Предлагаемый читателям перевод книги английского майора X. Хескет-Притчарда: «Снайпинг во Франции» несколько восполняет довольно существенный пробел в нашей военной литературе, давая яркую картину возникновения и развития боевой работы сверхметких стрелков (снайперов) в условиях позиционной войны на Западно-Европейском фронте.

Слово «Снайпинг» непереводимо буквально и означает искусство очень точной и сноровистой стрельбы из тяжелой бронебойной (или обыкновенной пехотной) винтовки, снабженной телескопическим прицелом и индивидуально пристрелянной для данного стрелка. Работа германских снайперов была, по-видимому, импровизирована немцами с момента перехода армий воюющих сторон к позиционной войне, но сразу же гибельно отразилась на армиях «Согласия».

Германские снайперы, в первый период позиционной войны, выводили из строя у англичан, на всем фронте, по нескольку сот человек в день, что в течение месяца давало цифру потерь, равную по численности целой дивизии. Книга майора X. Хескет-Притчарда описывает борьбу англичан с германскими снайперами, развитие этого искусства у самих англичан, постепенное усовершенствование, и, как результат, полное подавление немцев на этом поприще. Все перипетии этой борьбы крайне интересны именно тем, что в ней ярко выступают на первый план индивидуальные качества отдельного бойца, правда, вооруженного усовершенствованной машиной, но дерущегося в таких условиях, где личные качества человека, его воля и ум напрягаются до возможных пределов в стремлении перехитрить и одолеть противника. Как побочный, но крайне важный, результат работы снайпера, кроме поражения самых мелких целей, является достижение непрерывного и точного наблюдения, имеющего также и серьезную разведывательную ценность. Эти наблюдательные и разведывательные качества снайпинга особенно ярко выделились при переходе англичан на раздельное наблюдение и стрельбу; снайпер остался с телескопической винтовкой и поражал цели, которые ему отыскивал его помощник (наблюдатель), снабженный телескопом (подзорной трубой). Такой наблюдатель, в позиционной войне, изучавший упорно изо дня в день определенный участок местности в районе расположения противника, несомненно, давал ряд сведений, представлявших крайний интерес для целей разведки.

Книга дает большое количество примеров такой работы снайпера и его наблюдателя. В мировую войну работа снайпера выросла и развилась в целую самостоятельную отрасль боевой деятельности, в условиях позиционного стояния; но уже опыт 1918 года позволил оценить снайпера и в полевой войне. Немцы, изобретатели снайпинга, тренирующие сейчас свою маленькую, но отборную, армию в духе самых активных действий, не забыли ввести в каждое легко-пулеметное звено по одному стрелку с винтовкой, снабженной телескопическим прицелом. Попадаются и у нас в военной литературе кое-какие беглые упоминания о работе одиночных «лучших стрелков», но в штатах нашей машинизированной роты таковых не имеется. Можно думать, что «лучшим стрелком» будет просто лучше других стреляющий красноармеец каждого звена; но тогда его надо специально обучать и тренировать, для чего нужны соответствующие указания и программы, а этого нет; мало того: бесполезно и обучать «лучшего стрелка», если у него в руках не «снайперская» винтовка с телескопическим прицелом, а добрая старая трехлинейка, честно прослужившая всю мировую и гражданскую войну, выпустившая астрономическое количество пуль и, вдобавок, пробывшая в руках красноармейца годик-другой до появления приказа тов. Троцкого о чистке и сбережении винтовок. Необходимо серьезно вникнуть в работу, предстоящую такому стрелку в боях полевой и позиционной войны, и создать соответствующие наставления и инструкции для обучения этих специалистов, обращая на них не меньше внимания, чем на обучение пулеметчиков с ручными и станковыми пулеметами.

Сейчас мы обладаем довольно мощными оптическими возможностями и, следовательно, снайперскую винтовку создадим относительно легко. Это, по-видимому, будет обычная наша трехлинейка, но тщательно выбранная еще на заводе из тысяч других винтовок; основанием для выбора должна служить выдающаяся меткость на дистанциях не более 1000 шагов. Далее с такой винтовкой придется проделать работу по установке на ней особой, допускающей точную регулировку самим стрелком, мушки (для стрельбы с обыкновенным прицелом) и наконец — телескопического прицела, образец которого, конечно, ГАУ даст немедленно по предъявлении ему соответствующих тактических и технических требований[1].

К сожалению, ни заграничная, ни наша военная литература не дает почти никаких трудов по этой отрасли боевой работы, и первой ласточкой можно назвать лишь статью профессора А. Незнамова («Лучшие стрелки» — Военный Вестик № 34, 1923 г.), невидимому, как раз явившуюся результатом ознакомления автора статьи с черновиком перевода книги майора Хескет-Притчарда. Думается, что сейчас, когда основы боевой работы новой машинизированной роты уже достаточно разработаны и имеют обширную литературу как оригинальную, так и переводную, своевременно подумать и о детализации работы каждой ячейки, входящей в состав этого, довольно сложного, боевого организма.

Предлагаемая читателям книга дает целую кучу материала как по тактической, так и по чисто технической сторонам дела, затрагивая не только методику обучения снайперов, но даже отводя значительное место специальному уходу за снайперской винтовкой и ее телескопическим прицелом.

Нельзя не отметить также довольно ясно выраженную в книге особенность этого нового типа бойцов. Снайпер — боец индивидуальный, и работа его может протекать в самых разнообразных условиях боевой обстановки, отчасти напоминая работу наших кавказских пластунов, но пластунов вооруженных очень точным и могущественным оружием. Связывать снайпера подчинением начальнику мелкой стрелковой единицы (звена) невыгодно, он должен быть свободен в своих действиях и выборе цели, руководствуясь только общей задачей своей роты. Нам мыслится следующая организация метких стрелков (или «стрелков-истребителей».

В состав каждого взвода роты входит 2 стрелка — истребителя, вооруженные винтовкой с телескопическим прицелом, с запасом обыкновенных, зажигательных и бронебойных патронов. Каждый стрелок-истребитель имеет помощника-наблюдателя, обученного так же, как я стрелок, и могущего меняться со стрелком ролями (для отдыха глаз). Наблюдатель вооружен автоматическим пистолетом и телескопом для отыскивания целей. Оба, стрелок и наблюдатель, снабжены защитными камуфлированными халатами и такими же чехлами на винтовку и телескоп (для зимы, конечно, халаты и чехлы белые, но с изнанки другого подходящего цвета для выворачивания при действиях не на фоне снега). Стрелки-истребители работают обязательно совместно со своими наблюдателями. Такие две стрелково-истребительные пары подчиняются непосредственно взводному командиру и не входят в состав отделений и звеньев. Задача таких стрелков будет почти одинакова во все периоды боя и при всяких действиях роты. Совершенно не связанные районом расположения своего взвода, заботясь только о полной маскировке и удобстве стрельбы и располагаясь, даже намеренно, подальше от работающих звеньев, чтобы не попасть вместе с ними под огонь противника, стрелки — истребители должны выслеживать и поражать все находимые ими важные цели. Целью для них явятся, во-первых, стрелки-истребители противника и пулеметы, ручные и станковые, последние они должны ликвидировать не столько поражением прислуги, сколько попаданием бронебойной пулей в сам пулемет (замок). Вторым благодарным объектом их деятельности должны явиться все тяжелые огневые средства пехоты: танки, бронемашины, полковая артиллерия, минометы, газометы и т. д., причем каждая цель ликвидируется метким попаданием броневой или зажигательной пули в мало защищенные или нежные части механизма, щели в броне, а также в газовые баллоны, мины, кучи сложенных снарядов, гранат и т. д. Конечно, неприятельский командир, сигналист, артиллерийский наблюдатель, бегун и вообще все органы управления, связи и наблюдения противника, попадая в поле телескопа стрелка-истребителя, на дистанции не свыше 1000 шагов, должны им быстро ликвидироваться с одной пули. Связывать стрелков — истребителей задачей своего взвода и роты пожалуй даже и не следует, так как часто по условиям местности они могут великолепно поражать цели против участка соседней роты я даже дальше, находясь в полном укрытии от огня и наблюдения противника; и, с другой стороны, при действиях обязательно по целям против своего взвода, условия местности могут для них сложиться и прямо гибельные, так как противник наверно тоже будет иметь своих стрелков-истребителей, зорко следящих за нашими. При такой самостоятельности в боевой работе, обеспечить успех действий стрелков-истребителей в бою можно только подбором высоко надежных людей, искусство, энергия и мужество которых вне сомнений. Отсюда вытекает необходимость особо тщательного выбора, воспитания и обучения этих стрелков-истребителей, начиная с комплектования подходящим по роду занятий элементом (охотники, спортсмены, лесники и т. д.), так и по признакам моральным и физическим (глаза).

Высокая степень военной развитости и особая опасность боевой работы должны служить основанием для поднятия на большую высоту звания «стрелка-истребителя», для чего можно выработать целый ряд мероприятия. Необходимо отметить, что, при такой боевой работе стрелков-истребителей в полевой войне от них трудно ожидать результатов для разведки, которая может получать от них сведения пожалуй только по радио-телефону т. к. все другие средства связи в условиях намеченной работы почти не применимы. При временной остановке дерущихся сторон, телескоп стрелка-истребителя, конечно, снова завоюет себе почетное место среди средств разведки и наблюдения.

Относительно типа винтовки для стрелков-истребителей, нужно отметить, что наша винтовка обладает слишком слабым бронебойным действием, и, учитывая все более повышающуюся степень бронирования боевых машин разного назначения, пожалуй, придется подумать о снабжении такого стрелка более тяжелым типом винтовки с сильным бронебойным действием.

Как видно из этого краткого предисловия, работа стрелков-истребителей является одним из серьезных слагаемых в организме машинизированной роты, и отмеченная выше бедность военной литературы по этому вопросу тем более удивительна, что наверно почти всем участникам мировой войны, особенно на германских участках фронта, приходилось сталкиваться с теми или иными проявлениями работы германского снайпера. Я, лично, хорошо помню, какую тяжелую атмосферу создавали в полках 71-й пехотной дивизии, зимой 1916–1917 года, германские снайперы (кажется, 208-й германск. дивизии), делавшие буквально «Райские долины» из некоторых участков наших окопов по левому берегу р. Серет (в Румынии).

Располагаясь в группах деревьев на противоположном берегу реки, частью даже на деревьях (судя по глубине поражения окопа), они буквально не позволяли показать полголовы не только из-за бруствера, но даже в отверстие замаскированного подбрустверного пулеметного гнезда, не говоря уже об изломах окопов, фланкировавшихся с их позиции. Высокий процент выведенных из строя офицеров в первые же минуты боя тоже наводил, еще тогда, на мысль, что их кто-то бьет, что называется «на выбор», — конечно, это били снайперы.

^{Рис. 1. А — русский окоп, с ясно видимыми даже на фотографии, бойницами, которые — со дна рва Б проектировались на фоне неба. Б — проход из-под бруствера австрийского окопа в сторожевой (снайперовский) ровик. Снято с бруствера австрийского окопа.}

Службе истребления живой силы противника огнем отдельных стрелков придавали значение, еще в 1915 году, даже австрийцы, располагая таких снайперов вне окопов в скрытых убежищах или ровиках, густо переплетенных проволокой. Как пример укажу на «сидение» роты 281-го Ново-московского полка (71 п. д.) на высоте 320, что южнее д. Грушка (28 верст юго-восточнее г. Станиславова в Галиции) в апреле 1915 г. Окопы наши и австрийские были расположены шагах в 60–100 друг от друга.

^{Рис. 2. Продольный вид того же ровика перед австрийским окопом.}

Откровенное устройство наших бойниц позволило австрийцам располагать одиночных стрелков в ровике впереди окопа и, оставаясь совершенно скрытыми травой, на уровне земли, держать на прицеле любую бойницу. При первом появлении в ней головы нашего солдата — в эту голову неминуемо всаживалась пуля; а стрелок, пользуясь ровиком, быстро менял, после выстрела, само место и вновь выслеживал новую голову (см. рис. № 1 и 2).

Книга майора Хескет-Притчарда, как мне кажется, должна послужить тем начальным толчком, от которого вопросы службы сверхметких стрелков (истребителей) выйдут из забвения и будут разобраны и подробно освещены органами нашей военной мысли.

Без этого наша машинизированная рота будет лишена знания свойств и способов употребления очень серьезного оружия, которое, несомненно появится на полях сражений в будущих войнах.

По-видимому, вопросы этого порядка выплывали и у нас в последние войны (с 1904 г.), но потом при обучении в мирное время, как «мелочь», основательно забывались. Как пример укажу на «Сводку тактических указаний данных строевыми начальниками в 1904–1905 годах», составленную по приказанию генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего маньчжурской армией, ген. шт. капитаном Шуберским. В этой сводке есть указание, взятое из руководящих приказов по 6 Сиб. арм. к-су и гласящее: «В каждой роте полезно отделить несколько лучших стрелков (4–6) под командой унтер-офицера, а в батальоне — офицера, для стрельбы по группам начальников или артиллерии противника». Как видно, задачи таких стрелков здесь еще не конкретизированы, но мысль уже есть, и это еще в 1905 году.

Остается сказать, что предполагаемая книга, давая попутно целый ряд интересных данных о маскировке как снайперов, так и их гнезд в окопах и вне окопов, страдает недостатком по-видимому, присущим многим английским военным книгам и журналам. Изложение деловой стороны вопроса здесь так переплетено с посторонними замечаниями, заметками, чисто личного свойства, и целыми эпизодами, интересными лишь, как освещающие бытовую сторону боевой жизни английской армии, что выделить суть дела отбросив «литературу» положительно не удалось, и книга переведена почти без пропусков, не помещена лишь часть рисунков, вовсе не имеющих никакого отношения к «Снайпингу».

Е. Н. Сергеев

Можно утверждать, не боясь преувеличения, что ко времени прекращения военных действии, 11 ноября 1918 года, мы приобрели, во всех отношениях, полное превосходство над германской армией.

Возможно, что в целом, мы проявили мало находчивости. Германия, по-видимому, скорее решалась на новые способы ведения войны и быстрее применяла существующие уже методы к создавшейся обстановке. Мы, без сомнения, лишь медленно, с нравственным отвращением, принимали все то, что в наших глазах являлось негуманным.

Если бы решение зависело от нас, ядовитые газы не нашли бы применения в великой Европейской войне.

Но если на нашу долю и выпала небольшая часть инициативы, если мы и медленно приходили к сознанию необходимости введения новых методов, то, когда мы решались на нововведения, они проводились с такой энергией, выносливостью и мужеством, что, в конечном подсчете, мы не только становились на равную степень с противником, но и брали над ним верх. Как пример, я приведу тяжелую полевую артиллерию, взрывчатые вещества могущественного действия, ядовитые газы, авиацию и многое другое, в чем Германии принадлежит инициатива; сюда нужно отнести и снайпинг с наблюдением и разведкой.

Нашими конечными успехами мы обязаны таким людям, как майор Хескет-Притчард, автор этой книги, людям, соединявшим в себе глубокое знание дела с неутомимой энергией, не останавливавшимися ни перед какими трудностями и не мирившимися с мыслью о нашем поражении.

Я вспоминаю, в начале 1915 года, в бытность мою Начальником 2-й дивизии, быстро растущую силу германского снайпера и его пагубную для наших частей деятельность. Припоминаю также приобретение Гвардейской бригадой, бывшей в то время под командой генерала Каван, двух винтовок, снабженных телескопическими прицелами, и благотворные результаты работы с ними. Опыт 1915 г. доказал нам необходимость вступить в серьезную борьбу за превосходство во всех методах позиционной войны, среди коих снайпинг занимал важное место. А потому я от души приветствовал, по возвращении с операций на Сомме, учрежденную майором Хескет-Притчард ом, в районе 1-й армии, школу, возникшую благодаря поддержке и доброжелательству командира II корпуса, генер. — лейтен. Р. Гэкиига.

Начиная с того времени, влияние школы, главным образом, благодаря энергии, энтузиазму, тактичности и самой личности ее начальника, стало быстро распространяться на всем протяжении британской армии во Франции. Майор Хескет-Притчард, со скромностью, присущей ему, рассказывает нам о всех пережитых им затруднениях и успехах и о конечном триумфе школы.

Я желал бы прибавить, со своей стороны, что во все периоды войны, не только в окопах, но и в открытом поле, мы постоянно на деле убеждались в высокой ценности обученного снайпера, наблюдателя и разведчика.

Книга представляет собой не только ценный материал для военного, но интересна и для читателя вообще.

Читателям этой книги придется волей-неволей помириться с тем узко ограниченным кругом идей, которые в ней изложены.

Книга содержит воспоминания о боевой работе снайперов[2], наблюдателей и разведчиков на боевых полях Франции и Фландрии, и имеет целью осветить, по возможности, подготовку и деятельность целого ряда офицеров и солдат, важность боевой работы коих явно возрастала по мере, продолжения войны. Книга написана в надежде на то, что в будущем, при обучении наших военных сил, будет уделено должное внимание предмету разведки и снайпинга, как это уже делалось в последние годы мировой войны.

Когда я в мае 1915 года отправился во Францию, идея организованного снайпинга уже не была для меня новой. Я еще раньше бывал там, в марте того же года, и лично убедился, какие громадные преимущества извлекали немцы из снайпинга в период позиционной войны. Трудно в настоящее время дать точные цифры наших потерь от германского снайпинга. Достаточно будет сказать, что в начале 1915 года мы потеряли в одном баталионе, лишь за один день, 18 человек, убитыми снайперами противника. Если бы каждый из наших баталионов, находившихся в передовых окопах, убивал при помощи своих снайперов только по одному немцу ежедневно, то получилась бы цифра весьма внушительная. Всякий, кому угодно будет вычислить, сколько у нас было баталионов в передовой линии, будет изумлен величиной этой цифры, особенно если вычислить количество потерь за один месяц, помножив полученную цифру на 30. Такое вычисление само по себе покажет, в какой мере оправдывает свое существование снайпер в войне на уничтожение (даже если принимать во внимание только эту одну сторону дела), и какое количество противника он в состоянии уничтожить.

Но важность снайпинга заключается не только в нанесении противнику потерь. Когда какой-нибудь окоп находится в сфере досягаемости неприятельских снайперов, жизнь в нем становится очень трудной, и дух людей, занимающих окоп, неизбежно падает. Во многих местах передовой линии во Франции, так же, как и в Бельгии, противник, успевший сорганизоваться в этом отношении раньше нас, имел на своей стороне несомненное преимущество. В любом полку очень многие из наших солдат и теперь помнят какой-нибудь район, где германские снайперы действовали особенно убийственно. Но я утверждаю, как факт, что в середине 1915 года мы почти на всем протяжении фронта подвергались по меньшей мере жестокому истреблению.

Когда я поехал на фронт в мае 1915 года, я захватил с собой несколько винтовок с телескопическим прицелами, частью моих собственных, частью взятых у друзей. В то время я был прикомандирован к Разведывательному отделу в качестве заведующего военными корреспондентами, и эта должность давала мне самую широкую возможность в разных местах посещать линию фронта. При отправлении на передовую линию я обыкновенно брал с собой одну из таких винтовок, снабженную телескопическим прицелом, и вскоре бригады и баталионы[3] (см. стр. 24) стали обращаться ко мне с просьбой предоставить им такую винтовку, хотя бы во временное пользование.

Таким образом мне представлялись случаи на месте изучать снайпинг при посещении передовых окопов.

Однажды, проходя по окопам, в сопровождении австралийского корреспондента мистера Галлет, я наткнулся на дощечку с изящной надписью: «Снайпер», и со стрелкой, указывавшей, в каком направлении находится его нора. Самого снайпера в норе не было, он стрелял поверх бруствера из винтовки с телескопическим прицелом.

Такие винтовки, в то время, присылались из Англии и давались войскам лишь в очень ограниченном количестве.

У меня в течение многих лет были винтовки с телескопическими прицелами, и я хорошо знал применение их при охоте на крупных зверей.

Вообще говоря, мне всегда казалось, что эти винтовки мало «спортивны» по причине своей чрезвычайной точности, но для стрельбы по мелким животным, как, например, по кроликам, эти точные и мелкокалиберные винтовки превосходны, так как они дают возможность сразу же убивать попаданием в голову и, таким образом, не причинять излишних страданий.

Возвратимся, однако, к снайперу. Заинтересованные им, мы обратились к снайперу с вопросом, что он думает о своей винтовке, на что получили ответ, что он в состоянии каждый раз, без промаха, попадать в бойницу стального щита, установленного на германском окопе. Так как германский окоп находился от нас на расстоянии 900 шагов, то мне показалось, что наш снайпер слишком самоуверен, а потому мы попросили его продемонстрировать свою стрельбу перед нами. У меня был с собой призматический бинокль Росса, и когда снайпер выстрелил, я заметил, что пуля ударила почти в трех шагах левее того щита, в который метил снайпер. Снайперу казалось, что его пуля прошла через бойницу, так как он не слышал звука удара пули в поле стального щита. Второй выстрел дал примерно такой же результат. Взглянув на прицел, я заметил, что он неправильно установлен, и спросил у стрелка, знает ли он устройство своей винтовки — выяснилось, что он ее почти совершенно не знает.

Начиная с этого момента, я начал проверять попадавшиеся мне телескопические винтовки и вскоре пришел к заключению, что около 80 процентов их были совершенно бесполезны в руках стрелков и, во всяком случае, давали худшие результаты, чем те, которые были бы достигнуты стрельбой из обыкновенных винтовок. Стрелявшие из телескопических винтовок, как оказалось, имели весьма смутные понятия о правильной установке прицелов, почему самый легкий толчок или удар по винтовке неминуемо сбивал неправильно установленный прицел.

Необходимо отметить для читателя, мало знакомого с телескопическими прицелами, что этот прицел, установленный на базе (основании) в 4″ длиной, с ошибкой в установке до одной сотой дюйма, дает при стрельбе отклонение пули в 9˝ на расстоянии 150 шагов, 18″ — на расстоянии 300 шагов, и 54″ — на расстоянии 900 шагов. Прицелы выдавались людям на руки без соответствующего наставления, часто передавались из рук в руки, как окопное имущество, получались и выдавались каптенармусами, которые сами не понимали их цены. Правильная организация службы снайперов казалась мне делом настолько важным, что над организацией этой службы стоило потрудиться, и мне очень хотелось принять участие в этой работе. Вечером того же дня, я доложил свои соображения по этому вопросу своему непосредственному начальнику, подполковнику А. Г. Стюарт, 40-го Патанского полка[4]. Я должен отметить, что трудно было бы сыскать на фронте лучшего офицера; он был убит в 1916 году шальной пулей в расстоянии около версты позади окопов в расположении 50-й дивизии (в районе Ипра).

Полковник Стюарт проявил много сочувствия и интереса к моему докладу.

