил, только свет в глазах вдруг погас…
Мишка увидел озаренное факелом озабоченное лицо склонившегося над ним Арсения и с трудом сел. В голове гудело.
– Ну, дядька Арсений…
– Что? Здорово он тебя?
– Не особо… Но мастерски. Я и не понял, что к чему.
– Да не боись, все чисто… Он тебя просто вырубил, чтобы не шумел. Ему тебя калечить резону не было. Сейчас уже, поди, обратно к своей ладье подбегает.
Оба хохотнули.
А Веселуха несся через лес: вытащенную у Мишки грамотку он смог прочитать, только отойдя от ратнинцев на версту, не меньше – ближе разводить огонь не рискнул. Послание и впрямь, на его взгляд, стоило затраченных усилий. В нем воевода Погорынский писал внуку, что ляхи вырезали три десятка городненских ратников, угнали в полон подвластных городненскому князю жителей округи, разгромили какой-то обоз, а теперь идут прямо на Городно, потому что один из Мономашичей подошел с юга и перекрыл им путь в полоцкие земли по южным дорогам, сам погорынский воевода обошел их с севера, а внуку с его сотней приказывал идти к нему в помощь.
В общем, договор с князем Всеволодом ляхи порушили – как сволочами были, так ими и остались! А в Городно-то и не знают ничего! Если он не успеет упредить – разорят город ляхи, дотла разорят…
– Н-да, вот только вам и признаюсь, мистер Фокс, но повезло нам, как зайцу на минном поле, ей-богу, повезло! Потому как плюхнулись мы с вами мордой в лужу собственной некомпетентности, и еще легко отделались! Именно с вами – мог бы и намекнуть, рожа твоя бронзовая, что я берега теряю!
Ведь я, только когда объяснял княгине, что в случае неудачи нашей спасательной операции и ее светлость, и детей, и ближников пришлось бы ликвидировать и утилизировать во избежание эксцессов со стороны любящих родственников, – только тогда и сам понял: а ведь и пришлось бы! И ее и князя… И мало того – она-то с самого начала тоже понимала, что выхода у меня другого не было бы при таком печальном исходе. И нечего морду корчить – издержки профессии, привыкайте.
Арсений со своими наверняка все понимали, и княгиня понимала; мало того, и сама на моем месте такой же приказ отдала бы… Не понимала только, насколько пацан это осознает и решится ли до конца пойти, потому и не возмутилась на мой ответ. То есть на попытку поучить ее вежеству среагировала достаточно бурно, а вот на то, что ее зарезать могли – нет. Испугалась и наконец-то стала принимать всерьез – да, но не возмутилась ни разу, позвольте вам заметить. Ибо тоже в своем роде управленец и не могла не осознавать, что такое решение логично и в данной ситуации единственно возможно для любого разумного командира.
Хотя в книжках про такое поминать и не принято – ну не могут «наши разведчики» поступать, как «ихние шпионы»… А вот хрен! Не только моя голова и великая цель на кону стояли – Рюриковичи бы ВСЕХ вырезали за погибшего или тяжело раненного – даже случайно – княжича: и Младшую стражу, и сотню, и Ратное… Не имел я права свидетелей в живых оставить!
Мишка вдруг вспомнил, как однажды в случайном разговоре в ТОЙ жизни знакомый отставник одной из очень серьезных спецслужб, много повоевавший и переживший, обычно выдержанный и невозмутимый, неожиданно завелся в ответ на выданную кем-то из демократов фразу про «неприемлемые способы ведения войны» и чуть не за грудки стал хватать оппонента:
– На войне нет нечестных способов ведения боя! Все, что ведет к победе, – правильно! Вообще все! Тот, кто думал иначе, гниет в земле вместе людьми, которые ему доверились! И плевать мне на чужих! Любая победа – это, прежде всего, сохранение СВОИХ! Даже если порой приходится частью своих жертвовать…
Ратников и тогда с ним согласился, но только сейчас стал понимать, и то не до конца, что тот капитан чувствовал и почему так вспыхнул, хотя по-прежнему мог только догадываться, ЧТО тому довелось испытать.
Мишка тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и снова взглянул на терпеливо ожидающего продолжения беседы лиса.
– Конечно, можно нам с вами утешаться тем, что в конечном итоге именно моя идея с дезинформацией противника в Пинске сподвигла сегодня Арсения и его коллег на выработку гениального плана по нейтрализации Веселухи и полного исключения погони. Вопреки всем моим стараниям, надо признать. Но будем справедливы – каково исполнение! Да и так ли уж нова для них эта мысль – что-то я в последнее время сомневаюсь…
Хотя они тогда неподдельно восхищались моей смекалкой, но остается вопрос – чем именно? То ли уникальностью и новизной самого подхода к решению проблемы, то ли красиво разработанными деталями. Ну так и мы должны отдать должное мужикам, ведь они разрулили массу проблем, и выигрыш, как у всякого добротного управленческого решения, получился сразу по нескольким направлениям.
Во-первых, будьте уверены, мистер Фокс, что Веселуха из игры выбыл. Нет сомнения, что сейчас он стремительным марш-броском несется к ладье. Во-вторых, он сделает все от него зависящее, чтобы ладья с детьми в кратчайшие сроки добралась до стен Городно, под защиту гарнизона: опасность повторного захвата княжат ляхами перевесила все прочие его соображения.
Но это еще не все – и по прибытии ему ой как будет чем заняться! Это, в-третьих. Обладая той информацией, что мы ему подкинули, он с оставшимися ближниками, пожалуй, все Городно с окрестностями на уши поставит, причем под мобилизацию попадут все, кто способен носить оружие. Следовательно, ляхи поимеют такие проблемы с эвакуацией, какие мы сами им при всем нашем старании организовать не смогли бы. То есть и задачу, поставленную Корнеем перед Младшей стражей, он за нас, считай, с лихвой выполнит.
Наконец, в-четвертых, эффективная операция по недопущению благополучного отбытия ляхов на родину сработает на авторитет князя Всеволодко Городненского, Вячеслава Туровского, косвенно – Корнея, ну и наш. Так что Арсений, считай, мимоходом такие узлы развязал, что просто праздник какой-то.
Что вы говорите, мистер Фокс? Как бы теперь этот праздничный фейерверк не перешел в оружейный залп расстрельной команды? Это верно, зарвались мы с вами, ой как зарвались! Крутыми спецназерами себя вообразили… А ты куда смотрел, харя чеканная? Не видел, что ли, что не по Сеньке шапка?
– …Не по чину! Не по чину рот раззявили! Сперва старый хрыч все по ветру пустил, а теперь и этот бзденыш туда же!
Этой более-менее внятной тираде предшествовал долгий и прочувствованный монолог боярина Федора. Мишка впервые наблюдал процесс почти мгновенного протрезвления пьяного в хлам мужика по мере осознания полученной информации. Воистину чудодейственное просветление силой лингвистического воздействия на болевые точки в мозгу пациента! Мелькнула дурная мысль, что так, пожалуй, к его многочисленным странностям и репутации колдуна добавится еще и слава нарколога.
Вначале боярин его не признал, только глянул мельком мутными глазами из-за стола, за которым, судя по всему, почти безвылазно пребывал не первый день. Отхлебнул, выплеснув на уже обильно политую брагой бороду и рубаху немалую часть содержимого из кружки, стукнул ею по столу с живописно разбросанными объедками вперемежку с черепками посуды и прорычал:
– То тов?.. Ю… ать… на… хр-р…
– Сотник Младшей стражи Погорынского воеводства! – бодро гаркнул Мишка, интерпретировав вопрос (ибо из всего сказанного более-менее ясно определялось только то, что первая часть фразы именно вопрос), как: «Кто таков?» Вторую часть он предпочел не переводить, так как, судя по всему, информации она не несла, а только выражала состояние души собеседника и добрые пожелания гостю. По всей видимости, с вопросом посетитель угадал, так как последовало разрешение:
– Гри!
Ну, он и не стал себе ни в чем отказывать, отрапортовал, как есть: что ввиду чрезвычайных обстоятельств прибыл в Слуцк в составе конно-ладейной группы с купеческой экспедицией Никифора, примкнувшей к ним по пути следования в Туров, для передачи плененного городненского князя Всеволода Давыдовича и его супруги Агафьи Владимировны, освобожденной из рук похитителей, Главнокомандующему объединенными воинскими формированиями Туровского княжества для дальнейшей передачи по команде…
Тут-то и началось чудодейственное протрезвление боярина, ибо в его глазах наконец отразилось преддверие мыслительного процесса, в результате которого они заметно округлились и стали вполне явственно вылезать из орбит:
– Мм-мы……иш…ка?! – с трудом прохрипел Федор; попытался подняться из-за стола, но не преуспел, а плюхнулся на него животом. Попробовал вновь встать, но только смёл часть неопознанных объедков вместе с кружкой, которая покатилась по полу с глухим стуком, и рухнул на лавку. – В… на… хр… тв…ою… бл…
Закончилось это звукоизвержение почти осмысленным: «Пври чо скзл!» Мишка повторил, постаравшись на этот раз изложить расширенную версию истории о пленении князя и освобождении княгини с детьми. Боярин снова выдал серию малопонятных, но, несомненно, кучеряво задуманных ругательств, видимо, требовавшихся ему для разгона и тренировки, чтобы сформулировать и изложить очередной вопрос:
– Де князь?
После чего еще раз получил в ответ, что княжеская чета прибыла в Слуцк в обществе Младшей стражи и нагнавшего ее в дороге купца Никифора.
Боярин Федор, только что пьяный до изумления так, что едва сидел, вдруг вскинулся, резко оперся руками о стол и с хэканьем, как штангист-тяжеловес, идущий на рекорд, наконец-то оторвал свою задницу от лавки. Эта попытка оказалась успешнее двух предыдущих, так что на ногах ему хоть с трудом, но удержаться удалось.
– Ты шта-а-а?!. – Каким-то чудом в этой короткой фразе уместился широчайший акустический диапазон, от низкого утробного до переходящего в ультразвук. Впрочем, дальше дело пошло веселей: нависнув всей тушей над столом, выпучив глаза и хватая ртом воздух, как вытащенная сетями глубоководная рыбина, боярин трезвел на глазах и, по мере обретения связности речи, использовал все более и более цветистые эпитеты и метафоры, чтобы сообщить Мишке, что он думает о нем, о Корнее, всей их родне и Ратнинской сотне в целом. Закончил он на патетической ноте: – Все порушили, сучьи выкидыши, мать вашу! ВСЕ! Приперлись! Да кому вы нужны? Воевода… грамота! Князь… Да какой князь?! Ты хоть понимаешь, паскудыш, куда ты влез?
Куда влез, Мишка уже понимал, а вот при чем тут дед и какая-то грамота – еще не очень. Осознание глубины задницы, в которую он угодил, пришло еще во время разговора с бронзовым лисом, перед отплытием. Тогда его внезапно накрыло отчетливое понимание, что же не давало ему покоя все это время, заставляя беспричинно срываться то в истерику, как после известия о «гибели» Егора, то в сомнения относительно собственной компетентности, то в раздражение на отроков.
И причина-то, как на грех, самая что ни на есть обычная, но для управленца его квалификации непростительная – классическое «головокружение от успехов».
До сих пор у него получалось практически все, что он задумывал. Да, не без усилий, порой значительных; да, времени и нервов тоже уходило немало, но ведь получалось же! В четырнадцать лет – опоясанный воин, сотник Младшей стражи, приравненный к взрослым десятникам! Тут поневоле вспомнишь Аркадия Голикова с его «в шестнадцать лет полком командовал» – возгордиться впору. Вот и возгордился, и в результате влип в ту самую задницу: никакой награды нет и быть не может, и ничего, кроме проблем себе на шею, он не заработал.
Ведь знал прекрасно про опасность экстраполяции успехов, но, как порой бывает даже с самыми умными людьми, к себе, любимому, теорию не приложил; не учел, что успехи ему сопутствовали, пока он крутился в привычной среде – в Ратном и в крепости, среди людей, которые его знали. Но сейчас-то Мишка вышел за знакомые пределы не только в смысле географическом. Человеческое окружение стало другим! С князьями разговаривать – не отроками командовать! Управленец вышел за границы своей компетенции, принялся действовать на том поле, о котором пока ничего не знает и знать не может.
Первый звоночек прозвенел, пожалуй, в разговоре с княгиней: Мишка невольно оценивал ее поведение и реакции, исходя из своего знания мотиваций и реакций женщин у власти ТАМ, ничего, по сути, не зная о женщинах у власти ЗДЕСЬ. Не зная, помимо этого, мотиваций князей и тех условий, в которых они те или иные решения принимают, влез в их игру, попытался решать и оценивать, и удивлялся, что ответ не сходится. Едва не влип; хорошо, вовремя сориентировался.
Правда, после осознания прискорбного факта собственного непростительного косяка Ратникова как будто отпустило. Ничего удивительного: такое облегчение, после безуспешных мытарств по беспомощно разводящим руками врачам, приносит правильно поставленный диагноз. Насколько бы ни оказалась тяжела болезнь, но если она в принципе поддается излечению, и надо только назначить правильный курс, пациенту становится легче. Вот и Мишка сразу почувствовал себя увереннее от одной только мысли, что теперь знает, ЧТО именно не так.
А всего-то и надо было – вспомнить про «черный ящик». Когда управленец имеет дело с объектом управления с неизвестными параметрами (вот как Мишка здесь с князьями), единственное, что ему остается, – это осторожно воздействовать на объект и внимательно следить за его реакцией, ибо только по ней и можно сделать хоть какие-то выводы о том, что происходит в упомянутом «черном ящике», то есть в данном случае, в голове у князя или княгини. Воздействовал – посмотрел на реакцию – сделал вывод. Вполне может быть, что и неправильный, но это станет ясно только после следующего воздействия, если объект отреагирует не так, как ожидалось. Значит, придется что-то менять в управленческом воздействии, но только один параметр, иначе не отследишь, на какие изменения реагирует объект.
К примеру, уверился князь Городненский, что пленивший его отрок мало того что опасен, так еще и колдун. Менять впечатление сразу по всем направлениям рискованно: или не поверит князь или отреагирует как-то непредсказуемо, да еще, не дай бог, с запозданием, когда Мишка уже и ждать той реакции перестанет. Так что приходится управленцу менять за раз только один параметр, в данном случае показать Всеволоду, что не колдун перед ним вовсе, а прекрасно образованный в разных областях молодой человек.
Случай, как водится, благоприятствует подготовленным, а к совместному путешествию с княжеской четой Мишка готовился от всей души, попутно лишний раз удостоверяясь, что грамотное решение проблемы дает выигрыш сразу по нескольким направлениям.
То ли удар Веселухи поспособствовал прояснению в мозгах, то ли еще что-то – не суть, но только именно после него Мишку и осенило. Какие из мальчишек гребцы? Горе. Под Пинском-то жилы рвали со страху и от азарта; то-то Мотька потом чуть голос не потерял, матерясь над стертыми в кровь ладонями отроков. Нанимать в принеманских весях? Так до них еще добраться надо. Правда, и драпать, как из-под Пинска, не придется, так что на столько-то сил у отроков должно хватить – все-таки не избалованные маменькины сынки конца двадцатого века, и не сравнить.
И боярич Михаил, и умудренный жизненным опытом управленец куда-то делись, а вместо них появился молодой и азартный яхтсмен. Вот этот-то шалопай и сорвиголова и вспомнил рассказы наставников из Ленинградского яхт-клуба, щедро делившихся с салагами опытом, в том числе и военным. Он упоенно носился по пологому берегу, находясь, казалось, сразу повсюду и везде успевая. За ним, как хвост у кометы, то разрастаясь до пяти-шести человек, то уменьшаясь до одного взмыленного Роськи, носились подручники.
Роська, после того как преодолел оторопь от вновь открывшихся талантов крестного, настолько загорелся явившимися ему перспективами, что едва не подрался с Кузькой, требуя от того немедленно перековать на походной кузне все, что найдет, на необходимые приспособления, а после стоял у кузнецов над душой, пока ему не дали по шее, чтобы не бубнил под руку.
В результате избу-катальню имени княгини Агафьи разобрали, соорудив вместо нее две нормальные надстройки: кормовую – повыше, для княжеской четы, сопутствующих им няньки с «недокняжной» и контуженого Егора, и носовую – поменьше, почти лежачую, но в пути не до роскоши. Хотя прогулочную ладью княгине построили знатную – не боевую, конечно, но и не пузатую купеческую, так что зря Мишка на нее поначалу окрысился. К ней бы хороший двигатель – узлов одиннадцать-двенадцать делала бы: длина, как известно, бежит. А обводы у нее, тем более для гладкой воды, без волны, – классные, как будто дипломированный инженер-кораблестроитель на компьютере считал.
Хоть и не хотелось Мишке привлекать чье-либо внимание необычным парусным вооружением, но все равно с двумя надстройками очертания ладьи получились из ряда вон выходящими. Оставалось надеяться, что примут их издалека за невесть как попавших в верховья Немана чужестранцев, а подпускать к себе кого-то близко Мишка не собирался.
Самым муторным делом оказалось передвинуть вперед мачту. Тут уже пришлось вовсю прибегать к помощи взрослых ратников – сил у отроков не хватало. Чума, правда, попытался возмутиться такой завиральной, по его мнению, причудой боярича, но Мишка, чтобы не вдаваться в излишние объяснения с привлечением физических терминов, просто ткнул рукой в сторону кормовой «каюты-люкс».
– И чего там? – не понял Фаддей.
– При перемене курса гик должен свободно ходить, а если оставить все как есть, то он у нас за надстройку цепляться будет и в два счета стены раздолбит. Хорошо, если никого в воду не снесет.
– А-а… – Ратник почесал в бороде и успокоился: нырять за пассажирами в осеннюю водичку ему не улыбалось.
Илья попытался было сунуться с каким-то вопросом, но поймал взгляд Арсения и передумал. Остальные же ратники из десятка Егора наблюдали за всеми Мишкиными действиями пристально и к его объяснениям прислушивались внимательно, но только переглядывались между собой; если и обсуждали что-то, то келейно. Роська – второй после Егора в отряде «специалист по судоходству» – самозабвенно и восторженно соглашался с любым предложением крестного, сам Егор пребывал пока не в том состоянии, чтобы вникать в детали, а когда придет в себя, дело будет сделано.
Разделиться все-таки пришлось: коней очень хотелось сохранить, ну хоть сколько-то, тем более что совсем безнадежным это предприятие, несмотря на все терзавшие его сомнения, Мишка уже не считал. Насколько он помнил, в Великую Отечественную примерно в этих же местах почти в это же время года совершали рейды по немецким тылам аж целые гвардейские кавалерийские корпуса Доватора и Белова: книгами про войну, в частности про генерал-майора Доватора пацаны его поколения зачитывались так, что никакому Толкину не снилось. Пускай к середине двадцатого века плотность населения стала существенно выше и общее состояние экономики изменилось, но ведь и не триста коней Младшей стражи – там тысячи кормить приходилось, да и не на прогулку гвардейцы выходили – и то потери составляли всего от одной трети до половины конского поголовья. Жалко лошадей, конечно, но ничего не поделаешь.
Общая картина казалась уже не столь удручающей: основной путь пешей группе предстоял не через дикие леса, но вдоль Немана, который, как всякая большая и судоходная река, зимой являвшаяся по совместительству санным трактом, традиционно кормил немало народу. Хватало по берегам весей, где можно купить все необходимое и нанять проводников-лоцманов, а в подходящих местах специально обученные меланхоличного вида лошади привычно тянули ладью бечевой – этот заработок кормил их хозяев так же, как волок тех, кто жил вдоль него.
В общем, не так все оказалось страшно, как пророчил Роська, хотя с греблей пришлось помучиться, конечно: то леща пускали, то в воду зарывались. Ничего удивительного – парни почти все хоть и выросли рядом с реками, но силенок на тяжелые весла, даже и попарно, не хватало, да и не привыкли лесные жители к большим ладьям. Хорошо, под Пинском уже потренировались.
Когда вышли в сам Неман да повернули против течения, скорость движения сразу упала, зато появился ветер. Бакштаг – почти в корму и как раз такой, как надо: не слишком слабый, так что не пришлось необученному экипажу ловить каждое его дуновение, и не слишком сильный – даже если и лопухнется кто, то ни паруса не порвет, ни ладью на воду парусом не положит. Веслами приходилось только поправлять ход, а румпелем управлять намного проще, чем прави́лом. Сразу хорошо пошли, весело, хотя река – не море, с парусами приходилось работать чуть ли не каждые пять минут, но все равно гребцам отдых. Пару раз, правда, с непривычки пытались протаранить берег, но песчаные мели да откосы особой опасности для ладьи не представляли. Ну попыхтели отроки, сталкивая ладью на глубокую воду, зато после таких упражнений стали намного внимательнее и к Мишкиным поучениям прислушивались охотнее, чем Роська в свое время – к отцу Михаилу.
Всеволод Городненский за прошедшие дни заметно окреп. Садиться он, правда, пока не решался, но уже и на бок поворачивался сам, и на локте привставал, с любопытством наблюдая за Мишкиной кипучей деятельностью. Разумеется, князь не мог не оценить сноровку молодого боярича при управлении плавсредством, да и непривычные паруса от его внимания не ускользнули.
– Откуда у тебя столь необычные познания, сотник?
– Наставники у меня хорошие, княже, – отозвался Мишка заготовленной впрок фразой. – У нас в Ратном по любому делу мастер найдется. Вот хотя бы десятника Егора взять: много лет по рекам да морям ходил; и воевал и торговал успешно. Да и покойный отец Михаил, священник наш, – вслед за Мишкой благочестиво перекрестились и его слушатели, – в море неоднократно бывал и с нами, учениками своими, знаниями сиими щедро делился.
Еще в школе Ратников запомнил, что дороги на Руси – это прежде всего реки, но только сейчас он осознал эту расхожую истину в полной мере. Именно реки связывали огромные, по сравнению с землями франков или тевтонцев, пространства в единый организм, не давая ему окончательно развалиться на обособленные осколки еще недавно великого целого. По рекам и зимой и летом шел обмен новостями, людьми, товарами. Весной и осенью дыхание огромной страны ненадолго затихало, чтобы вновь ожить, как только станут пути, что водный, что ледовый.
Потихоньку обучая свою команду новому делу – работе с парусами, Мишка на протяжении нескольких дней пути прикидывал, как бы ему обернуть экспромт с пленением князя к своей пользе. Соображения, что удача эта весьма сомнительная и больше смахивает на визит северного родича бронзового лиса, он уже давно отмел. Главное – удача! Надо только грамотно ей распорядиться.
То, что никакого выкупа со Всеволода Городненского он получить не сможет в принципе, Ратников понял довольно быстро. И вовсе не потому, что боярич намеревался и дальше изображать благородного рыцаря. Хрен им! Мог бы – ободрал, аки липку. Но невместно сотнику Младшей стражи, входящей в Погорынское войско на службе князя Туровского, запускать руку в карман своего сюзерена, пусть и опосредованно: Городно-то входило в туровские владения.
Какое наказание для проштрафившегося родича выберет князь в Турове – и тем более в Киеве, – неведомо, и высовываться на уровень, где принимаются такие решения, четырнадцатилетнему сотнику никак не стоило. Себе дороже могло выйти. Самым разумным сейчас было бы как можно скорее найти того, кому можно скинуть это счастье вместе со всеми прилагающимися к нему проблемами. Причем выбирать этого «кого-то» следовало правильно, то есть чтобы он, во-первых, все юридические и морально-этические сложности мог грамотно разрулить в силу своего положения и большего, чем у Мишки, допуска; во-вторых, чтобы он хотел этим заняться – или захотел после грамотно проведенной разъяснительной работы с указанием вытекающих для него лично выгод; и наконец в-третьих, чтобы он воспринял этот подарок судьбы с должной благодарностью к тому, кто его ему подогнал. И не забыл впоследствии отблагодарить.
Впрочем, первый «клиент» нашелся сам. И не просто нашелся, а гнался за ними от самого Городно, не покладая весел. Дядюшка Никеша на двух ладьях с дюжими гребцами чуть не взял племянника на абордаж – если бы не Роська, издалека опознавший Никифоровы суда, могло бы и до стрельбы дело дойти.
Родственник как раз возвращался из успешного вояжа, связанного с поставками оружия куда-то в низовья Немана, и начавшийся набег ляхов благоразумно решил пересидеть в Городно, где у него хватало и просто знакомцев, и деловых партнеров. Судя по дядюшкиным обмолвкам, какие-то дела связывали ушлого купца с Веселухой, а через него – и с самим Всеволодом: не могли такие объемы оружия пройти мимо внимания князя, сидевшего в приграничной крепости. Скорее всего, и велась-то эта торговля с его прямого благословения и по его указаниям: кому, что и в каком количестве можно продавать.
Вот от Веселухи Никифор и услышал о сотне, состоящей из странных мальчишек с самострелами под командованием наглого до невозможности боярича Мишки, который увез княжескую чету в неизвестном направлении. Узнав же в описании «нахального щенка» собственного племянника, любящий дядюшка быстро собрался и, невзирая на опасность путешествия в военное время, шустро рванул следом, здраво рассудив, что его ражие гребцы легко догонят непривычных к веслам пацанов.
Бывалый купец никак не мог учесть яхтенный опыт Ратникова и не предполагал, что шустрый племяш экстренно модифицирует доставшуюся ему ладью и парусную оснастку так, что нагнать его удастся далеко не сразу; те два дня, которые отрокам пришлось потратить на переделку ладьи, здорово помогли дядюшке в этих «догоняшках». Правда, к моменту встречи он почти уверился, что либо Мишкина авантюра все-таки закончилась самым плачевным образом, либо опытные гребцы обогнали мальцов, выбившихся из сил и затихарившихся в устье одного из многочисленных притоков Немана. Посему Никифор пребывал в крайне раздраженном состоянии. Точнее говоря, вконец озверел.
Так что первые слова, которые Мишка услышал от дражайшего родича, оказались вполне предсказуемыми и практически ничем не отличались от того, что через несколько дней высказывал боярин Федор:
– Не на свой каравай рот раззявил! Ты хоть понимаешь, на кого замахнулся, щенок?! – Ну и дальше, согласно прейскуранту; разве что, в отличие от боярина, Никифор был трезв аки стеклышко.
В результате дальнейшей беседы Мишка, правда, не совсем понял, чьи именно неприятности анкл Ник принял так близко к сердцу – будущие племянника или нынешние княжьи: переживал он так, будто князь Всеволодко приходился близким родичем не только Мономашичам, но и ему лично.
Впрочем, внезапному появлению дядюшки, несмотря на то, что тот поначалу не изъявлял сильного желания прижать племянника к груди, Мишка не на шутку обрадовался. Во-первых, стало совершенно понятно, что другой погони можно не опасаться: Веселуха, судя по привезенным сведениям, в ближайшее время будет крайне занят подготовкой обороны Городно. Конечно, рано или поздно полусотник выяснит, что его, мягко говоря, дезинформировали, но для этого ему придется как минимум собрать хоть какие-то разведданные, да еще убедиться в их достоверности. Вот только в здешних условиях и при сильных потерях в личном составе городненского гарнизона в результате последних событий дело это не быстрое, и погоня за «княжескими похитителями» к тому времени потеряет всякую актуальность. А чтобы выпустить пар, выместить все свои огорчения последних недель и возместить убытки городненцам, и ляхов с компанией более чем достаточно.
Во-вторых, Никифор рванул в погоню за племянником отнюдь не с пустыми руками: ушлый купец нагрузил две ладьи, захватив с собой и провизию и одежду, соответствующую прогнозу погоды и приличествующую высокому статусу ВИП-пленников, и много чего еще, что позволило создать хоть сколько-то сносные условия княжеской чете и сопровождающим ее лицам, избавив Мишку хотя бы от этой головной боли.
Собственно, из «сопровождающих лиц» наибольшие трудности создавало одно-единственное – Дунька-отличница. Вся морока с раненым князем и реверансы вокруг княгини, которая хоть и требовала к себе соответствующих статусу внимания и почтения, но пустыми придирками никого не изводила, не шли ни в какое сравнение с простодушной девчоночьей назойливостью и непосредственностью дрессированной болонки.
Мишка проклял тот час, когда согласился включить в свиту княгини это невинное создание. Ему и в голову не могло прийти, сколько неприятностей может создать девица ее лет и воспитания, не выходя при этом за рамки приличия и не выказывая особых капризов, но Дунька быстро показала, как глубоко он заблуждался на этот счет. Девчонка взялась выполнять при княгине (или княгиня сама так определила, не суть) роль пресс-секретаря «по связям с бояричем» и каждый раз умудрялась оказаться в самом неподходящем месте и в самый неподходящий момент с очередным вопросом или распоряжением от Агафьи, так что шугануть ее совсем уж доходчиво не представлялось возможным из протокольно-дипломатических соображений. Намеков же она не понимала категорически, правда, почему-то каждый раз, когда ей пытались вежливо указать на нежелательность ее присутствия в данном конкретном месте, надувалась и демонстративно обижалась, но хватало этого, к сожалению, ненадолго.
К тому же Савелий Молчун, которого Дунька панически боялась с той самой эпической сцены перед допросом ляха, на ладье отсутствовал (он вместе с Чумой вошел в конный отряд, передвигавшийся по берегу), а прочих членов экипажа девчонка, преисполненная сознанием собственной значимости как доверенной ближницы княгини, в расчет не брала. Результат оказался вполне предсказуем: в конце концов она умудрилась свалиться за борт во время очередного резкого маневра ладьи, усугубленного не слишком грамотными действиями неопытной «парусной команды».
Так что пришлось Арсению, который оказался ближе всех к борту и, в отличие от отроков, не растерялся, нырять за ней следом в ледяную воду, после чего взбешенный ратник сильно пополнил словарный запас «недокняжны» и ее знания в доселе незнакомой ей области. Во всяком случае, во время лекции оттенок лица Дуньки-отличницы из синевато-зеленого, приобретенного благодаря купанию в осеннем Немане, быстро стал свекольным, особенно когда взрослый муж на глазах у всех отроков бесцеремонно содрал с нее мокрую одежду и закутал в сухое.
От княгини ей тоже досталось, так что Мишка, хоть и посетовал про себя на поспешность Арсения при столь героическом спасении на водах (нашел бы утопающую не сразу, глядишь, и доставать бы не пришлось), но после инцидента некоторое облегчение получил: девчонка на какое-то время притихла. А уж после прибытия Никифора поводов приставать к бояричу с дурацкими вопросами стало намного меньше.
В-третьих, дядюшкины гребцы, распределившись на три ладьи, здорово увеличили скорость хода флотилии, давая возможность отдохнуть измученным мальчишкам. И наконец, в-четвертых, – Мишка таки придумал, как слупить выкуп с князя.
Он предложил заплатить его дядюшке!
Собственно, о выкупе как таковом речь не шла. Просто, выслушивая причитания Никифора на тему «все пропало, гипс снимают», Мишка все больше и больше убеждался, что его родственник кровно заинтересован, во-первых, в благополучии князя Всеволода Давыдовича и его дальнейшем успешном княжении на Городненском столе, во-вторых, в хорошем его к себе отношении, и в-третьих, в хороших отношениях с его людьми – тем же Веселухой, например. Причем в обычную схему «купец – прикормленный таможенник» это не вмещалось: чувствовалось тут нечто большее.
Мелькнула даже мысль, а не сам ли Веселуха велел Никифору догонять племянника, перепоручив ему заботу о безопасности княжеского семейства, в уверенности, что и Никифор в этой безопасности видит немалые для себя выгоды, а потому надежен? Очень и очень похоже, что не только – и не столько золотым ключиком Никифор открывал себе путь к пруссам.
Вот Мишка на очередной ночевке и предложил дядьке Никеше вариант, при котором тот сможет использовать создавшееся положение с максимальной выгодой для себя: оказать услугу князю, получить за это немалые преференции и заключить крайне выгодную сделку, чем сразу де-факто превратит князя, хоть де-юре и находящегося в плену у племянника, в свои партнеры по бизнесу, то есть окончательно станет своим в Городно. А стоить все это будет ему всего-навсего пятьсот гривен.
– Сколько-сколько? Да никак тебя в походе по голове чем-то тяжелым приложило? – изумился Никифор такому аппетиту племянничка. – Ладно, давай, рассказывай, что на этот раз придумал, а там посмотрим… – с показным безразличием добавил он, но Мишка только усмехнулся про себя. Судя по загоревшимся глазам, купец наживку заглотил, как голодная щука блесну, но просто перестал бы себя уважать, если бы не попробовал для начала развести партнера, хотя бы и племянника.
– Нет уж, дядюшка, давай вначале о цене договоримся, – охладил боярич пыл родственничка. – Я тебе прибыльное дело предлагаю, ты эти гривны потом с лихвой вернешь, а мне и так одни убытки – коней, хорошо, если половину приведут.
– А нечего было встревать, куда не просили! – снова «погнал волну» Никифор.
– Так коли бы не встрял – князь бы и вовсе помер. Лучше бы стало? – развел руками Мишка, но тут же мысленно себя оборвал:
Мишка состроил зверскую физиономию и перешел от обороны к наступлению:
– Князь Городненский ворога пропустил! И про то, что он это делал вынужденно, спасая жизнь жены и детей, я в тот момент не знал и знать не мог! А потому имел я право его пленить как отступника!
– Так он все равно князь! – взревел Никифор и тут же оглянулся – не подслушивает ли их кто; но Мишка заранее устроился у костерка в стороне от остальных отроков, чтобы никто не помешал важному разговору. – А ты перед ним… Тьфу, бестолочь! Ты что, не понимаешь, что ты не в Ратном в игрушки играешь?! Ты же всех подставил! И деда и меня!
– Вот поэтому тебе и предлагаю выгодное дело, а за деда не тебе решать – сочтет, что я виновен, сам и спросит с меня. Он воин, а не купец.
– Воин… Много бы вы без портов навоевали, – остывая, буркнул Никифор. – А коли знаешь, как теперь это исправлять, так и говори! А то меня в убытки втравил и теперь в мою же мошну залезть норовишь! Да я из-за тебя… – И Никифор снова пустился в пространное и лишенное конкретики, но весьма эмоциональное перечисление неприятностей, кои он теперь поимеет из-за выходки дорогого племянника.
А Никифор про торг как будто забыл и распалялся все сильнее. И как-то так у него интересно получалось, что именно Мишка виноват во всем сразу, если не сам лично, так вместе с дедом и всей сотней.
– Пусть на Ратное напали, ну так вы тех находников покарали – ваше право, а в княжьи споры-то зачем встревать? На кого наш князь укажет, с тем вам и ратиться, а ляхи это или еще кто – не вашего ума дело! Вон сам Мономах сколь раз половцев призывал!
Мишка от такого выверта, живо напомнившего ему истеричные панегирики защитникам всевозможных «борцов за свободу и права угнетенных» (они так же не дружили с логикой, когда с экранов и газетных страниц доказывали, что «несчастных» убийц женщин и детей вынудили к этому «жестокий гнет тоталитаризма» и «диктат Кремля»), аж опешил. Правда, ненадолго, ибо ему вдруг стали совершенно понятны все заходы и настойчивые посылы Никифора, и он едва не рассмеялся прямо ему в лицо. Про сделку, значит, купец забыл? Как же, забудет он!
Дядюшка-то наезжал на племянника с вполне определенной целью: внушив тому чувство вины, он намеревался выторговать скидку, а то и вообще получить «рецепт» в качестве компенсации!
– Так в убытки тебя похитители втравили, а не я. Или ты считаешь, что я твою мошну пуще долга своего перед князем Туровским должен беречь?! – вызверился в ответ Мишка, не на шутку разозлившись на родственника. – А тебе я сейчас предлагаю способ, коим ты такое положение себе же на пользу и обернешь. Князю в удовольствие и не противореча долгу и чести…
– Шустер ты, племяш, как я погляжу, – прищурился Никифор, мгновенно растеряв обличительный пафос и переходя на деловой тон. – Откуда я тебе столько возьму-то? Да и где это видано – не поглядев товара, за него платить? Ну гривен пятьдесят я бы, может, и дал – и то только чтобы тебя от скуки послушать.