«Вы говорите, что все, или почти все, телескопические винтовки, которые вам пришлось проверить на фронте настолько неточны, что являются более чем бесполезными. Вы совершенно уверены в этом?».

«Совершенно уверен», — сказал я, — «Но еще более важно то, что люди не имеют ни малейшего понятия о способах укрытия, и поэтому многие из них служат прекрасной целью для германских снайперов».

«Этим вопросом следовало бы заинтересоваться соответствующему начальству», — сказал подполковник.

«Конечно, но как раз в данном случае этого соответствующего начальства и не имеется. Офицеры знают в этом деле не больше, чем солдаты. Со своей стороны я бы предложил, следующее. Я бы желал быть прикомандированным, если это возможно, к какой-нибудь части, в качестве специалиста по снайпингу Мне думается, что я был бы в состоянии спасти сотни жизней даже в одной бригаде, при теперешнем положении вещей. Не поможете ли вы мне получить такого рода назначение. Я прошу об этом потому, что мне кажется нелепым, чтобы я, человек, проведший целые годы своей жизни на охоте на крупных животных, не попытался бы воспрепятствовать применению немцами таких убийственных приемов борьбы, в то время, когда я вполне в состоянии это сделать».

«Вполне ли вы уверены в этом?»

«Дайте мне возможность поработать, хотя бы две недели, при какой-нибудь части в передовых окопах, и если моя работа окажется бесполезной, то во всяком случае она не принесет и никакого вреда».

«Хорошо», — ответил на это подполковник Стюарт, — «Я попробую поговорить с кем надо, посмотрим, что из этого выйдет».

После этого доклада подполковник Стюарт часто возобновлял этот разговор, причем я продолжал указывать ему на наши тяжелые потери, полное превосходство немцев над нами в этом отношении, а также на необходимость не только систематического обучения, но и, что было, на мой взгляд, самым важным — правильного подбора людей для такой службы. Я указывал на их ценность для разведки и наблюдения, при помощи подзорных труб, и вообще делал подполковнику Стюарт целый ряд весьма полезных предложений.

Теперь, вспоминая эти доклады, исходившие от солдата-любителя, не обладавшего боевым опытом и вообще военными знаниями, я искренно удивляюсь терпению подполковника Стюарт. Он неизменно выслушивал меня не только с большим вниманием и сочувствием, но даже всячески старался содействовать мне. Без его помощи это важное нововведение в армии было бы или подавлено в корне иди было бы проведено в жизнь гораздо позднее.

Подполковник Стюарт не только разрешил мне лично обращаться по этому вопросу к высшим строевым начальникам, но и сам одновременно говорил в защиту моей идеи. Мне приходилось поражаться той любезностью, с которой мне всюду приходилось сталкиваться. Представляясь, я обыкновенно говорил:

«Разрешите мне побеседовать с вами на одну чрезвычайно интересующую меня тему — о снайпинге. Недавно немцам удалось убить 12 человек бланкширцев Вашей дивизии в сторожевом охранении, и я вполне уверен, что при условии правильной постановки дела с нашей стороны, мы могли бы свободно превзойти немцев в этом отношении». После этого я приступал к подробному изложению своих соображений.

Несмотря на то, что меня обыкновенно выслушивали очень внимательно, все же возникало много различных затруднений, которые, пожалуй, так бы и не удалось устранить, хотя многие из командиров корпусов любезно мне говорили:

«Ликвидируйте свою работу в Главном штабе и приезжайте к нам в качестве специалиста по снайпингу — будем очень рады».

В каждой армии существует, обыкновенно, для каждой отрасли военного дела соответствующее учреждение, ведающее вопросы данного порядка. Но беда была в том, что для снайпинга, как дела нового, соответствующего «ведающего учреждения» не существовало. Если бы этот вопрос был направлен в военное министерство, то прошло бы вероятно несколько месяцев, прежде чем было бы создано такое учреждение. К счастью, подполковник Стюарт, вполне проникшийся моими идеями, всячески поддерживал меня и лично доложил суть дела начальнику штаба 3-й армии генералу Линдель-Белль, который со своей стороны также поддержал этот вопрос. Таким путем дело дошло до командира 3-го корпуса генерала Чарлз Монро, и вскоре начальник Разведывательного отделения разрешил мне командировку в 3-ю армию в качестве знатока по снайпингу Джон Бьюкан, военный корреспондент газеты «Тайме», также оказал этой идее большую поддержку. Он собственными глазами видел те ужасные потери, которые несли наши части, и считал мои намерения здравыми и осуществимыми.

Генерал Чарлз Монро в беседе со мной на эту тему сделал однажды весьма памятное для меня замечание, смысл коего сводился к тому, что хороший стрелок не только материально усиливает свою часть, но и способствует поднятию духа своих товарищей, так как сознание что часть имеет несколько хороших стрелков, неминуемо возвышает ее дух в целом.

Сначала я был очень доволен первыми результатами своих усилий, но впоследствии, когда оказалось невозможным немедленно приступить к работе, я несколько приуныл, думая, что мне так и не удастся добиться превосходства над германскими снайперами. Я очень сожалел, что не приступил к этой-работе месяцем раньше, так как, когда наша 3-я армия сменила на фронте французов, немцы вначале давали больше простора для моей работы. Теперь они сделались горазда более осторожными. Обдумывая план проведения в жизнь моих идей, я отправился к моему приятелю, капитану А. Г. Гаворн-Гарди, 9-го Шотландского стрелкового полка, который находился в то время в передовой линии в районе Невшапель. Этот капитан был впоследствии убит у Лосе при атаке во главе своей части, в 15 шагах от немецких проволочных заграждений. При его помощи я достал из старых немецких окопов несколько больших стальных щитов, которыми пользовались немецкие снайперы, и забрал с собой эти щиты в Англию, куда поехал в недельный отпуск.

Дома я приступил к испытанию действия разных систем винтовок по этим щитам, начиная с винтовки «Джефрисса» 0,333″ калибра с большой начальной скоростью и включительно до тяжелых винтовок разных калибров, применяемых охотниками на слонов. Таким образом я выяснил, к своему великому удовольствию, что как винтовки 0,333″ калибра, так и слоновые винтовки пробивают эти щиты очень легко. При этих опытах мне опять пришел на помощь Д. Бьюкан, образованием особого фонда из денег, пожертвованных лордами Голден, Гленконор и Финлей, для покрытия моих расходов по приобретению необходимых для опытов различных винтовок.

Впоследствии издатель журнала «Спектатор» Страчи, поддерживал этот денежный фонд на необходимой высоте, чем оказывал мне неоценимую помощь для покрытия всех расходов по обучению снайперов, начиная с приобретения искусственных голов (для мишеней) и кончая свитерами[5] для футболистов образовавшейся позже школы снайперов.

В конце концов, я окончательно отделался от своей работы в Главном штабе и уехал в 3-ю армию, где был прикомандирован к 10 и 12 бригадам 4-й дивизии 7-го корпуса.

Было бы излишним подробно описывать первые дни моей работы. Достаточно будет сказать, что очень скоро выяснилось, что снайперы должны работать попарно, причем один из них действует винтовкой, а другой подыскивает цели при помощи телескопа. В то время, насколько мне помнится, выдавалось по 8 телескопов на баталион, и они находились на руках у сигнальщиков, но фонд лорда Робертса в искусных руках мистера М. Р. Пенойра вскоре улучшил положение, и в 4-ю дивизию было прислано значительное количество телескопов. Что же касается до тяжелых бронебойных винтовок, то они работали великолепно и без сомнения немало удивляли противника.

Однажды я получил разрешение отправиться в Амьен, где посетил французскую фабрику для изготовления предметов маскировки и очень обрадовался, увидев сделанные там из картона модели голов английских солдат. Я сразу купил значительное количество таких голов, чтобы не покупать больше такого рода вещи в Лондоне, где их изготовляли скорее в виде театральных бутафорских предметов. Применение этих голов было самое разнообразное. В начале войны, когда противник еще не знал о применении таких искусственных голов (впоследствии они сделались постоянными предметами снабжения нашей армии), они были весьма полезны тем, что вызывали со стороны противника стрельбу, а, следовательно, и обнаруживали его стрелков. Весьма вероятно также, что Германская разведка часто вводилась в заблуждение, видя в наших окопах искусно сделанные головы индийских солдат (Гурков и Сикков[6]), что и давало основание предполагать наличие в передовой линии, наряду с регулярной британской армией, и индийских частей.

Однажды я получил из штаба армии приказание отправиться в 10-й корпус, во вновь открытую там полковником Ланкфордом школу стрельбы из телескопических винтовок. Целью моей командировки было составление совместно с ним книги на тему: «Снайпинг и стрельба из телескопических винтовок». На месте я застал прекрасно организованную школу, которая уже успела исправить неточную установку телескопических прицелов в 10-м корпусе. Здесь мне пришлось научиться многому, чего я еще не знал как в отношении телескопических винтовок, так и по другим вопросам, касающимся того же снайпинга, в котором полковник Ланкфорд был большим знатоком. Он с большим интересом слушал мои рассказы о всех тех военных хитростях, которые мы применяли ранее в окопах. Брошюра, о которой упоминалось выше, была нами написана, но не была опубликована вследствие перемены армейского командования. Все же через некоторое время я получил известие, что эта работа, проделанная мною в виде испытания, заслужила одобрение высшего начальства, и что в непродолжительном будущем мое положение в армии будет оформлено. Тем временем я продолжал разъезжать по бригадам, организовывая службу снайпинга. Обучение снайперов происходило как в самих окопах, так и вне их, и мои знания постепенно обогащались широким практическим опытом. В то время слухи об идее организованного снайпинга уже проникли в нашу армию, и посещение окопов становилось несколько неприятным, так как там на нас смотрели, как на нечто вроде фокусников, от которых ожидали интересного представления. Но вскоре высшее командование положило конец всякого рода недоразумениям на этой почве, предоставив нам возможность работать в более благоприятной обстановке.

Трудно было бы описывать подробно все дни, проведенные нами в окопах, и целый ряд настоящих дуэлей, происходивших между нашими и германскими снайперами. Каждая поездка в передовую линию проливала новый свет на дело снайпинга и доказывала нам возможность его почти безграничного развития. Я еще скажу об этом в следующих главах. Как я уже упоминал, снайперы всегда работали попарно — один наблюдал, а другой стрелял. Вскоре оказалось, что журнал наблюдателя представляет собою весьма ценный материал для разведки. На участке с достаточным количеством наших снайперов ни одно малейшее изменение в окопах противника — будь то самая ничтожная работа, или самое незначительное изменение в устройстве бруствера — ничто не ускользало от их внимания, все своевременно записывалось и доносилось. Насколько мне известно, такое совершенство в наблюдении было впервые достигнуто в 10-й бригаде 2-м баталионом полка Сифорт-гайлендер[7]. Командир этого баталиона был в высокой степени способный и энергичный человек, снабжавший своих людей хорошими подзорными трубами.

Во всем 7-м корпусе стали формироваться отряды снайперов с обученными стрелками и наблюдателями, и дело развивалось с большим успехом. Немцы перестали высовываться из своих окопов, и постепенно численность наших потерь делалась меньше и меньше. Лично моя жизнь представляла в это время много интересного, но и трудного. Переезжая из бригады в бригаду, я часто находил на месте усовершенствованные приборы для проверки телескопических винтовок, но также часто не оказывалось ровным счетом никаких приборов.

Программа дня была у меня примерно следующая: утром поездка верхом в поисках за стрельбищем, затем приготовление мишеней из старых газет и наклеивание их на рамки, далее стрельба из телескопических винтовок по этим, мишеням, с наступлением темноты лекция в каком-нибудь гумне или сарае. То обстоятельство, что я сразу достигал реальных результатов, сослужило мне большую службу. Телескопические прицелы в большинстве случаев действовали неправильно, и никто не знал, как помочь этой беде. Мне думается, что у многих составилось благоприятное мнение о снайпинге лишь тогда, когда снайпер сначала на расстоянии 100 шагов давал 3 промаха, а затем уже, когда его винтовка была прокорректирована, попадал три раза подряд в цель. Меня поражало, с каким интересом все к-ры бригад относились к этой работе. Я не думаю, чтобы они и вначале так же смотрели на мои посещения. Однажды я пришел в штаб бригады и, ожидая в коридоре, слышал как кто-то сказал:

«Кто этот тип, который пришел к нам?»

Кто-то назвал мою фамилию. Затем другой заметил:

«Это ведь известный спортсмен, он, кажется, играет в крикет, неправда ли?»

Я уже говорил, что вначале высший офицерский состав приходилось наглядно убеждать в целесообразности снайпинга. Были случаи, что командиры бригад оставались целыми часами на стрельбище в первый же день учебной стрельбы, и мне думается, что не один из них уверовал в снайпинг, видя как плохо бившие винтовки через короткое время делались самыми точными. При вторичном посещении частей, я уже всегда был желанным гостем командиров бригад, которые принимали меня с изысканной любезностью. Таким образом, дело обстояло отлично, и можно было надеяться, что вскоре снайперское движение распространится во всей британской армии, так как в один прекрасный день я получил письмо от майора Коллинса, которого я известил о своем назначении. Он мне сообщал о формировании генералом Плуммером армейской школы снайперов во 2-й армии и просил меня послать туда мои записки по этому предмету.

Вскоре я узнал, однако, что генерал Монро со своим штабом выбыл в Галлиполи. Будучи все это время совершенно поглощен своей работой, я не хлопотал о моем скорейшем официальном назначении, и лишь теперь спохватился, что мое положение может сделаться шатким. Так оно действительно и вышло, потому что, когда я поднял этот вопрос в Главном штабе, мне вскоре сообщили оттуда, что если я не буду спокойно выжидать, меня могут откомандировать совсем из армии.

В 1915 году 3-я армия была в отношении снайпинга безусловно лучшей на французском фронте. В 7-м и 10-м корпусах уже почти не оставалось не прокорректированных прицелов, и десятки офицеров и сотни солдат прошли курс либо в школе полковника Ллойда 10-й армии, либо в моей школе. Во время пребывания моего в одной из пехотных бригад 37-й дивизии, я получил письмо, доставившее мне много удовольствия. В нем было предложение командира 11-го корпуса (1-й армии) генерал-лейтенанта Геккинга, желавшего воспользоваться моими услугами с тем, чтобы я прочел ряд лекций о снайпинге в его корпусе и проверил там телескопические прицелы. Этим мне давалось блестящая возможность перенести свою работу за пределы моей армии.

В указанное время я состоял при пехотной школе в 3-й армии, только что сформированной ее первым, весьма способным начальником генерал-майором Р. Ж. Кентыш. В школе я читал лекции и производил показательную стрельбу, но вскоре нашел, что в качестве слушателей имел перед собой ротных командиров, тогда как, чтобы достигнуть наилучших результатов, мне следовало бы читать тем офицерам, которые сами непосредственно работали по снайпингу Ротным командирам нравились (или они делали вид, что им нравились) мои лекции, но я все-таки чувствовал себя, как говорится, «не их поля ягодой» и сознавал, что настоящая сфера моей деятельности должна лежать ближе к передовой линии.

Итак, я отправился из школы в район 1-й армии, проверил прицелы в 11-м корпусе и выполнил все, что от меня ожидалось. Эти дни, проведенные в 1-й армии (из 11-го корпуса меня направили в 3-й, а из 3-го в 1-й) были для меня лучшими днями во Франции, ибо везде я находил много желания учиться и совершенствоваться. Здесь же мне пришлось пройти пытку, читать лекции перед Штабом гвардейской дивизии в 9 часов утра. Я всегда придерживался мнения, что гораздо полезнее читать лекции в пять часов пополудни в теплом помещении, чем в девять часов утра в холодном.

Окончив работу в 1-й армии и проверив около 250 прицелов, я возвратился в пехотную школу 3-й армии. Здесь я узнал, что командующий армией Е. Г. Алленби хлопотал о назначении меня в 3-ю армию и получил согласие свыше, при условии, что я соглашусь отказаться от своего штабного оклада жалованья и буду получать низший оклад пехотного капитана. Разумеется, я согласился. Но тут произошла еще какая-то другая задержка, так что в течение следующих 8 месяцев я вовсе не получал жалованья. Ходатайства по этому поводу я не возбуждал из боязни быть откомандированным опять в распоряжение Главного штаба.

Один генерал сказал мне по этому поводу с улыбкой:

«Как видите, вы здесь пребываете неофициально, а потому все германцы, которых вы или ваши люди отправили на тот свет, тоже считаются убитыми, так сказать, неофициально».

В заключение этой главы я привожу письмо, написанное мною в ноябре 1915 года, оно рисует мои личные впечатления того времени:

«С тех пор, как я в 3-й армии, у меня на курсах перебывало по одному офицеру от каждого баталиона 7-го корпуса. Эти офицеры в свою очередь обучают солдат, так что дело повсюду быстро распространяется и, как мне кажется, с большим успехом. Мне кажется, что искусство снайпинга состоит в том, чтобы: во-первых найти цель; во-вторых определить ее, и наконец попасть в нее.

Что касается первого, то весьма существенно, чтобы применению подзорной трубы обучали с точки зрения охотника на крупных животных. Если бы у нас было хотя бы по одному офицеру, обучающему снайпингу на каждый баталион английских военных сил во Франции, мы были бы в состоянии убить множество германцев, и кроме того этим самым на много облегчалась бы задача наших разведчиков. Имея по 4 хороших телескопа в каждом баталионе, мы могли бы замечать почти все, что происходит в окопах противника. Теперь мы уже имеем во Франции изрядное количество телескопов.

Далее, относительно определения и выяснения цели. Здесь именно телескопические прицелы оказывают большую пользу, но в руках человека, не умеющего обращаться с ними, они теряют всякий смысл. Много таких телескопов прошло через мои руки и на каждые десять мне приходилось корректировать установку примерно шести из них, после кратковременного употребления их в окопах. Необходимо, чтобы в каждом баталионе был офицер, умеющий устанавливать телескопический прицел и стрелять с его помощью. Весьма важно также, чтобы он был вполне сведущ в своем деле, ибо количество выстрелов, произведенное из винтовки, должно быть по возможности меньшее. Стреляя из новой винтовки, хороший стрелок может почти всегда достигнуть площади рассеивания в 3 дм., но после 600 или 1000 выстрелов та же винтовка дает уже гораздо большее рассеивание. Поэтому существенно, чтобы лицо, корректирующее винтовку, сумело бы сделать это, выпустив наименьшее количество выстрелов. Другой важный пункт, это то, чтобы люди научились знать свои винтовки и верить в них. В одной из бригад, где я работал, на 3-й день обучения с 16-ю снайперами, из общего числа 21 выстрела по моделям голов на расстоянии 700 шагов, мы отметили 17 попаданий. Некоторые из этих винтовок до урегулирования давали отклонение не менее 6 или 8 дм. на 150 шагов. В общем, из 48 выстрелов мы насчитали 27 попаданий в головы, не считая пуль, пробивших плечи.

Равным образом, мне приходилось заниматься и с офицерами. Прежде всего, я выбирал 20 различных предметов, как например, модели голов французских, английских и немецких солдат, телескопы, дула винтовки, кирки, горящий факел и т. п. Эти предметы показывались поочередно в продолжение 15 секунд из окопа, а обучающиеся, наблюдая в телескоп на расстоянии от 900 до 1050 шагов, должны были написать список замеченных ими предметов. Поразительно, с какой быстротой они учились наблюдать. Короткое время спустя они были в состоянии различать цвет комков земли, подбрасываемый вверх из окопов. Затем я заставлял их наблюдать небольшой участок ската горы, на котором я разбрасывал несколько легко видимых предметов, в роде искусственных голов солдат. Здесь же я размещал две хорошо скрытых бойницы, которые обыкновенно ускользали от внимания учащихся. Таким порядком они учились тщательному и точному наблюдению.

Устройство бойниц — вещь весьма важная. В этом мы уступаем германцам. Существуют двойные бойницы, которые я особенно рекомендую: броневой щит устанавливается в бруствере, а на расстоянии около аршина позади прикрепляется другой щит, движущийся по горизонтальному углублению. Разве только в одном случае из сотни, немцу удастся направить свой выстрел так, чтобы пуля прошла через бойницы в обоих щитах. Хорошие результаты дала также бойница, приспособленная из канализационной трубы. В случае если эта труба вделана не горизонтально, а под известным наклоном кверху, и притом поближе к основанию бруствера, то очень трудно попасть в нее так, чтобы пуля прошла вдоль трубы, и бравому немцу пришлось бы для этого высунуться из окопа и стрелять поверх бруствера.

Особенное внимание я обращаю на то, чтобы люди привыкали осторожно открывать эти бойницы. Для этого я ложусь впереди окопов и наблюдаю за ними, и вероятно, если бы я действительно стрелял, я ранил или убил бы девять десятых из моих учеников, открывающих бойницы. Разумеется, что бойница должна открываться сбоку, и, прежде чем заглянуть в нее, рекомендуется выставить кокарду фуражки. Если через минуту примерно не последует выстрела со стороны противника, то есть основание полагать, что он не заметил, как бойница была открыта. Не одна жизнь была спасена, благодаря таким маленьким предосторожностям.

Даже в настоящее время, когда уже существует много специалистов по этой части, снайпинг все еще представляет самые неограниченные возможности для дальнейшего развития и совершенствования. Я поставил себе целью всегда работать при баталионах, т. е. в непосредственной близости от фронта. Понятно, что некоторые из баталионов лучше других, но все они горят желанием усовершенствоваться как можно более на этом поприще.

Другое не менее важное применение снайперов — это при атаках. Имея человека, который был бы в состоянии на каждые два выпущенные выстрела всадить, по крайней мере, одну пулю в модель головы на расстоянии 600 шагов, а я берусь научить этому любого, кто мало-мальски прилично стреляет, — мы сможем убить не одного неприятельского пулеметчика при наших наступлениях в будущем. Также если при наступлении встретится немец, стреляющий через отверстие в кирпичной стене, образовавшееся путем изъятия одного кирпича (явление часто имевшее место на этой войне), то безусловно, полезно иметь в своей части стрелка, который мог бы обезвредить такого немца.

Ясно, что человек, не знающий в совершенстве телескопического прицела, ни в коем случае не должен изменять его установки, исключая, конечно, выдвижения фокусной втулки. Объективное стекло иногда покрывается налетом пыли или влаги и в таких случаях снайперы часто его вывинчивают. Здесь надо иметь ввиду, что при обратном ввинчивании оно должно попасть точь в точь на свое старое место, иначе установка прицела будет сбита. Часто бывают случаи вывинчивания прибора, служащего для горизонтального регулирования прицела, и в результате мне приходилось видеть винтовки, дающие боковые отклонения в 30 дм. на 150 шагов, что равняется 3 1/2 саженям на 1500 шагов. Такого рода явления не имели бы места, если бы часть имел у себя хорошего офицера-снайпера.