– Грамоту пиши, а расплатишься в Турове. А про пятьдесят гривен… – осклабился Мишка, – ты никому не проговорись случаем, что такое мне предлагал. За жизнь князя меньше четырех сотен невместно!
– Вот с князя тогда и спрашивал бы…
– Так ты же сам только что говорил, что не по рылу мне крыльцо – с князем про выкуп даже и заикаться!
– Вот и не заикайся!
– Так я не про выкуп, а про то, что научу тебя, как князю полезным оказаться. Ты же сам мне говорил про ключик золотой, что любые двери отмыкает! А коли те двери по волшебному слову сами раскроются?
– Ишь ты, как повернул мудрено! То за жизнь князя, то за волшебное слово… Что же тогда, как раньше, за десятину не сговариваешься?
– Но-но! За пятину у нас тот прошлый-то договор… – напомнил Мишка. – А мне сейчас нужно убытки покрывать, так что тебе же дешевле обойдется.
– Ну да, дешевле! Кто тебя продешевить вынудит – остальных и вовсе без портов оставит. Сто – и то потому только, что ты мне племяш! – Никифор уже не злился и не обличал, а работал – торговался.
Ничего другого Мишка от него и не ожидал, а потому и цену сразу заломил с учетом того, что в процессе торга придется скинуть. Так и вышло – сошлись на трех сотнях и ударили по рукам. Никифор, ворча и сетуя, что слову родича и делового партнера надобно верить, все-таки составил грамоту – за неимением под рукой гербовой, то есть пергамента, как и в прошлый раз, на бересте. То, что дядюшка неспроста согласился с грабительскими расценками на спасение князей, молодой сотник, воодушевленный успехом торга, сообразил, к сожалению, гораздо позднее.
Идея же состояла в следующем: хотя не то что Мишке, но и даже Корнею невместно получать выкуп с князя – да еще со своего, пусть и пребывающего ныне в статусе пленника, но тем не менее спасение его жизни и освобождение детей и княгини чего-то да стоило. И тут боярич с князем оба оказывались в парадоксальной ситуации: и Всеволоду невместно не отблагодарить и остаться в долгу перед сопляком, и Мишке никак нельзя с него получать, а тем паче потребовать – хотя не принять награду, будь она предложена, и таким образом оставлять князя должником тоже чревато. Просто опасно – хотя бы потому, что такие долги обычно дольше помнят одалживающиеся, чем одалживающие. И уж во всяком случае – не прощают.
Но на что-то же да существует тонкое искусство дипломатии? Ежели нельзя сказать прямо в лоб: гони, дескать, княже, гривны, то вполне возможно мягко и ненавязчиво заговорить о таможенных скидках и особых условиях для бизнеса. А бизнесом как раз дядюшка Никеша и заведует. И почему бы не попросить за это для родного дядьки (не для себя же!) семь лет беспошлинной торговли в Городненском княжестве? А чтобы князь и внакладе не остался, и свое удовольствие поимел, пообещать за это время, пользуясь подобными преференциями, приманить смердов с сопредельных территорий, чтобы они привыкли ездить за товаром не в Пинск, а в Городно. А там уж пусть сам Всеволод не плошает и постарается столь соблазнительные земли подгрести под себя.
Все эти соображения Мишка доходчиво и убедительно изложил Никифору, совершенно обалдевшему от открывшихся ему перспектив и нового выверта хитроумного племянника. Правда, учитывая результативность их предыдущих деловых разговоров, дядюшка стал понемногу привыкать к подобным откровениям.
Но перед тем как затевать с князем Городненским переговоры на столь щекотливую тему, предстояло как-то нейтрализовать его супругу и соправительницу. Если с супругой особых проблем не возникло бы – «мужеские дела решаются, и не лезь, баба!», то с соправительницей такой номер не проходил.
Не то чтобы результаты переговоров предполагалось утаить от княгини, но вот сам процесс ее присутствия не предусматривал, а на ладье уединиться на сколько-нибудь долгое время представлялось затруднительным – не отсылать же, в конце концов, соправительницу и сестру великого князя Киевского прочь, как простую бабу?
То есть Никифору предстояло подкатиться к князю в тот момент, когда его супруга на достаточно продолжительное время займется чем-то увлекательным, желательно на максимальном удалении от мужа. Тем паче что ее светлость изволила за дорогу сильно скучать: на проплывающие мимо унылые осенние пейзажи смотреть радости мало, никаких развлечений на ладье не выдумаешь, поговорить ей особо не с кем, рукоделия, приличествующего даме ее положения, не нашлось. Не отроков же ей обшивать, в конце концов? Никифор, собирая багаж для княжеской четы, прихватил, что сам счел необходимым, но княгининой скуки совершенно не учел: то ли сам в дороге никогда не скучал, то ли, напротив, давно уже притерпелся.
Некоторые развлечения княгиня, как любая уважающая себя начальственная дама, находила сама: гоняла с разной ерундой по всей ладье Дуньку, заставляла ее же декламировать что-то из заученного Писания да воспроизводить на бересте по памяти. Агафья строго вычитывала девице за ошибки, да иной раз покрикивала на няньку, что оставила при себе, но тоже вполне умеренно: видимо, не хотела даже перед мальчишками показаться совсем-то скандальной бабой, ибо дурой Агафья отнюдь не была и приличия понимала. Потому и с мужем, несмотря на все свое недовольство его решением тащить ее в Туров, держалась ровно, как надлежит хорошей жене; и основное время находилась при нем, тем более что князь все еще страдал от ран.
Дунька тоже частенько крутилась возле князя и, как заметил Мишка, пользовалась у него гораздо большим расположением, чем у княгини. Всеволод звал девчонку Дуняшей, говорил с ней ласково и заметно смягчался в ее присутствии, что заставляло Агафью всякий раз поджимать губы, не то презрительно, не то зло – в таких тонкостях Мишка не разобрался.
Собственно, именно скуку княгини он и решил использовать в своих целях. Еще в прежней своей жизни Михаил Ратников хорошо усвоил одну истину: любую бабу, как бы она умна ни была, можно расположить к себе приятной беседой и умными разговорами гораздо сильнее, чем эпическими подвигами и внешней привлекательностью. Безупречная красота, чудеса храбрости и благородства или мощные бицепсы, увы, зачастую меркнут перед умело подвешенным языком светского хлыща. И даже если женщина достаточно умна или опытна, чтобы отделить истинное от показного, все равно приятные речи благотворно воздействуют на ее восприятие и становятся одним из критериев оценки. Поговорка про то, что женщины «любят ушами», на самом деле имеет под собой очень веское основание, а потому пренебрегать светской беседой Мишка ни в коем случае не собирался и решил при первом же удобном случае развлечь княгиню. Ну и попутно слегка подправить в ее глазах свой несколько подпорченный при знакомстве имидж, чтобы остаться у нее в памяти интересным и приятным собеседником. То, что у него это получится, Мишка не сомневался.
В прошлой жизни Михаил Ратников еще в юности легко мог уболтать любую понравившуюся девчонку, а потом, уже солидным, счастливо женатым человеком находил удовольствие в легкомысленных разговорах с женами друзей и подругами жены, причем и те и другие заслушивались его байками, от моряцких до думских. И ведь ловеласом не был, но нравилось ему ловить восторженные, задумчивые или изумленные взгляды благодарных слушательниц, наблюдать моментальную смену выражений, когда у них загорались глаза и хорошели лица; от этого он получал своеобразное эстетическое наслаждение, сродни тому, которое не раз испытывал в Русском музее от шедевров живописи, на обрывистом крымском берегу под Севастополем или в лесу, наткнувшись на стоящий среди обычной осенней трухи роскошный мухомор.
Но до прибытия Никифора с кучей утепляющего и облегчающего жизнь барахла удобного случая как-то не подворачивалось, да и злая, замерзшая и явно чувствующая себя не в своей тарелке княгиня слишком нервничала для вдумчивой беседы. А тут дядюшка сам предложил Мишке отвлечь Агафью, пока он будет договариваться с князем.
– Как хочешь, а княгиню займи! – убеждал его Никифор, стараясь внушить пацану, насколько ответственное дело ему поручает. – Ты, племяш, на умные разговоры горазд, даже у меня от тебя голова кругом идет. Вот и расстарайся, чтобы я с князем мог спокойно поговорить. Агафья хоть и княгиня, а все баба! Не при ней же мне такие дела делать?
Оставалось решить, как лучше это осуществить: княгиня умна и моментально поймет, если ей просто заговаривать зубы и отводить глаза. Тут требовалось придумать нечто, что само привлекло бы к бояричу внимание Агафьи Владимировны и расположило ее к беседе. Так что Никифор пусть сам подстраивается да ловит момент. Дядюшка с этими соображениями Мишки согласился, но велел поскорее измыслить предлог – не терпелось ему поговорить с князем.
Неожиданно такой повод нашелся сам, даже и придумывать ничего не пришлось, правда, началось все далеко не самым куртуазным образом.
Еще в самом начале ладейного похода, глядя на то, как выбиваются из сил непривычные к веслам отроки, Артемий сообразил затянуть общую песню. Отроки ее подхватили, и дело пошло немного веселее, а ладья – шибче. Но вот беда – все известные им до сих пор напевы совершенно не подходили для монотонной работы на веслах: или слишком веселые, или, наоборот, чересчур тягучие. В итоге все мелодии на определенном этапе, подчиняясь размеренным движениям гребцов, сливались в одно заунывное завывание.
Этот эффект хорошо знаком тем, кто имел счастье или несчастье наблюдать, как шагающий в ногу строй затягивает песню. Если маршовка подобрана правильно и соответствует моменту, то все в порядке, а вот если запевала выбирает что-то, считаясь не с размером шага, а со своими собственными оригинальными музыкальными предпочтениями, то рано или поздно любая мелодия неизбежно сбивается на бессмертное «Соловей-соловей-пташечка». Сам Ратников во время своей службы в армии разгула креативного мышления «ударенных эстрадой» отдельных командиров еще не застал, Бог миловал: они с сослуживцами маршировали под привычные песни, чаще всего специально для того и написанные. Но вот более молодые товарищи рассказывали, как доводилось им во время срочной службы маршировать и под «Ландыши», и под «По аэродрому», и даже под популярного некогда «Арлекино». Вслушиваясь сейчас в то, что получалось у гребцов вместо переделанной им перед самым походом «Yellow submarine», Мишка понял, что если и не идеальным, то самым приемлемым вариантом тут ляжет на ритм «Дубинушка»!
Классический текст, озвученный Шаляпиным, конечно, не совсем отвечал целям и задачам идеологического воспитания отроков, да и для воинов было зазорно восхвалять дубину – оружие татей или, на худой конец, смердов. Последний же куплет про то, что «и на бар и царя, на попов и господ он отыщет покрепче дубину» и вовсе сейчас прозвучал бы излишне революционно, особенно учитывая присутствие на борту княжеской четы и Роськи с его религиозными заморочками. Но, в конце концов, «Дубинушку» до Шаляпина пели в самых разных вариантах и редакциях, и почему бы не подправить ее еще раз? Пусть и несколько радикальнее.
Потратив вечер на стихосложение, Мишка утром озвучил Артюхе то, что вышло из-под его стила:
Привычные к подобным озарениям своего молодого сотника отроки подхватили песню сразу, и дело пошло веселее. Когда же на ладье появились взрослые гребцы с догнавших их ладей Никифора, то такое начинание они тоже одобрили и с удовольствием затянули новую, но хорошо подходящую для размеренной работы веслами песню. Те, кто остался на купеческих судах, постепенно включились в общий хор, разлетающийся далеко по Неману, даже Ходок, хоть на веслах и не сидел, иной раз подпевал, посмеиваясь.
И все бы ничего, но Артюха на этот раз не ограничился придуманными Мишкой куплетами и решил внести свою лепту в дело музыкального сопровождения объединенной флотилии. Творческое начало, так ярко проявляемое во всем, чем он занимался – от музыки до рукопашного боя, зудело, похрюкивало и наконец разродилось новым куплетом к четырем Мишкиным:
На этой строчке, видимо, у начинающего поэта кончилась фантазия, и придуманное им созвучие к слову «края» хоть и не блистало новизной и оригинальностью, зато идеально ложилось на рифму.
Гребцы встретили «продолжение банкета» радостными воплями, мигом разучили новые слова и во время премьеры, немедленно последовавшей за генеральной репетицией, с особым выражением исполнили, разумеется, третью строчку куплета.
Рев десятков молодых и не очень глоток в стесненных условиях не мог не коснуться ушей присутствующих на судне дам. Честно говоря, после того, что сама княгинюшка изволила выдавать в адрес спасших ее отроков сразу после операции по ее освобождению из лап террористов, ничего особо нового для себя она услышать тут вроде бы не должна была, однако услышала.
Или сочла нужным услышать. Только моментально после исполнения «хором мальчиков на веслах» свежего песенно-поэтического шедевра на Мишку налетела Дунька-отличница, пунцовая и разъяренная, как курица, у которой отбирают цыплят.
– Как можно?! – затарахтела она, даже не снизойдя до объяснений, что именно «можно»; видимо, сочла сам факт настолько, бесспорно, возмутительным, что уточнений не требовалось. – При княгине Агафье Владимировне?! Во время чтения утренней молитвы?!
Мишка, не сразу поняв, что именно произошло, встревожился. Песню-то он слышал, но не учел, что княгиня окажется столь чувствительной. От ее светлости он давеча и покруче загибы узнал – хоть записывай; такие бы, поди, и дед при случае оценил. А Дунька продолжала негодовать, особо напирая на возмутительное безбожие:
– Святую молитву прерывать! Такими словами!
Мишке наконец удалось вставить вполне логичный вопрос:
– Да какими словами-то?
Девчонка раскрыла рот для ответной тирады и… сдулась. Иного слова Мишка при всем своем желании подобрать бы не смог. Словно из нее воздух выпустили – стояла с несчастным видом и только глазами на него лупала; вот-вот слезы брызнут. Повторить так возмутившее ее слово она себя заставила бы разве что под угрозой отлучения от церкви, да и то не сразу, а найтись с ответом вроде «что твои гребцы только что проорали…» с ходу не сообразила.
Мишка за время их вынужденного знакомства уже успел отметить: девчонка вроде и не глупа, в здешнем обществе сошла бы за весьма образованную отроковицу, судя по тому, что она выдавала из Писания при случае и без оного. Вот только знания ее были зазубренными: цитату подходящую она еще могла оттараторить, но сообразить что-то, моментально перестраиваясь по ситуации, оказалась совершенно не в состоянии. Не то что Мишкины сестрицы: даже Елька в таких случаях никогда не терялась, не говоря уж о старших. Анька, пожалуй, и «нехорошее слово» брякнула бы во всеуслышание, не постеснялась.
Гребцы, наблюдавшие Дунькину трагедию со своих лавок, вовсю посмеивались, довольные тем, что надоевшая им до полусмерти задавака наконец-то заткнулась, а та, так и не сумев найти нужного ответа, поступила, как зависший компьютер – перезагрузилась и перешла к следующему вопросу программы.
– Княгиня боярича к себе требует! – возвестила она куда-то в пространство, будто бы и не сам Мишка стоял перед ней, после чего гордо развернулась и попыталась с достоинством удалиться. Правда, получилось у нее плохо: стараясь поскорее миновать нахально посмеивающихся мальчишек и, главное, избежать еще какого-нибудь неудобного вопроса от Мишки, «недокняжна» слишком спешила и, как и следовало ожидать, тут же споткнулась о какую-то снасть под ногами. К счастью, на этот раз дело обошлось без травм и разрушений – стоящий тут же Заика подхватил девчонку за шиворот, и она не расшибла носа, только пострадала морально от грянувшего со всех сторон хохота.
Прежде чем последовать за ней, Мишка подавил рвущуюся улыбку, строго шикнул на разошедшихся отроков и подозвал к себе Артемия:
– За то, что придумал – хвалю, но что же ты, не мог слово какое поприличнее подобрать? Забыл, кого везем?
– Минь, да я и так чуть голову не свихнул, придумывая, – виновато понурился новоявленный поэт-песенник. – Ну никак там ничего больше не получалось, чтобы складно. Если скажешь, мы петь больше не будем.
– Складно! Вот сейчас княгиня мне за вас холку-то тоже складно намылит! – Сердиться не хотелось совершенно. Мишка почесал в затылке и решил: – Пойте пока так: «Лях ли, половец – выгоним всех со двора!» Ничего, что не в рифму – потом еще подумаем.
Княгиня на этот раз гневалась не сильно. В отличие от Дуньки.
– Что же ты, боярич, своим отрокам позволяешь? Ты бы еще их научил, как скоморохов, срамные песни петь.
– Виноват, ваша светлость! Слово уже исправили, петь будут теперь прилично. – Мишка вытянулся во фрунт. – Но наши песни не скоморошьи – воинские. Минувшей зимой в Турове, когда я с братьями воинское искусство показывал, сам иеромонах отец Илларион наше представление и музыку одобрил. Потому и князь Вячеслав Владимирович соблаговолил…
– Ах да, помню, ты сказывал. Но ты вроде про учение тогда говорил, а не про песни. Что же, и эту вы ему пели? – хмыкнула Агафья.
– Эта песня только тут придумалась, чтобы ловчее грести. А тогда музыканты без слов музыку играли. Песни же мы поем на привале или в походе для поднятия духа. – Мишка слегка расслабился, переходя из стойки «смирно» в положение «вольно», и продекламировал голосом Маэстро Быкова из любимого в ТОЙ жизни фильма:
и с трудом удержался, чтобы не добавить классическое: «Ибо все преходяще, а музыка вечна!», но рассудил, что таких приоритетов княгиня может и не оценить.
Впрочем, Агафья оценила. Да и было что! Мишка пустил в ход все свое отточенное в прошлой жизни умение заговаривать бабам зубы. Соловьем заливался: и про благотворное влияние музыки вообще и песен в частности на военный дух личного состава, и про то, чем маршевая музыка отличается от той же «Дружинушки», и про то, как воздействуют приятственные уху мелодии на общее самочувствие и благорасположение. Закончил же тем, что наполовину продекламировал, наполовину пропел «Песнь о вещем Олеге», на мотив бессмертного «Варяга». В конце представления он уже не стоял, а с разрешения княгини сидел и только что за руку ее не держал. Видно, и впрямь достала Агафью монотонность дороги, а тут какое-никакое, а развлечение.
Отпустила она Мишку только тогда, когда ее саму позвал князь, но велела на следующий день непременно снова разогнать скуку занятной и уместной для княжеского слуха беседой. Ну а гребцам милостиво позволила и дальше петь «Дружинушку», хотя и в новой редакции.
В довершение всех Мишкиных забот, дополнительной, но ожидаемой головной болью стал Ходок. Кормщик перепрыгнул на их ладью чуть ли не раньше Никифора и, с ходу отыскав в толпе отроков Роську, тут же сгреб его в объятия. Скупые мужские слезы, правда, не последовали, зато вполне отеческих, то есть весьма увесистых, подзатыльников поручик Василий огреб в полной мере. Что он при этом чувствовал, осталось его тайной, но улыбался он при этом не менее счастливо, чем сам Ходок.
У Роськи такой ширмы не было, так что парню пришлось отдуваться и за себя и за крестного, который его строго-настрого предупредил, что язык надо держать за зубами даже с Ходоком («
Долго так продолжаться не могло, потому что все необходимые команды жадный до ученых слов начинающий филолог заучил так, что они у него от зубов отскакивали, и непременно прокололся бы, выдав свои заметно расширившиеся познания в водоплавательных терминах. Спас Роську, как ни странно, сам Ходок.
Облазив, насколько возможно, ладью, ощупав и рассмотрев все нововведения, он слегка угомонился и ехидно комментировал не вполне благообразный внешний вид гребущих отроков, их не всегда слаженные действия на крутом повороте реки, а также командующего всем этим плавучим циркусом Роську. При этом он картинно стоял одной ногой на скамье (для чего бесцеремонно подвинул сидящего там измученного мальчишку), а другой опирался на борт ладьи. Караван тем временем вышел на очередной прямой участок реки, ветер оказался попутным, и стоявший на вахте Роська дал команду поднять парус, не забыв предупредить острослова:
– Дядька Ходок, ты бы слез оттуда, не ровен час, гиком зашибет.
– Меня? Зашибет? – Кормщик выпятил грудь, огляделся по сторонам и презрительно протянул: – Да еще ги-и-иком.
Дальнейших подробностей Мишка не видел, ибо сам в этот момент отбивался от наседающего на него чуть не с кулаками разошедшегося дядюшки; заметил только мелькнувший конец гика, сопровождавшийся отчаянным воплем Роськи, а в следующий миг услышал невнятный возглас Ходока, тут же прервавшийся громким всплеском. То ли взбудораженный чересчур эмоциональной встречей со своим бывшим воспитателем Роська все-таки перепутал команды или запоздал с ними, то ли отроки, впечатленные выслушанными комментариями, действовали чересчур неловко – не суть. Для Ходока, которого развернувшийся гик вынес за борт, разницы не было никакой. Хорошо еще, что вторая ладья Никифора шла чуть ли не следом за княжеской, и там успели вовремя среагировать и вытащить неудачливого купальщика под громогласные насмешки:
– Робя, видали, как наш Ходок летел? Ну орел!
– Не-е, не орел – селезень.
– Ага, такой же сизый!
– Да-а, не глянулся наш селезень той утице, вона как крылом приголубила!
Вмиг окоченевший в мокрой одежде да на холодном ветру, Ходок мог в ответ только икать: «Ги-ик! Ги-ик! Ги-ик!», вызывая все новые взрывы хохота.
Правда, после такого эпохального полета на странную ладью он только косился да что-то выспрашивал у отроков, но те больше отнекивались, пока Демьян, разозлившись, не отлаял его, запретив даже на стоянках приближаться к княжескому судну и тревожить важных пассажиров.
Так и провел Мишка оставшееся до конца путешествия время, ежедневно заставляя команду тренироваться в управлении парусом, развлекая княгиню с «недокняжной», иногда – князя, когда тот не уединялся для напряженных и не всегда гладко протекающих переговоров с Никифором. Не забывал он и понемногу приходившего в себя Егора, который ни разу не подал голоса, но прислушивался очень внимательно и наверняка мотал на ус все услышанное, особенно новые и для него объяснения сотника во время тренировок.
В который раз Ратников радовался хорошей памяти, которая выручала его в школьные годы – не обладай он ею, то очень быстро исчерпал бы запас номеров для «показательных выступлений». Не подвела она и теперь: к его услугам оказались выученные когда-то практически наизусть сказки Пушкина, уже переложенные для слушателя XII века и опробованные на отроках в трапезной Михайловской крепости. Он правда чуть было не подпортил свое реноме ревнителя православной веры декламацией «Балды», но вовремя спохватился, что для подобного произведения место и слушатели не совсем подходящие. Не хватало потом еще Дунькины выговоры выслушивать. После этого, памятуя, что лучше перебдеть, чем недобдеть, Мишка потратил полночи, мысленно перебирая подходящую к случаю классику: «Ромео и Джульетту», например, и вовсе счел за лучшее не поминать, от греха подальше.
В общем, к тому времени, когда они добрались до Слуцка, княгиня Агафья взирала на молодого боярича вполне милостиво и почти что с умилением. Во всяком случае, имидж свой сотник Младшей стражи Погорынского войска в ее глазах исправил кардинальным образом, и то время, которое он буквально с кровью отрывал для великосветских посиделок от совершенно неотложных дел (в отличие от княгини, Мишке в дороге скучать не приходилось), окупилось сторицей.
Единственное, что несколько омрачало ситуацию, это совершенно не предусмотренное им последствие: Дуньку-отличницу, неотлучно находившуюся рядом с княгиней во время всех его разговоров с ней, наповал сразило его обаяние, хоть и не ей предназначавшееся.
Если уж быть совершенно честным, то первый сокрушительный удар по девичьему сердцу Мишка нанес еще при первом знакомстве: в образе в меру прекрасного и, без сомнения, отважного рыцаря в сверкающем доспехе подхватил ее на руки во время штурма, тем более что о насквозь приземленной мысленной реплике про «уронить деву задом» она понятия не имела. Все же прочее упало на хорошо подготовленную почву, так что свой план по очаровыванию светских дам Михаил Ратников перевыполнил, хоть Дунька до полноценной дамы по малолетству заметно недотягивала.
С остальным же, особенно с родословной, как выяснилось, у нее все было в полном порядке: девица оказалась сиротой, но приходилась какой-то дальней родней князю и потому воспитывалась при княжьем дворе и состояла при княгине. Ее отец, погибший несколько лет назад, числился у Всеволода Давыдовича в ближниках и вроде бы с детства состоял в друзьях, вот и взяли девчонку после смерти родителей на воспитание.
По другой версии – или, скорее, по бытующим в Городно слухам, от которых никому еще не удавалось застраховаться, а тем паче людям публичным и привлекающим всеобщее внимание – Евдокия объявлялась незаконнорожденной дочкой самого князя, так как слишком уж явно он девчонке благоволил, а княгиня, напротив, не особо ее жаловала. Впрочем, точно этого никто, кроме самого Всеволода и покойной Дунькиной мамаши, знать не мог. Матушка, по понятным причинам, уже никому не скажет, а у Всеволода спрашивать дурных не находилось.
Все это Мишке очень обстоятельно, но с ухмылкой поведал Никифор, заметивший метания княжеской воспитанницы. Как у любой девчонки ее возраста, все чувства явственно читались у нее на лице, но всем вокруг было не до отроковицы с ее переживаниями, а вот купец усмотрел в этом вполне определенные благоприятные намеки на будущее и, видимо, уже прикидывал, какие он сам сможет из этого извлечь выгоды.
– Не теряйся, племяш! – усмехнулся дядька в заключение разговора. – Дед-то твой в свое время сообразил, а ты чем хуже? Дочка – не дочка, тут уж не скажу, да и плевать, все равно князь к ней как к родной расположен. И выдавать ее замуж Всеволод сам будет, приданое даст, как положено. За князя ей невместно, конечно, а за боярина… Почему бы и нет?
– Так сговорил меня дед с дочкой боярина Федора. Да и не дадут мне самому это решать… – поморщился Мишка, вспомнив о своей докуке, но задумался.
Для внука сотника из богом забытого захолустья такая партия, как дочка боярина Федора, – предел мечтаний. Но только для Мишки Лисовина, а вот для Ратникова с его планами девочка Катя могла стать не столько трамплином для будущих свершений, сколько хорошим жерновом на шее. На первых порах брак с ней, вероятно, стал бы преимуществом и ступенькой вверх (и то еще посмотреть нужно), но и потолок, до которого та ступенька поможет дотянуться, обозначил бы достаточно четко – выше не прыгнешь, так и будешь у боярина Федора под рукой ходить.
После переволока из верховьев Немана в Случь, умотавшего всю сборную команду, отроки смогли немного расслабиться: все-таки по течению идти гораздо проще. Самый тяжелый и опасный участок пути прошли более или менее благополучно, команда коноводов отделалась минимальными потерями – пригнала чуть менее двух третей табуна, и хотя впереди был переход до Турова, но пугал он гораздо меньше. Да и слухи, распространявшиеся по реке вверх и вниз по течению почти со скоростью телеграфа, утверждали, что в Слуцке стоит войско.
Но в городе прежде всего пришлось решать проблему Катерининого папы. Собственно, наличие там боярина Федора оказалось для Мишки приятным сюрпризом, потому что сведения, добытые Ходоком в течение первого же получаса после прибытия, прямо на пристани, повергли юного сотника в немалую досаду: Младшая стража буквально на пару дней разошлась с Ратнинской сотней.
Чуть раньше – и застали бы деда, причем не одного, а в теплой компании князей Святополчичей. Оказывается, сюда сборное войско пришло из Пинска, преследуя противника, и достаточно долго стояло лагерем в окрестностях. После боев погуляли, видимо, на славу – во всяком случае, оставили о себе у местного населения довольно яркие воспоминания и в придачу – раненого боярина Федора. Впрочем, то, что раненого, выяснилось уже позже, а вначале сказали – пьяного в стельку и продолжающего усугублять это прискорбное состояние.
– Душевно, похоже, тут боярин отдыхает, – усмехался в усы Ходок. – Говорят, челядинцы удивляются, сколько в человека влезает. Хозяева-то уже опасаются, не приведи господи, брага кончится – всех зашибет! Грозен.
– А чего ему тут еще делать? – философски хмыкнул Никифор. – Лечится человек. Тут, поди, таких лекарок, как в Ратном, нету.
Но Мишка не был так благодушен, как дядюшка.
Боярин наконец выговорился и бессильно рухнул на лавку. Но глядел он теперь на Мишку более-менее осмысленно, хоть брага и давала еще о себе знать резкой сменой настроения: от гнева до безнадежной тоски. И монолог свой продолжил в том же ключе.
– Дурак ты, и дед твой придурок! – хлобыстнул Федор кулаком по столу. – Он же все порушил! Все! И свою и мою жизнь… Сколько лет я из кожи вон лез, а он… В один миг… Думаешь, я спьяну невесть что несу? – Он требовательно глянул на все еще стоящего перед ним навытяжку боярича. – Ну отвечай!
– Никак нет! – браво, как рапорт по команде, отчеканил Мишка, с трудом удержавшись, чтобы не щелкнуть каблуками.
– Пьян! – неожиданно возразил Федор. – Еще как пьян! Был… Из-за тебя, засранца, почти отпустило… – Он пошарил глазами по столу. – Кружка где?! Налей! Сил моих нет.
– Никак нет! – повторил Мишка все так же придурочно-бодро.
– Чего?! – взъярился Федор и еще раз саданул по столу кулачищем. – Налей, сказано!
– Подмогнуть, боярич? – сунулся в горницу Арсений: видать, на всякий случай стоял под дверью.
– Боя-ярич? – заржал вдруг Федор. – Будет вам с Корнеем боярство! Он и себя, и меня, и всех под монастырь подвел, скотина!
– Погоди, – остановил Мишка незваного помощника. – Боярин уже и не пьян. Вели нам принести квасу да еды, что ль, какой. Только брагу забери, – кивнул он на стоящую на столе братину, к которой уже тянулся Федор.
– Куда «забери»?! – взвыл тот, но Арсений, не слушая, уже волок посудину из горницы. Ни слова, ни вопроса – будто так и надо. Мишка в очередной раз порадовался, как быстро мужик врубается в ситуацию, ведь в других обстоятельствах и возмутиться мог: почему ратником командуешь, как своим ровесником? А тут даже бровью не повел – просто взял и вышел. Золото, ей-богу!
– Так что с дедом-то? – Мишка как ни в чем не бывало, откинув церемонии, подсел за стол к Федору. – Ты мне все говоришь, да никак не скажешь. Может, потом и выпьем, если будет за что.
– Дед? – Боярин скривился. – Воюет твой дед. Со Святополчичами связался, придурок. Так что пей не пей, все одно теперь пропадать!
И Федор, сбиваясь на пространные нецензурные отступления, рассказал, что после освобождения Пинска, объединившись с сидевшими в осаде Святополчичами и их дружиной, Ратнинская сотня, преследуя отступающих полочан, пошла к Слуцку, где и остановилась на привал. И, как водится, никак не смогли при этом обойтись без банкета. Пир полагался по протоколу и входил в обязательную программу любой успешной операции, тем более при наличии князей.
Вот и попировали. Да с размахом, да всей дружиной! И на этом самом пиру дед, то ли в приступе пьяного разгула, то ли расчувствовавшись оттого, что ныне воюет вместе со «Славкиными» братьями и сыном, дал старшему, Изяславу, грамоту на боярство – огласить, как полагается, перед ближниками. Изяслав не стал упираться и огласил – надо думать, с великой радостью.
Кстати, этот князь оказался мужиком толковым, в отличие от братца. Брячик-то поначалу попытался договариваться с находниками, а когда не выгорело – и вовсе кинулся с перепугу молиться. Так из церкви и не вылезал, пока старший оборонял город. И, естественно, среди обывателей уже пошли разговоры, что только те княжьи молитвы и помогли – спасли Пинск от неминуемой беды.
Впрочем, и боярина и Мишку степень влияния Брячиславовых молитв об избавлении города от нежданной напасти сейчас не волновала.
– Это ж теперь как объяснять в Турове, кому Корней служит? Ну как решат, что он под чужую руку пошел? Мне же не отмыться!
– Арсений! – выглянул Мишка за дверь. – Баня боярину готова?
Серое небо почти легло на кроны деревьев по обоим берегам Припяти и, казалось, вот-вот провиснет до самых бортов ладей: Туров встретил триумфальное прибытие Младшей стражи Ратнинской сотни ледяным дождем со снегом и пронизывающим ветром. Впрочем, на оркестр и толпы восхищенных горожан Мишка особо и не рассчитывал, да и упредить о прибытии в стольный город высоких гостей в статусе ВИП-пленника с супругой и сопровождавших их лиц было некому.
Последний участок пути вдоль Случи, когда всем стало ясно, что авантюра с ладейно-конным исходом из лесных дебрей княжеской четы со свитой оказалась-таки не авантюрой, а удачно выполненным смелым планом, коней решили поберечь и не гнать. Табун удалось сохранить в большем числе, чем рассчитывали, но все-таки в меньшем, чем хотелось. Совсем избежать потерь не удалось: не столько от бескормицы, сколько от неизбежных на весьма пересеченной местности переломов и прочих несчастных случаев. Впрочем, благодаря им же всадники питались очень даже неплохо, ибо подкармливать по дороге кониной волков и другое зверье никто не собирался. Фуражом для оставшегося конского поголовья, как и продовольствием на столько оголодавших от тяжелой работы на веслах ртов несколько раз удавалось разжиться в принеманских селах, обитатели которых промышляли снабжением проходящих по санному пути обозов. Те же сельчане охотно брали в уплату за поставки и услуги проводников и лоцманов самых замученных лошадей, то ли в расчете подкормить их и потом при случае выгодно продать проезжим, то ли оставить себе на племя.
По прикидкам, сделанным в Слуцке, конный отряд должен был добраться до конца маршрута только через день-два после ладейной группы. Отдельного же гонца посылать поостереглись: хоть и шли уже по безопасным вроде бы местам, но профессиональная паранойя воинов на пустом месте не рождается, а обозы и в одном дне пути от Турова, случалось, грабили.
Припять около Турова разделялась на множество проток, и основная из них, по которой и шли суда с верховьев к Днепру, выныривала из-за скопления островов аккурат напротив детинца. Острова те были низкими, поросшими невысокими кустами, за которыми можно спрятать рыбацкую лодку, но никак не три больших ладьи, и обычно приближение судов было заметно. Однако в этот раз отвратительная погода позволила всегда внимательной страже разглядеть подплывающий неизвестно чей караван только тогда, когда он оказался практически под самыми стенами. Поднявшийся было переполох, правда, быстро улегся – бывалые дружинники узнали головную ладью, принадлежавшую хорошо известному в Турове купцу, но странное судно, сопровождавшее Никифора (или конвоируемое его ладьями), заставило насторожиться и выслать к пристани дозор. Князя с дружиной в городе нет, мало ли… Вдруг на знакомых ладьях чужаки идут – время-то лихое. Ну и для верности послали гонца на подворье Никифора, чтоб было кому опознать прибывающих, так что сюрприза в стиле «не ждали» не получилось.