Я уверен в одном. Снайперы могут сильно затруднять работу неприятельского передового артиллерийского наблюдателя. Если во время обстрела наших окопов артиллерийским огнем снайперу удается выдвинуться куда-либо в сторону, наш наблюдатель часто может выследить артиллерийского наблюдателя-противника. В таких случаях следует установить большую подзорную трубу в одной из вышеописанных бойниц, приспособленных из канализационной трубы. Тщательно замаскировав винтовку кучею мешков с песком и установив ее таким образом, чтобы указатель прицела пришелся чуть пониже того места, где появляется неприятельский наблюдатель, возможно навести ее и выстрелить в течение 2–4 секунд. Важно при этом, чтобы стреляющий исследовал соответствующий участок при помощи большого телескопа и запечатлел в своей памяти план данного участка неприятельских окопов. Наши телескопические прицелы увеличивают в 3 1/3 раза и часто удается достигнуть хорошего результата, наведя в точку, лежащую в 6 дм или 1 футе в сторону (или вверх или вниз), от какого-нибудь хорошо видимого предмета на неприятельском бруствере, в случаях, когда нет возможности ясно разглядеть голову немца в телескоп.

Я был свидетелем таких случаев. Верный признак удачного выстрела — это бинокль неприятельского наблюдателя, падающий наружу за бруствер.

Заслуживает внимания, также умелое применение разного рода приманок.

Я уверен, что при помощи искусственных голов я бы мог создать впечатление, что наши части в окопах сменены Сикками, Гурками или французскими частями, до того удачно изготовлены эти головы французскими скульпторами. Если при благоприятном свете и умелом показывании нет возможности различить эти головы от настоящих человеческих голов на расстоянии 150 шагов, то на 450–600 шагов это и подавно невозможно.

Пока продолжается позиционная война, очень многое может быть сделано путем применения таких мелких сноровок.

1200 или 1500 телескопических прицелов в умелых руках и четверное количество телескопов для наблюдения при полном рациональном использовании могут вывести из строя до наступления весны более чем одну войсковую единицу Германской армии. Учащаются случаи донесений из баталионов о 2, 3 и 4 немцах, убитых нашими снайперами. Уменьшив эти цифры наполовину, или даже допустив, что каждый баталион сумеет ликвидировать хотя бы по одному немцу ежедневно, общее количество германских потерь будет весьма внушительное.

Везде я встречал самый радушный прием, и почти все корпуса просили меня возобновить работу в их частях. Все командиры бригад стремятся к возможному усовершенствованию снайпинга, и у многих из них существует убеждение, что достигнуть этого можно лишь путем такого обучения снайперов стрельбе из своих винтовок, чтобы они были вполне уверены в своем умении без промаха попасть в данную им цель.

Я бы мог написать очень многое на тему о снайпинге, это ни на минуту не выходит из моей головы, но я коснулся этой темы только в общих чертах. Если мы только сумеем организовать снайпинг как следует, мы достигнем реальных результатов как в смысле выведения из строя противника, так и в смысле сбережения наших сил. Только лица, побывавшие в окопах на участках, где немецкие снайперы имели полное преимущество на своей стороне, в состоянии понять, в какой ад может превратиться жизнь в этих окопах. Я не думаю, чтобы немец по природе был лучший снайпер, чем наш солдат, но у него больше терпения и он лучше обучен и снабжен всем необходимым. Мне уже удалось разузнать многое об организации немецких снайперов, но входить в подробности в этом письме не представляется возможным. Я не упомянул еще о том, что наши 0,333 дм винтовки пробивают германские щиты, и таким путем, еще наряду с другими, многие из германских снайперов были приведены к молчанию».

В предыдущей главе я дал краткую историю моих скромных начинаний по организации снайпинга, теперь же я приступаю к описанию самого снайпинга в передовых окопах. Снайпинг, в общих чертах, можно назвать искусством в высшей степени меткой стрельбы из-за укрытия или с открытого места, что в начале войны в организованном виде не существовало. Частый огонь, составлявший гордость наших первых войсковых частей, посланных во Францию, не есть снайпинг и особенной меткостью он не отличался. Целью этого огня было создание обстреливаемой площади, через которую не могло бы проникнуть ни одно живое существо; для достижения этой цели не было необходимости в очень меткой стрельбе каждого отдельного стрелка. Она лучше достигалась очень частым огнем при умелом управлении им. Но когда началась настоящая позиционная война и проходили недели и месяцы раньше, чем самый лучший стрелок имел случай увидеть кого-нибудь из противника во весь рост (и то только в сумерки), а при полном дневном свете противник высовывал голову из-за окопов лишь на несколько мгновений, положение дел изменилось и явилась необходимость в стрельбе наивысшей меткости. Мишенью теперь стала служить лишь голова или полголовы, или бойница в неприятельском окопе, за которой выжидал немецкий снайпер. Открытые выстрелы становились невозможными; ибо они давали возможность противнику во — время спрятаться за укрытие. Самое мелкое из крупных животных, на которых охотятся, не представляет из себя такой малой цели, как голова немецкого солдата в окопе, так что снайпинг превращался в наивысший и самый трудный из всех видов стрельбы из винтовки. Не каждый хороший стрелок по неподвижным мишеням достигал успеха в качестве снайпера, так как здесь, кроме меткой стрельбы, требуется и быстрота действия и чтобы быть достойным называться снайпером, стрелок должен уметь выпустить меткий выстрел не позже 2-х, секунд по появлении цели.

Вышесказанное касается снайпера при позиционной войне, продуктом которой он и считался целой группой лиц в армии. Офицеры, державшиеся такого мнения, предсказывали, что снайпер, как таковой, окажется не у дел в случае перехода позиционной войны в полевую. Опыт показал, что это был один из самых недальновидных взглядов на войну, так как, когда пришла наша очередь наступать, поле деятельности снайпера лишь еще более расширилось. Когда баталион, наступая, занимал неприятельский окоп, на обязанности снайпера лежало выдвигаться вперед и метким огнем препятствовать германцам высовываться из окопов и обстреливать наш баталион до тех пор, пока он не успеет прочно засесть на вновь занятом участке[8], а в случаях, когда наше продвижение задерживалось пулеметным огнем противника, снайперам приходилось пробираться вперед и по возможности ликвидировать неприятельских пулеметчиков.

Здесь я немного забегаю вперед, но мое желание — определенно высказаться, что снайпер отнюдь не есть и, насколько я сам видел с начала войны, никогда не был продуктом позиционной войны. При современных условиях войны, когда целый баталион может быть задержан огнем лишь одного пулемета, является в высшей степени важным иметь в каждом баталионе несколько отборных стрелков, которые могли бы быстро обезвредить этот пулемет. Для достижения такой цели, во время некоторых из наших последующих наступлений, один из снайперов баталиона снабжался бронебойными патронами и стрелял не в прислугу, а в самый пулемет. Обыкновенно одним удачным попаданием в замок пулемет выводился из строя.

В армии всегда существовал известного рода предрассудок против слишком меткой стрельбы, и он вполне понятен, если принять во внимание общие стрелковые задачи на войне. Снайпинг — это высшее достижение стрелка, — стрельба в строю — его заурядное дело. Очевидно, было бы невыгодно увеличивать меткость стрельбы за счет уменьшения глубины площади обстрела. Но последняя война была, что бы ни говорили против, — а говорилось много, — преимущественно войною специалистов, вызвавшею целый ряд нововведений и среди них на долю снайпера выпало доказать на деле свою чрезвычайную ценность.

Все, о чем я говорил выше, выяснилось лишь гораздо позднее и к тому времени, о котором я говорю сейчас (сентябрь, октябрь 1915 года) — несомненно, преимущество имелось на стороне германцев, и наша задача состояла в том, чтобы их побить в состязании, в котором они сами сделали почин. Надо помнить, что немцы, — отнюдь не англичане, изобрели снайпинг.

Что немцы были приготовлены к нему, видно из того факта, что к концу 1914 года в их армии имелось до 20 тысяч телескопических прицелов с соответствующим числом снайперов, обученных обращению с ними. Произвести точный подсчет наших потерь того времени, являвшихся жертвами германского снайпинга, не представляется возможным; но не подлежит сомнению, что эти потери были очень тяжелы и, безусловно, германские снайперы были ответственны за смерть очень многих из наших лучших солдат. В эту борьбу вкладывалось больше личного и общечеловеческого элемента, чем в работу артиллериста или рядового пехотинца. Британский или колониальный снайпер единолично выходил на борьбу с баварцем или прусаком, и по всей линии фронта происходили форменным образом дуэли, в которых сражающиеся видели не больше, чем кокарду или лоб своего противника, но тем не менее этот противник в их глазах принимал облик определенной личности с прозвищем и ярко выраженной индивидуальностью.

Только лица, действовавшие в качестве снайперов в 1915 году, знают, как трудно было вырвать превосходство из рук германцев. К концу 1914 года, как я уже упомянул, в германской армии насчитывалось до 20 тысяч телескопических прицелов, и герцог Радиборский сослужил большую службу своему отечеству, когда он собрал все спортивные винтовки из Германии (они там насчитывались тысячами), и послал их на Западный фронт, и без того уже снабженный такими винтовками казенного образца. Вооруженные этими винтовками германские снайперы оказались в состоянии проявить чудеса в области меткой стрельбы. Против них, за отсутствием телескопических винтовок с нашей стороны, нам поневоле приходилось пользоваться открытыми прицелами строевой винтовки; исключение составляли немногие охотники на красную дичь из Шотландии, имевшие подобное оружие и предоставившие нам заимообразно свои Маузеры и Манлихеры. Но тут опять возникло затруднение в виде отсутствия запаса патронов специальных систем, и по этой причине много винтовок приходилось отсылать обратно.

К этому времени ловкость германских снайперов вошла в пословицу, и в самый ранний период позиционной войны, некоторые из храбрых немецких стрелков, укрывшись на нейтральной зоне впереди своих окопов, неминуемо простреливали головы всем нашим офицерам и солдатам, рискнувшим выглянуть поверх бруствера. Эти люди, в большинстве бывшие лесничие или чины военно-полевой полиции, делали свое дело с доблестью и мастерством, которых нельзя не признать в полной мере. Из-за разрушенного домика или с какого-нибудь запущенного огорода, уперев иногда винтовку о валяющийся труп, они засыпали нас градом пуль, дававших, главным образом ранения в голову. Мы были осторожны, и представляли им мишени очень малых размеров, но когда им удавалось попасть в кого-нибудь из нас, то исход обыкновенно был смертельный; самые отчаянные из наших солдат унывали при виде ужасного действия остроконечной пули, которая, оставляя впереди маленькое входное отверстие, вырывала на противоположной стороне головы убитого дыру величиной с кулак. Несомненно были случаи, когда немецкие снайперы переставляли свои пули задним концом вперед, превращая их этим самым в «дум-дум» (разрывные), так как мы постоянно находили осколки таких пуль; но тут необходимо помнить, что многие пули производят действие как «дум-дум» и не будучи перевернуты[9]. В продолжение всей войны мне пришлось иметь дело с тысячами английских снайперов и видеть их пули; но ни разу за всю войну я не заметил хотя бы одной пули подпиленной или как-либо приспособленной с целью заставить ее разорваться при попадании.

^{Рис. 3. Опрос пленного германского снайпера.}

В это время в германской армии существовала система передвигающихся с места на место снайперов; каждому из них отводился известный участок окопа, обычно 3/4 версты длиной, и на обязанности часовых и наблюдателей этого участка лежало выслеживать цели и указывать их снайперу. Об этом я узнал от военнопленного, которого мне привелось допросить вскоре по прибытии в окопы. Я был готов проехать любое расстояние, лишь бы получить возможность допрашивать взятых в плен германских снайперов и разузнать что-либо об их организации. Один такой перебежчик сообщил мне много ценных сведений, это был унтер — офицер с «железным крестом». Я никогда не забуду этого допроса в дождливую сырую ночь, при тусклом освещении дымящейся лампы, в деревенском кабачке, непосредственно позади окопов. По мере того, как время шло, я настолько познакомился с их организацией, что ни один германский снайпер не в состоянии был ввести меня в заблуждение неправильными показаниями. У меня было много вопросов, ответы на которые я уже знал вперед, и которые должен быть знать каждый немецкий солдат. Разные пленные держали себя при опросе по разному: некоторые совершенно отказывались отвечать — таких молодцов мы уважали; другие добровольно вызывались давать сведения и рассказывали самые нелепые вещи; некоторые опять до такой степени старались ответить на все заданные вопросы, что отвечали наугад в случаях, когда сами чего-нибудь не знали. Так или иначе, все они, вместе взятые, чрезвычайно обогатили мои сведения о немецком снайпинге.

Оказалось, что в германской армии телескопические винтовки выдавались в количестве 6 штук на роту[10], причем они передавались на руки не стрелкам, а унтер — офицерам, ответственным за их точную установку, и через известные промежутки времени проверялись этими же унтер-офицерами. К каждой винтовке была приложена краткая, но ясная инструкция для стрельбы, между тем, как у нас ничего подобного не было, и люди, выдававшие винтовки, сами не умели обращаться с ними.

Помню, со мной был такой случай. Будучи на передовой линии, я заметил рядового с совершенно новенькой винтовкой, снабженной телескопическим прицелом Эванса; солдат находился, очевидно, в затруднении.

«Хороший у вас прицел?» — сказал я.

«Так точно».

Я взглянул на подъемный винт прицела и заметил, что он установлен на дальность в 150 шагов.

«У вас он установлен на 150 шагов, а до неприятельского окопа 600 шагов».

Рядовой с видимым недоумением посмотрел на меня.

«Вы стреляли из нее?» — спросил я.

«Никак нет».

«Вы знаете, как нужно ее устанавливать?»

«Никак нет».

«Откуда же вы ее получили?»

«Она выдана мне, как окопное имущество».

«А кто вам ее выдал?»

«Каптенармус».

Нет сомнения, что большое число немцев обязано своей жизнью тому факту, что в начале войны в Британской армии телескопические винтовки выдавались на руки стрелкам, не будучи урегулированы, если можно так выразиться, индивидуально в каждом отдельном случае. Я хочу сказать этим, что некоторые солдаты при стрельбе держали винтовку крепко, а некоторые слабо, и в результате одна и та же винтовка на незначительном расстоянии, например, на 150 шагов, в разных руках дает отклонение до 6 дм. Передавать винтовку из рук в руки, как окопное имущество, равносильно тому, чтобы совершенно пренебречь ее меткостью, которая и составляет ее главную ценность.

^{Рис. 4. Английский окоп из земляных мешков (наступление на Сомме в 1916 г.).}

Но возвратимся к опросу германских военнопленных. Одно интересное обстоятельство постоянно бросалось нам в глаза, а именно: быстрота, с которой немцы во время атаки различали наших офицеров от солдат; один из допрашиваемых наивно сознался мне: «У ваших офицеров ноги тоньше, чем у солдат». Во Франции и Фландрии покоятся сотни офицеров, причиной смерти которых послужил особый покрой их брюк. Недостаточно было носить солдатскую куртку и пояс в то время, когда предательские «бриджи» не заменены были солдатскими шароварами.

В 1915 году у нас было мало бойниц, тогда как германцы имели превосходную систему таковых. В первые месяцы, когда в Штабе бригады мне указывали на карте местонахождение немецкого снайпера и предлагали «изъять» его оттуда, я редко находил бойницу, приспособленную для наблюдения над ним, и так как каждый германский снайпер держал связь со своими соседями вправо и влево, выслеживать его поверх бруствера в течение более или менее продолжительного времени было своего рода самоубийством. В подобных случаях я приказывал класть на край бруствера наиболее незаметным образом несколько мешков, набитых камнями и булыжниками. Нет такой пули, которая могла бы пробить мешок с камнями и я получал возможность спокойно высматривать неприятельский окоп, не опасаясь выстрелов с боку.

^{Рис. 5. Гладкая поверхность бруствера дает возможность легко различить отверстия бойниц и часовых, наблюдающих поверх бруствера.}

В описанное время способы маскировки наших бойниц были весьма примитивны, я скажу больше, что при тогдашнем способе устройства бруствера снайперу укрыться было почти невозможно. Многие из наших частей прямо-таки гордились совершенно гладким и ровным бруствером дававшим германцам возможность замечать малейшее из наших движений. Брустверы эти делались из мешков, набитых песком, тщательно выравнивались сверху лопатой и получалась поверхность, по которой, не преувеличивая, едва ли удалось бы пробежать даже мыши, незамеченной самым заурядным немецким снайпером. Любопытно, что некоторые, немногие, правда, из наших офицеров, упорно придерживались такой системы бруствера, вопреки здравому смыслу и, не взирая на тяжелые потери, даже после того, как главное командование обратило внимание на это обстоятельство и приказом по армиям изъяло их из употребления. Уже позже был произведен ряд практических опытов, доказавших, что при последовательном выставлении искусственной головы над нашим гладким и над немецким окопом в течение 2–4 секунд, число попаданий в том и другом случае относилось как 3:1. (См. фотогр.).

^{Рис. 6. Тот же бруствер с неровной поверхностью бойниц и наблюдатели (А и В) совершенно не заметны.}

Немецкие окопы представляли собой совершенно другую картину, чем наши. Они были глубже и имели гораздо большее количество проволочных заграждений впереди, а с нашей стороны представляли собой, как бы дорогу какого-нибудь гигантского крота, взрывшего целые кучи земли. Там и сям замечался лист гофрированного железа, закрепленный кольями, в других местах виднелись стальные ящики, засыпанные землей, из которых велась стрельба в продолжение всей ночи из заранее установленных винтовок, местами лежали громадные кучи мешков, самых разнообразных окрасок: черных, красных, зеленых, синих, полосатых, действуя ослепляюще на наши глаза. Существовало даже, на мой взгляд необоснованное, мнение, что германцы пользовались розовыми и красными мешками для ведения наблюдения, так как эти мешки по своему виду и цвету наиболее приближались к цвету человеческого лица; как бы то ни было, факт неоспорим, что германцы имели великолепные брустверы, допускавшие всякого рода движение и наблюдение сравнительно безнаказанно, тогда как мы со своими брустверами платили тяжкую дань судьбе. Существовал один надежный и легко доступный способ некоторого укрытия от неприятельских взоров: на наших проволочных заграждениях и вблизи бруствера развешивалось как можно большее число тряпок. Развеваясь по ветру, эти тряпки постоянно приковывали неослабное внимание немецких снайперов; возможно предположить, что они спасли немало жизней наших солдат. Были, конечно, и такие баталионы, в которых давно проделывались попытки к устранению всех описанных недостатков; это делалось благодаря присутствию в них класса офицеров, который встречался от времени до времени на войне. Люди эти, по преимуществу бывшие охотники, занимавшиеся до войны охотой на разного рода зверя; смело можно сказать, что в баталионе, где был такой офицер, обыкновенно имелось два-три лишних телескопа и несколько телескопических винтовок, а также хорошо оборудованные посты для пользования этими винтовками. Разведывательная сводка, посылавшаяся ежедневно в бригаду, отличалась у них точностью и исчерпывающими сведениями.

^{Рис. 7. Наружный вид участка германских окопов, представляющих полную возможность отлично маскировать наблюдателей и бойницы снайперов.}

Для хорошего снайпинга, помимо организации и обучения, необходимы были охотничьи навыки. Охотник проводит свою жизнь в стараниях перехитрить хитрого зверя, а от охоты к войне лишь один шаг. Недопустима мысль, чтобы командир из опытных охотников так подвергал своих людей опасности, как это, к сожалению, имело место в некоторых из наших частей во Франции. Канадская дивизия, впоследствии Канадский корпус, имела большое количество офицеров, хорошо умевших бороться с немецкими снайперами, а некоторые из них достигали на этом поприще даже очень больших успехов. Унтер-офицер Кристи, произведенный впоследствии в лейтенанты, может считаться одним из пионеров снайпинга. Он провел свою жизнь в охотах на полуострове Юкон, и обратил свою опытность, дававшую ему возможность подкрадываться к горной овце на расстоянии выстрела, — на борьбу со снайпером из немецких лесничих.

В беспрерывном однообразии, царившем в окопах в нудную зиму в 1915 г., единственным развлечением наших солдат были треволнения, сопряженные с снайпингом и его старшей и более важной сестрой — наблюдением. На назначенном для этого участке (их у нас было множество), снайпинг, собственно говоря, был ни более, ни менее, как высшая разновидность охоты на крупных животных, вдобавок еще отстреливающихся. В Африке считается опасной охота на львов, слонов, буйволов и носорогов, и хотя, по общему мнению, охота на львов влечет за собой большее количество человеческих жертв, чем все другие виды охоты, я полагаю, никто не станет оспаривать, что германский снайпер, в особенности, когда он пользуется поддержкой своих товарищей соседей, в значительной степени опаснее любого льва.

При снайпинге по мере того, как дело разрасталось, и стали формироваться специальные команды, очень многое зависело от умения и обученности всей команды, в состав которой входил единичный снайпер. Первоклассный снайпер в плохой команде терял всю свою ценность. Точно так же отличные снайперы под командой плохого офицера были малоценны, и, что хуже всего, отличная команда под руководством отличного офицера, сменяя на участке слабую команду другого баталиона, часто несла тяжелые потери совсем не по своей вине.

Привожу пример: Бланкширцы[11], имея прекрасно организованную команду снайперов, построили на своем участке с полдюжины превосходно укрытых постов для стрельбы и наблюдения. Ими соблюдались всевозможные предосторожности, со временем вошедшие в кровь и плоть всех солдат, чтобы неприятель не открыл этих постов. Телескопы тщательно маскировались мешками с песком, концы телескопов закрывались особыми козырьками, чтобы солнечные лучи, отражаясь на поверхности стекла, не выдали их место расположения.

Бойницы в сухую погоду, смачивались водой во избежание появления пыли при выстреле, и что важнее всего, к постам не допускался никто, кроме командира, офицеров — снайперов и снайперов — наблюдателей. Приближение к постам кого-либо из посторонних лиц строго наказывалось. В результате Бланкширцы достигли великолепных результатов, не несли потерь, и всегда давали отличные детали в разведывательную сводку.

Но вот они сменились Ломширцами, командир баталиона сам не особенно верил в снайпинг, он твердил, что снайпинг никогда не решит исхода войны. Правда, и у них имелась команда снайперов, но она существовала лишь потому, что командир бригады и начальник дивизии, интересуясь снайпингом и часто бывая в окопах, требовали от командира баталиона такой организации. Смена произошла, и посты сданы.

«Рекомендую вам — это недурные посты», — говорит офицер Бланкширцев, он настоящий снайпер в душе и только об этом и мечтает.

«Но будьте осторожны с ними. Я никогда не позволяю своим людям занимать пост в окопе „Ф“ раньше, чем солнце не будет сзади нас».

«Хорошо, хорошо», — говорит Ломширец.

«Также будьте осторожны с занавесками у бойниц на посту „А“, они просвечивают».

«Ладно», — опять говорит Ломширец.

«Я оставлю вам здесь карту с нанесенными расстояниями».

«Ладно».

Бланкширцы ушли в резерв и не бывали в этих окопах, пока не наступило для них время в свою очередь сменить Ломширцев.

«Ну, как наши посты?» — весело спрашивает Бланкширский офицер.

«Скверно. Разбиты в первый же день немцами».

«Да что вы, ведь мы их строили две недели!»

«Может быть, но теперь они совсем разрушены».

«Не думаете ли вы, что ваши люди, как-нибудь по неосторожности выдали себя?»

«О, конечно, нет».

Но на самом деле было так; как только Бланкширцы сменились и ушли из окопов, плохо обученные Ломширские снайперы воспользовались наблюдательными постами, чтобы повести из них яростную стрельбу по противнику, и, кроме того, эти посты, ревностно охранявшиеся Бланкширцами от всякого постороннего элемента, теперь сделались любимым местом пребывания Ломширских офицеров и солдат, приходивших сюда, частью, чтобы взглянуть на немецкие окопы, а частью, просто, чтобы поспать. Занавески, предохранявшие бойницы от просвечивания, сейчас же были отдернуты в сторону.

Вскоре случилось то, чего и нужно было ожидать.

Наблюдатели противника, столь пострадавшие от этих, до сих пор невидимых для них, постов, теперь с легкостью рассмотрели их, вызвали по телефону, свою батарею, и вскоре посты были сметены, не без потерь для самих Ломширцев. Таким образом, работу приходилось делать наново, но лишь Бланкширцы построят новые посты, слабые Ломширские снайперы не в состоянии укрыть их от пытливых взоров германцев и в результате посты опять погибают.

Таковы были трудности, с которыми приходилось бороться хорошим снайперам, когда сменявшая их часть была не на высоте положения.

Добросовестность считается великим достоинством для офицера, но для офицера разведчика, наблюдателя и снайпера, ее одной недостаточно. Чтобы добиться настоящего успеха, он должен отдать своей работе всю душу, погрузиться в нее с головой. Он должен думать и мечтать о ней денно и нощно; и, кстати сказать, удивительно, какое множество таких офицеров у нас было. Работа офицера по разведке и снайпингу в баталионе всегда была интересна и занимательна и в случае если он страдал в производстве в высший чин (что почти всегда бывает с узкими специалистами в большой армии), он получал удовлетворение, которое испытывает артист, занимаясь любимым делом.

Необходимо отметить несколько других данных о положении вещей в то время, которое я описываю, для лучшего понимания этого периода. На стороне противника лежало громадное превосходство в отношении траншейных орудий, к каковым нужно причислить минометы. В результате слишком усердных стараний английских снайперов, немцы часто обстреливали наши окопы из таких орудий. По этой причине работа снайперов не всегда встречала доброжелательное отношение со стороны недальновидных офицеров, которым естественно не нравилось, чтобы немецкая пехота призывала к себе на помощь траншейные орудия, предназначавшиеся для разрушения окопов и которых у немцев, кстати сказать, было куда больше, чем у нас.

Но вскоре на нашей стороне пришли к заключению, что подобному положению вещей, при котором немцы в смысле меткости ружейного огня имели превосходство на своей стороне, должен быть поставлен предел, ибо наши потери были слишком чувствительны. Я теперь перехожу в дальнейшем к попытке дать некоторый отчет о тех методах, которыми мы старались вырвать инициативу из рук противника.

II

В конце октября 1915 года мне было приказано отправиться в 48-ю дивизию, занимавшую тогда участок близ Гебютерна. Мне надлежало явиться в Штаб дивизии около местечка Па и оттуда я получил предписание отбыть в Оти, где должна была собраться для обучения группа из нескольких офицеров. Обучение должно было происходить как на передовой линии, так и позади ее. Я испросил себе в помощь поручика Г. Н. Готторн-Гарди, опытного стрелка и основательного знатока телескопа, участвовавшего в разных охотничьих экспедициях вместе со мной и с другими в различных странах света. В Оти мы немедленно принялись за дело. В подробности программы я здесь вдаваться не стану, достаточно сказать, что все винтовки в дивизии были испытаны и прокорректированы, и на практике проведены разные способы уничтожения германских снайперов. Из дивизии нам были даны указания относительно тех окопов, в которые предстояло отправиться. Нелегко обучать сразу группу офицеров в 5 или 6 человек на передовой позиции. А посему, по прибытии в окопы, я разделил обучающихся на три партии и назначил каждой по участку для наблюдения за германскими снайперами, а мы с Готторн-Гарди поочередно занимались с каждой группой в отдельности.

На том месте, где мы вошли в окоп, наша позиция была расположена несколько выше позиций противника, так что преимущество было на нашей стороне, и почти тотчас же, выглянув в сторону немцев, Готторн заметил германского снайпера, показавшего только лишь верхушку своей фуражки. Он находился шагах в 500–600 от нас и, хотя мы наблюдали около получаса, он все-таки нам не дал случая выстрелить. Мы пошли дальше. Наблюдение за линией противника — работа в высшей степени интересная, в особенности в то время, когда противник начал применять на практике систему усовершенствованной маскировки и устанавливать свои перископы на деревьях, и стальные ящики для стрельбы во всевозможных положениях. Нахождение и отмечание на карте неприятельских постов являлось не менее важной обязанностью снайпера, чем обстрел противников, так как, — раз такой пост найден, наша артиллерия всегда могла легко справиться с ним. Готторн и я действовали совместно — как наблюдатель и стрелок. Исследовав линию противника в течение нескольких часов, мы забрались в старый разрушенный окоп и оттуда выползли на маленькое возвышение позади его, с которого нам открывался вид на группу старых тополей, росших в нейтральной зоне и где, как нам сказали, скрывался очень опасный германский снайпер. Самого снайпера нам не удалось разглядеть, хотя мы ясно видели его пост на одном из деревьев, а внизу на земле у подножия дерева лежал какой-то предмет, не то человеческий труп, не то шинель. Мы еще находились здесь, когда нам доложили, что партия № 1 видела 9 человек германцев и ранила одного из них. Партия № 2 никого не видела. В то время, о котором я пишу, стало заметно, что немцы уже немного побаиваются наших снайперов, было ясно, что скоро настанет время, когда немец совсем превратится в пещерного человека, как оно и случилось.

Поэтому мы стали придумывать разные способы и ухищрения, чтобы заставить противника, высовываясь из окопа, дать нам удобную цель. Мы заметили инстинктивное стремление немецких офицеров выдвигаться на фланг и, полагая использовать это обстоятельство, собрали своих офицеров и вернулись к тому месту, где Готторн и я раньше заметили немецкого снайпера или часового, расположившегося в конце окопа; он оказался на прежнем месте.

Я объяснил свой план, состоявший в том, что я начну стрелять в этого часового, нарочно пренебрегая всякими предосторожностями, и тем обнаружу свое место, в расчете на то, что какой-нибудь из германских офицеров попадется в ловушку и, заинтересовавшись мною, сочтет своим долгом дать мне практический урок по тактике. Вправо и влево от себя шагов на 200 я разместил своих офицеров с телескопами и телескопическими винтовками, предупредив их, что по всей вероятности неприятельские снайперы начнут стрелять в меня. Затем, предварительно подняв немного пыли около бойницы, из которой мне предстояло стрелять, я открыл огонь из крупного 350-калиберного маузера[12], дающего заметный огонь и дым.

Так как часовой в окопе приподнялся настолько, что видна была не только его фуражка, но и часть лба, я тщательно прицелился и выстрелил, но пуля, по словам наблюдавшего в это время Готторна, прошла дюймов на 12 над головой немца. Понятно, часовой сейчас же скрылся, и я выпустил вслед целую обойму в щит бойницы, обнаружив себя таким путем перед немцами. Выждав несколько минут, я опять стал стрелять. Очевидно, моя пальба привлекла их внимание, потому что почти тотчас же два немецких снайпера начали стрелять в меня. Я ответил на их выстрелы. Оказалось, что снайперы находились как раз напротив моих офицеров, и так как последние в стрельбе не участвовали, то можно было надеяться, что немцы, забыв предосторожность, в конце концов вылезут из своих окопов. Действительно, случилось именно то, чего мы ожидали; озлобленные немцы, стрелявшие в меня, в предположении, что они имеют дело с глупцом, приподнялись из-за бруствера и открыли бешенную стрельбу по мне, под руководством офицера, державшего в руках полевой бинокль громаднейших размеров. В критический момент мои помощники открыли огонь, бинокль скатился за бруствер на наружную сторону окопа, в то время как офицер с простреленной головой упал назад в окоп, а германские снайперы, число которых возросло до 5–6, также внезапно скрылись. Одновременно неприятель прекратил огонь.

^{«Еще рано стрелять»}

^{«Вот теперь»}

^{Рис. 8. Германский часовой в поле зрения телескопического прицела.}

Нельзя забывать ни на минуту, сколько беды приносили нам хорошие германские снайперы, даже один из них был в состоянии вывести на нашей стороне тридцать или сорок человек из строя. В более поздний период войны мы имели снайперов, на ответственности которых лежало до 50 и даже до сотни убитых немцев.

Кроме потерь в живой силе, такое систематическое истребление наших войск очень скверно отражалось на духе солдат. Впоследствии уже мы изобрели способ, с помощью которого нам удавалось почти мгновенно определить место укрытия любого немецкого снайпера. Это делалось при помощи искусственной человеческой головы, изготовленной из картона.

Способ применения такой головы состоял в следующем: (см. рис. 9) — когда германский снайпер начинал беспокоить какой-нибудь из наших участков, мы выбирали подходящее место, примерно, напротив его, вбивали два кола в дно окопа, поближе к брустверу, вышиною приблизительно на фут ниже верхнего края бруствера, прибивали к ним доску, через отверстие в которой пропускался стержень с насаженной на него головою, которая затем медленно приподымалась вверх через край бруствера.

Противник обыкновенно сейчас же начинал стрельбу в голову и при попадании, пуля, пробивая ее насквозь, делала два отверстия: входное и выходное. После выстрела, голова опускалась вниз наиболее естественным образом и снималась со стержня, а последний опять приподымался вверх, но не совсем до прежней высоты, а не достигая ее на расстоянии, равном расстоянию между обоими стеклами полевого перископа. После этого оставалось лишь точно установить нижнее стекло перископа против входного отверстия в голове и смотреть в него, верхнее стекло, таким образом, приходилось над бруствером.

Описанным способом мы определяли точное направление полета пуль; в оптическом центре перископа мы находили или самого снайпера, или его пост; ликвидировать его было уже не трудно.

^{Рис. 9. Способ определения места нахождения германского снайпера при помощи картонной головы («снайперской»).}

На практических занятиях в школе снайпинга первой армии, этим приемом мы смогли найти 67 снайперов из общего числа — 71.

Стараясь придать искусственной голове более естественный вид, некоторые из наших солдат вставляли ей в рот папиросу и раскуривали ее при помощи резиновой трубки.

Получается очень странное ощущение, когда голова, через которую вы курите, вдруг пробивается пулей, как мне рассказывали некоторые из испытавших это. После описанных происшествий мы продвинулись на фланг 48-й дивизии, где занимала участок четвертая дивизия. В последней шотландские горцы выкинули презабавную штуку. Кто-то из людей баталиона достал часовой механизм с очень громким ходом. Горцы отделялись от немцев совершенно нелюдимым пространством. Ночью какой-то предприимчивый шутник прополз на нейтральную зону на расстояние 100 шагов от германского окопа и там пустил машину в ход. Немцы, не будучи в состоянии разобрать, в чем дело, заключили, что это должно быть адская машина, которая вскоре должна разорваться и разрушить их окопы. Они поспешили сейчас же открыть стрельбу из минометов, стали освещать местность ракетами и вообще провели всю ночь очень тревожно в ожидании чего-нибудь весьма неприятного, в то время как шотландцы, сидя в своих окопах, втихомолку наслаждались своей удавшейся выходкой.

^{Рис. 10. Наблюдение в перископ.}

Описанный инцидент типичен, как показатель той беспечности, с которой шотландцы вообще были склонны относиться к противнику.

В более позднее время, когда немцы сделались уже гораздо осторожнее и проводили все свое свободное время в глубоких блиндажах, кому-то пришла в голову недурная мысль изготовить большой плакат с ясно видимой надписью на немецком языке: «Ожесточенные бои в Берлине», за надписью следовало мелким шрифтом вымышленное описание этих боев.

Шотландцы собирались выставить уже плакат над бруствером, рассчитывая на то, что среди немцев найдутся любопытные, желающие прочесть подробности об этих боях и для этой цели вероятно, оставят свои обычные предосторожности. Насколько мне известно, плакат не был показан; на мой взгляд, сожалеть об этом не приходится, так как мысль, хорошая сама по себе, была неудачна в том отношении, что неминуемо вызвала бы артиллерийский огонь со стороны противника и в конечном подсчете игра не стоила бы свеч.

Продолжаю описание дня. К вечеру немцы открыли артиллерийскую стрельбу на нашем правом фланге, и мы поспешили туда, потому что я знал по опыту, что часто немецкие артиллерийские наблюдатели корректируют огонь своей артиллерии из пехотных окопов первой линии: действительно, мы вскоре заметили большой черный артиллерийский перископ. По-видимому, он обслуживался двумя лицами. Один из них имел каску с очень высоким шпицем и тут же был окрещен нами прозвищем «маленький Вили»; другой немец был с большой черной бородой. Ближайший пункт, с которого мы их могли наблюдать, был на расстоянии около 700 шагов, и хотя мы ждали до вечера, «маленький Вили» по-прежнему показывал нам лишь каску и узенькую полоску своего лба. С наступлением темноты мы ушли из окопов, так как артиллерийский огонь прекратился, а «маленький Вили» все время не давал шансов на удачный выстрел; бородатый немец скрылся еще раньше. Мне не хотелось бесцельно тревожить немецких наблюдателей. Важно для нас было знать их пост, так как это могло пригодиться нам в будущем.

Случай представился через 3 дня, «маленький Вили» был убит одним из наших офицеров после очень продолжительного выслеживания, а вечером того же дня пост был сметен с лица земли нашей гаубичной батареей. В виду того, что «маленький Вили» успел прокорректировать лишь первые два-три выстрела своей батареи, стрелявшей по нашему передовому окопу, его смерть, надо полагать, спасла нас от потерь, так как временно огонь противника приостановился.

Вообще говоря, важно не только количество потерь, нанесенных противнику нашими снайперами, часто даже большее значение имел психологический момент, при котором совершалось истребление противника.

Осенью 1915 года господствовали сильные ветры после морозных ночей. Можно было предполагать, что в ближайшие дни начнется быстрое оголение деревьев и кустарника от зелени. Я поэтому испросил и получил разрешение от Штаба 4-й дивизии, при которой временно находился, прервать свою инструкторскую работу и отправиться в передовые окопы с тем, чтобы разыскать расположение немецких снайперов и их постов. По дороге я заехал в Штаб дивизии, где мне сообщили, что в районе деревни Бомон оперирует опасный снайпер. Он успел истребить уже изрядное количество наших солдат. Предполагалось, что он расположился в ветвях одной из ив, растущих целой группой недалеко от «лестницы Якова» (местность, знакомая многим, побывавшим на том участке фронта, в 1915 году).

Артиллерия противника обстреливала в этот день с особым ожесточением наши ходы сообщения, событие, которое, до появления снарядов с удушливыми газами и в дневное время, мало кого тревожило, за исключением разве тех, которым приходилось работать по приведению в порядок разрушенных мест. Придя в окопы, я и мой вестовой, который, могу это смело сказать, стрелял гораздо лучше, чем прислуживал, сейчас же принялись разыскивать снайпера. Обыкновенно случается так, что разыскиваемый противник в данный момент отдыхает, но тут было не то, потому что, только я выглянул за бруствер, как пуля немца, ударившаяся немного низко, подняла облако пыли прямо мне в глаза. Для лучшего понимания, скажу, что в этом месте наш окоп делал изгиб, упираясь коленом в подножие холма. Перед нами находилась деревня Бомон, где один из немецких солдат повесил свою только что выстиранную рубашку. Между нами и деревней лежало дикое пространство нейтральной зоны, и у основания возвышенности росла вереница ив, в одной из которых, как предполагалось, расположился снайпер.

Эти ивы не были видны с того места, откуда в меня стреляли, и потому я заключил, что выстрел был произведен не разыскиваемым снайпером, а кем-нибудь другим. Для простоты назовем его Эрнстом. В этом я ошибся, как покажет дальнейшее.

Все утро мы пытались найти укрытие Эрнста, выпустившего в меня еще четыре пули, но все, что мне удалось узнать про него, было то, что Эрнст хороший стрелок, так как на данном расстоянии он стрелял весьма прилично. Мы тщательно обследовали ивы и заметили пару снайперских постов, в особенности выделялся один в кустарнике, но как мы ни смотрели, Эрнста все-таки найти не могли. На следующий день я все утро был занят немецким артиллерийским наблюдательным постом, разрушенным впоследствии нашими гаубицами, и только после обеда опять принялся за поиски Эрнста.

На этот раз я начал с основания холма. Бойниц у нас на этом участке не было, а потому приходилось смотреть через бруствер. И только я выглянул, как Эрнст снова выпустил в меня пулю, которая прошла очень близко, и затем выстрелил еще раз, но уже менее удачно. Первая пуля пробила гребень бруствера рядом с моей головой и одновременно я заметил, что еще несколько выстрелов попали в мешки на бруствере. По направлению этих последних, позади окопа росла группа деревьев на небольшом возвышении, я подполз к ним и сразу же заметил нечто, чрезвычайно интересное. В стволе одного из деревьев сидело несколько пуль, группировавшихся в пределах небольшого круга. Исследовав эти попадания, я скоро пришел к заключению, что эти выстрелы имеют одно общее направление с попаданиями в бруствер и что они производились с какой-нибудь точки нейтральной зоны, представлявшей собою гладкое пространство с большим и очень густым кустом, примерно на середине, поближе к германской линии.

Я вернулся в окоп и приказал зорко следить за кустом и окружающим его пространством. Вскоре мне донесли, что в кусте замечено было движение. В трубу я различил перископ в 3 футах над землей. Так как перископ только что появился в кусте, и держался на той же высоте, я пришел к убеждению, что тут должен скрываться и снайпер, собрал полдюжины своих стрелков и моего вестового, и, указав им дальность, приказал дать залп, целясь в середину куста. После залпа перископ взлетел в воздух и Эрнст уже более нас не беспокоил.

Наблюдение направления неприятельских выстрелов и повело к тому способу нахождения снайперов, который описан мною выше в этой главе.

Никто не может отрицать мужества Эрнста, изо дня в день выползавшего на нейтральную зону. Трудно сказать, был ли он убит или нет, но шансы за то, что одна из пуль залпа попала в цель. Во всяком случае, работа снайпера в этом месте прекратилась.

Я достаточно подробно описал работу и обучение, происходившие в окопах третьей армии. Целью их было формирование снайперских отделений в баталионах в составе 2 унтер-офицеров и 16 рядовых под начальством одного офицера. Я сознал, что моя задача, главным образом, заключалась в подготовке офицеров. Если бы мне удалось найти 15–20 офицеров, всей душой преданных делу снайпинга, не подлежало сомнению, что наши начинания найдут отзыв на всем пространстве британской армии. Мы успели уже собрать много сведений о германской организации и на некоторых участках не только справляться с противником, но и вырывать превосходство из его рук.

Поразительно, что может быть сделано 16 хорошими стрелками на участке одного баталиона только в один день. Нужно иметь в виду, что успех немецкого снайпинга основывался, главным образом, на действиях известного количества высококвалифицированных снайперов, из коих каждый наносил нам тяжелые потери. Наша ближайшая работа, следовательно, заключалась в том, чтобы вывести этих снайперов из строя; задача несколько облегчалась тем обстоятельством, что немцы слишком привыкли видеть несомненное преимущество на своей стороне.

С течением времени наши дела стали поправляться, даже до такой степени, что в один прекрасный день я получил телеграмму одного из Командиров бригад следующего содержания: «На моем участке остался всего-навсего один немецкий снайпер. Не можете ли вы предоставить мне временно крупную охотничью винтовку».

Названная бригада за период 4 месяцев не зарегистрировала ни одного случая потерь от германских снайперов.

Вся кампания может быть разделена на четыре периода. В первый период — несомненное превосходство на стороне германцев. В продолжение второго — наша главная цель состояла в том, чтобы изъять наиболее опасных германских снайперов, а также приучить наших к более действительной работе. В третий период — немец уходит в свои окопы и не дает нам более случая истреблять его. Настало время для нас изобретать разные способы и хитрости с тем, чтобы заставить немца выходить из своих окопов и уже гораздо позднее наступает четвертый, последний период — это период крупных боев, в который работа снайперов начинает сливаться с работой разведчика и снайперы в большом количестве обучаются в применении к новым задачам, возрастающим в связи с новыми тактическими методами германской обороны.

К концу 1915 года меня снова вытребовали в 1-ю армию с тем, чтобы пройти с офицерами разведчиками и снайперами курс обучения по наблюдению и снайпингу (что уже делалось в 3-й армии), а также заниматься с группой разведчиков из главного Штаба — по снайпингу, насколько это дело касается наблюдения и разведки, тема, как видите, очень обширная.

Я ехал по дороге через Дулен-Фревен и Ст. Поль, по которой мне уже и раньше часто приходилось путешествовать, начиная с тех отдаленных времен, когда дорога еще была загромождена французскими войсками, и до теперешнего, более спокойного времени. На войне было мало развлечений. Охота была запрещена, спорт был недоступен для одинокого человека, каковым был я, и трудно было доставить себе какое-либо умственное развлечение. Поэтому длительные разъезды по всему фронту, входившие в круг моих обязанностей, составляли приятный контраст с обыкновенной жизнью. Как только до меня доходили вести о новых боях, я немедля отправлялся в указанном направлении, чтобы на месте наблюдать за немецкими окопами, так как со временем снайпинг все более и более осложнялся, и немцы стали прибегать к новым приемам, с которыми нам, конечно, приходилось бороться. Важно было также своевременно доставать на местах образцы их новых стальных щитов, над которыми мы производили опыты со всеми родами винтовок.