Когда ладьи подходили к привычному причалу, там уже маячили какие-то фигуры, и Никифор издалека признал кого-то из домашних во главе с сыном Павлом, а со стороны посада торопилось еще несколько человек – как оказалось, все из купеческих семейств. О нападении ляхов в Турове знали, а потому за путешественников, оказавшихся в такое неспокойное время вдали от дома, тревожились не на шутку. Далеко не все купеческие обозы добрались до места назначения, кто-то и сгинул безвестно, но благополучное прибытие Никифора обнадежило тех, чьи близкие еще в дороге – коли ему повезло миновать беду, глядишь, и остальные прорвутся. Вот эти-то купцы, купчата и купеческие приказчики да неистребимые в любом городе зеваки стали первыми, кто узнал и разнес потом по Турову слухи о пленении городненского князя теми самыми мальчишками, что прошлой зимой на торгу показывали воинское умение.
Никифор величественно стоял на носу передней ладьи в классической позе, сильно напоминавшей Мишке кадр из мультфильма «Аленький цветочек»: рука козырьком к глазам, на голове шапка, отороченная мехом, на плечах – лихо распахнутая, несмотря на ненастье, дорогая шуба. Рядом с ним столь же картинно и при полном параде возвышался кристально трезвый и торжественно-серьезный боярин Федор.
Князь Всеволодко, еще не оправившийся от раны, в конце пути занедужил, и его нещадно трепала лихорадка; княгиня Агафья, безотлучно находившаяся при муже, зябко куталась в меха и только усилием воли не выбивала зубами чечетку, а Евдокия тихо поскуливала, сжавшись рядом с ней в комочек.
Перед последним переходом Мишка заставил всех отроков вымыться, но делали это наспех, без бани, воду согревали в котлах, а изношенную и замызганную одежду после отдыха в Слуцке ни разу не стирали – негде и некогда. Измученные длительным походом, почти поголовно хлюпающие носами, с руками, обмотанными тряпицами, оборванные, несмотря на все усилия обозников, – не воины, а персонажи из фильма «Путевка в жизнь», только вместо клифтов беспризорников обряженные в рубахи и поддоспешники.
Несмотря на все испытания, гребцы, включая Никифоровых работников, осипшими голосами дружно ревели «Дружинушку».
Накануне боярин Федор и Никифор решали, кому, собственно, следует сдать на руки княжескую чету. Оставлять Всеволода Городненского на попечении Ольги Туровской, несмотря на усиленные намеки княгини Агафьи, никто не собирался, и не потому, что чего-то опасались. Нет – князя следовало передать только князю, но по сведениям, полученным в одном из поселений от встреченного там знакомого Никифору приказчика, Вячеслав Владимирович в Туров еще не вернулся. Проблема усугублялась тем, что если князя Всеволодко еще можно было считать пленником, то княгиня Агафья под это определение никоим образом не подпадала, следовательно, удерживать ее где бы то ни было против воли никакой возможности не представлялось. Вовсе не идти в Туров и ждать где-то в отдалении, пока князь Вячеслав вернется из похода, – совсем глупо, да и опасно.
Выход неожиданно подсказал Матюха, всерьез озабоченный здоровьем своего сиятельного пациента. Болезнь князя, не оправившегося толком от раны, не на шутку тревожила его. И хотя и сам Матвей и Илья в один голос утверждали, что опасности для жизни Всеволода нет, тем не менее оба считали, что князю потребны и лучшие условия, и более опытные врачеватели. Вот Матюха и поинтересовался, нет ли при туровском монастыре лекарей? Настена как-то упоминала, что иные монахи лекарскому делу аж у греков учатся, правда, высказывалась об их врачебных навыках, мягко говоря, скептически.
Никифор тут же заявил, что есть такой, и за ним даже из княжьих палат при нужде посылали, и добавил, что и сам несколько раз обращался в монастырь, когда припекало, хоть цену за свою помощь монахи ломили немалую. Правда, и лечили не в пример лучше бабки-травницы, которая пользовала бедноту.
К тому же в таком случае получалось, что недужного князя сдавали не кому-нибудь, а епископу, то есть князю церкви, так что и с точки зрения протокола все приличия соблюдались. Вот и вышло, что княжеская чета разделилась сама собой, без какого бы то ни было насилия: Всеволода, дождавшись, когда все лишние выгрузятся с ладьи, прямо на ней – чтобы не тревожить больного – отправили на епископское подворье в Борисоглебский монастырь, стоявший недалеко от детинца, на берегу речки Язды, при впадении которой в Припять и был когда-то заложен Туров.
Княгиня же воспользовалась гостеприимством жены своего брата, ибо при муже оставаться не могла – монастырь-то мужской, поэтому ее, вместе с сопровождавшими «дамами» и боярином Федором, которому тоже позарез надо было повидать княгиню Ольгу (или еще кого-то в княжеских палатах – он не стал уточнять), доставили прямиком в детинец. Ждать, пока за ними с княжеского подворья прибудет подобающий Агафье по статусу возок, не стали, обошлись простой телегой, да и не все ли равно, в каком транспортном средстве подпрыгивать на колдобинах – лишь бы побыстрее оказаться в тепле.
Мишка же вместе с Никифором, Арсением и небольшим отрядом отроков – выбирали более-менее благообразно выглядящих – опять погрузился на осточертевшую ладью, чтобы доставить в монастырь недужных князя и Егора вместе с Мотькой. Более опытного лекаря Илью пришлось оставить на причале, ибо никто лучше обозного старшины не смог бы справиться с ролью квартирмейстера: предстояло разгрузить две ладьи Никифора и разместить кучу народа.
На епископском подворье их встретила нешуточная суматоха: оказывается, гонец, которого Никифор отправил верхами упредить владыку, не то в спешке не расслышал, не то от излишнего усердия забыл, но только переполошил монахов известием о ранении и то ли пленении, то ли, наоборот, спасении из плена князя, не удосужившись уточнить, какого именно. Так что ждали своего князя – Туровского, и, удостоверившись, что это, слава богу, не он, епископ только вздохнул с облегчением, хотя, судя по выражению лица, хотел сплюнуть с досады. Тем не менее Всеволода Давыдовича встретили со всем полагающимся почтением, немедленно занесли в теплые покои и послали за лекарем.
Среди встречающих на монастырском дворе Мишка с некоторым удивлением увидел Иллариона. Вот уж про кого он совсем забыл, а зря: тяжелое ранение, конечно, сильно сказалось на здоровье воинственного иеромонаха, но не на его памяти. Если раньше держаться прямо грека заставляла неизжитая военная привычка, то сейчас, едва оправившись от тяжелых ран, он передвигался медленно, но все так же прямо, опираясь при этом на трость. Стоило, однако, взглянуть ему в глаза, как немощный монах куда-то исчез и перед Ратниковым возник прежний Илларион – деятельный и властный. Мишка с трудом удержался, чтобы не потрясти головой, прогоняя наваждение, но тут его внимание привлек спутник Иллариона – тоже монах. Держался он тоже прямо, но то, что это именно военная выправка, бросалось в глаза, несмотря на заметную хромоту. Судя по всему, это был еще один грек, и еще один бывший военный – и он явно интересовался не князем, а самим Мишкой, что Ратникову не слишком понравилось: похоже, что его неосторожные рассуждения о христианском ордене Илларион не забыл.
С епископом больше говорил Никифор, а Мишка скромно помалкивал и только отвечал на вопросы. Дядюшка мог сколько угодно в процессе торга парить племяннику мозги о неправомерных действиях и прочей чепухе, но тут не подвел: выдал оговоренную и заранее согласованную версию. Дескать, пленил отрок князя в полном соответствии со своим воинским долгом, ничего не зная о тех прискорбных обстоятельствах, кои вынудили того сотрудничать с захватчиками. А узнав, сделал все для спасения княгини и детей. И потом согласно просьбе плененного препроводил его в Туров, куда князь Всеволодко, даже страдая от ран, желал попасть как можно скорее для встречи со своим сюзереном, Вячеславом Туровским. В дороге же молодой сотник всячески обеспечивал ему надлежащий уход и охрану – время-то военное.
О пленении княгини Агафьи и вовсе речь не шла, а токмо о спасении ее из рук похитителей. Все ближние, бывшие с ней в полоне, а самое главное – дети под надежной охраной уже благополучно доставлены в Городно; сама же княгиня, ведомая христианским благочестием и супружеским долгом, добровольно пожелала сопровождать раненого мужа. Но в пути князь занемог, потому и доставлен в монастырь, к лекарю отцу Ананию.
Ладно бы Никифор – купец такие песни мог петь часами, ему привычно, но ведь и сам Всеволод Городненский, даром что слаб, после осмотра и перевязки охотно подтвердил все сказанное, вставив несколько лестных слов о храбрости молодого сотника и доблести его отроков. Видать, не зря Никифор проводил все время с князюшкой, пока его племянник развлекал дам.
Возвращаясь из монастыря и подходя к Никифорову подворью, Мишка издалека услышал крики, доносящиеся из-за тына. В общей какофонии среди множества голосов преобладали испуганные бабьи причитания, сильно разбавленные мужскими и отроческими, среди которых он различил злющий Роськин дискант:
– Убью, гнида!
Сразу вспомнилась произошедшая здесь же в прошлый приезд драка с двоюродными братьями, вмешательство в нее холопа Роськи, и те последствия, которые потом им потом пришлось разгребать. Мишка, конечно, уважал традиции, но не до такой же степени, а посему, подгоняемый дурными предчувствиями, отбросил всю положенную при его звании степенность и чертометом рванулся к воротам. Никифор поспешал следом.
Истинной причиной Мишкиной поспешности являлась теоретическая вероятность участия в непонятном пока скандале двоюродного братца Павлуши, который заметно вытянулся за прошедшие месяцы и, видимо, почувствовал себя хозяином в отцовское отсутствие. При встрече на пристани прилива братских чувств он у Мишки не вызвал, да и сам их не особо проявлял. Хотя и обнялись, согласно протоколу, и приветствиями обменялись, как положено по обычаю, но скрыть, что появление дорогих кузенов во главе с бояричем (бояричем! – это ж треснуться можно!) Михаилом стало для него весьма неприятным сюрпризом, Пашка не смог.
Князя, правда, никто на ладье и не разглядел, а вот Агафья Владимировна произвела на пристани настоящий фурор. Закутанная в соболя, с таким видом, словно идет не по слякотной каше тающего снега и грязи, а по ковровой дорожке, усыпанной цветами, и вокруг не случайные зеваки, ошалевшие от внезапного явления чужой княгини, а ликующие толпы хорошо проинструктированных подданных, она величественно проследовала к поданной ее светлости телеге. Следом за ней с привычно задранным сопливым носом просеменила Дунька, безуспешно пытаясь подражать своей патронессе. Шествие замыкал вальяжный и торжественно-официальный боярин Федор. Павел, как и все, стоял на пристани разинув рот и опомнился только от отеческого рыка Никифора:
– Пашка, чего встал? Телеги подгоняй! И за разгрузкой сам проследи, нам с Михайлой недосуг, дело есть.
Павел резво кинулся выполнять отцово распоряжение, но взгляд, которым он при этом успел одарить двоюродного братца, Мишке очень не понравился. Такие взгляды Ратников хорошо знал еще по прошлой жизни. Мальчишеская зависть к ровеснику – дело понятное, вполне житейское, но тут отчетливо просматривалось другое, то самое, что он видел неоднократно, неожиданно для многих став депутатом: зависть и ревность к «счастливчику» и «баловню судьбы», выбившемуся на самый верх. И непоколебимое убеждение, что тому «просто повезло». И злобно-пророческое «высоко забрался – больно падать придется». Когда же долгожданное падение наконец состоялось, то «пророки» испытывали искреннее удовлетворение от собственной прозорливости, но при этом все равно не могли простить тот успех – так и точил изнутри злобный завистливый червячок: «Почему все ему? Ведь я такой же!»
При встрече на пристани Мишка это неприятное сходство отметил, но тут же выкинул из головы – других забот хватало. А вот сейчас обожгло: про Роську забыл! Бывший холоп, которого полузадушенному жабой Пашке приходится теперь принимать как родича! Помянет кузен от большого ума поручику его холопство, и туши свет: как пить дать, огребет Павлуша за все прошлые обиды и еще в кредит получит, так что ни один здешний лекарь не поможет. Не приведи господи, Роська его всерьез пришиб – вон как бабы-то на дворе надрываются.
К счастью, Павел оказался ни при чем: стоял в стороне и, криво усмехаясь, смотрел на драку. Точнее говоря, драки уже никакой не было – забияк растащили, но облегчение, наступившее при виде целой и невредимой физиономии двоюродного братца, длилось недолго. Совершенно неожиданно для Мишки героями дня оказались Роська, Демьян и… Мотька.
Штатный лекарь Младшей стражи согнулся и с трудом дышал: видимо, только что основательно получил в душу. Демка с перекошенным лицом молча рвался из рук удерживавших его отроков и, судя по всему, мечтал добраться до не менее злого, отчаянно ругавшегося Роськи, чей левый глаз стремительно наливался красным цветом и обещал в ближайшем будущем заплыть хорошим фингалом. В общей суматохе появления боярича никто не заметил, и Мишке пришлось рявкнуть во всю глотку, чтобы перекрыть общий шум:
– Смирна-а-а!
Отроки привычно замерли, кто-то из баб ойкнул, но и они заткнулись; суетившиеся во дворе холопы тоже остановились. Ходок, болтавшийся поблизости, заржал было, но то ли перекошенное Мишкино лицо произвело на него сильное впечатление, то ли заметил, как рука молодого сотника легла на висевший у пояса кнут – во всяком случае, кормчий, как человек опытный и разумный, не желал расставаться с остатками зубов, а потому быстро подавил свое веселье и только одобрительно хмыкнул. Никифора, стоящего у него за спиной, Мишка не видел, но чувствовал, что дядюшка вмешиваться не собирается – тоже имел все основания полагать, что племянник и сам справится.
– Козлодуи, вашу мать! Дмитрий! Доложить, что за циркус! Совсем охренели?!
– Слушаюсь, господин сотник! – Старшина моментально явился пред светлы очи боярича и бодро, как на плацу, отрапортовал:
– Поручик Василий с лекарем Матвеем повздорили… – Но вдруг, словно его кто ткнул локтем в бок, запнулся, немного подумал и закончил с несвойственной ему неуверенностью в голосе: – Ничего страшного, Минь, разнять успели.
– Что-о-о?!
Мишка совершенно не представлял, что должно было стрястись, чтобы даже такой служака и «военная косточка», каким до сих пор неизменно оказывался Дмитрий, мнется, как Анька на уроке арифметики, и от этого разъярился еще сильнее. Что значит «ничего страшного»?! И это ближники, называется, родичи! По рожам видать – чуть-чуть за оружие не схватились!
– Ослы иерихонские! Вашу кобылу в хвост и гриву оглоблей! Отвечать как положено!
– Есть отвечать как положено! – привычно вытянулся во фрунт Митька и отчеканил: – Лекарь Матвей и поручик Василий не сошлись во взглядах на лечение раненых! – Потом коротко вздохнул, переводя дух, и вдруг выпалил: – Господин сотник! Вели далее с глазу на глаз отвечать! При посторонних невместно…
– Это кто тут посторонний, щенок?! – взвился за Мишкиной спиной Никифор. – Вы на чьем подворье…
– Прости, дядька Никифор. – Дмитрий от волнения и нештатности ситуации побледнел и заиграл желваками на скулах, но ответил уверенно и четко, в режиме доклада командованию «скажу, а потом хоть стреляйте!» – Не о тебе речь. Нельзя при всех! – И он мотнул головой в сторону распахнутых ворот и любопытных холопов и закупов, толпящихся на дворе.
– Вы чего учудили, сучьи выкидыши?! – Егор, время от времени дергая щекой и болезненно морщась (рана все еще давала о себе знать и не позволяла десятнику устроить разнос с полным удовольствием), самозабвенно орал на Роську с Мотькой. Те хоть и стояли навытяжку, но должного раскаяния на их лицах не наблюдалось.
Дабы не привлекать внимание широкой общественности и не выносить сор из избы, дальнейшее разбирательство происходило в горнице, отведенной под штаб Младшей стражи. Егор с «дуэлянтами» стоял в центре, Мишка восседал за столом, а остальные ближники оккупировали лавки по периметру помещения. Ну и Никифор расположился рядом с племянником: на правах родича и хозяина он пожелал знать, что происходит.
То, что Роськин религиозный экстаз зашкаливал за рамки разумного, Мишка с некоторым беспокойством отмечал и раньше, но вынужденно его игнорировал, надеясь в глубине души, что само рассосется. Определив еще в самом начале линию поведения и методы достижения поставленных задач, Ратников в полном согласии с теорией управления сразу же принял за аксиому, что противиться закономерным историческим процессам, в частности, христианизации, жестко и бескомпромиссно насаждаемой ныне в качестве государственной идеологии, – глупость несусветная. А потому, несмотря на собственный атеизм, категорически не мог позволить себе антирелигиозную пропаганду в любом виде, а также прямое осуждение Роськиных закидонов. Более того, сам при нужде вполне грамотно и с должным блеском в глазах излагал теорию научного христианства, применяя ее, как и любую идеологию, по прямому назначению: для обработки общественного сознания и воодушевления масс.
Расчетливый прагматизм деда, откровенно считавшего веру в Христа всего лишь инструментом, удобным для приведения подданных в послушание, Ратников, будучи не меньшим прагматиком, вполне одобрял и поддерживал, к тому же в силу менталитета и своего послезнания иначе чем христианского будущего для Руси не видел. В эту «политику партии» экстремизм начинающего фанатика, истово принявшего православие, вполне укладывался. Но именно идеология зачастую становится тем краеугольным камнем, о который управленцу приходится все время спотыкаться: и знаешь прекрасно, где лежит, а не обойдешь его и не передвинешь.
При всем своем уважении и любви к отцу Михаилу (тем более что про мертвых плохо говорить не принято) Мишка не мог сейчас не подосадовать: вот тут-то дорогой отче от всей души нагадил, как водится, с наилучшими намерениями и во имя спасения души. Свернул парню голову в процессе приобщения к христианским ценностям, не усомнившись, что точно знает, как лучше! Именно таких воинов Христовых, ставящих превыше всего верность Церкви, ратнинский священник и желал видеть. И из Мишки стремился воспитать такого же.
А вот с Мотькой, следовало признать откровенно, напортачил уже сам Мишка, хотя и не без посторонней помощи. И тоже на идеологическом фронте, чтоб его! Упустил из виду, что этого крестника повело хоть и в сторону, прямо в противоположную Роське, но и из него получался фанатик не хуже. Лекарская одержимость, которая так умиляла Мишку в Юльке, в Мотьке столь безобидной почему-то не казалась. Врач, фанатично преданный своему делу, скорее благо, лишь бы сюда эта клятая идеология не примешивалась!
Несколько лет назад Матвея приобщили к какому-то страшному и темному культу, уродующему психику, а Настена не столько ликвидировала последствия, сколько использовала мальчишку для собственных целей. Мишка же, судя по всему, добавил ему тумана в мозги, «снимая» с крестника заклятие, а сам так и не понял до конца механизма воздействия той силы. Мог только догадываться, а что там на самом деле происходило, и чего ждать в результате? К каким еще таинствам, кроме медицинских, приобщила своего помощника Настена? Что сломал в его душе Бурей своим уроком за болотом?
В клубке этих проблем смог бы разобраться разве что очень опытный психолог. Мишка понимал, что дело неладно, но должного внимания этому не уделил: пустил на самотек, так же, как и Роськин фанатизм. Вот и вылезли наружу все пакости в самый малоподходящий момент, как чирей на заду.
Собственно, начало глубоко научному медицинско-религиозному диспуту, закончившемуся банальным мордобоем, к финалу которого как раз и подоспели Мишка с Никифором, было положено еще при посещении Мотькой монастырской лечебницы, куда он напросился сопровождать своего высокопоставленного пациента. Лекарский долг требовал передать больного с рук на руки «коллеге», да и профессиональное любопытство взыграло: лекарь-монах и возможность хоть краем глаза подсмотреть новые методы лечения чрезвычайно заинтересовали парня. Но именно это едва и не привело к катастрофическим последствиям прямо на месте.
Отец Ананий, не вымыв рук и не протерев их настойкой чистотела, как делала Юлька, полез разматывать повязку. Вместо наговора, отвлекающего больного, он ворчал про «варварские обычаи совать всякую дрянь» и с брезгливостью откинул прочь старательно наложенную молодым лекарем тряпицу с мазью из целебных трав, а потом взялся за непрокипяченные инструменты, чтобы рассечь частично затянувшуюся рану. Вот тут Матвей, сильно уязвленный комментариями монаха, не выдержал и рыпнулся было спорить. Хорошо, что Арсений, помогавший своему десятнику устроиться на лавке, еще не ушел. Он вовремя заметил назревающий кризис и безжалостно пресек его коротким и незаметным для окружающих тычком под ребра, после чего вытащил ретивого лекаря прочь. Ратник сопроводил Мотьку за ограду монастыря и там доходчиво и обстоятельно вразумил с занесением последнего предупреждения в ухо, после чего приказал следовать на подворье и там дожидаться остальных.
Мишка непременно взгрел бы Мотьку за непочтительность, проявленную к представителю господствующей идеологии, но этим дело не кончилось. Роська не менее штатного лекаря Младшей стражи впечатлился знакомством с православным целителем, хотя и оценил его по совершенно другим критериям. Едва прибыв на подворье своего прежнего хозяина, он первым делом пристал к Матвею, и без того злому и мрачному, с посетившей его светлой идеей, что хорошо бы и прочих раненых показать монаху. Что называется, угодил с размаху, да по любимой мозоли.
На Арсения в монастыре Мотька огрызаться не посмел, на отца Анания сорваться не дали, вот он с Роськой и оттянулся за все сразу: высказал, что думает про методы монастырского лечения, не утруждая себя подбором политкорректных формулировок и литературных выражений. Досталось всем – от монаха лично до идиотов, которые к нему ходят лечиться. И закончил молодой лекарь свое прочувствованное выступление тем, что князь сам себе хозяин, пусть у кого хочет, у того и лечится, а вот своих раненых к этому коновалу в рясе он, Матвей, и близко не подпустит, потому что тот угробит их как пить дать. Юлька с Настеной за такое руки бы оборвали.
Роська, едва придя в себя от богохульства и поношения лица, облеченного монашеским саном, тоже закусил удила и, задыхаясь от праведного гнева, обвинил Мотьку ни много ни мало как в поношении христианства и православной церкви в целом и Туровской епархии в частности, а также уличил в неверии в силу святой молитвы. Ну и во всех остальных смертных грехах до кучи. На что и получил в ответ от окончательно озверевшего Мотьки:
– Много тебе та молитва помогла! Тебя Богородица вылечила или тетка Настена с Юлией?! Молитвы! Вот плесканул бы тот монах, помолясь, тебе на задницу кипящим маслом, я бы послушал, куда ты его вместе с теми молитвами послал. Небось тут же вспомнил бы лекарский голос…
– Молитву святую с языческой мерзостью равняешь?! – вне себя завопил Роська, хватая собеседника за грудки. – Сан монашеский с нечистью, дьявольским наваждением?
– Это кто языческая мерзость и наваждение дьявольское? Юлия?! – рванул его в ответ Мотька, но Роська, похоже, сам себя не слышал, только блажил:
– Морок! Тело лечат, а душу губят! От лукавого это! Огнем выжжем нечисть бесовскую! Православное воинство поганят!
Молодой лекарь, не тратя больше слов на убеждения, прибег к убойной аргументации кулаком в глаз, после чего в качестве контраргумента получил под дых от оппонента, тоже перешедшего на более доходчивые доводы. Место для самозабвенного диспута теолог-самоучка и интерн-язычник выбрали не самое подходящее, учитывая плотное скопление зрителей. Хотя большинство присутствующих составляли свои же отроки из Младшей стражи, но и людей Никифора хватало, а что из сказанного они расслышали и в каких словах передадут дальше, никому не известно.
К счастью, до начала мордобоя на повздоривших мальчишек в общей сутолоке никто особого внимания не обращал, а договорить им не дали, но тем не менее нельзя было полностью исключить, что их слова, многократно перевранные и преувеличенные, не дойдут до ушей того же Феофана или Иллариона. Так что Дмитрий, надо отдать ему должное, совершенно разумно не стал докладывать о причинах конфликта при всех.
– Ты каким местом думал?! – продолжал рычать Егор, обращаясь теперь к одному Мотьке. – Ты на кого полез? В монастыре! Кабы не Сюха…
– Тетка Настена говорила… – упрямо буркнул Мотька, не поднимая глаз от носков своих сапог, которые старательно рассматривал на протяжении всего Егорова монолога.
– А про костер тебе тетка Настена ничего не говорила? – Ратник рванул парня за шиворот, развернул к себе и оскалился прямо ему в лицо. – Ты хоть понимаешь, ЧТО будет…
– Я костра не боюсь! – с вызовом ответил Мотька. – Не таким пугали!
– Не боишься? – Егор неожиданно успокоился, отпустил Мотьку, пожал плечами и вдруг коротко, без замаха, врезал ему в ухо так, что отрок рухнул к его ногам. – Дурак! Не боится он… – Десятник презрительно сплюнул прямо на сапоги парня. – Да я тебя сам поджарю – такого придурка не жалко, но за тебя другим отвечать придется!
Мотька бессмысленно хлопал глазами, пребывая в состоянии легкой контузии после столкновения с Егоровым кулаком, но Егор, не интересуясь его ответом, обернулся к Роське:
– А ты, говнюк, значит, скверну выжигать собрался?!
– Так он же веру православную хаял! – Роська своей вины не чувствовал и смотрел так же набычившись, как и его противник. – Мы Христово воинство… – Договорить ему не дал кулак Егора, и через мгновение Роська копошился на полу рядом с Мотькой.
– Ты меня ВЕРЕ христианской учить хочешь? – наклонился над ним ратник. – МЕНЯ?! Воин Христов, тоже мне! Опарыш мокрохвостый! – Егор слегка пнул Роську. – Сотня сто лет несет веру христианскую во тьму языческую! Среди враждебного окружения выжили с Божьей помощью и веру приумножили, только потому, что для нас – всех! – одна вера: в своих товарищей, что в бою спину прикрывают! А Бог, поп, мать и отец – сотник да десятники! И пока ты этого не понял – дерьмо ты овечье, а не воин Христов!
А Егор, отвернувшись от отроков, обратился к Мишке:
– Какое им наказание определишь, сотник? Твои крестники.
Мишка, выгадывая время, внимательно оглядел результаты воспитательной деятельности десятника и повернулся к собравшимся в горнице ближникам:
– Ну, господа советники, что делать будем? Дядька Егор прав: это дело нашего рода, нам и решать, – вглядываясь поочередно в братьев, Артемия и Дмитрия, Мишка пытался определить, понимают ли те, что произошло. – Они поколебали единство рода ради своей дури. Да, дури! – рявкнул он, резко обернувшись на завозившегося под ногами десятника Мотьку. – Ты с чего взял, что монах плохой лекарь? Как смел судить, не зная?! Встать! Оба!
Дождавшись, пока оба «борца за истину» поднимутся, Мишка обернулся к Илье:
– В таком деле надобно сначала старших да опытных выслушать. Ты у нас самый старший, Илья Фомич, что скажешь?
Илья поерзал на лавке, пытаясь напустить на себя солидный вид, но одно с другим плохо вязалось: неуютно чувствовал себя обозный старшина, и повод для выступления ему не нравился. Если к роли старейшины Академии он еще худо-бедно привык, то старшим из присутствующих Лисовинов до сих пор не оказывался. Однако ж не было еще случая, чтобы Илья слишком долго подыскивал нужные слова, вот и тут не задержался.
– Ты, Михайла, правильно рассудил, что только своим про такое дело знать положено, – одобрил он для начала Мишкину политику. – Потому как всем прочим про наши семейные дела слышать не надобно. А потому я так рассуждаю: подрались – помирятся, это никого не касается. И наказание им придумаем потом, когда домой вернемся. Нечего тут перед всеми дурнями выставляться…
– Это перед кем – перед всеми? И ты туда же? – нахмурился тут же Никифор. – Чем я тебе не свой?
Илья в ответ всплеснул руками:
– Да разве ж про тебя речь, Никифор Палыч? Только вот, не прими за обиду, на дворе у тебя всяких людишек хватает, до роду Лисовинов касательства не имеющих. Вот и мыслю я, что негоже нам перед чужими свою разобщенность показывать, в своем кругу решать такие дела надобно. И про опыт жизненный ты, Михайла, все правильно сказал, ибо человек поживший, особенно ежели он разумом да наблюдательностью не обделен, многое вспомнить и подсказать способен. Так что расскажу я про давний случай, а уж вы сами думайте, каким боком его к нынешнему приложить.
Старейшина Академии опять поерзал на скамье, на этот раз просто устраиваясь поудобнее, поскреб в бороде, прокашлялся, явно настраиваясь на долгий рассказ. Мишка матюкнулся про себя: угораздило слово дать самому разговорчивому! И не оборвешь его теперь.
– Коли братья поссорились, то добра не жди, а ежели до такого довели, что их наказывать приходится, то наказание для них надобно выбирать такое, чтобы заставило их помириться. А потому послушайте, какой у нас в Ратном случай лет десять тому назад вышел…
Судя по всему, Мишкину досаду в полной мере разделял и Егор, сильно утомившийся в процессе воспитания отроков. Он как рухнул на лавку, так и сидел на ней, откинувшись назад и прикрыв глаза. Мишка время от времени поглядывал на него с опаской – как бы не поплохело десятнику, ведь совсем недавно на ноги встал. Услышав вполне былинный зачин речи Ильи, Егор, не открывая глаз, громко проворчал:
– Илюха, опять свои байки травить собрался? Мальчишкам тебя окорачивать невместно, так ты и обрадовался. Ишь, затоковал! Дело говори.
– Так я, Егор, как раз по делу и говорю, – не оробел перед ратником Илья. – Ты дослушай сперва, а потом лайся. Именно что по делу – Михайле, глядишь, сгодится. Помнишь, поди, Петра Кудрю и Андрона Травню? Тех, что в седьмом десятке состояли?
– Помню, – посуровел Егор. – Оба головы на Палицком поле сложили. Друзьями не разлей вода были и погибли, один другого прикрывая.
– Вот! – поднял Илья палец. – Истинно друзья! А тебе ведомо, что в новиках они друг с другом чуть не на смерть бились, хуже чем с ворогом? Десятник и не чаял, как их вразумить.
– Они? – изумился Егор. – С чего бы?
– А с чего молодые дурни меж собой схлестнуться могут? Из-за девки, вестимо, – усмехнулся Илья. – Ну то есть из-за девки началось, а потом еще что-то добавилось, ну и понеслось… А оба родичи, хоть и дальние, и в один десяток попали… Уж как там они в бою договаривались, не ведаю, а так, если рядом окажутся, так непременно схлестнутся. И тут как по заказу – видать, десятник не зря в церкви свечки ставил – поход случился. Вот их и ранило в одном бою, да как! У одного правую руку да левую ногу, у второго, наоборот, правую ногу и левую руку… Или не так? Вот же забыл, вспоминать надо… – Илья задумался, ухватившись за бороду, но Егор снова не выдержал:
– Да какая разница – так или наоборот! Ты о чем сказать-то хотел?
– Вот о том и хотел, да ты все перебиваешь! – возмутился обозный старшина. – Тебя тогда не было, а потому сам не помнишь и мне не даешь…
– Да кто тебе не дает! – уже всерьез начал злиться Егор. – Не с пацанами лясы точишь – не морочь мне голову, и так она от тебя болит больше, чем от стрелы. Рожай быстрей!
– Так я и говорю… Короче, попали они ко мне в телегу, оба. С ногами и руками своими, значит. В тот раз раненых много оказалось, все больше тяжелых, а этих вроде как и не сильно задело: сами в памяти и сил хоть отбавляй – на первом же переходе погрызлись. До драки дело не дошло – все ж таки оба хромые да однорукие. На разные телеги их раскладывать мне недосуг было, думаю, уж как-нибудь – не поубивают же друг дружку? А тут еще и десятник их тогдашний подошел, обещал им, если что, остатние руки-ноги повыдергивать, вот и пришлось парням смирно лежать. Но дорога-то долгая, а помимо них, еще раненых хватает, и я все больше с теми, а Петька с Андроном сами с собой.
Илья хмыкнул, покрутил головой и ухмыльнулся, вспоминая:
– Как уж они договорились, не видел, но гляжу, на пятый, что ль, день пути, ковыляют мои соколики к костру… Кто там сидел, аж кашей подавились – такое парни придумали! Идут в обнимку – один другому помогает. Есть сели – один котелок держит, другой – ложку… Договорились, значит. Пока мы до дома добрались, они ловко приспособились на двоих двумя руками и двумя ногами обходиться – даже дрова колоть пытались на пару. Так и подружились.
– А девка что? – подал голос Артемий, с интересом слушавший старейшину. – Тоже того… Вдвоем?
– Какая девка? – обернулся к нему Илья, но взвился, увидев хитрую рожу Артюхи. – Тьфу, пакостник! Кто про что, а голый про баню. Нужна им была та дура! Хрен ее знает, не помню я… И вообще, не про девку разговор! Надо этим орлам, – он кивнул на понуро стоявших Роську с Мотькой, – дело какое-то дать… ну чтоб вместе делать. А руки оставить две на двоих, и ноги тоже. Если руки привязать одну к другой, а ноги правую с левой, то им придется, как Андрону с Петькой, договариваться! Этим-то даже проще – все-таки не раненые, а только привязанные, а потому…
– Во! – обрадовался Егор. – Пусть выгребную яму так чистят – заодно и договорятся! А то у Никифора нужников мало, а задниц мы ему много приволокли. И дело полезное, и им вразумление! Ну, Илюха! Запомню, пригодится. Такого даже покойный Гребень над новиками не учинял, чтоб ум в правильное место воткнуть, а уж на что горазд был на всякую выдумку!
– Как же, помню я вашего Гребня. Зверюга лесной, почище Бурея, только что не страхолюдный… – начал было Илья, но Егор, обрывая веселье, так на него зыркнул, что тот замолк на полуслове.
– Помнит он! Что ты понимаешь, обозник? – вызверился десятник. – Зверюга… Кабы не наука дядьки Гребня, я бы тут, может, и не сидел, да и остальные наши ему не раз жизнью обязаны! – Егор досадливо махнул рукой и сам себя оборвал: – Не про то мы сейчас, с этими решайте.
– Так решили же! – удивился Илья. – Вот и наказание придумали. Только я бы не сейчас, а уже потом – когда домой вернемся.
– Нет! Коли сейчас своим спустим, то и от других требовать не сможем! – отрезал Мишка.
– Крутенько ты, племяш… – хмыкнул Никифор. – Но и правильно! А как они там нужники чистить станут, и я полюбуюсь… Глядишь, самому пригодится этак вот вразумить кого. Ну все, что ли?
– Нет, не все! – Мишка шагнул к понуро переминающимся в углу «преступникам» и встал напротив них, как только что Егор. – Это наказание, что дядька Илья измыслил, за одну вашу вину: за то, что драку затеяли и тем свою честь уронили и в нашем единстве позволили усомниться! Но эта вина простая, за нее и спрос понятный. А вот что с другой делать, не знаю!
Он увидел, как изумленно уставились на него две пары глаз, и почувствовал, что опять поднимается и накатывает знакомое бешенство, замешенное на отчетливо осознаваемой опасности внутреннего раскола, допускать который нельзя ни в коем случае.
Но оборачиваться, чтобы посмотреть на реакцию остальных «господ советников», Мишка не стал, чтобы не выбиваться из образа. Рывком за грудки притянул к себе Мотьку, так, что его лицо оказалось совсем близко, и заговорил, выплевывая слова, будто вколачивал их в мозг «пациента»:
– Костра не боишься? Верю. – Он увидел, как стремительно расширились Мотькины зрачки, парень непроизвольно дернулся назад, и только тут Мишка понял, что сейчас на Матвея глядит не боярич Лисовин, а Ратников. Эти-то совершенно не отроческие глаза немало пожившего, все понимающего и прошедшего через ад взрослого мужика на лице молодого сотника, а не возможное наказание и испугали парня по-настоящему. Но Мишке сейчас и требовалось пронять пацана, хоть до обмоченных порток, но чтобы дошло наконец, потому и менять ничего не стал. – А Юльку с Настеной тоже с собой на костер потащишь?
– А при чем… – пролепетал трясущимися губами побледневший Мотька. – Я ж ничего…
– Именно их! Ты, сопляк недоучившийся, ими прикрылся! Их учение противопоставил христианскому! Молитве – наговор языческий! Не видел, как людей за меньшее жгли?! А как посмел судить, что монах плохой лекарь? Ты и года не проучился, а уже рассуждать берешься?! Отец Ананий много лет людей пользует, и к нему все новые идут, немалую цену платят, видать, есть за что! А то, что его лечение иное, значит, ему что-то такое ведомо, что и сама Настена может не знать!
На этом, оставив в покое растерянного и испуганного Мотьку, Мишка обернулся к Роське.
– А ты, Христов воин, – обращение прозвучало злой издевкой, – готов этих троих на костер послать? Сам рассудил, что Богу угодно, а что нет? За НЕГО решил?! Проповеди отца Михаила про гордыню чем слушал? Десятник Егор ясно сказал: сотня все эти годы несла свет христианства во тьму языческую БОЖЬЕЙ ВОЛЕЙ! ВСЕ, что нам воевать и побеждать помогает – богоугодно! ВСЕ! И если лекарки Макоши христианское воинство исцеляют – значит, и они по воле Божьей живут и ЕМУ угодны! И не тебе судить их!
– Да я ж не их… – Роська заметался мыслями – не от страха перед наказанием, а мучительно пытаясь найти разрешение этого casus improvisus: несоответствия жизненных реалий намертво вдолбленным заповедям. Хотя ничего непредвиденного, по крайней мере для самого Мишки, не происходило – дело давно шло к тому, что рано или поздно этот выбор перед крестником встанет.
– Их! Именно их! – без околичностей выдал Мишка Роське, потерявшемуся от необходимости отвечать, хотя бы самому себе, на трудные и неприятные вопросы. – Думаешь, ты за веру Христову сегодня вступился? Нет! Ты СЕБЯ поставил превыше всех и в невежестве своем взялся судить, кто свят, а кто грешен. Ты СВОЕ против рода поставил, не задумавшись. А что бывает с народом, который раскололся внутри себя, знаешь? – Мишка сделал паузу, отметив про себя, что в горнице повисла напряженная тишина: присутствующие замерли в ожидании развязки. – Так какого хрена ты раскол среди СВОИХ вносишь?!
Он говорил сейчас не только для Роськи или Матюхи – для всех, чтобы больше никогда не пришлось повторять никому:
– Решай, кто для тебя свои: твои товарищи, что в бою за тебя жизни кладут, или попы, которые на костер этого недоумка и тетку Настену поволокут?! Решай сейчас, ибо чужих нам в роду не надо! Я за вас перед родом и Господом отвечаю как крестный, как сотник, принявший вас под свою руку, а потому я – ваша вера, правда и исповедник! И в каждом из вас я должен быть уверен, как в себе! Если еще кто-то из вас против своих что умыслит или поставит что-то выше рода и единства нашего – убью на месте! Любого!
Только теперь боярич позволил себе обернуться к остальным ближникам. Отроки – даже братья – не отрывали от него глаз, словно завороженные. Мишке на миг стало не по себе: такие вера и преданность отражались сейчас в этих взглядах – и ни тени сомнения. Но только так и надо было!
Илья глядел на молодого сотника серьезно и, похоже, даже подтянулся, словно в строй встал. Егор, как всегда, оставался невозмутим, но в целом, кажется, своего подопечного одобрял, а вот Никифор о чем-то глубоко задумался, причем с таким видом, словно его кобыла вместо привычного навоза стала вдруг нестись яйцами.
– Ну и что мне теперь с вами делать?
Роська побледнел до прозрачности, Матвей же, напротив, покраснел, но злились они не на сотника и не на товарища, стоявшего рядом, а на себя самих и напрягались от тяжести той вины, которую повесил на них Мишка. Родившиеся неизвестно где, воспитанные один полупиратами на ладье, другой вообще черт знает кем и как, прошедшие в буквальном смысле огонь и воду, они оба сейчас оказались в состоянии «лучше в петлю», ибо за последние полгода незаметно для самих себя срослись с родом Лисовинов, что называется, до самых печенок.
– Раз я сам вас назвал ближниками и советниками и пока не разжаловал, – Мишка подчеркнул голосом это «пока», увидел, как пацаны удивленно вскинули головы, и слегка развел руками, как бы извиняясь за такой недосмотр, – то сейчас вашего совета и спрашиваю. Сами напортачили – сами и наказание себе теперь выбирайте, по вине.
Сомнений, что сотник измыслит нечто доселе невиданное, отроки не испытывали, лишь обреченно приготовились выслушать ужасный приговор, а посему, услышав вердикт боярича, ошарашенно замерли – Роська так и вообще с приоткрытым ртом. Не то что придумать что-нибудь вразумительное, но даже более-менее осмыслить сказанное им вряд ли бы сейчас удалось – Мишка в этом не сомневался, но сочувствия к страданиям воспитуемых не испытывал, и его иезуитское предложение являлось всего-навсего частью воспитательного процесса.
Первым всякую надежду справиться со столь сложным поручением оставил поручик Василий. Сглотнув, он выдавил из себя вполне логичное признание:
– Нету такого наказания…
– Что?! – грозно сдвинул брови сотник. – Как отвечать положено?!
С видом христианского мученика, влекомого на растерзание львам, Роська привычно вытянулся и отчеканил:
– Никак нет, господин сотник! Ничем нельзя искупить!
– Смертью только… – неожиданно брякнул Мотька; спохватившись, тоже вытянулся как на плацу и отрапортовал не менее браво: – За то, что на брата руку поднял, – смерть!
– Готовы искупить! Сами… – подхватил Роська, обретая уверенность от подсказки.
Протяни ему сотник кинжал или меч, поручик Василий и впрямь наплевал бы на спасение души и все заповеди отца Михаила, ибо честь воина превыше всего. Как у самураев, о которых он и слыхом не слыхивал, но родство с которыми ощутил. И Мотька туда же, с ним вместе – и рука не дрогнет что у язычника, что у христианина.
– Чего?! – взвился со своего места Егор, но тут же скривился и сплюнул: – Придурки, вашу мать! Головой ушиблись?!
– Так ты их и ушиб, Егорушка, – развел руками Илья, снова усаживаясь на лавку, с которой его сдернули слова мальчишек.
– Вот и я думаю, может, с другой стороны приложиться для равномерности? – Егор задумчиво посмотрел на свой кулак. – А-а, ладно, нужники почистят – в головах и просветлеет…
Специально или нет встрял десятник со своей репликой, Мишке было недосуг разбирать, но именно его вмешательство помогло прийти в себя от накрывшего осознания новой, неподъемной ответственности за этих мальчишек, ставших сейчас – именно сейчас! – той самой дружиной, с которой он пойдет дальше. Такую преданность и такое доверие не купишь, они в ответ требуют точно такой же полной самоотдачи, без отпусков и выходных, без пенсии в отдаленной перспективе – на всю оставшуюся жизнь.
– А на хрена мне ваша смерть? – Мишка окинул «самураев» с ног до головы оценивающе-презрительным взглядом. – Смыться захотели, засранцы?! Наворочали тут, а нам за вас расхлебывать? Не выйдет! Опять только о себе думаете! Не того от вас ждал.
Он разглядывал мальчишек, ошалевших от дополнительного обвинения в дезертирстве.
– Искупления, значит, хотите?! Так делом искупайте, а не дурью! Что натворили, то и исправляйте! Вдвоем! Как – не знаю, но завтра после чистки нужников себя в порядок приведете и пойдете оба к отцу Ананию. Хоть в ногах у него валяйтесь, а добейтесь, чтобы он взял вас к себе… – Мишка задумался и уточнил: – Ну в учение вряд ли, а вот в помощь… Проситесь помогать ему ухаживать за больными, пока мы отсюда домой не отправимся. Матвей должен узнать, что монаху в лекарском деле известно, чему и Настена не научит. Непременно есть что-то такое, раз их самих разные люди учили. Заодно о себе, а значит, и о всех нас мнение у святого отца исправите: не такие уж мы темные и дикие, раз учиться рвемся. Василий же, как более твердый и просвещенный в вере, поможет Матвею впросак не попасть и не допустить какой-нибудь глупости по незнанию. Ясно? Ну, значит, на том и порешим.
Никифор вышел с «судилища», пребывая в глубоких и не совсем понятных племяннику раздумьях. Психологические самокопания, каким-то образом связанные с только что произошедшим, у не склонного к тонким душевным терзаниям купца настораживали, поэтому Мишка поспешил следом за дядюшкой, прикидывая, как завести с ним разговор, чтобы выяснить, что его в эдакую задумчивость ввергло. Сеанс психоанализа, однако, пришлось отложить на неопределенное время – на дворе Никифора обнаружились гости.
Несколько купцов, из тех, чьи дети учились в Академии, горели желанием узнать, чему там их сыновей учат. Известное дело: когда деньгу выманивают, сладких песен напеть любой горазд, а в жизни потом по-всякому оборачивается. Мишка чуть за голову не схватился: за заботами последних недель напрочь забыл про свою тревогу о пропавших невесть где купеческих отроках. Впрочем, его, как выяснилось, никто ни спрашивать, ни слушать не собирался – купцы не обратили внимания на пацана-сотника, а все скопом насели на своего коллегу. Тот только руками развел:
– Да я-то что вам скажу! Сам только вернулся. Вон у Михайлы спрашивайте!
– Э-э-э, нет, Никифор! – даже не взглянув в сторону отрока, пробасил кряжистый, с окладистой рыжеватой бородой купчина. – Ты уж сам. Чего мне с сопляком разговаривать?
Обозный старшина, вышедший следом во двор из душной горницы, придержал Мишку за локоть, пока Никифор что-то пытался объяснить своим собеседникам:
– Ты, Михайла, того, не лезь лучше. Видишь же, мужи солидные – они же не знают, что ты у нас старшина. Я уж сам…
– Да ты-то что? – вздохнул с досадой Мишка. – Пропали отроки, и что с ними, неведомо…
– Ничего не пропали! – не разделил его скептицизма Илья. – Это просто вы с дядькой еще не успели узнать: Пашка, шалопай, на пристани не сообразил сказать. Посланец от Осьмы прибыл: давно в крепость все вернулись. Осьма, правда, ранен, но сразу как добрались, гонца сюда послал.
– Да что ж ты молчал! – У Мишки словно груз с плеч свалился.
– Так когда говорить было? – удивился Илья. – Ты как пришел, так тебя сразу в оборот взяли. Ладно, сейчас я с отцами…
И он направился к толпе, напиравшей на Никифора.
– Здравы будьте, люди добрые! – поклонился Илья со степенным уважением. – Не серчайте, что в разговор ваш встреваю, но чего ж вы на Никифора Палыча все разом напали? Он-то и впрямь не знает того, что вам надобно. А вот я про деток ваших все как есть расскажу, ибо я наставник их по обозному делу в Академии Архангела Михаила. – Он со значением вздел палец вверх.
– Вот! – Никифор обрадовался ему как родному. – Илью… хм… Фомича и спрашивайте! Наставник, чай. И не здесь, не на дворе же толкаться, в дом проходите. Сейчас стол накроем, посидим с дороги, как положено… – Его уже тянул за рукав знакомый Мишке приказчик, видимо, тот самый посыльный от Осьмы.
Купцы степенно – ну чисто дипломаты на приеме – прошли в дом, где уже вовсю накрывали на столы: счастливое прибытие хозяина собирались отметить обильным застольем. Мишка с братьями и поскучневший Пашка сидели со всеми, но в разговоры не лезли – тут не Академия, окружающие не поймут.
Зато Илья разливался соловьем: всех своих учеников перебрал и рассказал про них в подробностях. В основном хвалил, разумеется, если кого и укорил в чем, то с шутками, дескать, учение дело такое – не каждому сразу дастся. Мишка слушал вполуха, а сам думал про Никифора: ему опять дядька загадку загадал.
Пока гости рассаживались, Никеша, успевший переговорить с посыльным от Осьмы, буквально танком наехал на племянника. И возмущался он, ни много ни мало, тем, что ему не поведали во всех подробностях о беде, приключившейся с купцом Игнатом и его семьей – о страшном пожаре в их усадьбе и на постоялом дворе, и о гибели Игната Григорьевича, да и о судьбе оставшихся детей. Мишка и без того не чаял, как управиться с проблемами, которые валились на него со всех сторон, а потому не сразу сообразил, о ком, собственно, речь. А когда понял, то едва не послал любезного дядюшку в самые разнообразные места: тут дай бог с помирающими князьями, скучающими княгинями и толпой ляхов до кучи разобраться, а не вспоминать историю чуть не полугодовой давности.
Да и какое, спрашивается, Никифору дело до судьбы детей его знакомца, пусть и погибшего. У них, в конце концов, свой дядька есть, именем, как и племянник, Григорий. Отец Леонида – еще одного ученика купеческого отделения Академии, родной дядюшка Арины и ее сестренок, тоже недавно вернулся в Туров и уже успел узнать о несчастье, которое постигло семью брата. Кто-то – скорее всего тот же самый гонец Осьмы – его немного успокоил, сообщив, что все племянницы живы-здоровы и находятся под надежной опекой семьи Лисовинов.
С Гринькиным дядькой Мишка мог от души пообщаться по дороге в Ратное: купец успел сообщить, что намерен поехать с отроками – проведать племянниц и убедиться, так ли они хорошо устроены, как ему про то посланец вещал, и нет ли им какой обиды или ущерба. Гонец гонцом, а свои глаза надежнее. Пока же эту докуку Мишка из головы выкинул – с немалым облегчением.
Илья внезапно получил широкую и, главное, новую и заинтересованную аудиторию, а посему находился на седьмом небе от блаженства: молол языком, как ветряная мельница крыльями при штормовом ветре. И в конце концов заявил разомлевшим, подобревшим и успокоенным отцам:
– Не сумлевайтесь: сыны ваши у нас присмотрены, привечены и к делу приставлены! Заботимся о них, как о родных детушках. Даже и женить можем, коли вы не против…
– Жени-ить? – хмыкнул кто-то из купцов, закусывая пирогом. – Это смотря какие у вас там невесты.
– Вот именно! – приосанился Илья. – Невесты в Ратном наилучшие, потому как только у нас их правильно выбирать умеют. А дело это, доложу я вам, непростое – тут никак нельзя ошибиться!
Слушатели внимали наставнику по-разному: кто-то согласно кивал, кто-то снисходительно ухмылялся, а двое на последних словах сморщились с таким видом, что и незнакомый с ними сразу бы понял: эти с выбором как раз промахнулись. Ну или их родители. А один, перебравший браги, возмутился:
– А чегой-то только у вас? Тоже мне, таинство нашел!
– Именно что таинство, ежели кто понимает. Вот вы у себя, – палец Ильи ткнул в сторону несогласного, – как решаете: годна девка замуж или нет?
– Да чего там решать-то… – пренебрежительно махнул тот рукой. – Как первые кровя пошли, так и выдавать можно, коли жених есть.
– Гы-ы… Как на сеновале мать с соседским отроком поймает, да потом задница у нее подживет, а у парня спина, по которой отец оглоблей прошелся, так и годна! – заржал его сосед, ткнув приятеля локтем в бок.
– Нет! – решительно перебил их Илья, не давая отвлечься от своего рассказа. – На сеновал она, может, и годна, а вот замуж… – Он снисходительно хмыкнул. – У вас-то, конечно, и так сойдет, а в Ратном – нет! Потому как у нас воинское поселение, и дети богатырями родятся, а наши отроки – воины прирожденные! – Он подмигнул сидевшим на дальнем конце стола мальчишкам. – А все это потому, что мы правильно девок замуж выдаем!
Илья сделал паузу, дожидаясь вопроса, и не обманулся. Тот же насмешник, что поминал своему приятелю про сеновал, не выдержал:
– Это как же так, правильно-то?
– А вот так! – приосанился рассказчик. – Как дело это ответственное, то тут ошибиться никак невозможно, и потому у нас в Ратном давно обычай заведен!
Поступают же у нас так: девку отводят в самый дальний угол двора, а посередке между ей и воротами – но сбоку, не прямо у нее на дороге – становится отец жениха. И велят той девке бежать к воротам, что есть силы, а свекор будущий в нее в это время шапку кидает. И если с ног сшибет, то рано еще девке замуж, а коли она устоит и в ворота проскочит, то, значит, в самом соку – бери икону и благословляй молодых!
– А ежели шапкой промажет? И мимо пролетит? – встрял чей-то – Мишка не разобрал, чей именно – заинтересованный голос.
– Вообще-то воину промахиваться грех! – назидательно поднял палец вверх Илья. – Но и у нас не одни только ратники женятся. Случается всякое. А зависит оно от того, в кого попадут! Однажды – давно уже, я совсем молодым еще был – случай вовсе уж непредвиденный приключился: замужнюю бабу вот так, промахнувшись, с ног сшибли. Она, как на грех, точнехонько напротив того метателя стояла. Неудобно получилось: замужняя баба, дети уж подрастают, а ее – шапкой!
Ладно бы еще вдова была – тогда понятно: снова замуж хочет, а тут? В та-акую задумчивость народ впал! Муж ее, помню, чуть не пришиб того косорукого и жену потом пытал – как она исхитрилась в прошлый раз на ногах устоять, ежели сейчас упала? М-да-а, много ему тогда чего насоветовали, нашлись охальники.
Слушатели понимающе переглянулись; самые трезвые еще как-то прятали ухмылки в бородах, а какой-то совсем уж расслабившийся купчик попробовал было высказать и свою версию, но Илья и не таких останавливал. Вот и сейчас он вытянул в ту сторону, откуда доносилось пьяное бормотание, руку с предупредительно поднятой ладонью, и болтуна заткнули куском пирога, а обозный старшина продолжил:
– После этого баб всегда за спину кидающему ставили – от греха. Ну а все прочее решается просто: ежели мимо девки промажешь, то тому, в кого попадешь, корчагу браги ставишь. Так что некоторые любители специально под ту шапку подставлялись!
– А девки-то? – недоверчиво вклинился кто-то. – Неужто никого ни разу не зашибло?
– Всякое случается. Бывает, что девка еще не годна, а замуж ей уже хочется, аж свербит! – откликнулся Илья. – Тогда и членовредительство случается. То есть с пути-то ее собьют, но она до ворот добежать все равно хочет, и падает уже, болезная, а все ногами перебирает. И бывает, что в ворота не попадает – бьется об забор… – вздохнул Илья, делая драматическую паузу.
– Прям-таки и расшибаются? – подали голос с другой стороны.
– А ты как думал! – пожал плечами рассказчик и тут же успокоил слушателей: – Но это давно было, еще при прежнем сотнике, да и то по недоразумению. У нас народ мудрый, а сотник Корней – так и вообще голова! Придумал, как членовредительства в таком деле избежать.
Жил у нас раньше в Ратном Пентюх – у него забор сам по себе через два года на третий падал. Его-то самого этой весной пришибли, но забор остался, а забор в этом деле главное! Потому как ежели об такой забор девка с размаху и треснется, то хотя бы не убьется, а вместе с забором и рухнет в крапиву али в сугроб, смотря по погоде. Вот на Пентюховом-то подворье испытание в последние годы и проводят. Сотник о том даже указ отдельный огласил – во как!
А «мастер художественного слова» промочил горло сбитнем и продолжил разливаться соловьем:
– И была у нас в Ратном одна девица – ныне-то она баба уже и даже вдова, Аленой звать. В ту пору она еще в девках ходила, но и тогда статями среди прочих девиц выделялась: иного мужа, если тот не воинского звания, одним своим видом в робость могла ввести! Такую не каждый забор удержит. Где бы в другом месте, так жениха подходящего и вовсе не сыскала бы, но у нас-то ратники! Нашелся, конечно, и ей парень подходящий, и она ему глянулась.
А вот отец жениха – ну ни в какую не соглашался! Не нравилась ему невеста сына, и все тут! Хотя, – почесал бороду Илья, оглядывая притихших слушателей, – понять-то его, конечно, можно, потому как у него самого жена почти такая же. С него самого ростом… ну пальца на два ниже, а в ширину – в ее рубаху двух таких засунуть, и еще место останется. И шел разговор среди сельчан, что в делах домашних, хоть он и ратник не последний, а баба его руки распустить не стесняется, и случается, что муж от нее ущерб терпит. Но с другой стороны, понять его можно: коли такая с разбегу налетит и к стенке припечатает, то никому мало не покажется. Не мечом же ему от жены отбиваться! А он еще как-то сам по пьяни жаловался, что она и на ногу при этом наступить привычку имеет…
Вот, видать, он и решил, что ему одной жены хватит, а если еще и невестка такая же попадется, да, не приведи господи, они промеж себя договорятся, то вообще сгинешь или калекой останешься – уж лучше с половцами рубиться, чем такое домашнее побоище! И потому зарекся он той женитьбы не допустить.
Настал срок испытывать, как положено, пришли все к Пентюху, бражки ему поднесли по обычаю. Пентюх-то, не будь дурак, за просто так свое подворье на испытания не отдавал, а за бражку соглашался с радостью. Поставили Алену в угол двора, отмашку дали, ну и побежала она! А шапку-то кидать будущий свекор должен! И кто же знал, что он, сволочь эдакая, в шапку песку насыплет?! Чтоб, значит, наверняка. Вот он ка-а-ак метнет в нее эту шапку! Алена-то девка в самом соку, да и замуж ей горело, потому на ногах она устояла, но с направления на ворота он ее все ж таки сбил – мимо пролетела! Как раз до забора и добежала.
Ну, на такой-то случай, как я уже говорил, потому на Пентюховом подворье и собирались – забор-то хлипкий, а уж при Алениных-то статях и крепкий нипочем. Так что беда вроде и небольшая, но с другой стороны забора, как выяснилось, две девки подглядывали: уж больно им любопытно стало… Вот и прихлопнуло их как мух!
Несмотря на гогот и ржание довольных слушателей, Мишка несколько раз клевал носом: слишком уж богатым на события и переживания выдался день. В очередной раз с трудом разлепив глаза, он сообразил, что раз «квартирмейстер» Илья спокойно развлекает туровских купцов, значит, все его подопечные уже помыты, переодеты в чистое и сухое и вообще видят, по крайней мере, второй сон. Посему сотник поманил за собой сидевших за столом ближников, как и он, боровшихся со сном, и в кои-то веки со спокойным сердцем отправился на боковую.
Боярин Федор, не просто озабоченный, а явно пребывающий в самом мрачном расположении духа, появился на подворье Никифора на следующий день ближе к вечеру и сразу же заперся с хозяином в горнице. Пива себе Федор подавать не велел, ограничился квасом и «чем-нибудь пожрать». Совещание их длилось недолго, но после него не в духе оказался и Никифор, хотя он и без того попытался с утра наехать на племянника, оскорбленный поведением толпы вооруженных гостей.
На этот раз проблема выросла из воинской дисциплины, точнее, из того, что Дмитрий накануне вечером, как и всегда перед отбоем, назначил караульных. Из-за огромных псов, которых спускали с цепи с наступлением ночи, часовые по двору не ходили, а ограничились бдением у входов в сараи и амбары, где на эту ночь поспешно разместили десятки как на голову свалившихся хозяевам отроков. Никифор же воспринял это как недоверие к нему и сомнение в его способности защитить своих гостей. Мишке даже пришлось призвать на помощь Егора с Арсением, чтобы разъяснить дядьке особенности несения воинской службы в походе. Все возражения купца, что, дескать, поход закончился, они у своих, пришлось отмести: Туров не Ратное и тем более не крепость.
Вечернее же неудовольствие, как показалось Мишке, было вызвано не столько новостями, которые сообщил Никифору боярин Федор, сколько самим боярином, какими-то его поступками или словами. Во всяком случае, обе высокие договаривающиеся стороны выглядели недовольными то ли ситуацией, то ли друг другом, и когда Мишка зашел в горницу, где они заседали, боярин хмуро покосился на него и скривился, как от зубной боли.
Боярин и сам понимал, что с пацаном придется считаться, тем более в доме его родичей, да еще при поддержке Егорова десятка, а потому свой педагогический порыв, сколько смог, пригасил и только буркнул недовольно:
– Заварил ты кашу – теперь всем хлебать, пока из ушей не полезет… – Чувствовалось, что непривычно боярину с отроком обсуждать такие вещи, да деваться некуда. – Князя Вячеслава ожидают к исходу недели, тогда основное хлебало нам и готовить. Но вот княгини… Сегодня-завтра княгиня Агафья с дороги отдыхает, а послезавтра с утра они с Ольгой в Варваринский монастырь собрались – за свое спасение молебен заказать. Ну и с матерью-настоятельницей Варварой свидеться.
Мишка кивнул, понимая, что не зря Федор заговорил про планы сиятельных особ, правда, и не понимал пока, чем тот так недоволен? Эка невидаль – пожелали высокородные дамы паломничество в монастырь совершить! Им это по протоколу положено.
– А настоятельницей в том монастыре мать Варвара, – продолжал между тем боярин с таким видом, словно не по своей воле выкладывал необходимую для понимания положения информацию, а под грузом неопровержимых улик сознавался в совершении особо тяжкого преступления. – Имя Варвара она приняла, когда от мира удалилась, а вообще-то она Ирина, византийка из рода Комнинов, вроде родня императору, хоть и дальняя.
Боярин выдержал почти театральную паузу и брякнул – как в холодную воду нырнул:
– А еще она вдова великого князя Киевского Святополка[15]. Твоего… э-э-э… прадеда.
– Святополк на ней женился, когда второй раз овдовел. Сам он уже сильно в возрасте был, она намного его моложе, – ответил Федор на невысказанный вопрос Мишки. – Со Святополчичами она сейчас никак не связана – с пасынками у нее особой любви нет, и они ее не часто вспоминают, а вот тут, в Турове, ее слово не последнее. Княгиня Ольга в монастырь часто наведывается, настоятельницу почитает и советами ее не пренебрегает. А тебе с десятком отроков велено княгинь сопровождать.
Чтобы скрыть замешательство, Мишка сделал вид, что смущен открывшимися ему перспективами и как мог более растерянно поинтересовался:
– Так что, княгини туда только вдвоем поедут?.. – Он вообще-то хотел уточнить, будет ли сопровождать выезд охрана из княжьих дружинников и свита приближенных, но Федор от этого вполне невинного вопроса неожиданно взвился.
– Вдесятером! – рыкнул он. – Ольга с детьми едет. Евдокию тоже возьмут! Но и мыслить не смей! Не по себе сук рубишь!
– Да не о том я! – досадливо отмахнулся Мишка от подозрений боярина. – Княгиню сопровождать – честь великая, только с конями-то как быть? Наших пригнать не успеют, да хоть бы и успели – они с дороги чуть живые, а тут все-таки княжеский выезд. Кони нужны.
– Мне что, тебе еще и коней искать? Кони ему, вишь, не такие! – вконец разозлившись, рявкнул Федор и покосился на Никифора, до сих пор демонстративно делавшего вид, что его весь этот разговор не касается. Но если при появлении Мишки они с боярином находились примерно в одной стадии угрюмого недовольства, то теперь у Федора оно только усилилось, а Никифор, напротив, расцветал по мере того, как мрачнел Федор. – А вон пусть тебе дядька коней и сыщет.
– Найдем, великое дело! – усмехнулся в бороду Никеша. – Все равно ты новых взамен павших покупать собрался? – уже деловито обратился он к племяннику. – Есть тут кони на продажу.
Тем же вечером, когда Мишка перед сном вышел по нужде на двор, ему словно невзначай подвернулся Ходок. Может, и впрямь случайно встретился, да только в доме, полном народу, угодить так, чтобы поблизости почти никого не оказалось, надо исхитриться, и у Мишки создалось впечатление, что его специально подкарауливали. И разговор у них получился как будто ни о чем, но все равно примечательный.
– Знаешь, из-за чего хозяин наследника своего сегодня драл? – поинтересовался Ходок для затравки разговора.
– Нет, не любопытствовал, – равнодушно отозвался Мишка. Вообще-то он слышал, как дядюшка вразумлял Павла – довольно продолжительно и, кажется, от души, но Мишка, у которого и своих забот хватало, не обратил на это особого внимания. Мало ли с чего у Никеши случился острый приступ педагогической активности? Может, обнаружил серьезный недосмотр, допущенный Пашкой в его отсутствие, или просто профилактически – для острастки и в назидание на будущее. За что отец сына учит, никого не касается.
– Так из-за вас же, – сообщил Ходок с коротким смешком. – Павел над Роськой с Мотькой потешался, когда они связанные в дерьме ковырялись, мол, это вы хорошо придумали – вот чего в циркусе-то показывать! За это можно и цену со зрителей вдвое получить. Да еще изгаляться принялся – понукать и командовать. Они-то вначале никак приспособиться не могли – в две руки на двоих неспособно бадью ворочать. Ну Пашка им и помог… приноровиться. – Кормщик откровенно заржал. – Даже не переглянулись – в две руки тут же бадью вздели да советчику на голову и водрузили. Мы там аж животики надорвали! Ну Пашка от такой обиды – в слезы, едва отплевался, сунулся к отцу жаловаться.
– И что дядька Никифор? – заинтересовался Мишка, который умудрился пропустить сию сладостную картину, и ему никто почему-то доложить не удосужился. Интересно, что и анкл Ник про случившееся ни словом не помянул. Отсутствие Пашки на ужине после всплеска воспитательной работы родителя окружающие сочли естественным и не удивились.
– Так я и говорю. – Ходок прищурился куда-то в сторону, будто рассматривал что-то интересное под крышей сарая, возле которого они стояли. – В ухо сыночку заехал, едва выслушав. А потом за шкибон, как был – в дерьме, и за сараи поволок, сам замазаться не погнушался. Там и добавил, с приговорами… всякими. Я-то своим сразу отсоветовал зубы скалить… – для чего-то добавил он.
– Умный, значит, раз отсоветовал, – кивнул Мишка, подивившись про себя Никифору. Хотя дядюшка, поди, не глупей своего кормщика.
То, что Ходок и впрямь выводы из всего увиденного и услышанного сделал, стало ясно тут же.
– Дураки долго не живут, – совершенно серьезно проговорил он и неожиданно перешел совсем на другое: – Ребята еще на ладье сказывали, что ты Спиридона велел повесить на осине?
– Велел, – не стал отпираться Мишка, пытаясь разглядеть в темноте глаза Ходока. – А тебе его жалко, что ли?
– Да на кой он мне, – равнодушно пожал тот плечами. – Повесил и повесил. Просто любопытствую, за что так-то? Его же вроде вынудили. Под пыткой чего не скажешь…
– А мне плевать, почему! Он ПРЕДАЛ! – взорвался Мишка, разозлившись из-за этого непонятного разговора.
– Да понял я, понял… – Больше ничего сказано не было, но Ходок ушел странно-задумчивый, не хуже, чем Никифор давеча.
Возвращаясь в хозяйский дом, Мишка задержался на крыльце, вслушиваясь в доносившиеся из-за угла голоса. Оказалось, Илья не удовлетворился вчерашним бенефисом перед купцами и сейчас продолжал развивать и закреплять свой успех, заново пересказывая байку про мудрый выбор невест в славном воинском селе Ратном. То, что аудитория на этот раз оказалась попроще, его не смущало. Байка, как водится, при этом обрастала новыми, совсем уж фантастическими деталями, вроде Бурея, с риском для жизни спасающего из-под рухнувшего забора чуть ли не насмерть пристукнутых им девок. Во всяком случае, вещал обозный старшина с упоением, токуя не хуже тетерева.
– Не знаю, какие у вас там девки, но ты-то, Илюха, здоров врать! – загоготал кто-то из приказчиков.
– Вра-а-ать? – протянул Илья. – Привезем мы зимой сюда наших девок – сами увидите, насколько они от ваших клуш отличаются! Вот тогда и попомните мои слова! Что там Алена в молодости! Да у нас одна Млава всех ваших туровских девок за пояс заткнет! Верно я говорю?
Илья обращался за подтверждением к стоявшим поодаль отрокам. Те в ответ молча закивали головами, но некоторые при этом почему-то ежились и потирали кто ухо, кто шею.
Ни одно официальное мероприятие, сколько Ратников себя помнил, никогда не обходилось без своеобразного ритуала или, говоря канцелярским языком ТОГО времени, без протокола. Как и всякий ритуал, протокол подсказывал участникам действа необходимые телодвижения или слова, и поднаторевший в конкретном ритуале человек выглядел вполне адекватным, не прикладывая порой к этому никаких усилий, на одной только памяти.
До таких высот ЗДЕСЬ Мишка еще не дорос, хотя, спасибо покойному отцу Михаилу за науку, во время благодарственного молебна в честь чудесного избавления княгини Городненской Агафьи Владимировны «с чады и домочадцы» от гибели, грозившей им от рук злокозненных татей, держался, как и подобало благовоспитанному отроку из благородного семейства. Церковь при монастыре Святой Варвары была небольшой, народу в нее набилось немало, встречи с настоятельницей до ее разговора с княгинями можно было не ожидать, так что Мишка сам не заметил, как расслабился, внимая проповеди, крестясь и отбивая поклоны практически на автопилоте.
После завершения молебна и в самом деле последовала «встреча на высшем уровне за закрытыми дверями», куда молодого сотника, естественно, не пригласили, и он маялся с остальными опричниками; хорошо хоть не во дворе под мелким, но упорным снежком, а в каком-то достаточно теплом, хоть и тесном помещении. Когда за ним пришла молчаливая монахиня неопределенных лет и настолько невыразительной внешности, что, казалось, у нее лица и вовсе нет, от облегчения, что тягостное ожидание наконец-то закончилось, он чуть было не побежал вперед, да провожатая шла неспешно, чинно, не отрывая глаз от пола.
Настоятельница поразила Мишку резким контрастом по сравнению с этой бесцветной, как провисевшее десять лет в пыльной кладовой пальто, бесстрастной и погасшей для жизни тенью, чью половую принадлежность можно было угадать только по отсутствию бороды. Прежде всего, прабабка Варвара совершенно неожиданно оказалась вовсе и не бабкой. То есть тут она, разумеется, считалась дамой вполне преклонного возраста, хотя на самом деле ей было всего-то около сорока лет, да и выглядела, мягко говоря, не лучшим образом: худая, почти костлявая, с темными кругами под глазами, выдававшими то ли частые и бурные переживания, то ли какую-то болезнь.
Тем не менее даже сейчас на, бесспорно, породистом лице сохранились следы былой, хоть и экзотической для славян красоты. Ратников безо всяких усилий представил, как хороша была она в молодости – той жгучей, быстро угасающей, но невероятно эффектной в краткий период своего расцвета красотой, свойственной южанкам.
Интересно, как она приняла свою судьбу? Брак с князем Святополком явно династический, ее мнения никто не спрашивал – просто отдали замуж в силу каких-то «высоких» договоренностей. Разумеется, женщины в таких семьях с самого детства готовы к тому, что их брак совершится помимо их желаний в угоду политической необходимости, но заменой любви, которую ждут все прочие юные и не очень девицы, для них является будущая власть и те возможности, которые она может дать. А с этим Варваре не слишком повезло: Святополк женился на юной гречанке, будучи сам уже в годах, прожить с ней успел всего несколько лет, после чего оставил молодой вдовой.
Удовлетворил ли ее статус вдовствующей княгини, уехавшей из столицы, более того, постригшейся в монахини? Вряд ли. Даже сейчас, на увядшем лице, ее глаза горели живым огнем, совершенно неподходящим для образа удалившейся от мира и отрешенной от всего земного монахини. Женщина с ТАКИМИ глазами просто не могла оказаться покорной судьбе.