Вернемся, однако, к курсам в 1-й армии. Нам отвели довольно странный тир на самой окраине местечка Бетюн, в то время цветущего пункта, почти нетронутого артиллерийским огнем, несмотря на его расположение в районе военных действий. Стрельбу мы производили под навесом, и мишени виднелись через отверстия в целом ряде кирпичных стен, пересекавших тир в перпендикулярном направлении. Шум в помещении стоял оглушительный, но при сырой и холодной погоде навес давал некоторые удобства. Класс состоял из 12 отборных офицеров, по одному из каждой дивизии. Впоследствии я потерял из виду большинство из них, но, по крайней мере, двое получили в командование батальоны, а также разные боевые награды. Чтобы научить их обращению с телескопическими прицелами и одновременно проверить установку прицелов вообще, все винтовки первого корпуса, снабженные этими прицелами, были собраны у нас вместе с людьми, обслуживавшими их. Раньше всего необходимо было проверить правильность установки телескопических прицелов.

Так как до того времени правильного обучения в 1-й армии не существовало, не удивительно, что большинство винтовок оказались неправильно установленными: из первых 80 — оказались неисправными 59 штук; работы было по горло, так как винтовки партия за партией непрерывно прибывали к нам на курсы.

В числе других прибыла партия шотландских стрелков, у которых все винтовки оказались в полном порядке.

Во главе партии стоял молодой офицер, который по окончании работы предложил мне свои услуги по осмотру следующих партий.

«Вы знакомы с телескопическими прицелами?» — спросил я.

«Так точно».

«Много приходилось вам стрелять?»

«Так точно».

«Призы есть?»

«Так точно — королевский, шотландский чемпионат и Каледонский щит».

«Как ваша фамилия?»

«Грей».

В тот же вечер я протелефонировал в Штаб корпуса, и Грей был назначен инструктором по снайпингу в корпусе. Достаточно будет сказать, что через несколько недель германские снайперы получили такую отповедь, что они, вероятно, диву давались.

Впоследствии дивизия Грея была передана в XI корпус, где, по моему мнению, снайпинг на некоторых участках достигал наибольшей степени развития, по крайней мере, в 1916 году. Позднее Грей сделался моим помощником в школе XI корпуса, и еще позднее в 1-й армии. В конце концов, он уехал в северную Америку в чине майора, тоже в качестве инструктора. Там он получил благодарность Начальника дивизии за чрезвычайно умелую и успешную постановку дела в частях его дивизии.

Из офицеров-снайперов, с которыми мне приходилось иметь дело во Франции, двое особенно выделялись по своим высоким качествам — Грей и майор О. Ундэргилль, 1-го баталиона Королевского Соммерсетского легкого пехотного полка.

Наши занятия в Бетюне продолжались две недели и способствовали получению мною отпуска по болезни; дело в том, что во время занятий приходилось рыть окопы и строить посты для снайперов в сырой и нездоровой почве, так как в этом месте, как оказалось, на небольшой глубине от поверхности земли проходила городская канализационная труба, в результате чего я заболел окопной лихорадкой. Но время, проведенное мною дома, все же не было потеряно без дела, так как мне удалось собрать большое количество телескопических прицелов, а также изложить в письменной форме программы разных курсов по обучению снайперов; последнее было особенно полезно, так как я почти беспрерывно получал из разных частей просьбы о высылке программ.

Вернувшись во Францию, я снова попал в 3-ю армию, но уже в пехотную школу, заведывание которой во время моего отсутствия принял капитан Пемберг. Это был очень способный офицер, принесший много пользы делу. Я же отправился опять на фронт и взялся за прежнюю работу инструктирования бригад и баталионов. Таким образом я попал даже в индийскую кавалерийскую дивизию.

В то время в частях, путем опроса, подыскивали людей, знакомых по своей довоенной работе с телескопическими прицелами. Результат получился типичный, один рядовой заявил, что он хорошо знает телескопические прицелы, так как он в течение 4-х лет работал в фирме Даниель Фрезер в Эдинбурге, у крупных фабрикантов ружей винтовок, телескопические прицелы коих пользуются вполне заслуженной известностью.

Работа его что-то не клеилась, и вскоре возникли подозрения в правдивости его слов. По наведенным справкам, было получено письмо от указанной фирмы, в котором сообщалось, что такой-то действительно у них служил, но что он, вероятно, не может обладать особенными знаниями, так как занимал должность… конторского мальчика.

В эти дни мне пришлось снова побывать во многих бригадах, в которых я уже работал полгода тому назад. Оказалось, что потери среди снайперов были в общем не велики, и мы начинали заметно захватывать инициативу в свои руки. В то время начиналось сосредоточение войск для наступления на Сомме, в котором участвовали 3-я и 4-я армии.

Телескоп в этот период представлял предмет всеобщего внимания, так как разведка лихорадочно разрабатывала всевозможные сведения о противнике, и спрос на бригадных и баталионных наблюдателей, знакомых с телескопом, быстро возрастал. Я обучал много разведчиков для 56-й дивизии. Как раз в это время произошла перемена в моем назначении, и я получил приказание отправиться в 1-ю армию, в командование которой вступил только что вернувшийся из Галлиполи генерал Чарлз Монро, покрывший себя там неувядаемой славой. Таким образом, я уехал из 3-й армии и направился по железной дороге в Эрсюр-Лис, где стоял штаб 1-й армии.

Не стану отрицать, что я очень обрадовался назначению в 1-ю армию, в которой я встретил столько интереса и рвения к службе снайперов. Комендант г. Эр, к которому я явился, отвел мне комнату в гостинице «Золотой ключ». Сидя за обедом, я увидел коменданта, справлявшегося об офицере таком-то, и он назвал мою фамилию — оказалось, что командующий армией приглашает меня к себе на обед и что его автомобиль ожидает у ворот. На другой день командующий армией расспросил меня очень подробно относительно снайпинга и обо всем, что произошло в этой области за время его отсутствия. Он сообщил мне, что я буду прикомандирован к XI корпусу и что моей обязанностью будет, как и в 3-й армии — обучить как можно больше хороших стрелков.

В XI корпусе, со времени моего последнего там пребывания, сформировалась школа снайперов, где 5 офицеров и 20 солдат проходили кратковременный курс. Школа располагалась по ту сторону Ниэппского леса, вблизи места, называемого Стенбек. Я получил приказание обосноваться в этой школе, которой заведовал поручик Форсис. Трудно представить себе более любопытное и живописное место. Наша штаб-квартира находилась в фламандской крестьянской избушке, хозяева которой отличались большой скаредностью, а под стрельбище было отведено длинное поле, расположенное по скату горки, засеянное рожью с отмеченными расстояниями на 150, 300, 450 и 750 шагов. Главное преимущество этого превосходного стрельбища заключалось в том, что оно находилось в 300 шагах от нашей штаб-квартиры, обстоятельство, благоприятствовавшее тому, что люди по окончании занятий ежедневно добровольно практиковались в стрельбе. Здесь впервые мы стали сознавать необходимость более продолжительного и основательного курса обучения, что и было осуществлено впоследствии в школе 1-й армии, где курс был продлен до 17 дней.

Необходимо сказать, что все люди и офицеры, прибывавшие на курсы, проявляли необычайный интерес к делу. Они любили снайпинг, и еще больше наблюдение, справедливо сознавая, что в этой великой технической войне именно в этом каждому представляется случай проявить свое личное искусство. Более развитые из них ясно представляли себе все возможности, которые дает такого рода усовершенствованное наблюдение. В последующих главах будут приведены несколько примеров наблюдения ничтожных самих по себе деталей, приведших, однако, к заключениям большой важности. Мне думается, что главное обаяние и интерес наших курсов именно и заключались в том, что они внушали людям сознание широчайших возможностей оказаться полезным и выдвинуться на этом поприще. Мною говорилось, отчасти пожалуй и справедливо, о духе разрушения вообще, присущем солдату, но факт, что сотни солдат, унтер-офицеров и офицеров прошли курс обучения стрельбе на нашем стрельбище у дер. Стенбек, пересеченном во всех направлениях узкими тропинками, и несмотря на это трудно было найти где-либо истоптанные колосья. Впоследствии в одном месте рожь выросла настолько, что закрыла часть мишеней, и ее пришлось скосить на протяжении около 25 кв. саж. Мне не известно, во сколько был оценен владельцем поля понесенный им убыток, но, вообще говоря, фламандские крестьяне никогда не пропускали случая требовать возмещения убытков, как только к этому представлялась возможность.

Обычно я проводил в школе лишь первые два дня занятий с каждой группой, посвящая остальное время разъездам по дивизиям и бригадам, и таким образом знакомился с передовой линией, занимаемой корпусом, на протяжении которой я осматривал посты снайперов. 33-я дивизия, занимавшая участок напротив Виолен и «Кирпичных Труб»[13], только что имела ожесточенную перестрелку с немецкими снайперами.

Названный участок фронта был неблагоприятен для нас с точки зрения снайпинга, так как немцы, к несчастию, занимали более выгодные позиции, чем мы. Кирпичные трубы представляли из себя отличные снайперские посты, кроме того были и другие выгоды, которые германцы сумели отлично использовать. Но именно этот участок показал, на что способен хороший офицер-снайпер, так как, когда 33-я дивизия приняла участок, несомненно превосходство было на стороне немцев, но вскоре мы их успокоили.

Здесь Грей однажды подвергся большой опасности: во время обхода по участку один из офицеров сообщил ему, что где-то вблизи засел немец, который сильно беспокоит нас. Грей спросил — где же находится этот снайпер, и его сейчас же отвели на участок, где, как предполагалось, должен был находиться снайпер. Едва только Грей, следуя указанию своего провожатого, показался из-за бруствера, как неожиданно был встречен выстрелом на расстоянии 15 шагов, и пуля просвистела у самой его головы.

«Это он», — заметил самодовольно офицер. «Я знал, что он находится близко от нас, но что же здесь можно сделать? Как только мы пытаемся обнаружить его, он стреляет».

«Эх вы… Неужели вы никогда не слышали про снайперской?»[14] «Как же слышал, придется его применить», — воскликнул офицер. Вскоре этот снайпер был приведен к молчанию.

Но возвратимся к XI корпусу, работа там безусловно была напряженная — никаких развлечений.

В результате курсанты так вошли в свое дело, посвящая ему почти все свое время, и лишь изредка чередуя занятия случайным спортом (футбол и крикет), что успехи в стрельбе были поразительные. Примерно в это время 33-я дивизия была переброшена на новый участок к югу, и поручик Грей был прикомандирован к школе, где он вскоре проявил на деле свои высокие качества и способности.

^{Рис. 11. Школа XI корпуса. «Германский окоп»: 1 — вид участка окопа до установки щита. 2 — устройство щита. 3 — щит установлен — видна открытая бойница.}

Одно из главных затруднений, с которым нам приходилось бороться в 1-й армии, состояло в том, что наши окопы, по крайней мере на участке Неф — Шатель — Фокисар, были очень неглубоки, и, собственно говоря, мы жили не в них, а в нишах под бруствером. Устраивать бойницы при таком положении вещей было чрезвычайно трудно, но Грей нашел удачный выход из этого положения, изобретя щит, который мы прозвали «щитом Грея». К металлическому щиту, при помощи проволоки, прикреплялся точно такого же размера деревянный щит с соответствующим бойнице отверстием; к деревянному щиту гвоздями прибивались мешки с песком, соответствующие по цвету мешкам на данном участке бруствера. Ночью часть мешков вынималась из бруствера и заменялась таким щитом. Такого рода бойницы обычно оставались незамеченными противником и имели еще ту выгоду, что попадавшие в щит пули, встречая на своем пути мешки и дерево, не издавали звука, неизбежного при ударе пули о металл, и, следовательно, не выдавали места укрытия наших снайперов (см. фото).

^{Рис. 12. Школа XI корпуса. Верхний — бруствер окопа из земляных мешков разноцветных и уложенных беспорядочно (А) и бруствер «по наставлению» (Б), пунктиром указаны бойницы. Нижний — типичный участок германского окопа; щиты А установлены для отвлечения внимания наблюдателей пр-ка, Б — перископ; пунктиром показаны места бойниц.}

Здесь, в школе XI корпуса, мы впервые стали воспроизводить в точности германские окопы и посты их снайперов; вообще эта школа дала большой практический опыт и много содействовала успеху дела. Главная причина такого успеха заключалась, по моему мнению, в неослабном живом интересе, который проявлял по отношению к нам командир корпуса ген. Гекинг, часто приезжавший к нам из своего штаба для осмотра школы. То же делал и генерал-майор Гастингс Андерсон. В июле месяце командующим армией был произведен инспекторский смотр школы и кроме того нас временами навещали офицеры из других армий и даже с других театров войны. На лугу, вблизи школы, был небольшой пруд, кишевший рыбой, которую мы с Греем часто удили. Но только единственный раз за все время нам удалось вытащить рыбку, которую мы и преподнесли крестьянину, владевшему прудом. Надо полагать, что он ее съел, ибо на другое утро он явился к нам в управление с просьбой указать ему адрес врача.

Все же, трудно было представить себе большее удовольствие, особенно после 3-х или 4-х дней усиленной работы, заключавшейся в осмотре передовых окопов, на протяжении 12–15 верст, чем отдых на этом лужку, на берегу маленького пруда.

В то время, о котором я говорю, в состав 1-й армии входили XI, I и IV корпуса. III корпус был только что переброшен для участия в боях на Сомме. I корпус имел школу снайперов, которая впоследствии достигла высокой степени совершенства под руководством капитана Кранга и покойного поручика Тоовез, автора песни «Старый барабанщик» и известного призового стрелка. Отряд снайперов, отправленный впоследствии в португальские окопы, где немецкие снайперы производили форменное опустошение в рядах своих противников, находился под командой этого капитана Кранга. IV корпус также имел свою школу, но этот корпус скоро выбыл из состава армии и ушел на юг.

По прибытии в 1-ю армию, я застал там правильную постановку дела, заслуживавшую полного одобрения. В каждом корпусе уже была своя школа снайперов и наблюдателей. Но главное затруднение состояло в том, что снайпинг все еще не был официально признан высшим командованием, не было еще соответствующего учреждения, и школы существовали, так сказать, неофициально; когда я прибыл в школу 3-й армии, имевшую тогда уже несколько десятков инструкторов, большой штаб и несколько сот учащихся унтер-офицеров — школа еще «официально» не существовала.

За время моего пребывания в школе XI корпуса, военное министерство, наконец, удосужилось признать меня инструктором по снайпингу и выдало мне причитавшееся за несколько истекших месяцев жалованье.

После нескольких инспекционных поездок и работы в других армейских корпусах, я получил приказание сформировать армейскую школу снайпинга.

Чрезвычайно обрадованные Грей и я взяли автомобиль в штабе армии и отправились разыскивать подходящее место для школы в равнинах, прилегающих к Па-де-Кале. Это были восхитительные для нас дни, но сколько мы ни искали, все же не находили места, отвечающего нашим требованиям. Местность была слишком ровная. Вспоминаю теперь, как мы почти остановились было на маленьком возвышении, вблизи Гинж, под названием «гора Бернан-Шон», но к счастью все-таки решили продолжать розыски и попали, наконец, к деревне Аингем; повыше деревни на небольшом плоскогорье находился частный тир, заканчивавшийся валом. Плоскогорие это, довольно значительных размеров, все было покрыто вереском, находившимся в то время, в июле месяце, в полном цвету.

По этому поводу Грей сострил: «Смотрите, местность старается походить на Шотландию».

Плоскогорье могло вместить стрельбище длиною 1200 шагов и имело достаточное пространство для игр, которым в армии уделялось особое внимание, как необходимому условию благосостояния каждой школы, — обстоятельство, которому мы в большой степени были обязаны физическим здоровьем наших людей.

Обходя это место, выбранное нами как самое подходящее для формируемой школы 1-й армии, мы с досадой заметили пересекающие его свежие следы автомобиля. Не было сомнений, что кто-то другой до нас успел облюбовать это место и, очевидно, имел на него виды. После такого открытия мы, не задерживаясь, отправились в штаб армии, чтобы закрепить место за собой, и к нашему удовольствию там сообщили нам, что так как пока никто не просил об отводе его, то место остается за нами. Позже мы узнали, что непосредственно после нас в штаб армии с тем намерением, что и мы, являлись представители авиационного корпуса.

Но все хорошо, что хорошо кончается, и вскоре мы распрощались с любимой школой XI корпуса и, нагрузив свои пожитки на грузовик, двинулись в путь для основания новой школы.

Часто еще нам приходилось бывать в родной школе XI корпуса.

Последнее наше посещение до перехода корпуса во 2-ю армию было в зимний день, снег падал крупными хлопьями, и я уже не сожалел о том, что мне не пришлось провести здесь зиму, ибо золотистая, ласкающая глаз нива превратилась в желтое, вязкое, непроходимое болото. Ручеек, протекающий между нашими мишенями и валом, выступил из берегов и смыл эту насыпь; когда мы подъехали, новый начальник школы, поручик Гендз, руководил работой 150 германских военнопленных, занятых сооружением нового вала — картина скорее напоминала собою эпизод из жизни на германском восточном фронте.

Прямой целью этой школы была подготовка офицеров-инструкторов для обучения снайперов в корпусных школах, а также для работы непосредственно на участках бригад и баталионов.

Система отдельной школы на каждый корпус была свойственна лишь, как я уже упомянул, 1-й армии, которая в течение следующих полутора лет выпускала в 3 раза больше снайперов, чем любая другая армия. Кроме того, школа первой армии старалась добиться признания себя местом подготовки наблюдателей в телескоп для всей британской армии. Действительно, немного позднее мы были засыпаны просьбами из разных корпусов и дивизий других армий о подготовке для них таких наблюдателей. Подобный усиленный приток просьб обыкновенно предшествовал крупным боевым операциям, так что мы, в конце концов заранее угадывали, в каком именно месте они намечались.

Но все это происходило позднее; я же продолжаю свой рассказ, прерванный в том месте, где мы на грузовике выехали из школы XI корпуса. Нас было 6 человек: поручик Грей, оружейный мастер Карр, рядовой Фенсам (весьма опытный плотник), я, и два сигнальщика. Мы забрали с собой все лишнее снаряжение из школы XI корпуса, а также большое количество снайперских принадлежностей, составлявших личную собственность Грея и мою.

В окрестностях г. Эр мы проезжали мимо громадного опустелого лагеря, который, как мне кажется, некогда занимался австралийцами. Нет сомнения, что этот лагерь когда то охранялся, но теперь он представлял собой картину полного опустошения, так как окрестные фламандские крестьяне растаскали все печи и большую часть деревянных стен. Тут же мы наткнулись на три армстронгских барака[15], стоявших в поле около лагеря, и так как эти бараки относительно хорошо сохранились, а у нас их совершенно не было, мы решили не оставлять их целиком французам, а разобрали один из них и погрузили на автомобиль.

^{Рис. 13. Общий вид места расположения школы снайперов, наблюдателей и разведчиков 1-й армии, д. Лингем.}

Этот поступок сам по себе, конечно, заслуживает осуждения, но, не имея специального учреждения, которому мы были бы «официально» подведомственны, у нас не было и «официальной совести»; если бы мы позволили себе иметь такую роскошь — наша работа сделалась бы невозможной. Вскоре наш грузовик катился через мост в городке Эр, который впоследствии был разрушен огнем дальнобойной артиллерии. Здесь же мы запаслись всякой мелочью, необходимой для оборудования офицерской и солдатской столовых. Далее мы проехали через старый город мимо собора. Штаб армии перешел в другое место, и в городе оставались лишь комендант и одна или две рабочие колонны. Миновав городок, мы свернули на Ламбрскую дорогу и, проехав эту деревню, вскоре увидели впереди возвышенность, на которой должна была расположиться наша школа, и вслед за тем въехали в деревню Лингем. Грузовик проследовал дальше, и здесь первым делом был собран и поставлен барак. Барак в первую же ночь оказал нам существенную услугу, предохранив от ливня наши принадлежности, а также бумагу для мишеней и искусственные головы.

Начался один из самых интересных периодов моего пребывания во Франции. Наш маленький отряд был усилен несколькими отпускными и присланной к нам на помощь рабочей колонной. Забавно было видеть, как люди этой колонны, работавшие в тылу свыше года, считали свое пребывание у нас своего рода приключением. Приступая к земляным работам, они обнажали свои руки до локтей, причем бросалась в глаза белизна их рук, сильно отличавшаяся от наших загорелых отпускных. Нужно было копать окопы, насыпать валы, строить снайперские и наблюдательные посты и т. д., и со всей этой работой колонна справлялась с необычайным подъемом духа. Вскоре мы устроили футбольную площадку, и рабочие играли каждый вечер — среди них было несколько профессиональных футболистов.

Было бы скучно описывать развитие школы шаг за шагом, достаточно будет сказать, что от малочисленного класса из 12 или 15 офицеров и 2 инструкторов мы дошли до 25 офицеров и 40–50 унтер-офицеров. Но занятия с курсантами составили лишь часть нашей работы, так как вскоре стало известно по всей армии, что любой дивизии, бригаде или баталиону можно было непосредственно обращаться к нам за проверкой установок прицелов, а также с просьбами обучить того или иного снайпера. Стали прибывать целые грузовики с дивизионными снайперами, одиночные снайперы приходили сами, пешком. Это непрекращающееся корректирование винтовок доставляло нашему оружейному мастеру Карру беспрерывную работу, как на стрельбище, так и в мастерской. К счастию Карр был не только великолепным оружейником, но и далеко незаурядным стрелком, участвовавшим в королевских состязаниях в Бизлеи.

Школа еще только начала развиваться, как в армию прибыл канадский корпус. Канадцы занимали тогда участок напротив высот Вими, где они впоследствии стяжали себе бессмертную славу, и мы в школе не могли не заметить сразу тот необычайный интерес и энергию, которую они вложили в дело. Не подлежит сомнению, что в качестве наблюдателя и снайпера канадские офицеры проявили наибольшую инициативу, и в течение всего времени, пока они оставались на нашем фронте (более года), в школе на каждого добровольца-англичанина приходилось по два канадца. Канадцы всегда охотно оказывали нам всевозможную помощь, и когда бы я ни обращался к канадскому офицеру, я никогда не получал отказа. Вначале программа наших занятий обнимала исключительно снайпинг, но со временем она была расширена — было включено чтение карт, разведка, обращение с призматическим компасом и дальномером, практическое обучение по производству разведывательных поисков, джиу-джицу и гимнастике. В дополнение ко всему этому производились опытные стрельбы с целью ознакомления с действительностью огня из винтовок разных систем как английских, так и германских, по стальным щитам, применявшимся у нас и у противника. Мы устроили свой музей, получивший впоследствии большую известность, где были выставлены разнообразные снайперские принадлежности, применявшиеся у нас и у германцев. Выставка включала коллекцию фотографических снимков, пополнявшуюся снимками с разных участков фронта, присылаемых офицерами и интересовавшимися снайпингом. Посещавшие музей справедливо замечали, что он дает наглядную картину постепенного развития снайпинга в продолжение войны.