Княжича с княжной в горнице не оказалось, зато кроме княгинь Агафьи и Ольги обнаружилась Евдокия, которую, судя по всему, мать-настоятельница только что расспрашивала или наставляла – во всяком случае, у Мишки создалось именно такое впечатление. При его появлении Варвара, закончив беседу, благословила отроковицу и повернулась к новому гостю. Привычно зардевшаяся при Мишкином появлении Дунька рыпнулась было к выходу, но Агафья придержала ее за локоть и кивком отправила к себе за спину, где та и притихла, безуспешно пытаясь скромно потупиться, вместо того чтобы разглядывать Мишку.
Тем временем в ответ на его поклон и почтительное приветствие настоятельница милостиво кивнула, перекрестила гостя и протянула для поцелуя наперсный крест. Голос, чуть надтреснутый, с едва заметным акцентом прозвучал, пожалуй, слишком твердо для женщины.
– Ну здрав будь, сотник Михаил! Наслышана о тебе. Радостно видеть в столь юном отроке доблесть, достойную взрослых мужей. – Варвара разглядывала Мишку, как хищная птица внезапно обнаруженного в своем гнезде незнакомого птенца, словно прикидывая, отобедать им или признать своим. – Тем более, я слышала, в тебе течет кровь достойного рода.
Мишка собрался ответить что-то подходящее случаю, но неожиданно за него это сделала Агафья.
– Отрок сей достоин всяческих похвал, матушка, – пропела княгиня Городненская. – И храбрость явил, и разум: вызволил нас с детьми из полона, аки герой, про коих летописи повествуют. Не посрамил рода, к которому по праву крови себя причисляет.
– Даже так? – Варвара вскинула брови и поощрительно улыбнулась. – Мужам пристало являть доблесть и отвагу, чтобы женщины могли положиться на их защиту. Потому отважные герои пленяют не только своих врагов, но и сердца девичьи.
Настоятельница словно невзначай глянула на единственную присутствующую обладательницу «сердца девичьего» – Дуньку, отчего та зарделась, и снова обратилась к Мишке:
– Вот и интересно мне, на что же ты, сотник, способен, чтобы добиться взаимности от своей избранницы, если и без того уже совершаешь чудеса храбрости?
Мишка едва не поперхнулся.
Ратников никогда, даже в юности не принимал участия в самодеятельном театре, не говоря уж про профессиональную сцену, но тем не менее чувствовал себя дебютантом на премьере, когда роль не выучена, суфлер молчит, надо срочно импровизировать в ответ на реплики партнеров, и от малейшей фальши будет зависеть и сам спектакль, и собственная дальнейшая карьера. Впрочем, искусство публичной полемики времен его депутатства мало чем отличалось от театрального, а тогда приходилось парировать вопросы и посложнее.
Он с легким недоумением взглянул на Варвару, чуть шевельнул искалеченной бровью и, едва намекнув уголком губ на усмешку, чтоб, не приведи господи, не дать повода заподозрить себя в непочтительности, ответил с легким поклоном:
– Ради тебя, матушка, я на любой подвиг готов, но жизнь моя мне не принадлежит – за мной люди, мне доверившиеся. Любой начальный человек силен ими прежде всего. Что же до того, что воевали мы доблестно, то так принято у нас в роду, ибо я восьмое колено воинское. Служба же моя, прежде всего, князю Вячеславу, а кроме него только воеводе Погорынскому. Прикажут – умру. В сотне у нас так издавна заведено. А что касается сердец девичьих…
Тут Мишка глянул наконец в сторону Дуньки, не ожидавшей такого выверта: та слушала его, забыв о необходимости смущаться, и губу с досады закусила. Уж что там ожидали от него услышать княгини с настоятельницей – неведомо, а она, похоже, и впрямь разлетелась мыслями. Мишка с трудом удержался, чтоб не подмигнуть девчонке ободряюще, чтобы не куксилась, и продолжил, глядя прямо в глаза «прабабушке»:
– Как бы хороша и соблазнительна ни была дева, но если разумна, то и сама не станет требовать от воина, чтобы он в таком деле одними только чувствами руководствовался. Ибо и герои греческие, которые тут помянуты, истинные подвиги, покрывшие их славой и принесшие благоденствие их народу, совершали, только когда ими двигал разум и соображения государственные, а когда токмо чувства – печально сие кончалось. Пример Париса и Трои, когда сын царя забыл о своем долге и все променял на любовь прекрасной Елены, из-за чего его народ претерпел такие бедствия, а, главное, его род потерял все свое владение, не позволяет мне и помыслить идти столь неверным путем.
В глазах настоятельницы вспыхнули огоньки – то ли при повороте головы в них отразился свет от лампады, то ли строгая монахиня не сдержала своих чувств.
– Кто же тебе про Париса и Елену поведал? – только и спросила она, слегка поджав губы. – Неужто священник ваш покойный, отец Михаил?
– Он, матушка, – не стал спорить Мишка, – не раз предупреждал меня о пагубности подчинения разума чувствам и плотским соблазнам. О том же неустанно говорит и дед мой – воевода Погорынский Кирилл. Он же часто повторяет, что брак неравный есть зло как для того, кто берет выше себя по положению, так и для того, кто на такой союз соглашается. И особенно зло, если муж оказывается по положению и званию ниже жены. А потому мужам должно вначале свое и своего рода положение упрочить, а потом уже выбирать себе спутницу. Такой только союз освящен милостью Божьей.
– Разумен воевода, – слегка заметно усмехнулась Варвара, потом коротко взглянула на Агафью, та кивнула в ответ и тихонько подтолкнула Дуньку к выходу. Мишка расслышал короткий шепоток:
– Иди-иди. Найди княжну с княжичем, с ними побудь…
– А…
– Иди куда велено!
Дунька, избежавшая подзатыльника только благодаря присутствию «высокого собрания», поспешно выскользнула за дверь.
– Что же он сам-то в молодости иного придерживался? – продолжила Варвара, дождавшись, пока за девицей прикроется дверь. – Хотя… – вздохнула она, – кабы мы в молодости все свои ошибки предвидеть могли… А разве его брак был неудачен?
– Очень удачен, матушка! Но дед мой, женившись на боярышне, хоть и внебрачной дочери князя Святополка, и себе грамоту на боярство получил. Подлинность ее недавно князья Святополчичи признали, осталось только князю Вячеславу ее утвердить, ибо служим мы верой и правдой ему, и никому более.
– Ну как решит князь Вячеслав по прибытии, так тому и быть. Это его дело. Слышала я, скоро он с дружиной вернется. – Варвара поджала губы и почти отвернулась от отрока, будто выяснила все что хотела и потеряла всякий интерес и к нему самому, и к разговору, но вдруг, «вспомнив» напоследок нечто малозначительное, снова обратилась к нему: – А вот что еще спросить хочу… – она буквально пригвоздила Мишку взглядом к полу так, что у него зачесалось между лопатками – настолько знакомым повеяло из ТОЙ жизни, когда вот так же его «кололи» в кабинете следователя в «Крестах»: – Книги отца Михаила ты с его согласия себе забрал или просто в память об учителе посчитал возможным?
– Да разве до книг тогда было, матушка Варвара! – Мишке и напрягаться не пришлось, чтобы ответить – за него сработали инстинкты еще из той жизни. Как и методы допроса. И искреннее недоуменное выражение лица само собой состроилось. Впрочем, и врать-то особо не пришлось:
– Я и не знаю, что с ними сталось. Наше Ратное находники стрелами с огнем закидывали, тушить пришлось, и убитые были и раненые. А потом мы сразу же ушли дальше ворога гнать. А в доме, где отче жил, потом обитал отец Симон, пока не отбыл на Княжий погост.
– А много ли книг было у отца Михаила?
– Не знаю, матушка, – развел руками Мишка. – Видел те, что он сам показывал и из которых читал. У него многое в списках было, что на пергаменте, а что и на бересте сам по памяти записывал. Ну или просто рассказывал. Зимние вечера долгие, а я тогда болел сильно, вот он со мной и беседовал. И в шахматы меня играть обучил – говорил, для развития ума полезно.
– Да-а, повезло тебе, отрок, с учителем, царство ему небесное… – Варвара перекрестилась, задумалась о чем-то своем, а потом спросила уже о другом: – А скажи мне, боярич Михаил, какое ты сам для себя будущее ищешь? Чего достичь желаешь?
– Желаю не посрамить род свой и не подвести доверившихся мне людей, нести и прославлять веру христианскую! – почти продекламировал Мишка и, резко сбавив патетический тон, которым это было произнесено, совершенно будничным голосом сообщил: – А конечную цель для себя устанавливать почитаю неверным, ибо это есть самонадеянность и неверие в предназначение Божье, которое Он сам определяет всем детям своим и про которое ведать может только Он сам.
Варвара с удивлением воззрилась на него, да и Ольга с Агафьей от настоятельницы не отстали.
– Ну-ка, ну-ка? – Чувствовалось, что его слова попали в цель. – Что ты хочешь сказать, отрок? Ты так самонадеян, что считаешь СЕБЯ избранником Божьим? – Теперь тон Варвары студил сильнее ноябрьского ветра за окном. – Ты СМЕЕШЬ так считать?
– Нет, матушка. – Мишка твердо взглянул в глаза настоятельницы. – ТАКОГО и в мыслях не допускаю. Но считаю, что Господь наш в своей неизмеримой мудрости для каждой твари сам обозначил пределы и предназначение, только Ему ведомое. И только Он знает конечную цель всего сущего. И мне как рабу Его с моим несовершенным разумом устанавливать пределы для себя – грех и самонадеянность. Я могу только, полагаясь во всем на Его мудрость, постоянно стремиться вперед и делать все, от меня зависимое, чтобы тех пределов когда-нибудь достигнуть. Если же я сам ограничу их для себя, то, добившись желаемого, и цели и стремлений лишусь. Потому всякая цель, которую возможно достигнуть при жизни одного человека, есть цель неверная и пагубная.
Мишка закончил говорить и почувствовал, как в келье воцарилась неестественная тишина.
Ратников сознательно рискнул сейчас всем и всеми: в случае его ошибки полетят головы тех, кто рядом с ним. Чтобы совершить прорыв вперед, такие риски неизбежны, ибо комфортного пути к цели со всеми удобствами не бывает, как не бывает безопасной войны. Более того, только такой ценой и достается любая победа.
Сейчас Мишка откровенно дергал тигра за хвост, но основания надеяться, что в результате он сумеет его оседлать, у него были вполне весомые. Само по себе то, что три здешние властительницы уделяют его персоне столько внимания, невозможно было объяснить простым любопытством. Княжича и княжну, не говоря уж про Дуньку, отправили куда-то с няньками, а три княгини водили вокруг него хороводы, как вокруг новогодней елки!
Нет, определенно это даже не прикидки на перспективу – авось шустрый мальчик пригодится. Уровень «прокачки» говорил о том, что дело – та самая задница, в которую непременно пихнут, для него – именно для него! – уже готово. Он нужен этим трем бабам. Не сам по себе весь такой удивительный и неповторимый, естественно, а для чего-то конкретного. И заявляя о себе ТАК, он давал им выбор: максимально увеличить сделанные на него ставки или, испугавшись, что не справятся, сломать и выкинуть.
Неумелые и неуверенные в себе управленцы наверняка предпочли бы избавиться от сложного в использовании, хоть и полезного «инструмента», но Ратников делал расчет как раз на уровень этих «чиновников высшего ранга в юбках», особенно на Варвару и Агафью. Ольгу он не то чтобы не брал в расчет, но полагал все-таки, что, несмотря на ее статус официальной представительницы «правящего режима» в отсутствие князя, фактически именно она наименее опытна в вопросах управления самостоятельного.
Византийка, воспитанная при императорском дворе, просто не могла не впитать с детства азы управленческой науки, без которой не может быть хороших правителей; и хотя она не так долго состояла в роли жены великого князя, зато потом приобрела ценный опыт самостоятельного выживания, а паче того, став настоятельницей монастыря, несомненно, использовала и развивала там приобретенные навыки, хоть и несколько специфического свойства.
Агафья же и вовсе успела несколько лет попрактиковаться в роли соправительницы мужа в приграничном княжестве. Такой опыт даром не проходит. И она совершенно точно не упустит возможности этот инструмент пустить в дело и, что не менее ценно, при использовании будет учитывать как весь видимый ей, так и предполагаемый потенциал, что в свою очередь давало и Мишке больше возможности для маневра.
– Вижу, по душе вам Мишаня пришелся. – От раздавшегося сзади ласкового голоса Мишка чуть не подпрыгнул на месте. И потому что не услышал, как у него за спиной открылась дверь и кто-то вошел, и, главное, потому что голос этот он узнал с первого же слова. – Ну здравствуй, воевода! Знатно ты повоевал, рассказывали мне. Теперь тебя самого послушать хочу. Как же ты князя в полон взять отважился?
Чего стоило ему «сохранить лицо», невозмутимо, словно ничего иного и не ждал, обернуться и уважительно поклониться старухе в черном, привычном для монастыря, но все-таки не монашеском одеянии! Делал то, что надлежало, а про себя мучительно соображал: не спит ли он на самом деле, или все-таки ЭТО происходит наяву? Может, если сейчас ущипнуть себя посильнее, то проснется то ли в своей постели, то ли в уютной палате в смирительной рубашке, то ли вообще неведомо где.
– Здрава будь, Гредислава Всеславна! – Он выпрямился, встретился с требовательным взглядом Нинеи и чуть не поперхнулся – такой бесенок глянул вдруг на него оттуда. Только что не подмигнула!
– Дозволь тебе отчет дать, боярыня, – вытянулся в струнку Мишка, выделяя голосом слово «тебе». – Князя Всеволодко в полон взять у меня и мыслей не было, но я счел своим долгом помочь ему, ибо увидел то бедственное положение, в коем он оказался. И хотя причин, по которым он пошел на союз с напавшими на нас находниками, я тогда не знал, однако же понимал, что решения властителей иногда бывают непонятны окружающим, не способным оценить их в силу незнания причин и, главное, конечных целей, ради которых то или иное дело совершается. Но и не мог я допустить, чтобы мои люди подверглись соблазну, видя, что предательство – во имя чего бы то ни было – возможно и прощаемо. А потому и вынужден был держаться при них с князем как с пленником, оказывая ему тем не менее всяческий возможный в таком положении почет и уважение. Не мог я и княгиню Агафью с детьми в плену у противников наших бросить без помощи. Да, отдавал себе отчет, что риск велик, но знал и то, что сумею. А мочь и не сделать из трусости есть грех непростительный. Тем более непростительный для воина.
– Откуда же ты мог узнать, что князь Всеволод так тяжко ранен, пока не захватил его? – Вопрос прозвучал от Ольги, но Мишка успел заметить, как перед этим ей едва приметно кивнула Варвара.
Мишка взглянул на Нинею, та слегка приподняла брови, дескать – отвечай, и он повернулся к Ольге.
– Не гневайся, матушка-княгиня, но это воину пояснить просто, а вот человеку в воинском деле несведущему – долго. Прикажешь – поясню.
– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовалась Ольга. – Расскажи! Или боишься, что нашему женскому разуму сии знания недоступны окажутся? – съехидничала княгиня Туровская.
– Отчего же недоступно? В былинах сказывают, что женщины в давности не хуже мужей в воинских делах разбирались; случалось, и побеждали на поле брани. – Мишка решил, что тонкая лесть лишний раз не помешает, и добавил с должным почтением в голосе: – А самообладание княгини Агафьи, кое она в полоне проявила, сохранив достоинство и силу духа, убеждает меня, что сказы про поляниц не на пустом месте родились.
– Ну-ну, то, что язык у тебя подвешен, мы уже поняли. Сказывай дальше! – хмыкнула Агафья, хотя Мишка видел: комплимент Мономаховна оценила.
– Само то, что князь Городненский – а его дружину мы сразу по расцветке щитов опознали – остановился с малой силой в том месте, сказало мне, что он в затруднительном положении, – начал Мишка. – Коли просто шла речь о том, чтобы стан устроить, то встали бы где угодно, но только не там. Ибо переправа та в округе единственная, кто бы ни пошел – ее не минует, а в военное время любая воинская сила – прежде всего угроза. Засаду же так не устраивают, так что воины именно к обороне и смертному бою готовились, при этом вовсе не думая о путях для отступления. То есть готовы были там стоять до последнего и умереть, если сила придет большая и отбиться не получится. Вынудили же мы их сдаться, только пообещав помощь князю. Что же до верных княжеских слуг, которые в том бою пали, то такова судьба и предназначение воина, и высшая награда ему – отдать жизнь в бою за князя, которому служат. Они на моем месте рассудили бы так же.
– Почему сам с князем не говорил о награде, а дядька твой? – вступила и Агафья.
– Невместно с князя награду брать за то, что и так обязаны сделать были, но и невместно, чтобы князя обязанным сочли.
– Ловок, – одобрительно хмыкнула Агафья. – Глянулся ты князю. Думает, может, Евдокию за тебя сосватать.
На этот раз Мишка не успел и рта раскрыть: опять вмешалась Нинея.
– Что же, девица уже сейчас хороша, а вскорости совсем красавицей станет, – улыбнулась она, снова оборачиваясь доброй бабушкой. – Но про то не с ним, а с дедом его вначале говорить надобно. Добрая жена моему воеводе будет, коли все сладится. А тебя за доблесть воинскую и мудрость проявленную хвалю! И воевал славно, и науку мою хорошо усвоил, – поощрительно кивнула она Мишке напоследок.
На этой светлой ноте аудиенция, собственно, закончилась: Агафья с Ольгой засобирались домой, в княжий терем, и Мишка отправился к своим опричникам, чувствуя себя, словно Хома Брут после ночной прогулки под седлом панночки. Во всяком случае, очень хотелось умыться и сменить рубаху.
На выход его провожала другая черница – не настолько отрешенная от мира, как первая. И глазами на Мишку косила с таким любопытством, что он боялся – того и гляди споткнется и нос обо что-нибудь расшибет. Да и по возрасту немногим его старше – хорошо, если семнадцать лет исполнилось. Вот у нее-то Мишка и спросил по дороге.
– А давно ли у вас боярыня Гредислава обретается?
Его провожатая вначале огляделась вокруг, будто боялась, что ее услышат (хотя как знать, может, ей и не положено было вовсе с ним разговаривать, но удержаться не смогла), и только после этого ответила:
– А она и не у нас вовсе. Она при матушке-настоятельнице состоит. Может, уговорит ее матушка постриг принять…
– А что, уговаривает? – Мишке едва удалось сохранить на лице серьезное выражение. Если Нинея пострижется в монахини, то придется Иллариону вместе с епископом в волхвы подаваться. А Аристарху с Корнеем обрезание сделать и кипу с пейсами примерять.
Мишка задумался и едва не пропустил то, что ему торопливо рассказывала словоохотливая монахиня.
– …Матушка Варвара с боярыней подолгу разговаривают, матушка и сама молится за нее ежедневно, и нам велит… Весной-то боярыня Гредислава ее от смерти верной спасла! Мы уж так и думали, что призовет ее Господь. Да она и сама готовилась к встрече с Создателем, только княгиня Ольга боярыню Гредиславу привела – та как раз княжича от хворобы лечила. А в этот раз сама приехала, и вовремя – матушке опять хуже стало, а теперь с ее лечения прямо на глазах поправляется…
Агафью и Ольгу пришлось все-таки дожидаться, и довольно долго, так что Мишка начал волноваться: возвращаться в темноте, по раскисшей после растаявшего первого снега дороге с двумя княгинями, княжной и княжичем, отвечая за их жизни, – увольте. Хорошо хоть, что десяток Егора взял на себя обеспечение безопасности – не для «почетного эскорта», а именно для безопасности следования по маршруту, которой Мишка едва не пренебрег поначалу. Десятник только хмыкнул и рукой махнул, когда в ответ на его вопрос, нет ли по дороге удобных для засады мест, Мишка рыпнулся было отдавать приказы, а какие именно, и сам не очень понимал. Заготовленные факелы прихватить с собой тоже Егор надоумил, и ранние сумерки хмурого ноябрьского дня не помешали вернуться в детинец без происшествий, тем более что от монастыря до городских стен дорога не такая уж и дальняя.
Но стоило только сдать охраняемых персон с рук на руки верным слугам и повернуть домой, как Мишку накрыло, и он чуть было не потерял сознание. Напряжение тяжелейшего разговора спало, оставив после себя опустошение и оглушительную усталость, когда держаться в седле удавалось не иначе как чудом.
Самым же тяжелым ударом стало открытие, что теперь он один. Навсегда. И рядом – никого. Мишка, как всегда в минуты усталости или отчаяния, мысленно потянулся было к тому, что всегда согревало и утешало – к Юльке. И ожегся: нет ее больше! САМ от нее отказался, вот только сегодня. Во имя своей цели, ради того, чтобы получить шанс сделать то, что задумал – отказался. И не важно, что не решено еще ничего, что не завтра ему под венец с Евдокией идти, да и идти ли? Не в том дело – Дунька, Катя, еще кто-то, главное, что он уже решил. Чей-то голос заорал прямо в ухо:
Но тут же то ли он сам, то ли еще кто-то пригвоздил новыми вопросами:
«
– Куда прешь, козлодуй?! Не стрелять! – Мишка пинком в лицо откинул в сторону внезапно вывернувшегося откуда-то из проулка мужика, пытавшегося схватить под уздцы Зверя. От такой наглости тот угрожающе всхрапнул и встал на дыбы.
Справившись с конем, который чудом не пробил копытами голову неизвестного типа, сотник подъехал к этому придурку, сидевшему в смешанной с мокрым снегом грязи, вытирая кровавые сопли и испуганно озираясь на обступивших его конных опричников.
– Кто таков?! Как смел?!
– Да я ж…
– Своята! – ахнул Артемий. – Минь, Своята!
– Узнал! – радостно закивал ему в ответ тот. – Ну да, Своята… – И запричитал со слезой в голосе: – Что ж вы, деточки, так со мной не по-людски обошлись? Я ж об вас весь извелся! Думал уже, сгинули где сынки мои… Что ж ты творишь? – Это уже предназначалось Мишке. – Свел деток тайком со двора, да меня сейчас чуть не убил, я же им заместо родителя… Виру[16] плати!
– Виру?! – Мишка почувствовал, как внутри поднимается знакомое бешенство, так вовремя нашедшее себе объект, на который сейчас можно выплеснуть все накопившееся напряжение.
– Виру, значит? Стоять! – Это уже предназначалось Дмитрию, который внезапно двинул коня вперед, выхватывая из-за пояса кнут. – Погоди, Мить, негоже так на… родителя.
Мишка попытался обуздать рвущегося наружу Бешеного Лиса, но, похоже, получилось у него это не совсем удачно, потому что Митька моментально успокоился, Артемий опустил руку, тоже рванувшуюся было к поясу, зато Своята побледнел и заерзал на заднице, словно вознамерившись прямо на ней и отползти в тот самый проулок, из которого выскочил. Только вот путь назад ему преградили взявшие его в кольцо конские ноги, а над ними, освещенные дергающимся на ветру пламенем факелов, высились фигуры опричников, с мрачным интересом рассматривающих копошившегося внизу человечка.
– Виру, голубок, на княжьем суде просят. – Мишка и сам почувствовал, как в его голосе зазвучали ласковые Корнеевы нотки, которые были хорошо известны всему Ратному и которых боялись, пожалуй, посильнее Буреева рыка. – Вот князь из похода вернется, он и рассудит, что положено мужу, который силой удерживает находящихся на его попечении отроков от святого крещения и тем самым уводит от матери-церкви невинные души. А паче того – за вовлечение их в скверну языческую.
– Да когда?! – ошалел от такого обвинения Своята, но Мишка, не слушая его, обернулся к своим крестникам:
– Он вас от крещения силой и обманом удерживал?!
– Удерживал! – хором подтвердили оба, а Артемий расплылся в довольной улыбке.
– На отцов наших духовных и церковь святую хулу возносил?
– По пьяни сколько раз! – сообщил Артюха, а Дмитрий только кивнул.
– Требы языческие клал?
– Клал! – не моргнув глазом, опять подтвердили оба.
– Вот и спросим у князя, какую виру я тебе должен…
– Погоди, честной отрок! Чего князя ждать, да потом отвлекать его от забот попусту? Это уже дело не его суда, а церковного. Сами разберемся. – От ближайшего забора внезапно отделилась какая-то тень, и в круг отроков ступил человек в монашеском одеянии. Мишка и не понял, откуда он взялся. – Ну здрав будь, Михаил, стало быть, свиделись.
– Здрав будь и ты, отец Феофан! Хорошо, что ты здесь оказался. А то вот Своята моих крестников пришел проведать.
– Вижу уже, – Феофан буквально пригвоздил Свояту взглядом.
Тот икнул и взвизгнул:
– Брешут! Все брешут, ироды!..
– Деточки твои брешут? – вкрадчиво поинтересовался Феофан. – Что ж они так… на отца-то родного? Ну да ничего, разберемся. У тебя же нынче еще деточки есть, кажется? Семь душ или девять? Тоже, поди, некрещеные? Вот у них и поспрошаем…
Мишка увидел, как дернул щекой Дмитрий и напрягся Артемий, соскочил с коня и поклонился Феофану, хищно склонившемуся над втянувшим голову в плечи Своятой.
– Дозволь сказать, отче?
– Говори. – Феофан взглянул на него так, будто только что увидел. – Что тебе?
– Дозволь забрать отроков – тех, что у него сейчас. – Мишка оглянулся на своих опричников и, не удержавшись, подмигнул им. – Записей-то у него на сирот наверняка нет, обманом при себе всех удерживает. А у нас, в Академии Святого Михаила они вырастут в вере христианской, воинами православными.
– Да что ж вы меня без ножа режете?! – теперь уже всерьез взвыл Своята. – Да я ж…
– Не о том ты мыслишь, сын мой, – остудил его причитания Феофан. – О спасении своей души подумай. И о спасении душ невинных отроков, кои могут погибнуть без святого крещения. Где они у тебя?
– Да небось там же, где и нас держал, – подал голос Митька, разглядывая Свояту с таким же выражением, как рассматривают пойманную вошь, перед тем как придавить. – В старом амбаре у реки. И кормит небось тоже раз в день…
– Забирай, – кивнул Мишке монах. – Я потом приду, поговорю с ними.
– Завтра же и окрестим! – обрадовался Мишка неожиданному подарку судьбы и, не удержавшись, добавил: – А коли есть еще сироты в бедственном положении, тоже возьмем; главное, чтобы телесно здоровые были. Об их духовном здравии мы сами позаботимся!
Своятиных «сынков» – замерзших и голодных, но с глазами, горевшими надеждой, уже совсем в темноте привели Митька с Артюхой. Среди сирот оказалась парочка тех, кто хорошо помнил когда-то оборванных и тощих уличных музыкантов по совместным выступлениям, и теперь, видя разительные перемены, произошедшие за полгода с их бывшими товарищами, мальчишки, скорее всего, чувствовали себя на пороге сказки, в которой вчерашние голодранцы обернулись вдруг витязями. Цену этого волшебного преображения они пока понять не могли, да и не задумывались о ней – это придет позже, но в то, что чудо возможно и для них, поверили безоговорочно, а потому все, даже нарочито-суровые команды десятников, приняли чуть ли не с восторгом. Да и баня на купеческом подворье вкупе с сытным ужином и чистой одеждой взамен их обносков немало тому способствовали.
Мишка, как и обещал Феофану, на следующий же день озаботился крещением неожиданного «приобретения» – пацаны, естественно, все до единого оказались некрещеными. Но если крестных отцов нашлось в достатке: вызвались опричники, разумеется, во главе с Мишкиными крестниками и – неожиданно – десятник Егор, – то вот с крестными матерями вышла заминка. В прошлый раз выручила мать, но сейчас ее не было, а представить на ее месте Ксению – жену Никифора Мишка при всем своем желании не мог. Да он и не видел тетку ни разу после приезда: та с трудом приходила в себя после тяжелых родов весной, так что в любом случае на нее рассчитывать не стоило.
Пришлось идти к Никифору за советом, кого из знакомых тому баб можно на такое дело сподвигнуть. Купец только хмыкнул, задумался и пообещал:
– Будет тебе мать крестная! Веди отроков в церковь, я ее туда сам привезу. Не разочарую!
У Мишки, грешным делом, мелькнула мысль, уж не хочет ли ушлый дядька, вдохновленный примером сестры, подсунуть ораву крестников (а в перспективе – защитников) своей вдовушке, но такой глупости Никифор не допустил бы.
И ведь не обманул! Уж как это ему удалось – неведомо, но Мишка чуть не выматерился от изумления, когда через день перед церковью, в которой совершался обряд крещения новобранцев, из повозки, в сопровождении няньки, выбралась сияющая Евдокия! Она и стала крестной всем Своятиным «детушкам».
Пока отроки отмывались в банях, отъедались и отсыпались, все было в порядке, так что в первые дни после прибытия в Туров урядники, Мишка, а вместе с ними и Егоровы ратники, к концу похода уже вовсю опекавшие оставшихся в неполной сотне «сопляков», никаких дополнительных проблем с ними не имели. Но длилось такое благолепие недолго: молодость быстро восстанавливает утраченные силы, а вместе с ними и жажду приключений, причем преимущественно на свои поджарые задницы.
Уже на третий день, несмотря на все строгости, наведенные во временном лагере Дмитрием, отличился отрок Иероним из десятка разведчиков. Впрочем, крестильное имя его и раньше поминали только по случаю очередной порки и отправки в поруб, а так больше звали по прозвищу, которое чрезвычайно ему подходило – Поползень. Своими проделками он еще в крепости не раз вынуждал наставников потрудиться розгами. Вот и здесь, исчезнув сразу же после отбоя, он притащил к утру неведомо откуда пару горшков со сметаной, да столько же караваев. С ними-то, при попытке проскользнуть мимо караула, и попался.
Выпороть его, конечно, выпороли, за неимением поруба ограничившись только этим, но дурной пример оказался заразен, как поветрие. Наказание повидавших виды мальчишек не очень испугало, зато воодушевил успех предприятия, как и мысль о наличии где-то поблизости столь доступных сокровищ. Кормили отроков хорошо, Никифор на еде не экономил, но, во-первых, мальчишки в этом возрасте есть хотят всегда, а во-вторых, тут проявилось скорее голодание адреналиновое. Поползень, несмотря на поротую задницу, сделался героем дня, тем более что пострадал он потому, что не сожрал все сам, а честно пер провизию в расположение десятка, намереваясь поделиться с товарищами, что существенно ограничило его мобильность.
На следующую ночь урядники недосчитались уже четверых. Стало понятно, что просто поркой тут не поможешь.
Ситуация была вполне ожидаема: мальчишки-лесовики не то что большие города раньше в глаза не видели – для многих и Ратное-то за мегаполис сходило. За время учебы, конечно, они и пообтесались, и с боями прошлись почти через полкняжества, но ведь не достопримечательности осматривали. А тут вокруг шумит большой торговый город, столица княжества, и какими только соблазнами из-за тына не тянет! Вон рядом пекарня расположена. От сдобного духа, что разносился по лагерю, даже у Егора порой слюна набегала, а для отроков так и вообще – мучение и нешуточный соблазн.
Во избежание неизбежного, то есть классических «самоходов» со всеми прилагающимися последствиями и, как следствие, падения имиджа сотни в глазах местного населения, Мишка решил, что проще ввести в обиход законные и организованные увольнения в город, чем ловить нарушителей. Тем более что комендатуры и патруля в Турове пока что в наличии не имелось. А дабы избавить отроков от соблазнов спонтанных экспроприаций, выдавать им с собой местную валюту в счет доли воинской добычи, достаточную, чтобы они смогли выбрать своим родным подарки на торгу, а заодно и удовлетворить свое любопытство. Ну и всем остальным появился дополнительный стимул соблюдать дисциплину: понятное дело, что «грешников» если и пустят в увольнение, то в последнюю очередь.
Егор эту идею молодого сотника поддержал и пообещал давать в сопровождение кого-нибудь из своих ратников. Мишка этой помощи только обрадовался – все спокойнее, когда при отроках окажется не только урядник, такой же, по сути, мальчишка, но и кто-то из взрослых мужей.
На совместном совещании решили так: первые полтора десятка из числа отличников в военной и политической подготовке, то есть наиболее отличившиеся в походе, самые дисциплинированные и старательные, выйдут в ближайшие дни в увольнение вместе с Арсением. Слово, пришедшее из прошлой жизни, как ни странно, сразу легло как родное – все его правильно поняли и приняли без пояснений, и прижилось оно моментально.
Мишка давно заметил, что именно воинские команды и выражения из жизни ОТТУДА оказываются самыми универсальными. Те, которые оказывались ТУТ пока незнакомыми, принимались сразу, как будто только и ждали своего часа, чтобы прижиться в языке. Мало того, буквально через пару дней Мишка услышал в разговоре отроков привычное уху сокращение: не замечая боярича, они выясняли друг у друга, кто пойдет в «увал» первым из их десятка.
Приготовления к этому знаменательному событию развернулись нешуточные, счастливцев собирали и готовили всем миром, почти как к дембелю ТОГДА – хоть соцсоревнование за самый пафосный выход в увольнение устраивай между десятками. К немалой радости сотника, этот внезапно вспыхнувший энтузиазм удачно поглотил накопившуюся за время отдыха мальчишескую энергию и перенаправил ее в конструктивное русло, заодно избавив Мишку, Дмитрия и Демку от немалой головной боли, грозившей плавно перейти в геморрой. Особенно сильный ажиотаж разгорелся, когда было объявлено, что тем, кто идет в город, выдадут аж по десять резан[17] – невиданное богатство для мальчишек, денег в руках до сей поры не державших.
Первые полтора десятка счастливцев встали еще по темноте и до самого света то слонялись в томительном ожидании по двору, то приводили в порядок и без того новые одежки и вычищенное еще накануне снаряжение и оружие. Наконец они построились во дворе по команде Арсения. Ратник слова «инструктаж», разумеется, не знал, но суть данного явления, как выяснилось, постиг в совершенстве. Хотя Мишка не стал отягощать Арсения еще и этим филологическим нововведением, но именно инструктаж тот и провел, причем в классических традициях.
Начал он свою речь эпически. Оглядел строй вытянувшихся в струнку и затаивших дыхание отроков и довольно усмехнулся:
– Вот! Можете, когда захотите! Слушайте сюда, шишки еловые! Говорю один раз, кто не запомнит, вспоминать будет уже при чистке нужников, пока слово в слово не повторит то, что я сейчас скажу, а нужники не засияют аки котлы, что у вашей Плавы на кухне. Всем ясно? Не слышу?
От дружного рева «Так точно!», прозвучавшего в полтора десятка глоток так, что собаки по всему посаду немедленно зашлись в ответ лаем, в некоторых курятниках по соседству всполошились куры, а какая-то баба, шедшая к колодцу мимо подворья, от неожиданности шлепнулась на стылую землю и заголосила с перепугу. Впрочем, Арсений распинался о том, что можно, а чего никак нельзя, хоть и подробно, и весьма образно, но недолго, так что соскучиться его аудитория не успела, а сказанное, надо полагать, запомнила. Наконец четырнадцать мальчишек во главе с урядником вышли за ворота. О том, что произошло в дальнейшем, Мишка узнал позже в пересказе сразу из многих источников, так что картинка у него сложилась вполне объемная.
Туров, конечно, не Киев, но все-таки стольный град, и жизнь в нем совсем иная: и людей больше, и нравы и обычаи другие, так что неудивительно, что глаза у отроков сразу же стали разбегаться во все стороны. Все вокруг никак не походило на то привычное, что они раньше видели и знали: мельтешили коробейники с соблазнительной мелочовкой, от лотков с горячими пирогами неслись одуряющие запахи, в глазах рябило от незнакомого люда разного звания – от монахов до купчин с купчихами.