Я вскоре убедился, что прибывающие к нам курсанты сильно нуждались в нравственном отдыхе, который я и старался предоставить им, уделяя для этого много времени спорту.

В течение многих месяцев школа существовала неофициально, но, в конце концов, 24-го ноября 1916 года, после того, как я проработал больше 15 месяцев в качестве инструктора по снайпингу наше положение было официально узаконено. До этого момента было в высшей степени трудно поддерживать существование даже нашей армейской школы, не говоря уже о подчиненных корпусных школах. Главное затруднение состояло в том, что как только какая-либо дивизия уходила на новое место, она забирала с собой весь свой личный состав, так, например: школа не успела просуществовать и 7 недель, как дивизия, к которой принадлежал поручик Грей, выбыла в другую армию, и вместе с ней был откомандирован и Грей. Все ходатайства об оставлении его в школе были безуспешны, и он был послан на Сомму для заведывания не то транспортом, не то спортивным отделом или чем то в этом духе. То, что он был одним из лучших стрелков и способнейших снайперов в британской армии — совершенно не принималось во внимание. Эти качества по-видимому признавались весьма важными для офицера, заведующего транспортом.

После ухода Грея, для меня лично наступила страдная пора, так как одновременно с ним был откомандирован и начальник школы XI корпуса. Для последнего я нашел заместителя из числа уже окончивших школу 1-й армии, но как на грех убыл и начальник школы 1-го корпуса. Я остался без помощника, класс состоял из 15 офицеров и 50 солдат, прибывавших с разных участков фронта для однодневного обучения. Здесь мне любезно помогли мои унтер-офицеры; оружейный мастер взял на себя разъяснение телескопических прицелов, хотя эта работа отнюдь не входила в круг его обязанностей.

В то время в Британской армии применялось до 15 систем различных прицелов, и каждый офицер должен был научиться обращению с любым из них. В самом деле, программа была очень большая, и, не имея свободной минуты, я не был в состоянии проверять в каждом отдельном случае, насколько основательны знания курсантов-офицеров, пришлось ввести письменное испытание — нечто вроде анкетного листа, вопросы которого заключали в себе всю программу обучения. Отметки ставились по 100-бальной системе, и это испытание оставалось в силе до самого закрытия школы, после заключения перемирия. За все время существования школы наименее успешные ученики получали не меньше 75 баллов.

Мне пришлось взять себе в помощники поручика Гендз, 2-го Уорвикширского полка из курсантов моей же школы. Трудно было закрепить его за школой, но, в конце концов, начальство согласилось отпустить его на месяц, взамен чего я должен был прочесть в этом полку несколько лекций. Так как я ездил на лекции в полк и обратно на автомобиле, и они читались вечером по окончании занятий в школе, то я находил в этих лекциях даже некоторый отдых, но вскоре новое событие нарушило установившийся порядок. 61-ая дивизия выбыла из II корпуса, а вместе с ней и ушел поручик Бенуа, заведовавший корпусной школой, — пришлось послать туда поручика Гендз. Впоследствии он со II корпусом ушел в Италию и там получил за отличие Военный Крест. Наконец, Штабом Армии был прислан поручик Уондерпиль, раненый в боях под Ипром.

Уондерпиль был одним из самых деятельных и энергичных работников, которых я когда-либо знал, и его назначение ко мне не лишено известной доли юмора: прибыв в распоряжение Штаба Армии в 8 час. утра и недовольный тем, что ему в течение 2-х часов не давали никакой работы, он отправился к старшему адъютанту Штаба и просил дать ему какое-либо занятие. Адъютант, мой старый приятель, видя из документов, что Уондерпиль прошел снайперскую школу в Гайзе и имел аттестацию компетентного инструктора, направил его ко мне, благодаря чему я приобрел постоянного помощника, лучше которого нельзя было и желать.

Сначала наша школа находилась еще в степени опыта, и лишь несколько месяцев спустя нам были приданы дополнительно еще два офицера, четыре унтер-офицера и 12 разведчиков и рабочих, которые и составили наш штат. Уондерпиль к тому времени получил производство в капитаны за боевые отличия и был назначен адъютантом школы, а капитан Кендаль, 4-го Уорвикширского полка, назначенный по окончании курса школы в корпус летчиков в качестве офицера-наблюдателя, взял на себя разведку и чтение карт, в то время как поручик Кертис, 31-го Канадского пехотного полка, заведовал разведчиками-скаутами; последний имел почти 2-летний стаж пребывания на передовой линии и успел уже получить три боевых ордена. Наши унтер-офицеры тоже были отборные люди, на первом месте неоднократно упоминавшийся сержант Карр, затем сержант Слэд, Эссекского полка Иоменри[16], сержант Гиге, 1-ой стрелковой бригады и сержант Блэкли, стрелкового «Артистов»[17].

Все они со временем удивительно втянулись в работу. Мне никогда не приходилось слышать более толкового объяснения компаса, чем на занятиях у сержанта Гигса, который в то время как одно отделение стреляло, собирал вокруг себя другое и посвящал людей в тайны магнитной стрелки.

Физическое развитие и гимнастика были в надежных руках — старшего сержанта Бэттс, Кольдстримского гвардейского полка, и одного из превосходных инструкторов по гимнастике, полковника Камбелля.

Сержант Блэкли, рисовавший ранее карикатуры для журнала «Пончь», был неоценим, как художник, он же нарисовал рождественскую открытку «Спортсмэны», изображавшую германцев, охотившихся на дичь при помощи удушливого газа. Этот рисунок получил самое широкое распространение в армии и нашел многих подражателей в армейских юмористических журналах.

Капитан Кэндаль был знаток своего дела, и как ни трудны были вопросы, задававшиеся иногда ему офицерами, а таких было не мало, он всегда с честью выходил из положения.

Кроме офицеров и сотрудников у нас был еще один незаменимый сотрудник, ефрейтор Камэрон из отряда Ловат-скаутов[18].

Лорд Ловат как-то навестил школу и выразил свое одобрение по поводу нашего обучения наблюдению и обращению с телескопом. Я воспользовался случаем и попросил еще прислать нам хорошего шотландского охотника. Он предоставил нам ефрейтора Камэрона, который проявил живейший интерес к делу и особенно любил заниматься с отсталыми и слабыми учениками. Как только он замечал, что кто-нибудь из учащихся не справлялся с компасом, он сейчас же приходил к нему на помощь и неизменно с наилучшим результатом. На мой вопрос: «Сколько ему лет?» — Он ответил: «Официально 41 год». Он замечательно хорошо умел наблюдать в телескоп, и в этом отношении оказывал мне постоянно неоценимые услуги. Однажды во время обучения вновь прибывшего пополнения в какую-то часть Ловатских стрелков-разведчиков, была замечена на расстоянии 900 шагов какая-то войсковая часть в голубом обмундировании, обучавшиеся определили: «Солдаты в голубом обмундировании». Камэрон, не довольствуясь таким поверхностным наблюдением, определенно заявил, что это португальцы. Рассуждал он просто: «Это либо португальцы, либо французы, но так как у них не французские, а английские каски, то это должны быть португальцы».

Когда школа начала свое официальное существование в числе 11 рядовых, предназначавшихся для нее, полагалось 3 разведчика. Вспоминаю первый смотр этих 11-ти рядовых по прибытии их к нам и выбор 3-х разведчиков, который оказался однако неудачным; один был бывший музыкант Армии спасения, другой — бывший парикмахер на пассажирском пароходе, а третий — так же мало соответствовал своему назначению, и назначать их на такую важную отрасль работы, как разведка было немыслимо. Но тут счастье помогло нам: вскоре была прислана нам из главной квартиры партия образцовых разведчиков с целью произвести ряд показательных разведок. Из этой партии некоторые разведчики были прикомандированы к нам; это была молодежь не старше 19-ти лет и мастера своего дела. Ко времени заключения перемирия они пробыли у нас около полутора лет. Были первоклассными стрелками, знали нашу программу до мелочей и могли бы соперничать при испытании с любым офицером, особенно они выдавались в области гимнастики и джиу-джицу Считаю необходимым упомянуть, что они были превосходными футболистами, так что у нас, несмотря на немногочисленный штат, была первоклассная футбольная команда, которая могла бы быть еще лучше, если бы из наших прежних служащих многие не были бы ранены.

Упомяну еще сержанта Форстэра, который оказал нам услуги впоследствии, когда пришлось обучать португальские части, так как он обладал некоторым знанием португальского языка.

Я счел нужным остановиться подробнее на наших инструкторах из офицеров и унтер-офицеров, так как успехи, которыми пользовалась школа, основывались, главным образом, на выборе инструкторов. По окончании каждого курса устраивался по возможности перерыв на несколько дней, в продолжение которого все инструктора отправлялись на фронт по предварительному соглашению с разными баталионами. Таким порядком достигалось то, что школа была всегда в курсе последних событий в жизни на фронте.

Приходится часто сожалеть, что я не завел книги для посетителей, так как таковых у нас было масса. Помимо офицеров британской армии, которых побывало у нас несколько сот, к нам приезжали военные агенты и миссии разных союзных и нейтральных держав: Японии, Румынии, Голландии, Испании, Америки, Италии, Сиама[19], а равно большое число корреспондентов, от которых скрывалась, понятно (за исключением прикомандированных к армии журналистов-офицеров), более секретная часть нашей работы.

Однажды, получив от офицера Заведующего Отделением печати уведомление, что прибывшая в школу партия корреспондентов заслуживает полного доверия, я посвятил их в наше новое изобретение, служившее для нахождения мест укрытия германских снайперов. Несмотря на мое предупреждение, что это изобретение представляет собой военную тайну, которая ни в коем случае не должна проникнуть в печать, я через 3 месяца увидел в одной из газет пространную статью с подробным описанием посещения нашей школы; изобретение описывалось во всех деталях, хотя оно не могло представлять особого интереса для широкой публики. Это собственно, единственный известный мне, за все время войны, случай умышленного нарушения обещания. Наши собственные корреспонденты Валентин Вильяме, Фимб Гиббс, Бич Томас, Перри Робинсон, Прэво-Батерсби, Персиваль Филипс и др. всегда находили радушный прием и полное доверие во всей британской армии.

Неблагоприятное отношение к печати в армии (одно время такое настроение бесспорно существовало), в сущности является в большинстве случаев глупым позированием младшего офицерства, подражающего в этом кому-нибудь из высшего начальства: но оно будет всегда существовать, пока будут случаться промахи представителей печати, а это будет продолжаться до тех пор, пока будут вестись войны и будут существовать корреспонденты.

Кроме нашего собственного штата, с нами, от поры до времени, сотрудничали различные офицеры, находившиеся во временных командировках. Среди них был майор А. Вакстон — Эссекского полка «Иоменри», обучавший Ловатских разведчиков наблюдению. Кстати сказать, это был единственный человек, умевший ловить форель во французских реках. Поручик Макферсон, основательный знаток телескопа и карты, также был прикомандирован к нам на время, он прибыл на фронт 62-х лет, со своим отрядом блестяще обученных Ловатских стрелков-разведчиков.

Капитан Барри, Канадского территориального полка, тоже был в числе работавших у нас. Он сперва был моим учеником, а затем временно остался при школе. Вскоре после своего первого пребывания в школе он получил 2 степени военного креста за свои разведывательные поиски, в одном из коих ему удалось проникнуть на 300 саженей вглубь немецкого расположения. Он был одним из самых доблестных наших офицеров, и смерть его причинила глубокую скорбь всем знавшим его.

Однажды приехал к нам генерал-майор Ламбтон, Начальник 4-ой дивизии, в которой я начал свою работу в армии. Его дивизия находилась в это время уже в составе другой армии, но он все же намеревался прислать нам партию наблюдателей для обучения, которая вскоре и прибыла под начальством поручика Гемпширского пехотного полка К. Конан-Дойля, сына известного писателя и лучшего офицера-наблюдателя, которого мы когда-либо имели. Конан-Дойль обладал несомненным талантом в преподавании и с большим успехом занимался с 2-м классом Ловатских разведчиков. Вскоре он вернулся в свою дивизию, получил чин капитана и был заведующим боевыми наблюдателями в больших боях 1917 года. Впоследствии, когда вышел приказ о возвращении всех студентов-медиков на родину для завершения образования, он уехал в Англию, где заболел инфлуэнцей и умер. Трагизм такой кончины является на мой взгляд одним из прискорбных явлений на войне: человек столько пережил, проявил столько героизма и в конце концов, погиб от какой-то несчастной бациллы, вместо германских снарядов, под градом которых он так равнодушно расхаживал.

Я дал читателю несколько витиеватое описание формирования школы и ее первых сотрудников. При самом основании школы генерал Чарлз Монро должен был уехать из Франции в Индию, чтобы вступить там в командование всеми британскими вооруженными силами; после него командование армией временно принял генерал Гекинг, который и был первым из наших посетителей. Он сообщил, что в армии ожидают скорого прибытия короля, и просил нас с Греем отправиться в школу II корпуса для подготовки к королевскому смотру. К сожалению, король задержался в Бетюн, вследствие сильного обстрела, так что ему не оставалось времени для приезда в школу. Мы очень сожалели об этом, так как посещение короля в то время имело бы громадное значение для снайпинга вообще.

Один из гостей своим посещением доставил мне особенное удовольствие. Это был мой давнишний приятель сэр Артур Пирсон, приехавший вместе со своим сыном, которого я знавал еще мальчиком, подававшим в качестве спортсмена большие надежды. Теперь он служил офицером в конной артиллерии. Сэр Артур Пирсон осмотрел всю школу и долго меня расспрашивал; хотя он и не успел осмотреть все бойницы и все технические детали наших приспособлений, он все же с поразительной быстротой вник в суть дела. Мне даже думается, что он узнал больше о снайпинге, разведке и наблюдении по прошествии каких-нибудь двух часов, чем удалось бы узнать кому-либо другому в течение недели.

Из женщин нашими единственными посетительницами были г-жа Гэмфри Уорд (известная писательница) и ее дочь; когда они приехали была отвратительная погода, и тропинка, ведущая на стрельбище, представлявшая из себя собственно русло ручейка, превратилась в ледяной глетчер толщиною в полсажени. На стрельбище дул сильный холодный ветер и вообще время как нельзя менее подходило для осмотра школы. По мнению г-жи Уорд снайпинг — это беспощадное избиение человечества с помощью оружия наибольшей точности, — было одной из самых омерзительных вещей на войне. Возражая ей, я указал на спасительную сторону снайпинга, ибо сотни и тысячи наших офицеров и солдат, в данный момент живых, давно бы были жертвами немцев, если бы у нас не существовал снайпинг.

Г-жа Уорд не могла не согласиться с таким выводом и впоследствии написала очень интересную статью по поводу своего посещения школы. Я видел черновик статьи, но когда она появилась в печати, стало заметно, что цензура вычеркнула добрую ее половину. Почему — неизвестно было никому. В то время у нас в школе имелось изрядное количество раскрашенных красками снайперских халатов; германцы имели подобные же халаты, и обе стороны отлично знали, что такие халаты применяются и противником; но наша цензура и слышать не хотела о том, чтобы хоть одним словом проговориться об этих халатах. Можно было сообщить, что-либо более существенное — новое ли изобретение, или действие какой-нибудь новой пули, или что-нибудь другое, что могло оказать действительную помощь германцам, но о халатах — ни слова, этого газетная цензура не допускала. Смотря на это с точки лица, руководившего очень сложной отраслью подготовки войск, могу лишь уподобить цензуру страусу, прячущему голову в песок.

Г-жа Гэмфри Уорд подробно осмотрела всю школу и, я должен согласиться, задавала нам вопросы, которые были для нас более основательным испытанием, чем мы могли бы ожидать от какого-нибудь посетителя-офицера.

Кроме посетителей к нам приезжали и командированные. Один из них был полковник Фриментль, теперь лорд Коттеслоу Он больше знал о телескопических прицелах и стрельбе из винтовок, чем любой из нас в школе, и в свой приезд дал нам массу весьма ценных указаний. С ним приехал подполковник Робинсон, заведующий заводом в Энфильде по изготовлению телескопических прицелов и всегда оказывавший нам во всех отношениях самое любезное содействие. Мне лично не удалось быть в школе, в Англии, которою заведовал лорд Коттеслоу, но я встречался со многими офицерами и солдатами, получившими в ней самую основательную подготовку.

Подполковник Ричардсон, известный призовой стрелок в Бизлей, также побывал у нас в числе прочих посетителей. Он интересовался снайпингом с первых же дней войны и был, как я полагаю, одним из первых поборников идеи основания школы для обучения стрельбе из телескопических винтовок.

Однажды вечером, — школа уже существовала более года, — в собрание, у камина которого я сидел, были введены два офицера. Оба были в накидках, так что я не мог различить чинов, но по виду оба были молодые. Один из них сказал:

«Мы желали бы побеседовать с вами относительно вашей школы, так как нам самим предстоит также сформировать подобную же школу. Больше всего нас интересует, каким путем вам удается так чертовски заинтересовывать всех и каждого, побывавшего в вашей школе?»

Я указал на то, что, во-первых, предмет сам по себе очень интересен, а затем выразил свою твердую уверенность, что школу желательно устраивать возможно дальше от большого города. Преподавая интересный предмет, и преподавая его толково, можно всегда настолько заинтересовать людей, чтобы заставить их всецело сосредоточиться на предмете, в особенности, если отвести для любителей, по крайней мере, часа два в день для спорта. Близость города неминуемо влечет за собой такие соблазны, как обеды, шампанское и пр., а это; вовсе не способствует меткой стрельбе. Наша школа находилась в 4-х километрах от города Эр, и никому не позволялось бывать там без особого на то разрешения, но я вскоре убедился, что как только они втягивались в дело, очень немногие ходили в город, за исключением воскресных дней.

Мои два посетителя просмотрели программу наших занятий, и так как в комнате было жарко, они сняли свои накидки. Тут только я заметил, сколько мне было оказано чести, так как оба были кадровые офицеры в высоких чинах и с большим военным стажем, — как видно было по их орденам. Они скоро ушли, и я их никогда не видел после, и даже не узнал их фамилий, но я думаю, что их посещение было высшим комплиментом, сделанным когда-либо нашей школе.

Одно поразило меня. Когда мы впервые приехали в Лингем, меня сначала не мало удивило то, как жители обрадовались размещению постоянной школы в их деревне. Оказалось, что наше пребывание было очень выгодно для них. Раньше в деревне тоже стояли один или два баталиона, но за последние 6 месяцев британских частей у них не было. Нас встретили с распростертыми объятиями.

Белое вино, расценивавшееся в начале войны в 90 сантимов за бутылку, теперь стоит 1 ф. 50 сантимов; яйца, фрукты и все остальное было дешево, но когда в 1918 г. мы уезжали, вино уже стоило 10 фр. бутылка и очень трудно было найти даже картофель.

Мы были обязаны многим секретарю городского мэра М. Юар, который любезно улаживал всякие недоразумения, возникавшие от времени до времени между нами и местным населением. Такие недоразумения, естественно, имели иногда место, хотя в общем французы относились к нам весьма дружелюбно. Попадались, правда, тяжелые типы, с которыми трудно было ладить, как, например: весьма решительная владелица местной таверны, которая, обидевшись на португальских солдат за их отказ употреблять пиво в ее заведении, — так как португальцы вообще не пьют пива, а белое вино по 10 фр. бутылка было им не по карману — не разрешила им пользоваться ее колодцем, кстати сказать, единственным приличным в деревне. Я имел пространный разговор с ней по этому поводу, во время которого она выразила сильное неудовольствие на унтер-офицера, доложившего мне об этом и якобы невзлюбившего ее с первого момента, но, несмотря на обильные слезы, ей пришлось уступить под угрозой более решительных мер, в виде постоянного караула, приставленного к ее колодцу.

Меня удивляло, как все же мало трений было между нами и французами. Я ни на минуту не сомневаюсь, что если бы Французские войска были расквартированы где-нибудь в Англии при подобных же обстоятельствах, англичане не выказали бы столько дружелюбия и любезности.

После семинедельной очень напряженной работы, Грей и я получили отпуск на неделю. Как только мы вернулись, к нам приехал вновь назначенный Командующий армией генерал Генри Горн, часто навещавший нас впоследствии. Мы не мало гордились, когда при его приездах мы могли показать ему что-либо новое.

В одно из своих посещений, лорд Горн осмотрел Ловатских разведчиков, обучавшихся у нас для пополнения частей 1-й армии, и вскоре мы получили приказание приготовиться к обучению всех Ловатских разведчиков для всей британской армии вообще. Трудно выразить на словах, какую большую поддержку и помощь вообще оказал нам лорд Горн.

Примерно, в это же время, или немного позднее, генерал-майор Гэстингс Андерсон был назначен Начальником Штаба 1-й армии.

Когда я впервые увидел окопы 1-й армии, мне прежде всего бросилась в глаза разница между ними и окопами 3-й армии. Последние, вырытые французскими войсками, представляли из себя глубокий ров, с низким бруствером. Местами они были устроены в глинистой почве, но большей частью в известковой. Такая почва сильно затрудняла наблюдение, так как отражение света от белой почвы вызывало некоторое колебание световых лучей. Кроме того, в 3-й армии местность была волнистая, что давало почти всегда возможность найти какое-либо удобное для наблюдателя возвышение за линией окопов. Для таких наблюдательных постов мною был сконструирован двойной переносный щит в виде большого треугольника; отверстие для бойницы в задней плоскости закрывалось стальной задвижкой. Последняя давала хорошее укрытие от неприятельских выстрелов, ибо даже если пуля попадала в отверстие в переднем щите, она ударялась в стальную задвижку, и только в весьма редких случаях — примерно в одном из 20 — противнику удавалось выстрелить по оптической линии наблюдения. Таких щитов было много в 3-й армии, но местные условия в 1-й армии делали применение их здесь почти бесполезным.

1-я армия занимала участок непосредственно к югу от Армантьера и до возвышенности Вими и, позднее, почти до Арраса; но в то время, о котором я пишу, участок не достигал еще последнего пункта. Весь северный сектор участка лежал в совершенно плоской равнине, и окопы здесь были очень неглубокие, вследствие высокого уровня грунтовых вод, так что в этих местах первенствующее значение имела высота бруствера. При таких условиях пространство позади линии окопов не давало никаких наблюдательных пунктов. Так было в северном секторе; южный же пересекал угольный район, с разбросанными кучами пустой породы и остатков разрушенных артиллерией построек. Пользоваться разрушенными постройками в северном секторе было бы безумием, так как те из редких построек, которые находились в достаточной для наблюдения близости от передовой линии, подвергались частому обстрелу артиллерией и пулеметов. Южнее же, постройки встречались в большем количестве и потому могли быть использованы. Но как общее правило, я придерживался такого мнения, что помещать снайперские посты в строениях или деревьях неправильно. Когда противнику удавалось найти такой пост, то разрушить его было очень легко. Разрушить нетрудно и пост в более открытой местности, но найти такой пост гораздо труднее, и во всяком случае лучше попасть под артиллерийский огонь на открытом месте, чем в здании, так как в последнем случае грозит опасность еще от разрушения стен.