Отрокам, не понимавшим, как можно, чтобы пришлые свободно расхаживали, не вызывая удивления и вопросов аборигенов, казалось, что окружающие только на них и пялятся. Впрочем, они и не слишком далеко ушли от истины: взрослые разглядывали оружных отроков, неробкие городские девки с интересом стреляли глазами на хоть и мелковатых, но уж больно серьезных молодых воев. Мальчишки их возраста смотрели, напротив, с напускным пренебрежением, а то и презрительно сплевывая себе под ноги, но мало кому из них удавалось скрыть, что на самом-то деле и любопытно, а многим и завидно – как же, ровесники, а идут при оружии да в кольчуге. Все это кружило головы и без того невероятно гордым собой пацанам.
На торгу, правда, им пришлось испытать натуральные терзания: казавшиеся еще полчаса назад богатством десять резан вдруг съежились и превратились почти в ничто. И не в дороговизне дело – слишком много оказалось вокруг соблазнов, и все хотелось попробовать, не только калачей на меду. Тут же и оружие продавалось, и снаряжение воинское, и еще много чего интересного.
А у многих дома сестры и матери остались – мальчишкам хотелось им чего-то этакого привезти, тем более что вон какие развалы с лентами разноцветными, бусами да прочей бабьей радостью – где такие увидишь? Вот бы гостинцев накупить, чтобы все увидели – воины вернулись, мужи смысленные, а не сопляки малолетние. Да разве много на десять резан купишь?
Впрочем, в отличие от буриданова осла, так и не справившегося с подобной нелегкой задачей, отроки Младшей стражи все-таки подумали-подумали и решили взять для начала по медовому калачу, тем более что красномордый продавец пообещал за полтора десятка цену скинуть и на скидку всем им еще и сбитня выставить.
Пока они, отойдя в сторонку, жевали сдобу да запивали сбитнем, к ним подошли несколько здешних парней, чувствовавших себя на торгу как дома. Обмен взглядами и взаимная оценка длились, пока не были съедены калачи, а потом последовало вечное как мир действо.
– Глянь-ка, Степка! Сопляки железками обвешались! – не обращаясь к чужакам, а словно сообщая своему приятелю занимательную новость, проговорил самый здоровый из городских. – Никак в ратников играют?
– Угу… А мамки их куда смотрят? А то поцарапаются, часом… – приятель заводилы хоть и пониже его ростом, но пошире в плечах, сочувственно покивал головой. Отрокам Младшей стражи, которым Арсений на инструктаже особо отсоветовал затевать с туровскими свары, ибо последствия могут оказаться весьма неприятными, а уж в увольнительную после этого попасть и думать забудут, встревать в драку очень не хотелось. Потому первый выпад они пропустили, словно не заметив, хотя чего стоило мальчишкам сдержаться, сказать могли только они сами – наверняка зубами скрипели.
Но зачинщики-то как раз и провоцировали чужаков, уверенные в своем превосходстве, да и не привыкли, похоже, чтобы их слова мимо ушей прокатывали. Впрочем, и наглости им это добавило, так как сдержанность пришлых отроков туровские ошибочно приняли за слабость. Не они первые, не они последние.
– Ну ты! Дай-ка стрелялку глянуть… – Вожак местных нахально ухватился за самострел ближайшего к нему отрока и в следующее мгновение корчился, хватая ртом воздух после проведенной двойки по печени и плавающим ребрам. Этот удар в Академии ставил Андрей Немой, так что провел его Федька Рыжий чисто.
– Чужое оружие лапать не смей! У нас за такое и руки оттяпать могут, – наставительно, словно последнему сопляку, пояснил Федька, даже не сбивший дыхания в процессе «воспитания».
Аборигены чувствовали себя вполне уверенно и не ожидали такого быстрого и жесткого отпора, но, надо отдать им должное, сориентировались быстро, и в следующий миг над торговой площадью разнесся неизменный со времен каменного века клич:
– Пришлые наших бьют!
Призыв, близкий сердцу любого мальчишки в возрасте от пяти до ста пяти лет, не остался без ответа, и отроки, моментально оказавшиеся в плотном окружении своих здешних ровесников, желающих помахать кулаками, поняли, что влипли именно туда, куда так не хотели. И дядька Арсений как на грех куда-то запропастился. Помощи и совета ждать неоткуда, за оружие браться нельзя – тогда точно смерть, да и не в бою – за одну попытку придется платить немалую виру. Хорошо, если кости не поломают.
Может, и впрямь этим бы все кончилось, да, видно, у местного заводилы гонор взыграл – надо было поднимать свой авторитет после позора. Это и выручило.
– Стоять! – недовольно обернулся он к своим приятелям. – Чего орали? Сами разберемся. Степка, не пускай никого в круг! Я сам с этим… – Боль в ребрах его уже отпустила, и продышаться он успел. Да и бил Федька «не на поражение, а на поучение», как говаривал в таких случаях наставник Филимон.
Круг образовался сам собой. Урядник, видя, что драки не избежать, но есть надежда выйти из заварушки с честью, кивнул рыжему Федьке, и тот принялся стягивать перевязь с самострелом и болтами. Противник тоже расстегнул кожаный пояс с ножом, кошелем и прочим, что на нем висело, и передал Степке, но, к счастью, драке так и не суждено было начаться.
Сквозь обступившую мальчишек толпу, как медведь через траву, прошел богатырских статей ратник и, словно щенка за загривок, ухватил за шиворот приготовившегося к драке туровского заводилу. Встряхнул его и заговорил негромко, но так, что гудевшая толпа смолкла, подалась назад, а кое-кто из набежавших поглазеть на зрелище и вовсе счел за лучшее заняться своими делами.
– Санька, ты опять за старое? Упреждали тебя, чтобы ни с кем не собачился? Ан неймется. Да еще и выбрал мальцов, что у нас в городе гостюют. Чего молчишь, блоха трескучая?
– Так они сами … – начал было оправдываться растерявший весь задор Санька, но тут из толпы вынырнул встревоженный Арсений, обозрел происходящее и вдруг радостно охнул:
– Бояша! Ты ли это? Мать честная!
Занятый Санькой Бояша, увидев давнего знакомца, прервал на полуслове очередную порцию нотации и, выпустив свою добычу, радостно шагнул ему навстречу:
– Саженка! Ты? Откуда? – Ратники обнялись. И хотя Арсений до сих пор отрокам вовсе не казался щуплым, но сейчас он выглядел так, словно медведь обнимался с белкой.
– Да как князя Городненского привезли, так и тут… – пожал плечами Арсений. – Весь десяток. Только князь Вячеслав в походе, я думал, и ты с ним… Это твои мальцы с моими сцепились? – кивнул он на отроков.
– Князь наш десяток вперед послал, мы еще позавчера прибыли, – хмыкнул Бояша. – Сегодня вот на торг вышел пройтись, а тут… – Он вдруг охнул: – Погодь, погодь… Это твои отроки, ратнинские? Так это вы князя Всеволода у ляхов отбили? Ты?! С этими вот соп… мальцами этими?!
– Ну да…
У Бояши сузились глаза, и он резко развернулся к своему подопечному, который со скучным видом топтался рядом, забыв и думать про драку, но и не смея уйти без дозволения.
– Ну, Санька, нарвался ты! Князь вернется – все на правеж на княжий двор явитесь. Позорище-то какое! Отец у тебя хоть и в обозе ныне, а муж уважаемый. Ради него с тобой и вожжались до сих пор…
А Арсений уже теребил своего приятеля:
– Вы-то как тогда? Помнится, отстали вы, а потом сколь вас ни ждали – не появились…
– Да как… По дороге задержались – боярину нашему сообщили, что тати балуют. Пока мы с половцами воевали, они совсем страх потеряли, вот с ними и разобрались, а воротились – ваши уже к себе подались. Да что на ходу говорить! Пошли лучше посидим, есть тут одно местечко, знатное. Там и поговорим. И ты мне про своих расскажешь. Егор-то ваш как? – Туровский воин неожиданно обернулся к замершим отрокам: – И вы, ребятки, идемте! Вас тоже угощаю, ежели ваш старшой дозволит. – Он подмигнул Арсению: – Дозволишь, Саженка?
Вскоре вся честная компания сидела за длинным столом в корчме, куда их привел столь неожиданно встретившийся приятель Арсения. Вполне довольные таким оборотом дел отроки уминали щи с пирогами и слушали разговор двух бывалых ратников.
Знакомцы Бояши, сидевшие в том же заведении местного общепита, встретили его появление во главе странной процессии смешками и приветственными возгласами. Кто-то спрашивал, когда ждать князя со всей дружиной, кто-то справлялся о своих родных или приятелях, бывших в походе, – словом, чувствовалось, что здесь в основном собираются завсегдатаи.
Не обошли вопросами и странных отроков с самострелами. Не дожидаясь, пока они утолят первый голод, один из посетителей ехидно поинтересовался у мальчишек:
– Для красы таскаете или впрямь куда засадить можете?
– Можем, если нужда снадобится… – осторожно ответил за всех урядник. Вежество соблюдать приходилось, тем более со взрослым ратником, но уж очень не хотелось опять начинать все эти разговоры.
– А вот, скажем, в бочку попадешь? – не отставал его подвыпивший и жаждущий поговорить собеседник.
Урядник глянул на стоявшую шагах в десяти бочку в обхват и пожал плечами:
– Чего проще…
– Ага, – не унимался подгулявший воин, – а ежели кружку на бочку поставить? Собьешь?
– Чего тут сложного-то?
Полная кружка со вкусно пахнущим сбитнем, не чета тому, что они пили на рынке, стояла перед урядником, руку приятно согревала сдобная пышка, и о чем-то говорить мальчишке хотелось меньше всего на свете. Но и послать куда подальше не пошлешь – старший все же. И чего привязался?
А ратник никак не успокаивался:
– А ежели шагов на двадцать отнести, тоже попадешь?
– Тоже… – Кусок пышки торопливо проскочил в горло между ответами.
– Ага… А ежели вот шагов за пятьдесят в мешок с зерном? Как? Не промажешь?
– Угу… – Пышка уже кончалась, а с этим надоедой толком и не распробовал.
– Да он вороне в зад не промахнется! Отсюда прям… – вдруг выдал на всю корчму какой-то купчина. – Владко, ты еще попроси его комара в полете подранить! Не видишь, сопляк треплется!
Арсений, словно поднявшийся в корчме хохот его никак не касался, переглянулся с приятелем и кивнул уряднику.
Тот вздохнул, набираясь смелости, и повернулся к гоготавшему громче всех купцу:
– А с чего ты, дядя, взял, что треплюсь? Ежели говорю – сумею, стало быть, так и есть. Нас в Академии по-другому не учат.
Купчина на мгновение опешил:
– Да ты чего, сопляк, себе позволяешь?
– Э-э-э, Горушка, умерься! – нахмурился Бояша. – Это мои гости. Малец говорит, значит, так и есть. Тем более вот Саженка за него ответ держит. А сомневаешься, так проверь.
– А вот и проверю! – Выпитое вино, вздорный характер и, главное, возраст стрелка не давали купчине успокоиться. – Чего далеко ходить? Вот сейчас шапку кину, пусть хоть один попадет! Чо хошь в заклад поставлю!
Арсений снова слегка кивнул отрокам. Урядник, чувствуя его поддержку, заговорил уже уверенно:
– Чо хошь не надо. А вот кормить нас всех, покуда мы в городе стоим, берешься, коли в шапку твою влет попадем?
– И поить! И одену и обую! Да медовых калачей на гривну каждому! – заржал разошедшийся не на шутку купчина, отмахиваясь от дергавших его за рукав приятелей.
– Идет! – Урядник встал из-за стола, жестом поднимая остальных отроков. – Заклад принимаем!
– А чем сами-то платить думаете? Денег-то у вас нет, поди? – Купчина хитро прищурился. – Железо, что с вас, и на полгода ко мне в холопы – идет?
Отрок коротко глянул на Арсения и пожал плечами:
– Как скажешь. Шапку доставай!
До стены, к которой направился купец, было шагов пятнадцать. Сидевшие вдоль нее посетители торопливо рассаживались в стороны, кто-то, судя по доносившимся обрывкам разговоров, бился об заклад с соседями, а сам герой дня, затеявший эту потеху, по пути хлопнул по спине какого-то парня:
– Беги до дома, скажи, пусть место готовят. Холопы у нас новые!
Подняв над головой дорогущую бобровую шапку с парчовым верхом, купчина помахал ею и поинтересовался у урядника:
– Ну? Готовы?
– Кидай!
Спорщик еще чуток повертел шапкой у себя над головой и вдруг резко взмахнул рукой, но не бросил, а, задержав на мгновение движение, кинул шапку низко над полом.
Щелчки самострелов слились в один, перекрывшийся стуком болтов в стену.
В корчме наступила полная тишина. На стене, в трех шагах от все еще довольно скалящегося купца, висело пришпиленное болтами то, что осталось от его бобровой шапки. Летевшие под разными углами болты буквально разорвали ее в клочья, а что осталось намертво пригвоздили к стене. Хозяин самодовольно перевел взгляд со стрелков на стену с остатками своего роскошного головного убора и икнул. Улыбка оплыла с его лица, как грязь из-под мокрой тряпки.
– Ты чего сотворил?! – взвыл он, рванувшись к довольно ухмылявшемуся уряднику. – Ты чего с моей шапкой сделал, псина ты безродная? Да вы все дешевле стоите! Да я вас… Да я князю на вас!..
Но за спинами мальчишек уже поднялись Бояша с Арсением, да и приятели ратника возмущенно загудели из-за других столов. Купец оглянулся по сторонам и понял, что распускать руки ему не позволят. Бояша хмыкнул, шагнул к стене и, отодвинув Горушку в сторону, принялся выдергивать из бревен болты и ошметки погубленной шапки.
– Знач, кормишь мальцов, пока они тут стоят, – деловито сообщил он купчине. – Саженка, сколько вас там? Сотня? Ах, меньше? Ну твое счастье, Горушка, не разоришься. Они у купца Никифора остановились, к нему и привезешь. И прокорм, и все прочее. Да про калачи не забудь! – подмигнул он мальчишкам. – Твое слово…
Только тут до купца стал доходить весь трагизм положения. Налившись дурной багровой кровью, он хватанул ртом воздух и взвыл, трезвея на глазах:
– Да я князю!.. Воровство это… Обманом!.. Где такое видано?!
Его вопли прервал вкрадчивый голос внезапно поднявшегося из-за стола в дальнем углу монаха, на которого до того и внимания никто не обращал:
– Ты, Никанор, сам отроков на заклад подбил, и сам при всех слово давал. Уговор ваш я слышал, в том и князю свидетельствовать стану. На княжьем суде и Бояша и наставник сих отроков Арсений, ратник Ратнинской сотни, свое слово скажут, и прочие не откажутся… – Монах коротко оглянулся на посетителей. – И корчмарь свидетелем пойдет. С тебя, кстати, и убыток ему покрыть – стену-то заделать надобно. Так как, княжий суд подождем или сам полюбовно с отроками договоришься?
– Да я чего? Ты, Феофан, того… – резко пошел на попятную купчина, – не так ты меня понял. Коли слово дадено… Шапку вот только жалко… Зачем в клочья-то?
– Ничего, она у тебя не последняя, – усмехнулся монах и повернулся к уряднику: – Стало быть, так вас в вашей Академии учат? И слово и дело? Славно!
Мишка узнал обо всем происшедшем, когда прибыл вечером в расположение Младшей стражи на посаде и поспел как раз к разговору Дмитрия с Арсением.
– Готовы? – Ежедневные построения, принятые в крепости, Мишка возобновил сразу же, как только сотня обосновалась в предоставленных Никифором амбарах, дабы личный состав почувствовал, что гражданской вольницы не предвидится. Отроки, бывшие в увольнении, стояли сейчас каждый со своим десятком, и ему пришлось скомандовать, чтобы герои дня сделали три шага вперед.
Полтора десятка парней четко отпечатали шаг и вытянулись перед бояричем. Судя по их лицам, никакой вины за собой они не чувствовали, но были готовы к тому, что придется за свой «подвиг» пострадать. Выдумывать молодому сотнику ничего не пришлось: он просто как можно ближе к первоисточнику повторил речь командира части, слышанную им при аналогичных обстоятельствах во время своей срочной службы:
– Посмотрите на ваших товарищей, которые сегодня не уронили честь Младшей стражи и поступили так, как надлежит воинам! Запомните: никто из вас не вправе никогда и ни перед кем слабость показать, потому что слабость одного – слабость всех! Никто не смеет безнаказанно насмехаться над вами, видеть в вас сопляков или наемных сторожей! А кто осмелится, пусть пеняет на себя, как этот купчина, и радуется, что серебром, а не головой платит! Вы ратники Младшей дружины воеводства Погорынского, щит и меч Руси! Никто не смеет думать о вас иначе, а посмевший – сдохнет! Ваши товарищи сегодня поступили так, как надлежит, за что и хвалю! Не сомневаюсь, что и остальные на их месте не сплоховали бы! Сотня, честь ратникам!
Отроки ТАКОГО от сотника не ожидали, тем не менее задержались лишь на миг, чтобы набрать воздуха побольше. Подождав, пока утихнет эхо от торжествующего вопля, Мишка оглядел просветлевших и зардевшихся от удовольствия пацанов и велел им встать в строй. Помедлил еще немного и, скомандовав «вольно», заговорил уже спокойно:
– Все мы – часть войска Погорынского, а значит и Туровского. И честь и слава наша в том, чтобы оружно защищать земли княжества. И люди, кои тут живут, должны в нас прежде всего защиту видеть. Все! И купцы, и мальцы на торгу, и прочий люд, даже последний побирушка, что у церкви милостыню просит! А потому обиды или разор местным жителям чинить – такой же урон воинской чести, как и явить слабость! Кого в том заметят, того судить станем как предателя, что честь всей сотни порочит!
Купцу слово не сдержать – проще утопиться: быстрее отмучаешься, и не так болезненно получится.
Мрачный и трезвый Никанор лично сопроводил пару подвод с проигранным закладом до подворья Никифора, договорился с хозяином о регулярности дальнейших поставок и ушел, не дожидаясь окончания разгрузки. Только морщился и отмахивался, когда ухмыляющиеся отроки провожали его до ворот с благодарностями за гостинцы.
Никеша поначалу посмеялся над рассказом о злоключении незадачливого коллеги и порадовался своей выгоде – экономия для него самого получилась немалая, ибо значительная часть расходов на пропитание шла из его кошелька. Илья с доверенным приказчиком хоть и мотались по окрестным весям, стараясь закупить провизию подешевле, но после набега цены, как водится, взлетели чуть не до небес, и прижимистый обозный старшина не уставал возмущаться:
– Одно слово, что стольный город, а путную репу пока нашли – трем лошадям подковы сбили! Не гнильем же отроков кормить! Да и то – репа та, похоже, на золотых песках росла! За свинину на торгу столько ломят – непонятно, то ли купец в первую туровскую сотню входит, то ли кабанчик вместо него. И капусту тут квасить не умеют – у нас в Ратном даже самая беспутная хозяйка вкуснее сделает!
Никифор на бурчание Ильи особого внимания не обращал, но после разговора с проигравшим заклад купцом в очередной раз задумался и в тот же вечер зазвал к себе в горницу племянника и Егора с Арсением.
– Ладно, отроки, а ты-то куда смотрел, Арсений? – хмурясь, начал он. – Горушка, конечно, гад ползучий, и проучить его не мешает, но меру-то знать надо!
– Чего?! – вскинулся ратник. – Да пусть в ноги кланяется, что голым да бездомным его не оставили!
– Ну чего вы так за шутку-то взъелись? Ну глупость брякнул спьяну, конечно, но с мальцов-то не убудет – а вы его, почитай, разорили!
– Пошутил, говоришь. – Егор зло прищурился, останавливая Мишку. – Погоди, Михайла, это нам упрек, нам и отвечать. Значит, так: какие вы, купцы, между собой шутки шутите, я не знаю и знать не хочу – не мое то дело. А вот то, что твой знакомец не над мальцами посмеяться затеял, а над опоясанными воинами, очень даже меня касается. Мало того: за отроков два взрослых ратника поручились, так он и на их слова наплевал! За одно это у нас в Ратном любой бы ему язык выдернул!
– Ну виноват он, ну дурак! Но разорять-то зачем? Стребовали бы с него харчи для тех, кто в шапку его проклятую стрелял, – а то для всех!
– Ничего, еще наживет! Зато и сам на всю жизнь запомнит, и детям объяснит, с кем можно шутить, а кого лучше не задирать. А то, ишь, воинов ему в холопы! Судьбу отроков решать вздумал, так что ж теперь на свою плачется? Не по рылу кусок выбрал, вот и подавился!
– Гы-ы-ы! – внезапно заржал Арсений. – Точно! Ниче, науку-то он прожует, а вот от нового прозвища как бы не занемог! Я утром слыхал, на торгу его уже Драной Шапкой кто-то величал!
То, что вокруг продолжает происходить что-то непонятное, и происходящее это его непосредственно касается, у Мишки сомнений не вызывало. Никифор с Федором мотались где-то до темноты, вечерами же при свечах что-то подолгу напряженно, а временами весьма бурно обсуждали. Оба после этих переговоров были выжаты, как активисты противоборствующих политических партий накануне решающего этапа выборов, на котором они по каким-то соображениям вынуждены поддержать единого кандидата. При этом Федор выглядел безрадостно, как осеннее болото, и временами не говорил, а булькал, как болотный житель. У дядьки же, хоть он и не скрывал своей озабоченности, глаза азартно блестели, как на представлении циркуса в ожидании тщательно спланированного и весьма доходного «экспромта».
Егоровы ратники тоже, похоже, что-то знали или догадывались: весь десяток, кроме самого десятника, с утра исчезал в неизвестном направлении, якобы по городу пройтись, на торгу чего прикупить, да просто отдохнуть, но возвращались трезвые и, так же как Никифор с Федором, о чем-то подолгу совещались, разве что не так бурно. Мишка пытался было поговорить с Арсением, да все без толку – тот никаких намеков в упор не слышал, только посмеивался:
– Да ты что, Михайла? Как же тут на месте-то усидеть? Когда еще мы в стольный город попасть сподобимся? А тут на торгу чего только нету – прямо как в заморское княжество попал, на иное только поглядеть – и то диво, а уж купить-то! Я вот намедни не поскупился, сторговал у заморского купца ларчик с секретом. Вроде и безделица, и зачем она мне – сам не знаю, а глянулась. Может, Петьке нашему подарю – не все же ему над другими шутки шутить.
Ходок пару раз пытался осторожно заговаривать с Мишкой, но все больше на тему тех усовершенствований, что устроили на княжьей ладье: его это зацепило не на шутку. Предлагал вместе подумать да разобраться, что можно еще сделать, мол, то все на ходу придумалось, наспех, понятно, что времени не было, нужда заставила, а вот если спокойно рассудить, так еще ладнее может получиться.
Мишка эту тему не поддерживал категорически: во-первых, раздавать ноу-хау на халяву в его планы не входило; во-вторых, он уже прикинул, что еще можно там сделать, но уже дома, в Михайловом городке, и советчики ему для этого совсем не требовались. А в-третьих, это Ходок сейчас после дороги отдыхает, а у сотника Младшей стражи хлопот с избытком. Поход еще не закончился, на нем вся забота и ответственность за личный состав, расположившийся в посаде, почти у самой реки, где у Никифора был немалый кусок земли со стоящими на ней складами и сараями.
Там, конечно, в основном командовал Дмитрий, но систему караулов и общий распорядок жизни, дабы мальчишки от скуки и при неизбежном в таком случае падении дисциплины не натворили бед, развлекая себя самостоятельно, Мишке пришлось сочинять на ходу.
Тем временем «пляски с бубнами в хороводе» приобрели системный характер. Причем широкий диапазон состава «ансамбля» – от лиц княжеского рода и Великой волхвы до нищего бродячего музыканта – наводил на мысль, что имеет место тенденция превращения разовых выступлений в большие гастроли, в которых он сам намечен на роль приглашенной звезды и, что самое поганое, ни сном ни духом не ведает о программе выступления и маршруте «труппы».
Так, сразу после крещения отроков Мишку разыскал монастырский служка и кротким тоном сообщил, что его желает видеть князь Всеволодко. Ничего не оставалось, как последовать на зов.
Князь уже чувствовал себя значительно лучше, полусидел на постели и на Мишкин поклон и ритуальные изъявление почтения ответил коротким кивком, одновременно отсылая взмахом руки своего посыльного.
– Ну здрав будь, Михаил. Присядь, поговорить с тобой хочу.
– Слушаю тебя, княже. – Мишка опустился на указанное место, не обманываясь насчет показного благорасположения Всеволода к своему пленителю, ибо тот больше заботился о своем удобстве – чтобы при разговоре не смотреть снизу вверх на собеседника.
– Насмотрелся, знаю, что ты старшим послушен, – позволил себе слегка усмехнуться князь Городненский, разглядывая его так, словно и не было длинной дороги на тесной ладье. Заговорил, будто сам с собой рассуждал:
– Дядька твой сказывал, дед в тебе надежду свою видит – продолжение рода… Счастлив он, что есть в чьи руки свое дело передать. Хотел бы и я перед смертью знать, что есть у меня такое продолжение. Хотя самое главное, чтобы было что передавать. Так?
– Истинно так, княже, – осторожно подтвердил Мишка эту прописную истину. – Но дед мой превыше всего долг и честь свои воинские ставит, их и приму как его наследие.
– Хорошо сказал! – оценил Всеволод. – Язык у тебя как надо подвешен. Но и без этого тебе есть что от деда наследовать, а утвердит грамоту на боярство и воеводство брат мой князь Вячеслав, так и подавно. Да и не разбрасываются такими преданными слугами.
Всеволодко теперь глядел на Мишку в упор, словно хотел обратить внимание собеседника на свои слова:
– Представляю, какой славный воин твой дед, коли ты в свои отроческие годы являешь преданность и отвагу, в коей я имел случай убедиться, когда волей обстоятельств ты МНЕ службу сослужил. В том, что вначале, не разобравшись, чуть за ворогов нас не принял, твоей вины нет – чего только не случается, коли война. Главное, потом ты правильно свой долг понял и, служа мне, служил своему князю, коему и я в свой черед служу.
– А то, что тебе при этом пришлось от исполнения приказа своего воеводы отвлечься, сопровождая меня и княгиню в Туров, тебе не в укор, ибо приказы мои в тот момент были и приказами твоего князя. Так я брату своему, князю Вячеславу, и скажу, и попрошу его перед дедом твоим тебя обелить. Ибо боярин Кирилл, как воевода, не хуже меня знает, что иной раз обстоятельства требуют, отойдя от буквы приказа, тем не менее долг свой исполнить лучше, следуя духу его.
А князь продолжал разливаться соловьем, не спуская при этом глаз со своего слушателя:
– Это понимание и различает тех, кто верен и честен, но способен только следовать приказам, не всегда разумея их конечную цель, от тех, кто приказы отдает и эту цель видит. Тебе, коли ты уже сейчас о своей дальнейшей судьбе думаешь с похвальным стремлением добиться многого и для себя, и для прославления рода твоего, сие уразуметь надлежит. Понял меня?
– Понял, княже! – твердо ответил Мишка, преданно глядя в глаза Всеволоду. – Благодарю тебя за науку и уповаю на твое заступничество перед князем Туровским и воеводой Кириллом, ибо если и отошел я от их указаний, так только следуя насущной необходимости, которой на тот момент требовали опера… окружающая обстановка и твой приказ. И посчитал своим долгом следовать за выследившим похитителей твоим полусотником Веселухой, освобождая княгиню с детьми.
Мишка увидел, как удовлетворенно кивнул ему князь, чуть замялся и, изобразив легкое смущение, осторожно добавил:
– А потому и тебя нижайше прошу: не гневайся на своего верного полусотника, ибо он явил завидное для воина упорство и не желал покинуть тебя в опасном походе, который нам предстоял. А так как ты в тот момент страдал от ран, и беспокоить тебя лишний раз я не посмел, то взял на себя смелость указать ему на те опасности, которым может подвергнуться Городно в его отсутствие. И, кажется, ввел его при этом в некоторое заблуждение, так как он, приняв вероятное за неминуемое, усилил оборону города и княжества, возможно, и чрезмерно, судя по рассказу дядьки моего. Но с другой стороны, во время войны чрезмерных усилий не бывает, да и нападавшим на ваши земли его гнев на себе испытать будет хорошей наукой – не скоро повторить захотят!
– Так это ты Веселуху?!
Князь, слушавший Мишкину речь вначале с недоумением, потом с возрастающим интересом, неожиданно от всей души расхохотался, но тут же прервал смех, слегка скривившись, – видно, рана не позволяла отдаться веселью. Но на Мишку Всеволодко глядел уже совсем иными глазами.
– Да-а, удивил ты меня! Как ты говоришь? В заблуждение ввел? Это Веселуху-то? – князь хмыкнул, Мишке показалось, что он вот-вот полезет чесать затылок, однако до этого все-таки не дошло. Только блеснул глазами, кивнул одобрительно. – Ну что ж, коли столь опытный вой, как Веселуха, счел, что такие меры нужны, значит, причины на то он имел весомые. Да и впрямь, излишнего усердия в упреждении врага не бывает. Ладно, иди, сотник! Вижу, славную себе смену воевода Кирилл растит!
По дороге от князя, словно подкарауливал, встретился Феофан. Мишка, правда, не исключал, что как раз и подкарауливал: слишком уж убедительно изобразил иеромонах радость от неожиданной встречи, благословляя молодого боярича:
– Про то, что ребятишки этого языческого пособника, Свояты, уже окрещены, я слышал. Быстро ты управился, хвалю! Рад лицезреть столь ревностное служение христианской вере в столь юном возрасте.
– Благодарю, отче. Но мы именем Христа сильны, и оттого не христианам в Младшей страже места нет и быть не может. Вот и не стали тянуть.
– Да, хорошо вас покойный отец Михаил наставлял, царствие ему небесное, – со вздохом перекрестился Феофан. – О нем и хотел с тобой побеседовать. Мне говорили, ты при нем в последний час находился?
– Да, отче. – Мишка и сам не мог вспоминать погибшего священника без душевной боли. И спорил с ним, и не во всем согласен был, а любил! Похоже, и Феофан, при всех его вывертах, отца Михаила вспоминал сейчас не по должности, а по душевной потребности. Хотя у таких, как он, одно другому не мешает.
– Завтра… Нет, послезавтра вечером приезжай сюда. Своих предупреди, что заночуешь в монастыре. Расскажешь мне про него… – И пошел прочь, не оборачиваясь и не сомневаясь в Мишкином согласии. Да оно и не требовалось: в голосе епископского ближника явственно прозвучал приказ.
Служка, больше похожий на хорошо вымуштрованного адъютанта, ожидал Мишку у ворот монастыря и даже не уточнил, тот ли он боярич, которого ждет отец Феофан; да и чего спрашивать-то – не часто в монастырь приезжают отроки при оружии и воинском доспехе. Со стороны монастырь выглядел не особо внушительным, во всяком случае, до известных Ратникову по жизни ТАМ Александро-Невской или Троице-Сергиевой лавры недотягивал очень заметно, но пока провожатый довел гостя до кельи отца Феофана, у Мишки появилось сильное искушение процитировать с интонациями Юрского-Викниксора из кинофильма «Республика ШКИД»: «В этом здании есть места, где не ступала нога человека!»
Служка сам входить не стал: дождался, пока боярич переступит порог, и испарился, как не было. А Мишка, войдя, едва не споткнулся от удивления: в ярко освещенной несколькими свечами келье его ждал накрытый стол, братина – судя по всему, с хмельным, и уже порядком приложившийся к ней Феофан. То есть вначале показалось, что порядком, а потом он понял: возможно, до его появления монах и не пил вовсе.
– Ну чего стоишь-то? Садись, – вместо ответа на приветствие кивнул ему святой отец. – И не изумляйся. Я неспроста тебе именно сегодня велел прийти. День нынче знаменательный: тридцать лет назад мы вместе с отцом Михаилом в учение прибыли… То есть это он тогда прибыл, а я с ним. Думал, отметим с ним вместе, да только Господь по-своему рассудил, – перекрестился монах. – Ладно, тебя это не касается, у тебя свои заботы… Лучше давай садись да налей себе вина – оно не крепкое, монастырское. Закусывай и рассказывай про него. Все.
Что оставалось делать, как не принять приглашение? Мишка не стал отговариваться возрастом: подсел, налил себе в приготовленную заранее кружку, окинул взглядом стол. Угощение стояло хоть и сплошь постное, но не сказать чтобы бедное: рыба разная, грибы в нескольких плошках, орехи и какие-то то ли фрукты, то ли ягоды в меду.
Рассказывать было что – он даже удивился, как, оказывается, ему самому хотелось поговорить о погибшем наставнике с понимающим человеком. Единственное, что несколько портило удовольствие, это подспудное ощущение, что Феофан не просто слушает подробное повествование о жизни дорогого ему человека, а одновременно и работает: слишком уж сильно глаза монаха-«особиста» напоминали о допросах в ТОЙ жизни. Кроме того, почему-то всплыл в памяти давний разговор с дядюшкой на ладье, плывшей из Ратного в строящуюся крепость, – Никифор тогда точно так же подливал «некрепкое винцо» племяннику, стараясь побольше выгадать при заключении договора.
Монах, как и купец, угощая отрока, слушал его очень внимательно, сам же заговорил только после того, как убедился, что собеседника от еды и непривычного питья разморило.
– Отец Михаил всегда умственность ценил, – одобрительно покивал Феофан после очередного пришедшегося к месту пассажа из Святого Писания. – А я жду, когда же ты начнешь входить в возраст мужа смысленного.
Мишка посчитал правильным изобразить легкую обиду, но монах наставительно продолжил слегка заплетающимся языком:
– Ты мои слова к душе не бери: по-отрочески это. Ты умом мужа, что у кормила – да, УЖЕ у кормила! – стоит, рассуди. Пусть пока еще не так много людей всей жизнью на тебя завязаны, однако есть такие. И как глянуть: мало или много их. Вон всей своей сопливой сотне ты и сейчас превыше Бога. Василий твой, которого ты у дядьки из холопов в прошлый раз выкупил, и тот… Уж его-то я знаю…
Феофан крякнул, словно проговорился о чем не надо, но тут же махнул рукой, пьяно подмигнул Мишке и продолжил:
– Рассуждаешь ты порой так, словно жизнь прожил, недаром князь Всеволод подивился, но и порадовался твоим разумным словам о предательстве и наказании, которое должно за ним последовать. Бывает, что на отрока нисходит свет разума, особенно если Господь наш послал ему мудрых наставников, а по годам еще неоткуда ему жизненного опыта набраться. Так? – Он требовательно взглянул на своего собеседника, ожидая подтверждения. Пришлось согласно кивнуть, изображая старательно борющегося с опьянением мальчишку.
– Оттого и мучают тебя мысли, кои для мужа в годах и не забота вовсе, а так… Однако же и твои придумки… – монах покрутил пальцами, подыскивая слово, – необычными оказываются, не всегда правильными. – Он слегка поморщился неудачно выбранному слову и поправился: – Не совсем правильными. Как раз по недостатку знаний. А тебе это непростительно, ибо за тобой одним многие жизни стоят, и не только твоя сотня огольцов, а и в Ратном, и в крепости твоей. Даром что ли ее уже Михайловской окрестили?
Мишка с интересом глянул на собеседника, оторвавшись от постного пирога с грибами, а тот спокойно продолжал – и куда только делась несвязность речи, которую он так старательно демонстрировал вначале!
Мишка стряхнул с себя напускную рассеянность: Феофан выводил разговор на беседу двух равноправных и равно заинтересованных сторон.
– Для того боярин Кирилл к тебе и приставил советчиков. И то, что Егора с десятком с тобой пустил – порадовало. Ты бы чужого не принял, будь он хоть княжеским воеводой, – пояснил он, перехватив очередной взгляд Михаила. – С Егором-то мы не один год знакомы. Вернее, я с ним знаком хорошо, а он меня разве что в лицо знает. Да и то – давненько не виделись.