Таким образом, организатор снайпинга, в силу местных условий, сталкивался в 1-й армии с особыми задачами, которые менее чем где-либо благоприятствовали успешному проведению работы.

Мои знания, зиждившиеся на опыте, приобретенном в окопах 3-й армии, пришлось приспособить к местным условиям. Задачи существенно изменились, но годичное пребывание почти во всех частях нашего фронта подсказывало мне разные планы и выходы из нового положения. Тем не менее, на участке Фокиссар — Нев — Шапель устройство бойниц в бруствере было почти неразрешимой проблемой, до изобретения упомянутых в одной из предыдущих глав «щитов Грея». Последние оказались полезными сразу же, и с момента начала их применения, установка бойницы в самом бруствере была здесь даже легче осуществима, чем в каком-либо другом месте наших позиций. Иногда встречались на протяжении фронта так называемые «плохие места», где противник, вследствие местных топографических условий, имел какое-либо преимущество на своей стороне. В таких местах нашим снайперам приходилось удваивать свои усилия и все же противник оставался тернием в нашем глазу. В других местах, в свою очередь, наши позиции были выгоднее, чем у немцев, и здесь нам скоро удавалось принудить их к пещерному образу жизни. В германской армии даже выходили приказы, чтобы на известных участках фронта свободные люди ни на минуту не оставляли своих блиндажей.

Наша работа наиболее затруднялась постоянными перебросками дивизий. Едва только дивизии удастся расположиться на данном участке и сорганизовать снайпинг, как она получает приказ перейти в другую армию, а новая дивизия, начиная работу сначала, почти всегда выдает противнику хотя бы часть старых постов. Это было неизбежное зло, но, помимо того, плохо обученная в отношении снайпинга дивизия всегда влекла за собой массу разной добавочной работы. Вообразите себе партию опытных охотников, охотящихся в каком-нибудь Шотландском лесу на крупную дичь. Партия внезапно заменяется компанией туристов, неопытных и неосторожных. В результате лес подвергается излишнему опустошению, убивается не та дичь, на которую охотятся, и, в конце концов, вся добыча уходит куда-нибудь в соседний лес. То же самое происходило и у нас, в отношении снайпинга, с той разницей, что наша дичь не только не убегала, а еще и отстреливалась с большим успехом.

Выхода из такого положения не было, но зато мы были счастливее в том отношении, что правый фланг нашей армии занимался канадским корпусом, стоявшим на одном месте в течение 15-ти месяцев и не трогавшим с места своих дивизий. В этом корпусе части, сменявшие одна другую, работали великолепно, и всюду господствовало полное согласие и взаимное понимание между снайперами сменяемых и сменяющихся частей. Снайпингом в корпусе заведовал майор Армстронг, известный охотник по крупным животным в Британской Колумбии и первоклассный снайпер.

Повторяю уже сказанное в первой главе, что мои суждения поневоле грешат односторонностью, так как мне приходилось смотреть на все глазами офицера, для которого разведка, наблюдение и снайпинг имеют наибольшее значение. К нам постоянно прибывали новые снайперы взамен выбывших из строя или назначенных на другие должности. Эти новички почти всегда были большие оптимисты, и им часто казалось, что они вредят противнику гораздо больше, чем это на самом деле было. Однажды был подслушан такой разговор:

«Здравствуйте, молодцы».

«Здравия желаем».

«Ну, что у вас хорошего?»

«Смит снял утром одного немца».

«Отлично! А почему вы это знаете?»

«Он вскрикнул, протянул руки вверх и упал назад».

Возможно, конечно, что оно так и было, но постоянное наблюдение показало, что лишь в самых редких случаях человек, убитый пулею в окопе, подбрасывает руки вверх и падает назад. Он почти всегда падает навзничь и сползает вниз (как писали древние греки: «И его колени ослабели»).

Мы скоро убедились, что только очень опытный наблюдатель был в состоянии при помощи телескопа безошибочно определить, был ли человек, в которого стреляли, убит или он только укрылся от выстрела; особенно в таких случаях, когда виднелась только одна его голова; но такое совершенство в наблюдении достигалось лишь людьми, обладавшими не только большим опытом, но и известной долей дарования. И здесь опыт охотника на крупных животных давал ключ к наиболее верному наблюдению.

Зверь, в которого стреляют, в случае промаха, на одно, два мгновения стоит совершенно неподвижно, раньше чем броситься бежать; застигнутый же пулей охотника он сразу же пускается в бегство; он или убегает непосредственно после попадания пули, или же падает замертво. Так, например: олень, когда сердце его прострелено пулей, сразу же начинает бежать, и падает замертво лишь в расстоянии около 25 саженей, тогда как после промаха он поступает, как выше описано.

В позиционной войне даже способному наблюдателю требовалось, много времени, чтобы научиться различать попадание от промаха, но было, понятно, много и таких наблюдателей, которые никогда не достигали такого совершенства в наблюдении. Я помню как, в одном случае, молодой снайпер сделал вывод в пользу удачного попадания из того факта, что будто бы немцы после выстрела громко вызывали носилки, но на вопрос — как по-немецки носилки, он замолчал и явно смутился; конечно, талант этого молодого снайпера после такого опыта быстро нашел себе применение в другой сфере деятельности.

Но в общей сложности, верность снайперского наблюдения была поистине поразительная. Был случай, когда снайперы 33-й дивизии донесли, что они видели цифру 79 на касках противника[20].

Это известие по команде дошло до Штаба армии, где к нему отнеслись со снисходительной улыбкой, так как по последним сводкам 79-й полк должен был находиться на русском фронте. Через день или два немцы на этом участке, воспользовавшись туманным утром, выслали дозор, который был перехвачен нашими разведчиками, два немца были убиты, и их каски доставлены нам. Оказалось, что наши снайперы были правы.

В той же дивизии снайперы однажды донесли, что они видели у немцев фуражки с белыми, желтыми и коричневыми околышами. Донесение вызвало сомнение, но заинтересовало в том отношении, что указывало на возможность смены пехотной части в окопе спешенными уланами. Но опять-таки верность наблюдения была вскоре подтверждена. Взятый пленный подтвердил, что люди его части, по приказанию свыше, закрыли свои кокарды на фуражках полосками материи, навернутыми на околыши. Многие из его товарищей для лучшей маскировки предварительно смочили свои полоски в кофе.

Упомяну, по справедливости, что в дивизии заведующий снайпингом был поручик Грей, и хорошая постановка дела снайпинга была его заслугой.

Существовал простой способ поверять точность наблюдения снайпера. Солдаты отдельных германских государств носили на фуражках две кокарды, одна под другой, повыше общеимперскую, а под ней — кокарду своего государства. Так, прусская кокарда — белая и черная, баварская — голубая и белая, саксонская — зеленая и белая. Эти кокарды величиною не более серебряного полтинника, с концентрическими цветными кружками. Целым рядом наблюдений, произведенных сотрудниками школы в 1-й армии и лучшими Ловатскими разведчиками, было установлено, что цвета кокарды можно различить с помощью самого лучшего телескопа Росса на расстоянии не более, как около 200 шагов, исключая, конечно, случаев наличия редких по благоприятности атмосферных и световых условий. Так что когда снайпер (который, понятно, знал, кто его противник) доносил о цветах кокарды на расстоянии больше, чем 200 шагов, было ясно, что его фантазия слишком пылка, чтобы допустить его дальнейшую работу в качестве наблюдателя.

Другая обязанность снайперов состояла в том, чтобы, так сказать, ослеплять противника. Когда немцы обстреливали какой-либо участок нашего фронта, их артиллерийские наблюдатели работали почти всегда где-нибудь в стороне, или на передовой линии, или за ней, смотря по местности, откуда и корректировали свою стрельбу. В таких случаях наши снайперы, располагаясь на обоих флангах обстреливаемого участка, разбивали перископы германских наблюдателей и тем самым ослепляли, одновременно заставляя их подвергаться большому риску.

Когда немцы стали платить нам той же монетой и разбивать наши перископы, мы стали высовывать из окопов поддельные модели перископов, которые, при расследовании входного и выходного отверстия пули, давали нам направление германских выстрелов и содействовали нахождению самих снайперов. Всякими такими способами нам удавалось находить, с самых первых дней, позицию любого снайпера, и раз пост уже был найден, существовало много способов для обезвреживания его.

Другое обстоятельство, часто привлекавшее наше внимание, была ружейная стрельба, производившаяся немцами периодически и, по-видимому, совершенно бесцельно, при которой они стреляли по разным предметам на нашем бруствере. Если бы такая стрельба происходила бы в сильный ветер, то можно было бы предположить, что немцы определяют величину отклонения пуль вследствие действия ветра; но так как стрельба происходила иногда и в тихую погоду, то мы пришли к заключению, что причина ее кроется в другом. Вскоре, работая совместно с разведкой, нам удалось установить, что подобные оргии ружейной стрельбы обычно совпадали со временем смены частей в окопах. Это был один из признаков, по которым мы узнавали, откуда «ветер дует».

Не менее интересно было изучать психологию снайперов разных национальностей. Англичане всегда отличались здравым рассудком, но были несколько беспечны и склонны бесцельно рисковать своею жизнью, высовывая свои головы совершенно ненужным образом, вследствие присущего им некоторого оптимизма. Даже смерть своих же товарищей не могла побудить их укрывать свои головы, за исключением разве только тех именно мест, где только что был убит кто-нибудь из их предшественников. Отвага, связанная с хладнокровием, считается великим достоинством каждого воина, но в такой тонкой игре, как снайпинг, между достигнувшими совершенства противниками, когда нельзя было уступить врагу лишнего очка, можно было желать поменьше такой беззаветной отваги и больше рассудительности.

Уэльские снайперы были превосходны, их 38-ая дивизия вела специальный снайперский журнал, и их заведующий, капитан Джонсон, был чрезвычайно способный человек. К началу 1918 года снайперы этой дивизии успели ликвидировать до 387 немцев в чисто позиционной войне.

Канадские, Анзакские и Шотландские полки все без исключения работали великолепно, причем некоторые из них проявляли агрессивность, сильно действовавшую на состояние духа неприятельских войск; Австралийцев, к сожалению, я по личному опыту не знал, но они всюду слыли за отличных снайперов.

Американцы также были отличные стрелки и очень любили свою работу, но на практике я сталкивался с ними лишь в школе и не имел случая наблюдать их работу на деле.

Про германцев можно сказать, что за немногими блестящими исключениями они в общей сложности были хотя и хорошие снайперы, но довольно не предприимчивы, притом по народностям некоторые были лучше других, например: баварцы лучше, пруссаков, однако, и некоторые саксонские части также имели первоклассных снайперов.

Я припоминаю одну из моих поездок в тот участок окопов, где против нас стояли саксонцы; наши ребята говорили о них, как о «славных парнях». Тем не менее, не советовалось выставлять хотя бы кусочек головы на ширину лба перед этими «славными парнями», так как они на самом деле были прекрасные стрелки. Мысль о «славных парнях» как-то застряла в моем воображении и вызывала в нем картину снайпера «Фрица», полного, солидного и осмотрительного мужчину средних лет, деловито сидящего со своей винтовкой за стальным щитом, не любящего рисковать и делающего свое дело с видом солидного и уважающего себя гражданина. Такое представление о германском снайпере, тучном и бородатом, было, однако, опровергнуто телескопом, в который я увидел самых отчаянных и грязных типов, каких только можно было себе представить. Мне думается, однако, что те снайперы, которые в начале войны выползали за свои окопы и обстреливали нас с нейтральной зоны, именно и принадлежали к категории таких, отчаянных юношей, и когда мы избавились от них, германский снайпинг свелся к более спокойному и осмотрительному ружейному огню из окопов.

В некоторых германских полках нас поражало умение снайперов устанавливать телескоп на фокусе и хорошо стрелять перед рассветом и в сумерки. Особенно это замечалось в лучших егерских полках, рекрутировавшихся, как я полагаю, главным образом, из районов Роминтенских или Гобертосских лесов, где находились большие императорские охоты и где большая часть людей состояла из бывших лесничих. Но что касается стрельбы на дальние расстояния и высшего искусства наблюдения, германские снайперы далеко отставали от наших ловатских разведчиков (скаутов). Это вполне естественно, если принять во внимание, что немецкие лесничие проводят добрую часть своей жизни в темных лесах, где они следят за малейшим движением красной дичи или дикого кабана. При таком плохом свете дичь заметна лишь на 75–100 шагов, или даже меньше, и в лучшем случае видно лишь подергивание ухом или движение рогов в кустарнике. Сравните полумрак леса со световыми условиями безлесных горных пространств Шотландии. Это соперничество телескопа с биноклем, в котором победителем каждый раз выходил телескоп. За время пребывания на фронте, за несколькими единичными исключениями, я никогда не видел у немцев телескопа, тогда как наблюдал сотни биноклей.

Но, конечно, самый лучший бинокль не выдерживает никакого сравнения с телескопом. Это знает каждый, кто пробовал сосчитать на охоте число разветвлений на рогах замеченного оленя. Мне стоило больших трудов убедить в этом некоторых из наших офицеров, привыкших к работе с биноклем. Как-то раз близ того места, где я работал в начале войны, на крыше замка стояла статуя рыцаря в латах с огромнейшей величины шпорами. Я неоднократно предлагал своим ученикам-офицерам, сторонникам бинокля, сосчитать количество зубцов на шпорах этого рыцаря, что им никак не удавалось сделать при помощи бинокля. Тогда я им передал свой великолепный телескоп Росса, и в течение всего вечера я только и слышал вопросы: «Где бы мне достать такой телескоп?»

Телескопический прицел значительно увеличивал и меткость стрельбы при плохом свете и давал возможность успешно использовать те ценные минуты после захода солнца, когда дневной свет гаснет и стрельба из обыкновенных винтовок по причине плохой видимости дает малодействительные результаты. Ночью обычные телескопические прицелы, конечно, непригодны. Но при помощи крупного телескопического прицела с 5-кратным увеличением, любезно предоставленного мне леди Грэхэм, некоторые из нас достигли площади рассеивания в 6 дюймов на расстоянии 150 шагов при лунном свете и даже при свете звезд нам удалось, один раз, получить рассеивание диаметром не более 2 1/3 дюймов. Я успешно пытался добиться того, чтобы правительство выпустило винтовки с подобными специальными прицелами для ночной стрельбы, исходя из того соображения, что непрерывное движение, происходившее в течение всей ночи за каждым окопом, должно давать массу хороших целей. Даже выдаваемые правительством винтовки давали хорошие результаты при ночной стрельбе, но действительность могла быть увеличена во много раз, если бы была возможность снабдить их для этой цели большими объективными стеклами[21].

На обеих сторонах сотни жизней были спасены, благодаря ветру, так как в окопах трудно судить о его силе, а цель, по которой стреляли, была обыкновенно не более чем полголовы, так что малейшая погрешность в оценке силы ветра влекла за собой промах. Раз пуля пролетала мимо самой головы немца, он лишь очень редко появлялся снова на старом месте.

Словом, снайпинг в передовых окопах, по определению полковника Лангфорда Ллойда, сводился к «искусству попадать в очень небольшой предмет, стреляя на вскидку при недостаточном для тщательного прицеливания времени».

В одном месте нашей линии окопов недалеко от Ошонвиля, какой-то германский снайпер нанес нам чувствительный ущерб. Трудно сказать, сколько наших солдат погибло от его руки, но число жертв было не малое. Он скрывался где-то за кучами земли, ржавой проволоки и мешков с песком, составлявшими опорный пункт немецкой линии. В этом месте мы разглядели 20 или 30 бойниц, из которых, по нашему соображению, он мог стрелять. Наша задача состояла в том, чтобы определить, которой именно из них он пользовался. Германцы применяли такой способ, чтобы ввести нас в заблуждение: на самых видных местах бруствера стояли стальные щиты, из-за которых они стреляли от времени до времени, хотя и редко. По-видимому, германцы рассуждали так, что 30 бойниц дают 30 шансов против одного, чтобы та из бойниц, из которой сейчас стреляют, находилась бы в момент выстрела под наблюдением наших снайперов.

^{Рис. 14. Телескопические прицелы. 1 — с перископической призмой Альдис. 2 — Винчестера. 3 — германский (ночной).}

С нашей стороны здесь не было ни одной бойницы, дававшей возможность обстрела того сектора окопа, в котором засел немец, а поэтому всякая попытка обнаружить место его расположения поневоле должна была производиться путем выглядывания за бруствер. А так как немец, наблюдая все время, выжидал лишь того момента, когда кто-нибудь с нашей стороны высунется, ясно было, что нам давалась возможность приподыматься и заглядывать за бруствер лишь на один-два мгновения сряду. В конце концов, одному из наших офицеров удалось заметить этого снайпера вблизи двух огромных стальных щитов, установленных почти на самом гребне бруствера.

Я уже сказал, что на нашей стороне не было соответствующей бойницы, а потому было приказано установить таковую, в течение ночи, как раз напротив этих двух больших щитов на немецком окопе. На другое утро, как только рассвело, германский снайпер выстрелил в нашу новую, нарочно открытую бойницу, которая тотчас же была закрыта. Ловушка была готова; офицер, которому было поручено ликвидировать снайпера, отошел по окопу 150 шагов вправо, в то время как его помощник, оставшийся на месте, высунул за бруствер конец черной палки, захваченной им случайно с собой. Офицер выстрелил по немецким щитам один раз и через короткое время еще раз. Немец, воображая, что противник стреляет из новой бойницы, еще раз выстрелил по ней и этим выдал себя, ибо дым из его винтовки сразу же указал место, откуда он стрелял. Большие щиты стояли лишь для отвода глаз, сам же снайпер лежал почти на ровном месте, за укрытием, искусно устроенным из куска перепутавшейся проволоки. Бойница тем временем была закрыта, и когда офицер перешел на новое место, откуда он мог хорошо видеть немца, вновь была открыта. Снайпер был лысый, видно было, как после выстрела его фуражка слетела с головы. Будучи обнаружен нами, сам того не подозревая, он был быстро обезврежен.

Можно было бы рассказать множество таких случаев, но впечатление от них довольно жуткое. Рано или поздно такая же судьба постигала всех вредных немецких снайперов.

Но обязанности снайпера менялись по мере продолжения войны. Первоначальная его работа преимущественно состояла в том, чтобы приостановить пагубное действие немецкого снайпинга, подчинив его себе, подавить его дух и несколько обеспечить жизнь своих собственных товарищей. Попутно шла и разведывательная работа. Позднее, когда самые способы ведения войны изменялись и работа снайпера приняла характер более открытый, полевой снайпер с избытком доказал свою ценность при наступательных действиях. Когда какая-либо из наших частей, наступая, занимала новый окоп, снайпер выползал вперед и, укрываясь в каком-нибудь углублении местности (обыкновенно, в воронке от снаряда) своим огнем препятствовал высовыванию противника из окопа до тех пор, пока его часть не закреплялась на новой позиции. В случаях, когда наступление задерживалось пулеметным огнем, дело снайпера было по возможности вывести этот пулемет из строя. Список снайперов, награжденных боевыми орденами, а также работа тысяч снайперов, имена которых оставались неизвестными, доказывают, насколько их деятельность была успешна. Выдающийся снайперский офицер канадского корпуса майор Армстронг однажды рассказывал мне, что один из снайперов Канадской дивизии, выведя из строя постепенно офицеров и прислугу, привел к молчанию целую 5,9-дм. германскую батарею, доблестное дело, достойное великолепного корпуса генерала Кэрри.

Но предметом преимущественного внимания снайпера все же был неприятельский пулемет. Когда укрытое расположение пулемета было обнаружено, или же он оказывался расположенным на открытом месте, обычно было достаточно одного снайпера, чтобы быстро вывести его из строя. Снайперу предъявлялись самые разнообразные требования. Ему необходимо было быть действительно первоклассным стрелком, опытным и точным наблюдателем, уметь правильно определить расстояние, свет и ветер. В полевой войне хороший снайпер убивал с полсотни немцев в один день, либо в роли стрелка, либо разведчика; его работа была в сто раз опаснее работы заурядного солдата. Если читатель этой книги знает кого-нибудь, прослужившего год или два в снайперском отделении батальона, да будет ему известно, что человек этот заслуживает чести и уважения.

По общепринятому мнению, германцы преимущественно устраивали свои посты в ветвях деревьев. Эти посты на деревьях были даже излюбленной темой наших иллюстрированных журналов, на самом же деле, высокие деревья дают скверные посты, и я редко прибегал к ним. Немецкие снайперы, наоборот, охотно располагались в подстриженных ивах, которых много было на участке 1-й армии. Я уже сказал, что мы не пользовались ими, но вскоре выяснилось, что немцам было приятно и лестно видеть, или воображать, что они видят, как английские снайперы падают с деревьев, и когда наши снайперы были на высоте своего призвания, и противник, следовательно, сделался очень осторожен, мы стали применять чучела, вздергивая их на деревья при помощи веревки, чтобы заставить этим германского снайпера забыть свою обычную осторожность.

В период полного развития снайпинга, обе стороны стали прибегать к всевозможным хитростям и уловкам, чтобы заставить противника подставить какие-нибудь цели. Но преувеличение в этом отношении влекло за собой опасность вмешательства минометов в эту борьбу, которую вели между собой снайперы.

Зимою иногда вереницы диких гусей пролетали над окопами, их появление неизменно сопровождалось бешеной стрельбой из всех наличных винтовок и пулеметов с обеих сторон, но, конечно, случаи попадания были весьма редки; может быть за все время войны всего штук 12 их случайно было убито.

Однажды, в бурный зимний вечер, один гусь был подстрелен нашими солдатами и упал за германской линией. На другое утро над окопом противника красовалась вывеска с английской надписью: «Премного благодарны», что действительно было досадно.

Рассказывали еще один такой случай, происшедший на фронте 1-й армии, где снайпинг достиг высшей точки развития в 11-м корпусе; незадолго до этого германцы заметно преобладали на этом участке, но с прибытием 33-й дивизии, положение дел резко изменилось.

Поручик Грей, обходя однажды окопы, заметил 5 куропаток, лежавших перед одним из солдат.

«Откуда они у вас взялись?» — спросил Грей.

«Я их убил».

«Я понимаю, но каким образом вы их достали?»

«Я выполз за окоп и принес, их сюда».

«При дневном свете и в виду у неприятеля?»

«Так точно, это совсем безопасно; немцы теперь не стреляют».

Конечно, дело не обошлось без основательной нахлобучки, но, тем не менее, случай сам по себе был характерен.