Разговор становился все занятнее и занятнее. Нечто подобное Ратникову довелось наблюдать в ТОЙ жизни лишь однажды: слишком уж высокий уровень особиста нужен, чтобы из объекта обработки сделать своего если не доброжелателя, то лично заинтересованного союзника. И не сказал он вроде ничего такого, до чего и самому додуматься нельзя, и своих каких-то таинств не раскрыл, и пользу Мишке принес, разгрузив голову от лишних размышлений. Для Мишки Лисовина, пожалуй, этого бы вполне хватило, дабы зачислить собеседника если не в безусловные друзья, то уж в полезные и приятные собеседники точно. Но вот для Ратникова… Прошлый опыт не позволял.
Понятно, что не ради красивых Мишкиных глаз монах соловьем заливался. И не ради своего удовольствия почти открытым текстом дал понять о существовании своей агентуры и в Ратном и в самой крепости. Не то что Мишка об этом не догадывался – все же полста лет той жизни кое-чему научили, но знать такое наверняка – дорогого стоит. К тому же если вот так, почти в открытую это знание преподносится, то, пожалуй, и враждебной ту агентуру можно не считать.
А «особист», судя по всему, на такую реакцию рассчитывал и уверенно продолжал свой монолог:
– Рассуждаешь-то ты правильно, вот решаешь иной раз не так, как надо бы. Наставники у тебя хороши – слов нет. Что деда твоего взять, что покойного отца Михаила… – и вдруг выдал такое, что Мишка едва с лавки не свалился: – И ум великий, и душа кристальная, но человек был препоганейший, прости господи! Чего уставился? – глянув в вытаращенные Мишкины глаза, с горечью продолжил Феофан. – И такое бывает. Ты же и сам это понял, иначе не заставлял бы его делать то, что являлось его обязанностью согласно сану.
Подливая Мишке вина и не забывая плеснуть себе, монах тем временем продолжал:
– С отцом Михаилом, пусть и по-своему, но ты поступил правильно. Такие в духовных битвах сильны, а в делах мирских слабы, потому как все мирское презирают, от себя отодвигают как ненужное, а чтобы сопротивляться чему-то, его познать надо! Вот и телесному утеснению, коли оно не от них самих исходит, противостоять серьезно не в силах. Терпеть и страдать за веру – пожалуйста, тут они непоколебимы, а противостоять – нет. Так что не казнись, ты все правильно сотворил. Для тебя – правильно.
– Для меня? А сам ты, выходит, иначе бы все решил? – поинтересовался Мишка скорее для продолжения интересного разговора, не надеясь вытянуть из «особиста» что-то полезное.
– Я? – Феофан и скрывать не стал, что ждал именно этого вопроса, а Мишка вновь вспомнил вежливого и спокойного следователя, легко выводящего подследственного туда, куда ему нужно, совершенно незаметно для самого подопечного. – Конечно, иначе. Я бы не стал заставлять его делать то, что надобно, чуть не с ножом у горла. Я бы прежде всего дал ему почитать вот это, – и монах выудил откуда-то небольшой пергаментный свиток, – а коли бы он начал упрямиться, то напомнил, что бывает с теми, кто церковным властям перечит. Ему сие поболее других знакомо. Ты читай-читай, там не по-гречески, я нарочно перевел.
Развернутый свиток перешел к Мишке, и тот с удивлением прочел учительное послание Константинопольского патриарха ко всем священнослужителям, направляемым в окраинные земли Руси для духовного просвещения недавно окрещенных, равно как и язычников. Говорилось там о необходимости скорейшего утверждения в православной вере всех, кто изъявит желание принять ее, а в качестве примера приводился ни много ни мало Владимир Креститель. Великий князь Киевский, принесший на русские земли свет Христовой веры, не особо утруждал себя выяснением вопроса, насколько новообращаемые готовы к принятию святого таинства. Главное, что человек согласен креститься, а знания и твердость в вере – дело наживное.
Вроде как и не обязывало такое послание ни к чему, но попробуй оспорь его. Тем более что для недогадливых пастырей вполне хватало медвежьих углов типа Ратного: не умеешь ловить намеки – гоняй нехристей по лесам и забудь о столицах.
От такого поворота Мишка только затылок почесал.
– Вот-вот… – усмехнулся Феофан. – Знай ты про это послание раньше, и чувства своих соратников, верующих во Христа, не затронул бы, ибо остался смиренен и покорен воле пастыря, и самого пастыря в узду взял на будущее, и пастырю бы своему сохранить достоинство позволил. Тоже дело не последнее. Христиан-то у вас много, а души их в его руках. Зачем недоброжелателей плодить? А свиточек этот – гостинец малый – себе оставь, пригодится еще. Мало ли как с новым священником обернется?
– Благодарствую, отче! И впрямь пригодиться может. Только чем отдарюсь? – Мишка, поднявшись из-за стола, поклонился, изобразив приличествующую случаю признательность; запихнул свиток за пазуху и в который раз подумал, что не мешало бы завести моду на карманы. Феофан хмыкнул, оценив актерскую игру собеседника, и у Мишки снова появилось ощущение, что он сам с энтузиазмом топает в расставленную ловушку.
– Не за что, Михайла. – Монах пожал плечами. – Отдаришься… чем-нибудь, потом. Ты мне лучше вот что скажи: сколько у тебя в походе отроков выбило? Половину или больше? Да я не в вину тебе – ратное дело плату кровью берет. Я о другом: отроков тебе еще надобно? Сам же сказал, возьмешь.
– Так это, выходит, ты мне вчера Свояту нарочно?.. – Пора было брать быка за рога.
По тому, как засмеялись глаза собеседника, Мишка понял, что опять переоценил опьянение Феофана.
– Угу… – «Особист», видимо, тоже решил, что хватит ходить вокруг да около. – А ты думал, этот упырь сам под копыта кинулся? Мне он давно уже глаза намозолил, да мальцов куда денешь? При монастырях и так много сирот кормится, а сейчас еще больше наберется – после такого нашествия. Всех не пригреешь. У Антипа вон дня не проходит, чтобы побирушку али воришку не привели, а куда их? Пороть и назад на улицу? А я бы собирал подходящих, да тебе отправлял – с обозами, что вам в Ратное дядька твой гоняет. Примешь?
– Примем и не обидим, – кивнул Мишка и замялся: – Вот только… Священника бы нам своего – столько язычников недавно окрестили, не все еще в вере тверды, а отца Михаила…
– Новый священник в Ратное вместе с вами поедет. Но Академию свою ты разве только воинской видишь?
– Не только, отче, – согласился Мишка.
– Вот и подумай о том, что священники не вам одним в крепости нужны; их для всех ныне языческих земель где-то обучать надо. Не все же нам в Константинополе просить.
– Понял, отче! Подумаю о твоих словах и с воеводой Погорынским посоветуюсь. А ребятишек собирай и присылай, всех примем. На такое дело покойный отец Михаил с радостью бы свое благословение дал – детей он любил.
– Это да… Расскажи-ка мне еще про него, а то и забыли за делами. Дела не убегут, а он… Думаешь, не любил я его? Думаешь… А у меня, может, и не было никого роднее… – Феофан смотрел прямо перед собой осоловевшим взглядом пьяного почти что вдрызг: то ли и впрямь наконец развезло, то ли притворялся – у него не разберешь. – Но любить – одно… А вот ради высшей цели… – Монах в упор глянул на Мишку. – Не понимаешь? Не-е-ет, ты должен понять! Если не сейчас, так потом непременно. Вот городненского князя взять… Молчи! Знаю я все. Не мое это дело и не твое – княжье. А понимаешь ты, в чем его главная вина? Ну? Скажешь, что ляхов пропустил?
Епископский ближник невесело усмехнулся, и Мишка с удивлением подумал, что пьяный ли притворно или на самом деле, но сейчас Феофан искренен.
– Нет! Главная его вина – он прежде своего долга поставил жизни своих детей и жены! Не мог он по-иному решить, но все равно это вина… И на смерть их обречь – грех бы на душу взял, но то, что поддался врагам – вина несомненная. Ибо есть – должна быть! – высшая цель. У каждого, кто не просто для себя самого живет! – Священник замолк и задумался, забыв про собеседника.
– Потому монахи семьи и не имеют, чтобы такого искуса не испытывать, – прервал Мишкины размышления Феофан, – нет из него достойного выхода, чтобы душу не погубить! Если бы я мог его спасти – спас бы. Но душа его и так безгрешна, а телесную погибель… От этого никто спасти не властен! Говори… Говори мне про него – все что знаешь, рассказывай!
Хмель все-таки одолел отроческое тело, и Мишка вконец заплетающимся языком снова начал рассказывать про отца Михаила, что мог припомнить, стараясь только сохранить достаточно власти над собой, чтобы не наговорить лишнего.
Выболтать он ничего не выболтал, но в какой-то момент понял, что говорит стихами – слова «никто спасти не властен» зацепили его, и по странной ассоциации всплыли ОТТУДА слова песни о том, как рыбак позавидовал умению Спасителя ходить по воде. Вот только не понял ни того, что просто так этот дар не получают, ни того, что каждому дается по той цене, которую он готов заплатить. Михаил совершенно не помнил мотив, но слова сами собой ложились на привычный уху человека двенадцатого века речитатив.
– Ох ты! Хороши вирши! – поразился Феофан, вслушиваясь. – Сам сочинил? А ну-ка, повтори, запомнить хочу.
– Песня это… – пояснил Мишка и привычно соврал: – Сама придумалась… В походе, когда отца Михаила вспоминал.
– Песня? А ну-ка, напой…
– Так поздно уже, братию побеспокоим. Спят уже все небось.
– А и черт с ними! Я своего брата во Христе помянуть желаю! – Cвятой отец решительно саданул кружкой по столу, но вдруг передумал: – Пусть спят! Идем!
Феофан вел его какими-то темными переходами, пошатываясь и спотыкаясь. Мишка бы там и днем дороги не нашел, но Стрежень хорошо знал свою обитель, и они довольно скоро выбрались из недр монастырских закоулков и оказались на задворках возле неприметной калитки, закрытой на засов. Когда монах отворил ее, то выяснилось, что выходила та калитка на болотистый берег речки Язды. С трудом пробравшись по узкой тропинке под самой стеной, они оказались на относительно широкой площадке, выходившей к заводи с небольшими мостками. Рос там только какой-то куст, да вместо скамьи лежало поваленное дерево.
– Давай песню! – скомандовал Феофан, усевшись на нем. – Говори слова! Споем… Для отца Михаила… – Он извлек из-за пазухи прихваченный из кельи небольшой кувшин, отхлебнул из него и протянул Мишке: – Помянем… Помянем и споем…
Так и закончился для Мишки этот день – песней, которую они вдвоем с «особистом», на диво быстро для пьяного запомнившим слова, в два хмельных голоса и под аккомпанемент осеннего ветра затянули над темной и озябшей рекой:
– А когда надоест, возвращайся назад…
От чего у обоих на глазах выступали слезы – то ли от злого ветра, то ли от слов песни, то ли от воспоминаний – они и сами не знали.
На следующий день у Мишки пухла голова, и не понять, от чего больше – то ли от бдения со Стрежнем, то ли от тревожных предчувствий, ибо слишком отчетливо наблюдал, как нарастающий всеобщий интерес к его персоне вот-вот достигнет своего апогея и… А вот что именно «и», пока даже предположить не получалось. Что-то не просто назревало – давно уже вызрело, и чем этот переспелый «плод» для него обернется – неведомо. И только ли для него? Если о том, что конкретно затевается, и думать не стоило – при отсутствии точной информации высчитать параметры той самой ямы, в которой ему, судя по всему, придется отрабатывать все выданные ему авансы, не представлялось возможным – то кое-какие предварительные выводы напрашивались сами собой.
Помимо всего прочего, Мишку весьма настораживало, что к ажиотажу, бурлившему вокруг него, каким-то образом причастен дядюшка Никеша. Осторожный купчина, ранее истово придерживавшийся принципа «подальше от начальства – поближе к кухне» и не желавший светить круг своих интересов, а также истинное финансовое положение, стал слишком явственно обозначать свою близость к князьям. Причем не менее явственно было заметно его возбуждение – в иных условиях Ратников бы решил, что радостное, но чему радоваться-то? Тому, что племяннику громадную сумму должен? Не вязалось это не только с характером Никифора, но и вообще с образом мыслей любого купца, за исключением одного-единственного случая: купец сей пребывает в сладостном предвкушении ну о-очень большого куша.
Мало того, он даже боярина Федора обошел в каких-то подковерных играх; во всяком случае, из отдельных обмолвок дядьки и боярина Мишка сделал именно такой вывод. То, что шебуршение вокруг Дуньки как потенциальной невесты началось с его подачи, сомнений не вызывало. Конечно, без деда ни о каком сватовстве и речи не могло быть, но дело шло к тому, что Корнею просто не оставят выбора, и князья все решат в своем кругу, повязав воеводу этим родством по каким-то своим соображениям.
Судя по всему, Федор тоже это понял, так как зубами скрипел, но про Катю и не заикался, а то, что Евдокия стала крестной матерью Своятиным отрокам, прокомментировал только коротким кивком. Помрачнел, но не удивился.
Вспомнилось, как перед разговором с княгиней, тем, самым первым, сразу после освобождения, он ставил себе задачу попасть в информационное поле Мономашичей, да так, чтобы запомнили. Цель благая, но, похоже, Мишка по недостатку опыта вращения на княжеском уровне несколько перестарался.
Начались же все эти чудеса в решете сразу после того, как дядюшка с Мишкиной подачи поговорил с князем. Молодого сотника не только заметили и запомнили, но буквально вцепились в него.
За кого на самом деле уцепились многочисленные князья, княгини и церковники? Нет, не за удивительного отрока, а за то, что он, боярич Михаил, собой олицетворял, во-первых, как представитель рода Лисовинов, то есть всего-навсего глаза и уши воеводы Кирилла, а во-вторых, и это самое главное, он – тот крючок, на который можно поймать золотую рыбку – Ратнинскую сотню.
То, что князь Туровский Вячеслав требует (а именно это слово употребил боярин Федор, когда велел своему подопечному собираться) прибытия на пир старшины Младшей стражи Погорынского воеводства, удивило мало кого, и прежде всего самого Мишку. Вот если бы этого самого приглашения (да хрен с ним – пусть требования) не случилось, тогда пришло бы время волноваться всерьез.
Нельзя сказать, что Мишка не испытывал никакой тревоги и шел на княжий пир, как на утренник с подарками. Напротив, он прекрасно понимал, что предстоящая аудиенция не сулит ничего радужного при любом исходе. Решит князь, что обласканный когда-то мальчишка непомерно вознесся – и обломает его прямо сейчас, пока тот не натворил еще чего-нибудь, и тогда возможно все, вплоть до того, что сгинет вся Младшая стража по пути в Ратное где-то в лесах, да так, что никто и не сыщет. Или же (непонятно, к добру или к худу) в очередной раз окажется, что норовистая госпожа Удача, которую боярич сгоряча оседлал, сочтя ее обычной рабочей кобылкой, помчит его дальше, грозя в любой момент скинуть на крутом повороте – и костей потом не соберешь. Но соскочить в любом случае уже не получится.
Федор весь вечер накануне и все утро перед пиром не отходил от Мишки, токовал над ухом, объясняя в сотый раз, как ему там себя вести, что делать, как князю кланяться, да чтоб не вздумал поперек самого боярина вперед лезть. Мишка и не собирался, и советчика своего слушал внимательно, ибо о княжьих пирах и о том, как на них положено себя вести, представление имел крайне смутное: былины и сказки про богатырей – слабая замена пособиям по средневековому придворному этикету, а мультфильмы да пара-тройка художественных фильмов – всего лишь блеклое подобие собственного опыта.
Богатые возки и верховые, разряженные по случаю «приема», теснились еще на дальних подступах к княжескому подворью – пришлось даже постоять в подобии обычной для ТОЙ жизни городской «пробки». Всей разницы, что здесь вместо клаксонов с тем же результатом использовали собственные луженые глотки и норовили вытянуть кнутом чужого коня, а матерились точно так же. Среди стоящих в заторе Мишка заметил немало знакомых лиц: явившиеся в день их приезда на подворье Никифора купцы, чьи сыновья учились в Академии, тоже были званы к князю на пир. Хватало и Мишкиных ровесников, следующих на «мероприятие» с отцами, да и бабы в возках сидели, принаряженные и обвешанные украшениями, как новогодние елки. То самое «по одежке встречают»: жен и дочерей издавна использовали в качестве ходячей выставки богатства, принадлежавшего любому мало-мальски заметному роду. Иначе окружающие уважать перестанут.
Пашка, которого взял с собой Никифор, выглядел скучно и благостно, а его левое ухо подозрительно отливало красным – вероятно, Никеша провел с сыном инструктаж перед выездом. Мишка заикнулся было, что тогда и Кузьку с Демкой надо взять, но боярин, и так раздраженный без меры, только рявкнул:
– Ты еще всю свою сопливую сотню прихвати! Велено одного тебя привести! А братьев… Дед бы тут был – он бы и решал. Никифор сына взял, так это его право.
Пришлось оставить кузенов дома, тем более что и Егор, хоть и десятник, зван не был.
«Пробка» рассасывалась с умеренной скоростью: в воротах никто не сталкивался, возки и коней принимали проворные княжьи холопы, а гости степенно проходили по двору к стоящему в глубине просторному строению – гриднице, напоминавшей то ли амбар с крыльцом, то ли казарму, которой, собственно, она и являлась. Войдя в незакрывающиеся по такому случаю двери, прибывшие попадали в большое помещение, где вдоль трех стен уже стояли столы для гостей.
Толпа оказалась немаленькой: бояре, купцы, богатые ремесленники, духовенство, княжья дружина – собрался, почитай, весь Туров, разве что оборванцев с торга не видно.
Впрочем, озираться по сторонам сразу стало некогда: степенный слуга, встречая у входа нового гостя, во все горло оглашал для присутствующих его имя и звание. Прямо перед Мишкой с боярином Федором прозвучало:
– Поместный боярин Степан из Червонной веси с женой Клавдией и сыном Панкратом!
Коренастый боярин недовольно буркнул что-то своей длинной и худой, как спица, жене и ткнул в спину отрока, который, зазевавшись (видно, впервые попал на такое мероприятие), замешкался в дверях.
– Погостный боярин Федор из Княжьего погоста!
Федор передернул плечами и – даже со спины чувствовалась многолетняя выправка и умение «подать себя» – солидно и степенно проследовал в залу. И следа от замеченной Мишкой суеты и паники не осталось. Да-а-а, умел боярин соответствовать – ничего не скажешь. Никифор усмехнулся и слегка подтолкнул племянника вперед. Мишка, стараясь держаться с достоинством, насколько это позволяла его отроческая наружность, уверенно шагнул следом за боярином, невольно ожидая вопроса от глашатая: кто таков? Или – как доложить? Знать его этот муж никак не мог, но тем не менее прямо в ухо рявкнул:
– Сотник полка Погорынского, внук воеводы Погорынского боярина Кирилла Лисовина Михаил!
Только пройдя вперед пару шагов, Мишка сообразил, что произошло: его Младшую стражу, особо не заморачиваясь, просто приписали к Погорынскому полку – так именовали любое ополчение какой-либо части княжества. То есть все, что поставил в строй Корней в процессе боевых действий – полк Погорынский, которым командует дед. А его самого только что официально назвали сотником.
Формально Младшая стража не являлась частью княжеской дружины и приравнивалась к дружине боярской, но все равно прозвучало внушительно. И произвело соответствующее впечатление: еще бы, четырнадцатилетний сопляк, самостоятельно явившийся на княжий пир (Федора-то огласили отдельно, а дядька и вовсе отстал), уже не просто какой-то там внук воеводы, а сотник, фактически признанный князем. И лорда Корнея, хоть и отсутствовавшего, поименовали – и опять-таки с княжьего ведома – воеводой и боярином, что давало все основания предполагать, что маленькое недоразумение с оглашением грамоты Святополчичами решено считать всего-навсего подтверждением подлинности ее реквизитов.
Проходя через весь зал к тому месту, где сидел Вячеслав, принимавший сейчас гостей и одаривавший, по обычаю, всех подходящих хлебом-солью, Мишка физически ощутил прикованные к нему взгляды высокого собрания. От изумленно-недоверчивых, одобрительных до откровенно враждебных. Его ровесники косились особенно выразительно: отроки еще не научились скрывать своих истинных чувств, и сейчас на их физиономиях читалась чрезвычайно богатая гамма эмоций. Вероятно, кое-кто уже предчувствовал, как будут шпынять их отцы, ставя в пример юного Лисовина: дескать, из болот вчера вылез, а уже сотник! А ты, орясина…
Впрочем, были и другие. Например, тот же отрок Панкрат, сын боярина Степана, опередивший их с Федором на входе, светился любопытством и чуть ли не восторгом; впрочем, судя по всему, парню тут все в диковинку, что подтвердило Мишкино предположение, что он впервые взят отцом на такое собрание.
Князь встретил его поклон и положенную по обычаю благодарность за хлеб-соль и гостеприимство легкой усмешкой и, повернувшись к сидящему по правую руку Всеволоду, достаточно поправившемуся, чтобы принять участие в праздновании, сказал негромко, но так, что все стоявшие рядом хорошо его расслышали:
– Ну как, брат, хорош хват у моего волкодава?
Всеволод Городненский хмыкнул в бороду, вполне дружелюбно разглядывая Мишку:
– Неплох. Только прикус по молодости не испортил бы…
Рассаживаясь за столами, гости проявляли достаточно свободные нравы и не слишком стеснялись присутствия князей: толкались, споря за места, вплоть до скандала и хватания за грудки. Правда, угасало это быстро – задиристых тут же разнимали, но чувствовалось, что все равно здесь придерживаются определенной табели о рангах. Скажем, купцы (в том числе и Никифор) даже не пытались сесть там, куда, увлекая за собой Мишку, направился боярин Федор. Зато рядом с гостями из Погорынья оказался тот самый боярин Степан с Панкратом и еще несколько бояр в сопровождении отроков. Те, что помладше, таращились по сторонам, а несколько парней постарше старательно изображали привычную уверенность – видимо, не первый раз на пиру, а потому выпендривались перед младшими. Мишка тоже осматривался, стараясь не выглядеть слишком уж любопытным.
Пир пока что напоминал большую деревенскую свадьбу, где Ратникову пару раз довелось погулять еще в ТОЙ жизни, когда приглашают всех соседей, или колхозный праздник по случаю уборки рекордного урожая – когда обязательная официальная часть неразрывно связана с не менее обязательным банкетом.
Правда, на столах красовался отнюдь не «проднабор» – такое обилие блюд Ратников не часто видел даже на депутатских застольях. Князь Вячеслав не поскупился, и «дорогие гости» обошлись князюшке, надо полагать, недешево, но овчинка стоила выделки – Мишка отлично понимал, что князь тут не развлекался, а работал.
Женщины, во главе с двумя княгинями, сидели за отдельным столом, поставленным в том же зале чуть в стороне. Рядом с Агафьей и Ольгой обнаружилась «прабабушка» Варвара, причем в ранге почетной гости.
Нинеи, слава богу, нигде не наблюдалось – то ли уехала уже из Турова, то ли, что более вероятно, волхва не сочла нужным обнародовать свою близость к княгине и настоятельнице монастыря и дразнить сверх необходимого церковное начальство. Дуньки, как и княжны, тоже на пиру не оказалось. Похоже, девиц любого звания на такие мероприятия не допускали – за столом сидели только замужние.
Среди купцов оказались несколько иноземных гостей. К своему немалому удивлению, Мишка узнал того самого сарацина, у которого он весной отказался брать награду – то ли тот так и торговал безвыездно в стольном граде княжества, то ли успел обернуться куда-то не особо далеко, а потом застрял в Турове из-за набега.
Илларион сидел вместе с епископом недалеко от князя, а Феофан в компании еще нескольких монахов в черных клобуках скромно притулился ближе к выходу. Впрочем, ни один, ни второй на него даже не покосились. Правда, и сидели оба достаточно далеко.
На столе Михаил обнаружил в качестве столовых приборов двузубые серебряные вилки и ножи да чашу под вино. А вот тарелок не оказалось. Вернее, они были, но немного и исключительно для обглоданных костей дичи, заранее расставленной на столах.
Пока боярич озирался, он чуть не пропустил момент, когда князь, поднявшись из-за стола, обратился к присутствующим с речью. Вячеслав коротко порадовался на то, как за столами едят-пьют и, довольно быстро свернув «вступительное слово», перешел к делам насущным.
Перво-наперво князь Туровский выдал нечто вроде краткого отчетного доклада об успешном походе на половцев, из которого он вернулся несколько дней назад (в честь чего официально и устраивался пир), и приступил к «раздаче слонов» своей верной дружине, которая присутствовала тут же. Вячеслав оригинальностью не блистал, и список наград оказался вполне предсказуем: шубы собольи, кони борзые, наградное оружие всевозможное – то есть мечи, луки и прочее воинское железо, а также жалование земель и одно боярство чем-то отличившемуся десятнику.
Одаренные говорили ответные речи, клялись служить верно и испивали поднесенную князем чарку. Остальные провозглашали здравицы за отмеченных князем, и все были вроде бы довольны. Однако при внимательном наблюдении Мишка вскоре заметил, что радуются отнюдь не все. Награждаемая дружина ликовала, купцы тоже от нее не отставали, а вот местные бояре, из тех, кто в поход не ходил, все больше напряженно молчали, хотя от пития за здравие княжьей дружины и не отлынивали.
А князь, наградив последнего из своих верных соратников, вспомнил наконец и о поместных боярах.
– Ну а теперь спросить желаю: пока воевал я с дружиной, как вы тут без нас жили? Все ли поздорову? Не случилось ли какой беды? – Вячеслав обвел взглядом еще более поскучневших бояр и уперся глазами в кого-то, сидевшего к нему ближе других. – Иди ко мне, боярин Серафим Буян, ответствуй. Ты у нас тысяцкий полка Туровского. С тебя и спрос.
Тысяцкий Буян, не проявляя должного рвения, не спеша выбрался из-за стола и, подойдя на зов, тусклым голосом сообщил неприятную «новость» про нападение на княжество находников – ляшских и полоцких «воров». И что ныне то нападение успешно отбито, и все вроде как уладилось.
Вот последнее ему говорить определенно не стоило. Князь такого подхода явно не оценил.
– Уладилось, говоришь? – переспросил он с нажимом. – Как уладилось? И кем? И почему ты – княжий тысяцкий – сейчас здесь? Вот Афанасия Кручину – посадника Небльского, что с горожанами до конца держался и ворогу город не сдал, ты нынче облаял да не пустил на место поперед себя. А он, не в пример тебе, свой долг исполнил, хоть и ранен в бою был. За то я его и чествую. Иди сюда, боярин Афанасий!
Вячеслав, отодвинув в сторону хмурого Буяна, подал чашу с вином подошедшему на зов заметно прихрамывающему, рослому – почти на голову выше большинства присутствующих – здоровяку, которому немалая тучность добавляла внушительности.
– Вот такими богатырями земля Туровская и держится! – провозгласил Вячеслав. – Хвалю тебя, боярин Афанасий, за доблесть. Говорили мне, что твоя жена хоть и в тягостях, а тоже с луком на стене стояла, пока ты не прогнал?
– Ну что с бабы взять… – смущенно прогудел не ожидавший такого вопроса посадник, растерянно разводя руками под общий одобрительный хохот…
– Поздорову ли сейчас боярыня Фекла? – продолжал допытываться князь. – Надеюсь, ты нынче без нее в Туров прибыл?
– Благодарствую, княже, – поклонился Афанасий. – Все хорошо, но не решился я ее дорогой трудить, дома оставил. Да и я приехал только затем, чтобы тебя успокоить: в Небле, опеку над которым ты мне доверил, ворогов с Божией помощью отбили. Завтра назад возвращаюсь.
– Вот! – Вячеслав снова повернулся к окончательно побагровевшему Буяну, который торчал рядом дурак дураком, поскольку разрешения уйти князь ему не давал. – Некогда боярину Афанасию с женой на пирах рассиживаться да мне на уши нашептывать!
А Вячеслав снова обратился к боярину Афанасию:
– За доблесть и за то, что город не сдал находникам на поругание, жалую тебе, боярин Афанасий, коня буланого доброго из моего табуна и шубу соболью. Когда жена твоя от бремени разрешится, зови на крестины – сам крестным буду! А бояр Семена Самохвала, Кузьму Колоду да Василия Докуку, которые и ныне со своими дружинами с воеводой Погорынским в трудах ратных пребывают и потому на пир не поспели, по возвращении за то пожалую и награжу достойно!
Небльского посадника в Турове хорошо знали и уважали: пока обласканный и несказанно довольный таким оборотом дел он возвращался на свое место, его со всех сторон то и дело окликали и поздравляли. Еще бы – князь сам в крестные отцы его ребенку напросился! Честь великая!
Князь же тем временем вынимал душу из сдувшегося Буяна:
– Скажи мне, тысяцкий, где ты был, когда моя родная сестра княгиня Агафья в полоне с детишками малыми безвинно страдала, а брат мой, князь Городненский, насилу отбился со своей дружиной? Почему ворогов один воевода Погорынский с ополчением бьет, да те бояре, что со своими дружинами сами к нему пристали? Ему-то ко мне на пир недосуг прибыть – сей славный муж татей прочь гонит. А не ты ли мне про него давеча донос учинил? А?!
Между тем боярин Буян скучно и не особенно внятно попытался оправдаться, почему-то напирая в основном на то, что волость его оскудела, едва-едва собрали подать, но без недоимок: видимо, намекал, что «уплочено». Правда, результат получился не тот, на который он рассчитывал.
– Оскудела, говоришь? – хмыкнул князь. – Ну так что ж ты здесь делаешь? Вот и я тут тебя на пир… от дел отвлек. Так и быть, выручу тебя – освобожу от лишней докуки. Тысяцким быть не неволю и при себе более не держу. Тебе волость свою надо поднимать – вот и собирайся, нечего в Турове порты просиживать. Мы тут как-нибудь и сами управимся! – Вячеслав махнул рукой кому-то из слуг. – Возок боярина Серафима подайте! Недосуг ему, уезжает.
Буян, налившись злой краской, хмуро глянул на князя, хотел что-то сказать, но, встретившись с его взглядом, передумал, молча развернулся и в общей тишине зашагал к выходу. За ним поспешила выбраться из-за стола тучная боярыня, цветом лица напоминавшая спелую вишню.
Князь Вячеслав проводил взглядом ушедших и, дождавшись, пока за ними закроют двери, снова оборотился к боярам:
– Ну у кого еще волости оскудели?
Друзей или хотя бы сторонников, способных ради него поссориться с князем, у Серафима Буяна не нашлось. А может, имелись, но предусмотрительные.
– Боярину Буяну хорошо – ни хлопот, ни забот, а нам теперь думать, тысяцкого искать… – Вячеслав с громким вздохом повернулся к столу, где сидели его ближники: – Иванко Захарьич! Прими на свои рамена сию тяготу!
…
Как по заказу, князь нашел взглядом молодого сотника и, выдержав длинную паузу, которая заставила Мишку напрячься, провозгласил:
– Не могу я сейчас достойно наградить своего верного воеводу боярина Кирилла. Вчера мне вести принесли: разбил он ворогов и поспешил к себе в воеводство – разор, учиненный татями, исправлять. Зато вместо него на пиру внук его – хоть и молод, но уже воин славный. Подойди ко мне, боярич, прими награду за себя и за деда!
Дождавшись, пока Мишка приблизится и поклонится, как положено, Всеволод продолжил с легкой улыбкой:
– Ну что ж, значит, награду из чужих рук не берешь?
– Так точно, княже! – вытянулся Мишка, прищелкнув каблуками. И хотя с того дня, когда князь назвал его «породистым щенком», прошло чуть больше полугода, его мальчишеская лихость усмешки у окружающих уже не вызывала: и подрос, и окреп, и меч на поясе сам за себя говорит. А главное – новый статус сотника, побывавшего в серьезном деле. Подтверждение этому он увидел, когда шел на зов князя; сам не понял, как сумел выхватить из общей картины не по-здешнему черные глаза сарацинского купца: сейчас тот, пожалуй, не рискнул бы бросить свой подарок этому отроку под ноги. Вот и князь кивнул уже без тени снисходительности.
– Вижу, твои щенки уже и взрослых псов грызут. Что ж, верных воев много не бывает. Мне служить пойдешь?
– Только по молодости не смел сам про то просить, княже! Иной судьбы себе не мыслю! – отрапортовал Мишка, изобразив положенный восторг на лице, но при этом чуть не взвыл с досады.
– Судят не по годам, но по делам и разуму. А по ним тебе иных мужей впору поучать. И сотня твоя… Как там? Младшая стража?
– Точно так! Младшая стража войска Погорынского!
– Младшая, а взрослых воев побила и сестру мою с детьми из полона спасла, когда все прочие бессильны оказались. Быть вам отныне княжьей младшей Погорынской сотней. А тебе гривну сотничью жалую!
Мишка только что рот не разинул. Едва с собой справился и наклонил голову, когда князь – лично! – надел ему на шею тяжелую золотую гривну. То, что мальчишка обалдел от свалившейся на него милости, никого не удивило, вот только сам Ратников в это время думал совсем о другом.
– Служить тебе, княже, честь великая! – почти проорал обласканный князем молодой сотник, демонстрируя восторг и истовое стремление оправдать доверие. – Клянусь хранить тебе верность и готов умереть по твоему слову! И вся моя сотня тоже!
– Верю! – кивнул князь. – Верю такой клятве и принимаю ее. И желаю чаще видеть в своих палатах и тебя и деда твоего. А то он врага разбил, а к нам отчего-то не спешит. Или не подумал, что я его наградить желаю?
– Мы свой долг исполняли, княже, оттого воеводе Кириллу и в голову не могло прийти, что за это его награда ждет. Я со своей сотней оказался в стольном городе, сопровождая князя Всеволода, ибо не было рядом со мной тогда других начальных мужей. Приказ же воеводы Погорынского – не давать ворогу безнаказанно уйти с земли твоей – после спасения княгини Агафьи счел выполненным, а охрану ее в пути – службой тебе и Мономашичам. Гривна от тебя – честь немалая! Принимая ее, считаю, что дана она не как награда за уже содеянное, а как повод мне на будущее всемерно и ежечасно доказывать, что я ее достоин.
– Правильно мыслишь, сотник, – удовлетворенно кивнул Вячеслав. – Долг свой Ратнинская сотня исправно выполняет и за то от податей освобождена. Так же и впредь будет. Ты верно говоришь: гривна не награда, а честь и долг. И воздавать эту честь своим воям за их службу должен уже князь. И твой дед, и ты сам, и вся ваша сотня и награду, и честь заслужили, так боярину Кириллу и передай. Впредь я его чаще желаю при себе видеть. А чтобы вам не тесниться со своими людьми на чужих подворьях, жалую вам землю на посаде под усадьбу. Прими на то грамоту, сотник!
Но Вячеслав и этим не ограничился.
– А еще дар тебе от брата моего Всеволодка. Ту ладью, на коей вы сюда пришли, он тебе дарует. О прочем же с воеводой Погорынским потом поговорю.
Мишка и сам не помнил, как кланялся, как отвечал что-то да пил поднесенную чарку и слушал положенные по протоколу здравицы. Хотел было вернуться на свое место, да снова князь остановил:
– Негоже воину славного рода, пусть и молодому, так далеко от князя сидеть! Ну-ка! – кликнул он кого-то из слуг. – Подыщите бояричу место, достойное его, поближе к моей дружине. Он теперь сотник княжий!
Пришлось садиться на новое место – намного ближе, чем прежнее. Мишка по пути к столу нашел глазами Федора. Боярин, сияя улыбкой, что-то объяснял сидящим с ним рядом мужам и выглядел, как и подобает на пиру светскому человеку, чей протеже только что на глазах у всех отхватил главный приз, но при этом одарил Мишку таким взглядом, что немедленно захотелось или его пристрелить, или самому застрелиться.
Достойное место нашлось пусть и на дальнем конце стола, зато за ним не купцы сидели, не бояре, а княжеские дружинники, в том числе и новый тысяцкий Иванко.
Рядом с Мишкой оказался богато одетый, не по возрасту серьезный отрок чуть старше него, тоже, как выяснилось, уже опоясанный мечом и с заживающим рубцом поперек лба, полученным отнюдь не в мальчишеской драке. Не надо было долго вглядываться, чтобы уловить фамильное сходство с новым тысяцким: помимо черт лица и синевы глаз, его выдавало почти буквальное повторение отцовских движений и мимики. Оба они смотрели на неизвестно откуда вынырнувшего нового соседа, внезапно обласканного и приближенного князем, с одинаковым выражением скептического интереса, смешанного с легким недоумением, хотя отрок подвинулся, давая Мишке место рядом с собой.
– Боярич Михаил, значит? – доброжелательно спросил он, отвечая на приветствие. – А я Жирята. – И добавил, стараясь говорить солидно: – Мы с отцом с князем Вячеславом на половцев ходили. А тут вон вишь какая напасть – ляхи баловали… Не уследишь за всем. А ты что, и правда, сотню отроков набрал да в бой их сам водил?
– Правда, – кивнул Мишка. – Отроки у нас издавна ратному делу учатся. А в бой… пришлось, хотя выучиться как следует не успели. Только ляхам на то наплевать, а за свою землю кровь проливать никогда не рано.
– Это верно, – согласился Жирята. – У нас в роду тоже – как до стремени дорос, так воин. Отец меня всего второй раз с собой взял, но я когда-нибудь свою дружину соберу! Ты хорошо придумал – отроков учить. Весной я тебя с братьями видел, но тогда вас всего-то трое было.
Жирята говорил с Мишкой сам по себе, но и его отец, и другие воины прислушивались к беседе двух отроков, хотя и делали вид, что мальчишечий треп их мало касается.
– Полгода – срок немалый, если его с умом провести. Из Ратного на ляхов больше сотни отроков выходило. Сейчас осталась половина. Но, – Мишка решительно хлопнул себя по колену ладонью, – те, которые остались и из боев живыми вышли, уже воины. Правда, нам еще многому учиться надо, сейчас это уже все понимают. Вот по весне привезем сестер сватать, сам увидишь. Там совсем другой циркус будет.
– А много у тебя сестер-то? – хмыкнул молодой дружинник лет двадцати, который сидел чуть поодаль от них, но на последних Мишкиных словах встрепенулся и подтолкнул локтем своего соседа. – Слышь, Кирьян, вон парень сестер сватает, мож, и нас с тобой оженит?
– Родных на выданье – две. Да еще тринадцать Лисовиновского рода, – спокойно ответил Мишка, дружелюбно разглядывая гогочущих молодцев.
– Ух ты! Богаты вы на девок, я гляжу, – со смешком повертел головой еще один воин, постарше. – И приданого на всех хватит? А вы, значит, при них состоите?
– У нас род не нищий. А мы при них потому, что девки у нас хоть и обучены самострельному бою и еще многому, но невместно им одним по лесам сюда добираться без воинского сопровождения. Да и в большом городе люди всякие встречаются.
– Обу-у-учены? Девки? – гоготнул тот же парень, который первый спросил про «невест». – Да чему их учить-то?
– А кому дуры неграмотные надобны? – в свою очередь удивился Мишка и кивнул в ту сторону, где расположилась «женская половина». – На пир ее приведешь, а она ляпнет при княгине такое, что потом не расхлебаешь. Или слова не сможет умного вставить, на вопрос ответить. У нас в Ратном неграмотных даже замуж не берут, а умение женщины с оружием обращаться, если нужда придет, сам князь сегодня оценил. Вон как боярина Кручину за его жену чествовал.
– Что, съел, Копоть? – хохотнул кто-то. – Слушай, что малой говорит: недаром он в свои годы – сотник, а тебе и десятником не стать…
– Чего?! – Копоть рванулся в сторону насмешника, забыв про Мишку, и тут же получил по уху, но успел врезать своему противнику в зубы. Завязалась короткая потасовка, но соседи тут же навалились, разнимая драчунов. Судя по всему, пир переходил из официальной стадии в неофициальную – отчетно-выборное собрание плавно перетекало в сельскую вечеринку.
– Ну началось… – фыркнул на ухо Жирята, подтверждая Мишкины предположения. – Копоть, как выпьет, так без драки не обходится. Рода знатного, а сам… Ладно, пойдем, тут еще отроки есть – познакомлю…
Знакомство с Жирятой и впрямь оказалось удачным – тот не увидел в Мишке соперника собственным интересам. Они с отцом были слишком близки к князю, чтобы появление и возвышение Лисовинов что-то могло изменить в этих раскладах, да и интересы их с интересами воеводы Погорынского никак не пересекались. Даже, как выяснилось на пиру, внезапное появление «из глубины болот» боярина Кирилла Лисовина невольно пошло на пользу Иванко Захарьичу: то, что бывший тысяцкий из местных не поддержал поход Корнея, стало поводом (и, видимо, долгожданным) для его смещения и назначения на хлопотную, но тем не менее почетную должность княжеского ближника.
Внутреннее противостояние между дружиной Вячеслава, пришедшей с ним из Киева, и местными боярами, надо думать, существовало давно. И тут выскочка Лисовин скорее играл на руку киевским. То, как это отразится потом на воеводе и его отношениях с местной элитой, волновать должно скорее самого Корнея, а не князя и его дружину, но пока что Мишка решил оставить разбор всех возможных минусов на потом и воспользоваться плюсами такого положения. А они заключались в том, что при помощи Жиряты удалось завязать знакомство с ровесниками – сыновьями дружинников и местных бояр из ближних к князю, причем обошлось без необходимой в мальчишеском обществе первой драки.
Не то чтобы он не был готов при необходимости подраться всерьез, но, во-первых, таким образом отмечаться при первом появлении на пиру у князя ему, по сути выскочке, не стоило, а во-вторых, и многие отроки уже повоевали всерьез, и он сам вполне мог за себя постоять, так что дело могло закончиться серьезными травмами. А потому не могло не радовать, что обошлись пробой сил, почти ритуальной: с переменным успехом и поборолись, и на кулачках побились, и даже на мечах силы попробовали, и в результате остались друг другом вполне довольны. Заодно и информацией о том, кто есть кто среди княжьих ближников, поделились с новичком, той ее частью, которую знали мальчишки, разумеется.
Впрочем, разговоры на пиру случались самые разные – и не только с ровесниками. В какой-то момент, когда Мишка остался без своего нового приятеля, которого отозвал отец, к нему подсел незнакомый и уже хмельной боярин.
– Здрав будь, сотник! – подмигнул он Мишке, поднимая кубок. Пришлось ответить на приветствие и тоже отхлебнуть вина.
– А я тебя помню! Весной ты лихо стрелял! Целы у тебя еще те стрелялки? Занятные игрушки. Я бы такую купил – внуку старшему, он как раз в возраст входит, а рука для лука еще слабая.
– Самострелами и воюем, – улыбнулся Мишка. – Для луков и у нас силенок пока маловато, а что игрушка… Те, кто от наших игрушек болты отведали, своих внуков уже не увидят. Потому и продать не могу, разве только на заказ сделать. Но об этом с дедом и кузнецом нашим говорить надобно.
– Съел, Волын?! – загоготал уже порядком подвыпивший приятель неизвестного гостя, подсевший следом за ним. – Говорил я тебе… – И заткнулся, видимо, от пинка под столом.
– А многие ли ваших болтов отведали? – прищурился Волын. – Ты-то сам только на ляхов хаживал, или еще случались походы?
– Да так, случалось… – Мишка насторожился и уже внимательнее глянул на своего собеседника. А тот указал на кубок с вином, который не спешил опустошать его молодой собеседник:
– Чего не пьешь?
– Так выпил уже. – Мишка демонстративно пригубил из своего кубка. – Мне по молодости лет простительно, да и нельзя много пить пока. Вот в силу войду, тогда…
– Дед, что ли, не дозволяет? – насмешливо скривил губы Волын. – Так ты теперь сотник. Отчет давать никому не обязан.
– Отчет давать надо всегда. Себе самому хотя бы. – Мишку стал раздражать этот скользкий разговор, но старшего обрывать невежливо, да и не верил он, что этот неизвестно откуда свалившийся на него боярин язык чесал исключительно спьяну и от нечего делать.
– Это правильно, парень! – хохотнул тот. – Думать надобно наперед. Ты вот хоть и воинского звания, а, гляжу, соображаешь – самострелы свои абы кому продавать не хочешь. Молодец! Так цену больше взять можно. Вы ведь с дедом торговлишки не чураетесь?
– А как же? – не стал упираться Мишка. – И торговать приходится.
– А летом не ваши ли ратники под Давид-городком ватагу татей разбили? Слыхал, вроде в торговый поход шли, а воев было немерено и мальчишки со стрелялками. Всех воров там и прихлопнули.
– Может, и наши, – равнодушно пожал плечами Мишка. – Сотня татей не жалует. А ты про это откуда слышал?
– Да на торгу говорили. Купца Игната поминали – погиб вроде. И дети его сгинули неведомо куда.
Мишка молча смотрел на собеседника. Тот явно ждал от него какого-то комментария, но дождался совсем не того, чего хотел.
– Да ладно тебе поминать! Когда дело-то было! – влез в разговор его давешний приятель и потянулся за чашей с медом. – Пей давай! И вообще, ты чего здесь? – Он пьяно взглянул на собеседника и толкнул его. – Ты ко мне не лезь! Не продал мне своего каурого – не друг ты мне более! – И вдруг без размаха саданул кулаком в ухо Волына. Тот охнул, покачнулся, но с лавки не свалился и схватил обидчика за грудки:
– Да я тебя!..
Задира попытался подняться, и оба рухнули под лавку. Гусляры, которые тихо сидели в сторонке, устроив себе небольшой антракт, опять ударили по струнам, молчаливые княжьи слуги, материализовавшиеся из воздуха, подняли и уволокли драчунов куда-то прочь, а Мишка понял, что выпивки с него на сегодня достаточно: судя по всему, интересные разговоры только начинаются.
– А что, из самострела и вправду любой стрелять может? – вдруг спросил сидевший рядом с Мишкой тихий отрок, который отчего-то не принимал участия в общем веселье и среди тех мальчишек, с которыми познакомил Жирята, не крутился, хотя наверняка явился на пир с отцом-дружинником – других за этим столом просто не было. И тут же представился: – Даниил я. Отец мой – десятник Маркел Капуста. А мне вот воином уже не стать… – помолчав, добавил он со вздохом.
– Почему так? Здоровьем слаб? – Мишка постарался, чтобы голос его звучал доброжелательно: уж очень печально смотрел на него парень. – Если здоров, так и не поздно еще.
– Вот, – мальчишка вытащил спрятанную до сих пор под столом правую руку и разжал кулак, – двух пальцев нет, да и остальные изувечены.
– Как это тебя?
– Еще во младенчестве нянька недоглядела. – Даниил пожал плечами. – Да я уж привык. Зато при монастыре учусь. Писать неспособно, но я другой рукой наловчился не хуже. Мне книжная наука очень нравится – узнать можно многое, о чем сам сроду не догадаешься. Наверное, придется в монахи идти – учиться-то только при монастыре получится. Отец Феофан меня хвалит, обещал похлопотать…
– Отец Феофан? – удивился Мишка. – Неужто он там наставничает?
Вот чего-чего, а педагогических наклонностей он у «особиста» не замечал.
– Иногда кого-то из братии заменяет, но не часто. А ты его разве знаешь?
– Да так… – Откровенничать о своих делах с Феофаном Мишка не собирался. – Говорил со мной в прошлый наш приезд, да в этот немного. У нас его знакомый священник на приходе служил – погиб, когда находники на село напали, вот он про отца Михаила меня и расспрашивал.
– Ага, слышал. Говорят, святой человек был. И у кого рука поднялась?! – искренне возмутился Даниил. – Святого отца! Да неужто они язычники? У нас говорили – ляхи, а они-то в Христа веруют…
– Стрела, когда летит, веру не различает. У отца своего спроси, он, коли воин, знает. – Мишка почувствовал, что начинает злиться, хотя парнишка в общем-то не виноват: не он первый, не он последний на эту удочку попадался. – Если на нашу землю пришли оружно, то значит, тати, и не важно, какой веры! Они, когда к нам шли, о вере не думали, как и мы, когда их били.
– Отец тоже так говорит, но мне кажется, неправильно это. Если все истинно в Господа уверуют, то войны и вовсе не будет…
– Так не за веру они пришли, а грабить. – Мишка пожал плечами, теряя всякий интерес к разговору, да и к самому отроку, но тот почувствовал, что поднятая тема не совсем подходит для беседы с молодым сотником на княжеском пиру, и заговорил о другом:
– А правда сказывают, что у вас в Ратном Академия есть, где учиться можно? Или у вас только купеческому да военному делу обучают?
– Всякому учат. – Мишка собирался под каким-нибудь благовидным предлогом отвязаться от собеседника, но при его последних словах передумал. – И купцу и воину много знать надо, чтобы в своем деле преуспеть по-настоящему. Наставников у нас пока мало, но это дело наживное. А тебе зачем?
– Да вот… Только ты не смейся. – Даниил испытующе поглядел на Мишку и, видимо, пришел к выводу, что потешаться над ним не собираются, потом оглянулся на отца, который с кем-то из товарищей отошел и на сына сейчас не смотрел, и почему-то шепотом признался: – Я учиться очень люблю. Так бы и сидел целыми днями да наставников слушал. Или книги читал – отец Неонил приносил да давал тем, кто лучше других учится. И мне позволял читать – я по-гречески разумею. А книг-то этих много написано. И во всех разное. И еще арифметика мне нравится, и много чего. И про то, как мир устроен – интересно. Оказывается, земля-то и не плоская. В одной книге написано – как пирамида, ну как гора, то есть огромная. А в другой и вовсе, что круглая. И там читаю – верно, и там – вроде правильно сказано. А как узнать – какая на самом деле-то? Очень много еще узнать надо, чтоб самому разобраться. Оттого и в монахи хочу постричься – там и дальше учиться можно. Тем более что все равно мне воином не быть, и работу не всякую могу делать – с такой-то рукой кто меня в подмастерье возьмет? Есть священники белые, женатые, да дьяки еще, но они на приходе служат. А если в Турове не оставят, то куда еще попаду, однорукий? И от мира совсем уходить… страшно. Вот коли можно бы было при вашей Академии…
– А отец отпустит? – усмехнулся Мишка, с любопытством разглядывая потенциального слушателя, а потом и – чем черт не шутит! – преподавателя факультета естествознания. И тут же добавил, видя, как полыхнула в глазах мальчишки сумасшедшая надежда: – Не обещаю! И не сейчас. Сначала выучись здесь, чему возможно, а там посмотрим. Мы теперь сюда часто приезжать станем.
– Отец отпустит! – закивал головой Даниил. – Он в монахи не хочет меня пускать. Коли бы не рука, я бы и не заикался, но раз уж все равно с меня толку никакого…
– Небось отец Феофан поможет отца уговорить?
– Да! Он вчера обещал… Ой! – Даниил испуганно оборвал себя на полуслове. – А ты откуда знаешь? Он тебе про меня говорил?
– Да ты сам вот сейчас и сказал, – усмехнулся Мишка. – Это он тебя надоумил меня спросить?
– Он… – сокрушенно кивнул парень. – Только ты ему не говори, что я проболтался. Он велел на него не оглядываться, самому попроситься. А я и правда хочу! Но сам бы я не додумался. А он как сказал, так я всю ночь не спал – ждал пира, все боялся, что отец передумает и меня дома оставит… А ты правда возьмешь?
– Сказано, там видно будет! – Мишка строго глянул на парня, который сейчас сиял не хуже княжьей гривны – так разлетелся надеждой. – Ты пока молчи да учись. Мне неучи не надобны! По-гречески, говоришь, разумеешь? А еще какие языки знаешь?
– Я сызмала к языкам способный, – затараторил Даниил, просительно заглядывая в глаза. – Почти всех на торгу разумею – и ляхов, и франков, и нурманов, даже сарацинов чуть-чуть. И читать могу по-гречески. А коли в самом деле возьмешь, так меня отец Феофан обещал и на других языках читать обучить! Говорит, у меня быстро получится.
– Ладно, сказал – подумаю. С отцом Феофаном я о тебе сам поговорю при случае. Значит, Даниил, сын десятника Капусты? Так и запомню.
Подошел к Мишке и Никифор, довольный, как будто сам гривну получил, а не племянник, и увлек в компанию купцов, упредив, правда, чтобы никому ничего не обещал, если будут подкатываться помимо него.
– А чего я пообещать могу, дядька Никифор? – простодушно удивился Мишка. – Пусть вон деда просят, как он тут появится.
– Да ладно тебе скромничать! Хотя бы со мной в случае чего посоветуйся, – подмигнул ему дядюшка. – Я ж как-никак тебе родственник.
Но купцы ни с какими предложениями не спешили, только расспрашивали про то, как сыновья учатся, как находников били, да как княгиню освобождали. Ну и предлагали выпить за гривну и честь от князя. На вопросы пришлось отвечать, но пил Мишка при этом умеренно. Как ни старались его уговорить на большее – уперся, бестрепетно отметая все попытки развести себя на «слабо»:
– Мал еще! Да, дед не велит, и я не хочу. Потому и сотник, что старших слушаю!
Купцы убедились, что мальчишка на подначки не ведется, и, посмеявшись, все же одобрили: разумен отрок. И слава богу, а то неизвестно, сколько бы пришлось от них отмахиваться, стараясь при этом не перейти границы почтительного отношения к старшим.
Боярин Федор на Мишку больше не оглядывался, словно и знать его не знал. Сам же вел светские беседы, говорил здравицы, и со стороны можно было бы подумать, что человек занят исключительно приятным обществом и интересным разговором, кабы не желваки, что время от времени перекатывались по скулам.
На пиру становилось все шумнее: выпитое требовало выхода, и в разных концах зала то и дело вспыхивал или громкий гогот, или разговор на повышенных тонах, местами переходящий в крик, а то и драку. Гусляры создавали музыкальный фон, как магнитофон на вечеринке в сельском клубе – до комсомольской дискотеки звук, к счастью, недотягивал. Князья о чем-то переговаривались, время от времени подзывая к себе кого-нибудь из присутствующих; княгиня Ольга хмурилась, Агафья скучала, а священнослужители, сбившиеся в кучку на своем конце стола, взирали на все происходящее с все более и более постными физиономиями.
Им можно было посочувствовать: пить много прилюдно не полагалось, веселиться – тоже, так что очередной праздник жизни проходил мимо прямо на глазах. В конце концов, после третьей перемены блюд, женщины и монахи поднялись из-за стола, а отцы присутствовавших отроков недвусмысленно дали понять чадам, что и им пора удалиться. Мишке указывать было некому, и в соответствии с новым статусом он мог сам решать, когда ему уходить, но злоупотреблять своим положением молодой сотник не собирался. Да и устал он: столько сегодня на голову свалилось, но, что самое прискорбное, так ничего толком и не разъяснилось. Чувство было такое, что ему, не спрашивая согласия, всучили аванс размером с трехсотлетнюю среднюю зарплату, не сказав толком, когда и чем его отрабатывать. А что отрабатывать придется, и за просрочку платежа не банковские проценты накапают, а голову натурально снимут, никаких сомнений уже не оставалось.
Размышлять о чем-то сегодня сил не хватало – ей-богу, легче бой принять, чем княжий пир вынести. Мишка, едва добравшись до дома, рухнул на постель в своей горнице и провалился в сон.
Ему показалось, что он едва закрыл глаза, как кто-то огромный и рычащий не хуже медведя-шатуна выволок его из постели, изрыгая проклятия:
– Спишь! Сотник, твою… Паскуда! Убить мало! Всему конец!
Мишка как-то ухитрился спросонок извернуться и врезать ногой чуть не в физиономию почти невменяемого боярина Федора. И непременно огреб бы в ответ, да сзади на боярина уже навалились невесть откуда возникшие Чума с Молчуном, оттащили его от Мишки, а Арсений опрокинул на голову Федора ведро с водой. В двери стоял Егор и с отрешенным видом взирал на происходящее.
Мокрый и расхристанный Федор не пытался больше драться – сидел на полу и раскачивался, обхватив голову, а отдышавшись, устало и безнадежно спросил:
– Может, убить его, а, Егор?
– Поздно, боярин.
– Скажи ему… – Федор тяжело поднялся, отряхнулся и без сил рухнул на стоящий у стены сундук. – Устал я чего-то сегодня. Да и наговорился – язык отваливается.
– А чего говорить? – Егор пожал плечами и, подойдя к лавке, на которой сидел ничего не понимающий Мишка, устроился рядом с ним. – Все, отговорились. Кончилась наша спокойная жизнь. Теперь снова с мечами пахать придется, а бабам жать с луками. Еще сто лет… или сколько продержимся.
– Дядька Егор, хватит! – Мишка понял, что пора брать ситуацию в свои руки. Срочно.
– Реши наконец ты с сопляком говоришь или с сотником? Если с сопляком, то надери мне задницу и успокойся, если с сотником – так какого лешего мне приходится принимать решения с завязанными глазами? Почему раньше молчал? Хотел поглядеть, как я выкручусь? И как, нравится тебе, что я нарешал, не зная ни черта? Дальше молчать будешь или наконец вместе думать начнем, во что влипли? Говори! – И хмуро посетовал, успокаиваясь: – И так уже почти весь Туров знает. Сотня расплачиваться будет?
– А кто ж еще? Щенки твои, что ли? – буркнул Федор. – Кому они нужны…
– Сотня, боярич, – все так же спокойно кивнул Егор, не выказывая и тени недовольства Мишкиной дерзостью и разглядывая его с новым интересом. А на Федора даже не обернулся. – Хотя и отроки твои кровью умоются.
– За гривну?
– Хрен тебе за гривну… За Дуньку! – опять подал с своего места голос Федор. – З-зятек…
– Да при чем тут Дунька-то? – Мишка понял, что боярин просто выплескивает свое раздражение. – Дядька Федор, хватит! Дело говори. Не из-за ее же каприза князь все это затеял. Чего они от нас хотят?
– И это понял? – удовлетворенно хмыкнул Егор. – Ну тогда слушай, сотник…
Началось все не с тех трехсот гривен за спасение княжьего семейства, на которые Никифор так неожиданно легко расщедрился, а гораздо раньше. Может быть, с того памятного разговора, который у них с дядюшкой состоялся летом на ладье, когда шли по Пивени в крепость. Не исключено, что анкл Ник что-то в этом роде задумал еще тогда, да не видел способа претворить замысел в жизнь, а когда судьба свела на одной ладье его, князя Городненского, да Мишку с Дунькой, дядюшку и осенило. Или он это придумал по пути из Городно, пока Мишку догонял? Не принципиально. Важно то, что Никифор, получив непосредственный доступ к князю, а главное – моральное право говорить с ним от имени Ратнинской сотни и рода Лисовинов, даже и не заикнулся, паразит, ни о каких налоговых льготах и прочих послаблениях своей торговле, а повернул совсем в другую сторону.
В своих походах в низовья Немана за янтарем дорогой дядюшка с некоторых пор стал сталкиваться с малопривлекательным для него фактом рэкета, чего раньше в тех краях не замечалось, ибо местные племена транзитных купцов не трогали, вполне довольствуясь тем, что имели свой интерес от торговли и обслуживания проезжего люда.
Жители Понеманья пробавлялись в основном охотой да рыбалкой, а потому места, удобные для поселений на реке и дающие возможность эту самую реку контролировать, всегда вызывали пристальный интерес всех соседей, и прочно сидели там только те, кто мог надежно охранять свое жилище от посягательств конкурентов. Происходило это, по всей вероятности, довольно долго с переменным успехом: время от времени, не слишком часто, «хозяева» в таких точках сменялись, но на проходящих купеческих ладьях это никогда существенно не отражалось – их, как пресловутую курицу, несущую золотые яйца, берегли все.
Однако с некоторых пор все стало меняться, и не в лучшую сторону. Несколько лет назад в одном из таких прибрежных укреплений сел очередной местный вождь, свалив перед этим предыдущего и заняв всю прилагающуюся к «точке» территорию. Местный-то он местный – остальные, включая ближайших соседей, поначалу его право признали (совсем уж чужака сразу бы на ноль помножили), но до этого он не один год помотался по свету. То ли изгнали его когда-то, а сейчас этот «путешественник» возвратился восстанавливать свои права, то ли просто по молодости лет склонность к авантюризму имел – не суть. Важно, что вернулся он на родину предков не один, а с дружиной, то ли наемной, то ли приблудной – уж больно пакостные людишки в ней подобрались. Были замечены там и ляхи, и пара немцев, и шведы с датчанами, и другая сволочь вовсе непонятного происхождения, в том числе какой-то католический священник, такой же отморозок, как и прочие, но в рясе. Ходил, правда, невнятный слушок, что этого попа то ли сана за что-то лишили, то ли сам от кого-то спасался, но проповедовал он весьма рьяно, что никак не могло понравиться его местным языческим «коллегам».
Впрочем, все это купцов, и в частности Никифора, никоим образом не касалось, пока эта гоп-компания не решила повысить тарифы на прохождение купеческих ладей: пришлая дружина требовала себе законной награды за службу. Но и тогда еще жить вполне можно было – выгода покрывала убытки от этой мелкой неприятности, ну и задаром проскользнуть иной раз удавалось. И все какое-то время продолжалось по-старому, но нарушенное равновесие сделало систему неустойчивой: пошли вначале малозаметные, но все нарастающие колебания, пока не произошла почти глобальная катастрофа.
Подобное тянется к подобному: к дружине, прижившейся и даже успевшей за несколько лет обзавестись на новом месте семьями, продолжали потихоньку прибиваться такие же отморозки. Уж как они там между собой договаривались, неизвестно, но в результате этого процесса пришлые стали в селении преобладать и понемногу устанавливали свои порядки. А когда один из немцев, убив в поединке прежнего вождя, занял, согласно обычаю, его место, и подавно завертелось.
«Налог» снова резко взлетел, а пытавшихся оспорить такое безобразие стали брать на щит – несколько торговцев там уже сгинуло. Многие купцы, из тех, кто ранее шел по Неману мимо Городно в Туровское княжество, стали от греха сворачивать на приток Немана Вилию – в полоцкие земли.
Такое положение дел всем, включая соседей беспредельщиков, тоже терпящих убытки из-за сокращения грузопотока по тому отрезку реки, что вел к Городно, резко разонравилось, но выяснилось, что спохватились поздно. «Пробка» разрослась уже до укрепленного форпоста и выбить ее можно было только ценой немалой крови и только совместными усилиями. Но объединиться до такой степени местные вожди, раздираемые внутренними сварами, оказались неспособны, а сил только тех, кто сидел непосредственно на реке, не хватало, да и они никак не могли согласовать свои действия, которые пытались безуспешно предпринимать время от времени.
В довершение всего пришельцев явно кто-то усиленно подогревал извне, но кто именно, можно было только предполагать с той или иной степенью вероятности. Так, Полоцк имел все основания не желать развития еще одного пути с Балтики, ибо это наносило ущерб его интересам. Вполне вероятно, руку приложили и ляшские купцы – им тоже конкуренты не слишком нравились, да и Новгород мог подсуетиться. Как говорится, ничего личного, только бизнес.
В этой истории князя Всеволода больше всего беспокоило то, что подобное безобразие находилось не слишком далеко от Городно, да еще имело тенденцию к продвижению к его границам. К тому же пороги, находящиеся вниз по реке всего в трех днях пути от города, хоть и не слишком сложные для прохождения, тем не менее позволяли «выездным бригадам» время от времени перехватывать непокорных купцов, не желавших платить разбойничьей «таможне» добром.
С другой стороны, разросшаяся община поселенцев на основной «точке» тоже не избежала трудностей роста: увеличившееся население надо было чем-то кормить. Прибыль от разграбленных ладей на постоянную не тянула, дальнейшее повышение и так зашкаливавшей «пошлины» представлялось маловероятным, а облагаемый ею грузопоток неумолимо падал. Местное население нахально отказывалось пахать не слишком плодородную землю и кормить «джентльменов удачи» – в общем, назревал классический системный кризис.
В результате в массах пришельцев зародилось естественное желание набрать холопов и переложить продовольственную программу на их плечи, то есть поселение решило развиваться вширь, осваивая новые территории. Что по этому поводу думали соседи – разговор отдельный, их пока не спрашивали, вопрос прежде всего уперся в то, где взять холопов. И тут как раз подоспел тот самый поход ляхов на Погорынье. Судя по всему, ляхи из числа осевшего на порогах сброда связь с метрополией каким-то образом поддерживали, причем на таком уровне, что о походе узнали заблаговременно, чтобы успеть в него влиться. Собственно, похищение княгини Агафьи с детьми произошло с непосредственным участием этих самых «сидельцев», которые присоединились к «молодецкой забаве» в надежде на безопасное возвращение мимо Городно с добычей и полоном.
Никифор давно чувствовал нешуточную угрозу существенному сектору своего бизнеса. Риски при проходе через неманские пороги стали приобретать критический характер, и хотя самому ему до сих пор удавалось прорываться без особых потерь, но из-за этой препоны хорошо освоенный канал грозил окончательно заткнуться. Нарушались установленные связи с иноземными партнерами, терпели убытки туровские купцы, с которыми Никифор вел дела, да и он сам при последнем походе едва избежал опасности. Туда дядюшка как-то проскочил, а на обратном пути командам двух его ладей пришлось брать пороги практически с боем, и неизвестно, чем бы все кончилось, окажись на месте все тати – в результате неудачной кампании и полного разгрома туровского похода им, похоже, оказалось просто не до наглого купца. То, что эти обстоятельства князя Городненского никак не радовали, давало Никифору шансы надеяться, что тот и к его неприятностям проявит сочувствие, а заодно с удовольствием поквитается с похитителями жены и детей – хотя бы с теми, до кого дотянется.
Конечно, князь мог исполчить свои земли, рвануть в поход и самостоятельно выбить пробку с Немана: имелись основания предполагать, что и местное население отнесется к этому с пониманием, но толку-то? Княжеская дружина уйдет, пороги опять оседлает кто-то резвый, ибо дурной пример, к сожалению, соблазнителен, и нет никаких гарантий, что на нагретое место не вернутся озлобленные остатки недобитой банды или их «братья по разуму». Тоже не мед.
Словом, разовые меры уже не могли дать нужного эффекта, поэтому купец, пользуясь удобным случаем, предложил Всеволоду блестящий план: пообещать внуку ратнинского сотника в жены Евдокию и дать ей в приданое землю вдоль Немана на тех самых порогах – при условии, во-первых, ликвидации сотней «пробки», а во-вторых, освоения и приведения тех земель, пока что ничейных (с точки зрения православных, разумеется), под руку князя. Охрана подходов к самому Городно от ятвягов и прочих языческих соседей при этом подразумевалась сама собой, как и контроль за своим участком пути по Неману – во избежание, так сказать.
Князю же Вячеславу, непосредственному суверену Всеволода, с того сплошные выгоды: и земли под свою, в конечном итоге, руку приведет на халяву, и карательный поход обойдется без привлечения дополнительной помощи, возможно, даже без исполчения всех княжеских земель. И сотне есть чем заняться, так что факт ее неполной трудовой занятости на обжитом месте княжеские умы бередить перестанет. Ну и, само собой, путь по Неману станет безопасен для всех. В первую очередь для Никифора.
Всеволод оказался мужиком сообразительным и все выгоды этого плана оценил по достоинству. Прежде всего, разумеется, ему по душе пришлась идея заинтересовать Вячеслава Туровского перспективой мечами Ратнинской сотни присоединить к княжеству хороший кусок земли. Одно дело – просто каяться за вынужденное сотрудничество с врагами, и совсем другое – покаявшись, тут же предложить выгодное для всей семьи дельце. Что на покаяние придется ехать не только в Туров, но и в Киев, князь Городненский не сомневался: официальная версия сама по себе, но скрывать истинное положение дел от великого князя Киевского не стоило и пытаться.
Оценив «удивительного мальчика» Мишку, князюшка (вероятно, вкупе с княгинюшкой) пришли к выводу, что пацан шустрый и перспективный, следовательно, сия авантюра имеет все шансы оказаться успешной. И, в конце концов, выжила же сотня когда-то среди язычников одна и без поддержки! Почему бы ратнинцам не повторить подвиг предков на новом месте и в новом, так сказать, качестве? Тем более что на этот раз они пойдут не сами по себе, а с финансовой поддержкой от купцов и имея за спиной базу в Погорынье.
По мере прохождения по инстанциям проект, как водится, видоизменился. Никешин план предлагал, по сути, авантюру и отправку сотни на убой с перспективой, что сколько-то лет продержатся, а там, глядишь, князья подойдут с дружиной и уже освоенную, практически свою, землю подгребут под руку.
Результатом многократного обсуждения и, в конце концов, утверждения этого плана князем Туровским стали и сотничья гривна, и честь на пиру, и еще многое, о чем князья станут говорить с Корнеем, для чего его и вызывали в стольный город. А уже по итогам «награждения» (или торга?) окончательной печатью на договоре станет, надо думать, обручение Мишки и Евдокии с прилагающейся конкистой в Прибалтику.
В общем, причины для буйства боярина Федора и философского настроения у Егора имелись вполне веские.
От латинского
В те времена все славяне вполне понимали друг друга без переводчика – диалекты разных племен еще не разошлись так далеко, как сейчас.
Сбить с панталыку – смутить, сбить с толку, а также переиграть в словесном поединке человека, более начитанного, знающего.
М. Булгаков. «Мастер и Маргарита».
Такой герб в Польше того времени действительно существовал.
О, как скоро проходит мирская слава. – Выражение из книги немецкого философа-мистика Фомы Кемпийского (XV в.) «О подражании Христу»; употребляется, когда говорят о чем-либо утраченном (красоте, славе, силе, величии), потерявшем смысл. Сейчас более распространено в искаженном виде: «Sic transit gloria mundi» – «Так проходит мирская слава».
Уже виденное (
В Питере бытует легенда, что некоторые экскурсоводы впаривают американским туристам, будто на Александрийском столпе установлена единственная в мире статуя ангела в натуральную величину. И они верят! Фотографируют, интересуются размахом крыльев, ростом, даже размером обуви.
Парус.
«Солинг», «Дракон» – типы гоночных яхт.
Горизонтальная деталь оснастки судна. На ладьях к нему крепился верхний край прямого паруса.
Наклонная деталь оснастки судна, к которой крепится верхний край (верхняя шкаторина) косого паруса.
Горизонтальная деталь оснастки судна, прикрепленная одним концом к мачте на небольшой высоте над палубой. К гику крепится нижний край (нижняя шкаторина) косого паруса.
Новый вариант песни был предложен авторам С. Гильдерманом, за что мы и приносим ему искреннюю благодарность.
Ирина Комнина, в монашестве Варвара, согласно некоторым источникам, и в самом деле была третьей женой великого князя Святополка. Овдовев, она основала в окрестностях Турова женский монастырь. Авторы не ждали такого подарка от истории, но не преминули им воспользоваться.
Вира, в древнерусском праве – побор, штраф в пользу князя за убийство свободного человека.
Резана – мелкая денежная монета в Древней Руси.
Точнее, «Боюсь данайцев, даже и дары приносящих» (Timeo Danaos et dona ferentes) – цитата из «Энеиды» Вергилия. Впоследствии – крылатое выражение, намекающее на широко известную историю с троянским конем.