Однажды в 1915 году, я находился на вершине возвышенности № 63 за окопами, со своим телескопом, и случайно заметил вблизи себя важно расхаживавшего старого фазана. Вдруг в нескольких шагах от него разорвался снаряд, фазан не был задет осколком, но лишь оглушен; он стоял неподвижно и удивленно смотрел на дым, подымавшийся из воронки; в этот момент я мог бы свободно поймать его руками, но строгие приказы относительно сбережения дичи, с одной стороны, и возможность дальнейших разрывов — с другой стороны, заставили меня отказаться от этой соблазнительной мысли; постояв неподвижно несколько времени, фазан видимо пришел в себя и скрылся в ближайшем кустарнике.

Я всегда таил в себе боязнь, что, не смущаясь введением на войне удушливых газов, немцы могут начать применять охотничьи ружья с крупной дробью для обстрела нейтральной зоны. Если бы они это сделали, служба дозоров стала бы положительно ужасной, но немцев удержала либо Женевская конвенция, либо же сознание, что Англия обладает таким количеством охотничьих ружей и патронов, что преимущество оставалось бы на их стороне очень не долго. Несомненно, так было и лучше, ибо принимая во внимание огонь из пулеметов и винтовок, продвижение по нейтральной зоне и так уже требовало огромного нервного напряжения, не говоря уже о возможности получить заряд дроби в лицо.

В начале этой главы я лишь коснулся работы наблюдателей. О ней будет говориться более подробно в следующей главе.

Я уже говорил, что быстрыми и решительными успехами снайперской кампании мы обязаны были, главным образом, одному обстоятельству. В то время, как немецкие снайперы обыкновенно действовали поодиночке, мы выставляли против них наших снайперов попарно, из которых один — А наблюдал в телескоп и подыскивал цели на данном секторе неприятельской линии, в то время, как другой — Б, его товарищ, держал наготове винтовку и стрелял по целям, подысканным А. В результате на протяжении всего фронта ежедневно можно было слышать разговоры вроде следующего:

А — «Черные мешки. Влево — два фута. Полголовы немца. Эх, черт, скрылся!»

Б — «Сейчас покажется опять».

А — «Вот он».

Б — (Выстрел).

А — «Мимо. 6 дюймов выше, не везет, старина!»

В большинстве случаев, общим результатом такого незначительного происшествия был не только неудачный выстрел с нашей стороны, но и кой-какие наблюдения телескописта А, дававшие иногда весьма ценный материал. Эти наблюдения сразу же заносились в журнал: время — положим 11 часов 18 минут, точное расположение немца, примерно: Сзд 25.85 (по разграфленной на квадраты карте). Эти графы были шаблонные, но уже следующая (цель) было гораздо интереснее; она гласила: голова немца или же «рыжебородый немец» или что-нибудь в таком же духе. Ясно, что именно такие записи были малоценны; но уже записи вроде: «немец с прусской кокардой» или же: «немец с № 119 на каске» — давали положительный материал для разведки. Кроме этих записей, делалась еще отметка о последовавших с нашей стороны действиях; в упомянутом случае следующая графа гласила бы «один выстрел — промах».

Ясно, что наблюдатель (кстати сказать, его работа гораздо напряженнее работы стрелка и потому А и Б менялись ролями через каждые 20 минут, что бы давать отдых глазам наблюдателя) видел многое, что не подходило, строго говоря, под рубрику «Цель». Например: подбрасывание земли вверх было признаком того, что производятся земляные работы. Наблюдение заносилось в журнал с отметкой времени и места по карте и в некоторых случаях это место подвергалось обстрелу из наших траншейных орудий. В других случаях наблюдатель доносил о замеченном им пулеметном гнезде или миномете.

Эта работа предоставляла широчайшие возможности, и наблюдатели доносили множество деталей, которые в большинстве случаев подтверждались разведывательными поисками и предметами, взятыми с пленных и убитых, так что в конце концов наша разведка постоянно была в курсе всего, что происходило на линии противника.

Неоднократно поднимался интересный вопрос, должен ли наблюдатель записывать в свой журнал одни лишь голые факты или же наряду с фактами делать и свои личные умозаключения, — этот вопрос частенько задавался и мне. Я отвечал, что следует записывать и выводы, однако с ясной пометкой, что это вывод самого наблюдателя.

Самый остроумный вывод, чреватый последствиями, был сделан, на мой взгляд, офицером Уоркширского полка. В одном месте немецкого тылового окопа, по нашему предположению необитаемого, была замечена кошка, гревшаяся на солнце. Кошка была замечена снайпером-наблюдателем, и запись о ней в журнале повторялась 3 или 4 дня подряд, такого рода: «Серая кошка, в таком-то месте».

Офицер, заведующий снайпингом и разведкой в баталионе, читая журнал, заключил, что эта кошка, по всей вероятности, живет где-нибудь поблизости в окопе. Этот участок нашей линии был наводнен бесчисленным количеством крыс, которых, вероятно, было не меньше и в противоположном германском окопе, и которые, надо было полагать, досаждали немцам не менее чем нам.

Офицер, следовательно, заключил, что кошка в этом месте являлась предметом роскоши, и что, вероятно, она была заведена каким-нибудь офицером или группой офицеров, штаб-квартира которых должна находиться поблизости.

Были сделаны воздушные снимки, которые не только доказали существование самого штаба, но и точное расположение его, и этот штаб вскоре был уничтожен гаубичной батареей, специализировавшейся на подобных обстрелах.

Подробности этого происшествия описаны в одной из следующих глав. Вообще позиционная война представляла обширное поле для всякого рода умозаключений.

До введения в германской армии в широком масштабе пулеметов легкого образца (они были введены лишь в более поздний период войны), их тяжелые пулеметы устанавливались в специальных, тщательно замаскированных, гнездах. От времени до времени эти пулеметы по ночам открывали усиленную стрельбу по нашим позициям, и мы изобрели способ, дававший нам возможность находить места их расположения. Мы сконструировали большую продолговатую коробку из цинка с тройными стенками, находившимися на расстоянии нескольких дюймов одна от другой. К концам коробки прикреплялись четырехгранные шесты, двигавшиеся по вертикальным желобам в досках, установленных у внутренней крутости бруствера. Коробка таким образом могла двигаться в вертикальном направлении; с наступлением ночи она подымалась на верх бруствера, и в этом положении закреплялась на ночь. При обстреле наших окопов из пулемета, одного попадания в эту коробку было достаточно, чтобы определить точное направление выстрелов, для чего коробка спускалась и против отверстия в стенках, сделанных пулей, устанавливался на необходимой высоте перископ, который обыкновенно быстро указывал место укрытия неприятельского пулемета.

Такое устройство, громоздкое, и неточное, применялось в самых разнообразных вариантах. В более ранней фазе войны оно могло бы оказаться весьма полезным, но с прибытием пулеметов легкого образца, часто менявших свои позиции, оно потеряло всякий смысл и вскоре вовсе вышло из употребления.

Обнаружение неприятельского пулеметного гнезда считалось одной из самых ценных заслуг передового наблюдателя, так как один пулемет в состоянии задержать наступление и нанести тяжелый ущерб противнику. Поэтому, когда обнаруживалось новое пулеметное гнездо, оно не обязательно уничтожалось сейчас же, но его точное место расположения доносилось в разведку штаба, где и регистрировалось, а дивизионная артиллерия, в свое время, принимала нужные меры, обыкновенно непосредственно перед началом набега или наступления.

На участке 11-го корпуса в 1917 года наши части почти беспрерывно производили набеги, которые вскоре приняли характер спортивных состязаний. Немцам приходилось быть все время на чеку, а вследствие этого — и мало отдыхать.

Однажды ночью немцы, видимо, решили отомстить нам и захватить утерянную инициативу; для чего они со своей стороны сделали вылазку, впрочем неудачную.

В критический для немцев момент столкновения — их командир роты сам вышел на нейтральную зону, очевидно, с целью руководить операцией. Здесь он был убит, и при нем найдена карта с нанесенными на ней пулеметными гнездами в числе не менее 80. При осмотре карты в нашем штабе сперва предполагали, что эти отметки — фиктивные, сделанные с целью ввести нас в заблуждение, но при дальнейшем сравнении карты с расположением ранее обнаруженных нашими наблюдателями за последние недели пулеметов, оказалось, что не менее 42 из них были уже зарегистрированы нашим штабом, хотя их пока и не трогали.

Такие счастливые случаи составляют редкость на войне, и через несколько дней наша артиллерия разрушила все эти гнезда и одновременно пехота совершила набег на германские окопы. Набег происходил при таком внушительном артиллерийском обстреле, что, несмотря на исключительное количество захваченных нами пленных, наша партия осталась почти невредима.

Ужасно было положение офицеров, захваченных в плен с документами, дающими сведения о своих войсках.

Неосторожность ли, темнота, или отчасти собственная небрежность были причиной такого случая, но как бы ни была незавидна судьба попавшегося в плен простого рядового, на много хуже было дело офицера, пленение которого давало ценные сведения противнику. Тема слишком щекотливая, чтобы много говорить о ней.

Многие лица придерживаются того мнения, что в данное время разведка может питаться исключительно наблюдением с аэроплана, но это далеко не так. Воздушная разведка может обнаружить сосредоточение неприятельских сил и дать сотню других весьма ценных сведений, но опыт войны, по мере того, как она продолжалась, доказал с избытком, насколько необходим и сухопутный разведчик-наблюдатель, так как он наблюдает противника в совершенно другой плоскости, и его донесения неоценимы.

Немцы ввели в своей армии перископы нового образца, очень большого размера, и по появлении их на передовой линии мы сначала тщательно подстреливали эти перископы; но вскоре, один из наших лучших наблюдателей нашел, что при помощи своего телескопа он в состоянии распознавать отражавшиеся в верхнем зеркале цифры на погонах немцев, обслуживающих такой перископ, и с этого момента уничтожение их, конечно, прекратилось.

Естественно было, что, когда вновь обученный снайпер впервые приступал к работе на фронте, он проявлял больше охоты к стрельбе, чем к наблюдению с телескопом; но тем не менее, на мой взгляд, наблюдатель заслуживал больше уважения. Дело наблюдения было очень трудное, в особенности летом и тем более на местности с известковой почвой. Самые счастливые, быть может, дни в нашей жизни были проведены с телескопом Росса, в наблюдении германских окопов из какой-нибудь точки на нашей передовой линии, или немного позади, дающей возможность наблюдать широкую полосу местности за неприятельским позициями. Это занятие было настолько увлекательно, что за ним часто забывался холод и голод.

Такой наблюдательный пост был вблизи деревни Бомон. Была осень 1915 года, и растительность начинала оголяться от листьев; самое выгодное время для обнаружения постов противника. В конце деревни в расположении противника находилась изба, поврежденная артиллерийским огнем, но хорошо видимая. В стене ниже гребня крыши, зияла большая дыра неправильной формы, от снаряда, пробившего стену в этом месте, а в дыру виднелось толстое поперечное бревно, которое и привлекло, первоначально, внимание нашего наблюдателя к этому месту. Ему показалось подозрительным, что снаряд, пробив стену, не разрушил и бревна. Можно было предположить, что бревно было установлено лишь после разрушения стены; но в виду того, что бревно находилось на некотором расстоянии от стены, трудно было сказать определенно, должен ли был снаряд при ударе в стенку неминуемо разрушить и бревно, или нет.

Утром, когда солнце было позади избы, и она находилась в тени, нельзя было рассмотреть деталей повреждения, и бревно совершенно не было видно; но в один из следующих дней после обеда, при особенно благоприятном свете, наблюдатель заметил, что на бревне лежат пять кирпичей.

Вещь, сама по себе естественная, но на следующий день она показалась не такой уже естественной, когда наблюдатель увидел, что положение кирпичей изменилось. В первый день четыре кирпича лежали вдоль бревна, и пятый торчал концом кверху, на другой же день — уже два кирпича были поставлены концами вверх.

Позднее, к вечеру того же ясного дня, офицер, интересовавшийся этими кирпичами, увидел, в свой телескоп, с 30-кратным увеличением, чью-то руку, передвигавшую кирпичи, а также отблески солнечных лучей на стеклах бинокля, которому кирпичи, по-видимому, служили упором.

Сомнений не оставалось: вскоре заговорила наша артиллерия и, со второго выстрела, разрушила навсегда этот пост.

Это была одна сторона медали. Другая — когда один из наших постов обнаруживался противником, что случалось, иногда, обыкновенно по вине телескопа, блестевшего на солнце в неумелых руках молодого наблюдателя, при помощи воздушной разведки или благодаря какому-нибудь идиоту, неосторожно приблизившемуся к посту при условиях, обеспечивавших хорошую видимость с германской стороны. Первым показателем того, что наш пост обнаружен, обычно служил артиллерийский снаряд противника. Тогда наблюдателю на посту приходилось туго: нужно было в мгновенье ока решать, оставаться ли на посту или бежать (в последний период войны, обыкновенно, надев предварительно противогаз) в ближайший блиндаж.

Мне припоминается случай, когда на участке, где у нас было особенно большое число постов на холме позади окопов, однажды выпал свежий снег, немедленно покрывшийся во всех направлениях тропинками, ведущими к нашим постам, а в то же время над нашими головами появился немецкий аэроплан. Если бы на самолете оказался фотографический аппарат, а оно вероятно так и было, то, конечно, снимок выдал бы все наши посты не хуже, чем посланная немцам схема нашего расположения. Отправленные незамедлительно партии солдат протоптали новые ложные дорожки во всевозможных направлениях, и удивительно как быстро в этот раз наши солдаты шагали.

В отношении воздушных снимков снег всегда оказывал как нам, так, к сожалению, и немцам, большую помощь, но даже при таких условиях немецкие летчики, почему-то, не очень часто летали над нашим расположением.

Одним из наших постов мы пользовались довольно продолжительное время. Дорога к нему пролегала по старому брошенному окопу, кое-где взрытому глубокими воронками от снарядов. Дно окопа составляло глубокий слой пыли или грязи в зависимости от погоды, и так как нашим наблюдателям приходилось проползать всю его длину то существовало опасение, что следы, оставленные ими, могут быть сняты с аэроплана. Поэтому в окопе всегда находилась лопата, которою каждый наблюдатель, по возможности, засыпал свой след. Когда жизнь висит на волоске, такие мелкие предосторожности соблюдаются аккуратнейшим образом.

Три самых замечательных на фронте поста находились на участках, занимаемых французскими войсками. В одном месте почва на нейтральной зоне образовала бугор, несколько возвышавшийся над германскими окопами. Обе линии окопов пересекали в этом месте парижскую дорогу, а на вершине бугра, дававшего великолепный вид на германские позиции, издавна стоял верстовой столб с надписью, показывавший расстояние до Парижа.

Французы сфотографировали этот камень, послали снимок на завод для изготовления предметов маскировки, и там была сфабрикована точная копия его, из стали полая внутри и с отверстием для наблюдателя. Ночью партия разведчиков выползла на нейтральную зону, выкопала настоящий камень и установила на его месте стальную подделку. Затем был прокопан подземный ход из окопа к этому оригинальному наблюдательному посту, из которого французами производилось наблюдение в течение довольно продолжительного времени.

^{Рис. 15. «Ловат-скауты» в роли боевых наблюдателей (один наблюдает в телескоп, другой записывает наблюдение).}

В другом месте для той цели был использован труп исполинского немца, лежавшего на выгодном для наблюдения месте. Он также был снят, заменен стальной копией одетой в немецкую форму, и в нем разместился наблюдатель. То же самое было как-то проделано с трупом лошади.

Повествование о подвигах наблюдателей можно было бы продлить до бесконечности; они составляли одно из наиболее жизненных и интересных явлений мировой войны, так как здесь каждое отдельное лицо вступало в борьбу за свое собственное существование, и жизнь каждого наблюдателя всецело зависела от его ловкости и искусства. Наблюдатели часто часами лежали на глазах у противника и сохраняли свою жизнь только полным спокойствием, неподвижностью и искусством сливаться с окружающей местностью.

Когда в более поздний период войны, в британской армии были введены специальные халаты для снайперов и наблюдателей, раскрашенные во всевозможные цвета и подходившие под любой фон, в армии существовала тенденция высылать наблюдателей в пространство перед окопами. Мне думается, что, как общее правило — это ошибка, так как время от восхода солнца до наступления темноты слишком продолжительно, и наблюдателю приходилось быть начеку слишком долгое время. Малейшее движение могло его выдать, и он редко был в состоянии наблюдать в телескоп на большом пространстве. Наблюдателю необходима свобода движений, а что касается снайпера, то, на мой взгляд, он должен высылаться лишь с каким-либо точно определенным заданием; в окопе он всегда будет в несравненно более выгодном положении, чем на открытом месте, где он лишен возможности спастись.

До сих пор я говорил о наблюдении лишь за передовой линией противника, но нам приходится рассмотреть и наблюдение полосы его ближайшего тыла. В круг обязанностей снайпера входит как наблюдение передового окопа, так и путей, ведущих к нему. Бригадные и дивизионные наблюдатели наблюдали в глубь пространства за передовыми линиями противника, насколько позволяли им их телескопы.

Некоторым армейским корпусам придавались Ловатские скауты-стрелки. Название «стрелки» было неуместно, потому что они в большинстве случаев оказывались такими превосходными телескопистами, что им часто, прямо-таки, запрещалось стрелять из винтовки. Многие корпуса имели отряды наблюдателей, сформированные из их спешенной корпусной конницы. Кроме того, у нас были полевые наблюдатели-офицеры и артиллерийские наблюдатели; работа последних, однако, не подлежит обсуждению в настоящей главе, так как она заключалась в обслуживании лишь одной артиллерии.

Чтобы правильно оценить всю работу наблюдения, необходимо помнить, что где-то в тылу Начальник Дивизии, Командир корпуса, Командующий армией и главнокомандующий сами по себе слепы. Их мозги руководят операциями, но видят они глазами рядового солдата. В течение всей войны рядовой солдат доблестно делал свое дело. От него и от его офицеров генерал узнает о ходе боя, о том, что бригада выполнила свою ближайшую задачу, что такой-то полк задержан проволочными заграждениями, что в таком-то месте, по крайней мере, шесть немецких батальонов стягиваются для контратаки и т. д. Не указали разве поручик Уомонд и унтер-офицер Фрэзер, в боях у Вими, на сосредоточение крупных германских сил, которые были рассеяны огнем нашей артиллерии прежде, чем их контратака могла начаться.

Обязанность боевого наблюдателя — следить за развитием действий на поле сражения и препровождать полученные сведения своему начальству в тыл.

Пост полевого наблюдателя, или вернее цепочка его постов, начиналась, считая спереди, с обыкновенного поста на линии наших окопов, проходила по целому ряду воронок и зачастую кончалась в какой-нибудь разбитой немецкой повозке. Он имел в своем распоряжении телефон; в случае обрыва линии, вступали в действие его ординарцы — иногда благополучно пробиравшиеся в тыл, но часто преследуемые разрывами снарядов с удушливыми газами. Наблюдатель не может работать в противогазе, а потому удушливый газ — его злейший враг. Зная это, германцы в последнее время буквально затопляли газами все пункты, которые, по их мнению, могли служить нам для наблюдения.

Повторяю, что наблюдатель — глаз высшего командования. Где-то далеко в тылу генерал и его Начальник Штаба рассматривают карту. Является вестовой и передает Начальнику Штаба донесение, тот читает его. Генерал облегченно вздыхает: он знает, что самое опасное место пройдено. Рядовой наблюдатель сделал свое дело, он увидел, он проверил, он доставил свое донесение, его глаза, навостренные в горах Шотландии, несомненно, сыграли свою немалую роль в истории.

Наблюдение за полем сражения — это основная задача наблюдателя.

Хотя 1-й баталион Ловат-скаутов и ушел в Галлиполи, а затем в Салоники, возвратившись к своей настоящей работе во Франции лишь в 1918 году, но уже с 1916 года эта славная часть имела своих представителей во Франции — в лице упомянутых Ловатских Стрелков, девять отрядов которых, по 20-ти человек с 1 офицером каждый, были приданы одному из корпусов. Каждый из этих людей был отличный наблюдатель и телескопист, и применялись они, главным образом, для дальних наблюдений.

На долю школы 1-й армии выпало обучение для них пополнения. По-моему, лучших и более надежных людей нельзя и вообразить. Помню случай, как дивизионными разведчиками было донесено о падении цеппелина в пяти-шести верстах за передовой линией. Донесение это было скоро опровергнуто Ловатцами, которые, немного возмущенно, заявили, что есть, мол, разница между цеппелином и полужестким аэростатом.

Ловатцы обучались в Боли чтению карт, применению компаса и др. и вначале посылались на фронт отдельными отрядами. Немного позднее во Францию прибыл подполковник Камерон с целью объединения и упорядочения их работы. К тому времени части, к которым прикомандировывались Ловатцы, не всегда уясняли себе цель их прибытия; давали им такие работы, как, например, наблюдение за неприятельскими аэропланами, при которых, конечно, их способности оставались неиспользованными. Всякие такие недочеты были устранены подполковником Камероном.

1-й полк Ловатских скаутов прибыл во Францию лишь под конец войны; сперва они были в карантине, так как многие из них болели малярией, а по выходе из карантина началось спешное обучение всего полка наблюдению и чтению карт. В конце концов лишь 11-го ноября, в день заключения перемирия, прибыл приказ из Военного Министерства, обеспечивавший и регулировавший законное существование этой части.

Ловатцы очень гордились, и справедливо, своим полком и его подвигами. Однажды я получил приказание обучить сорок англичан для пополнения их частей.

Я вызвал старого ловатца, сообщил ему об этом и приказал сделать необходимые приготовления.

— Слушаюсь, — сказал он, приложив руку к козырьку.

В это время один из моих офицеров, занимавшийся тут же и не замеченный стариком, слышал, как тот, уходя от меня, ворчал себе под нос:

— Обучить сорок англичан для нашего пополнения… — Позор! Да и невозможно их обучить!..

В 1-м корпусе работа ловатцев была поставлена превосходно. Корпусу был придан большой отряд под начальством поручика Уомонда, способнейшего офицера. Общая система работы была такова. Отдельные скауты предоставлялись на время заведующему корпусной разведкой. Когда какой-нибудь из баталионов получал приказание перейти в наступление, командир баталиона вытребовал себе несколько ловатцев, которые производили разведки впереди лежащей местности. Или же когда Начальник Дивизии приходил к выводу, что противник на каком-либо участке что-то замышляет, ему из корпуса присылалось несколько пар отборных ловатцев для наблюдения участка, который, по его мнению, являлся в данный момент угрожающим.

Отряд, таким образом, находился по мере надобности в распоряжении каждой из частей корпуса, и в результате, когда бы ни обращались за помощью ловатцев, она всегда высоко ценилась, и люди были постоянно заняты.

Некоторые из них временно присылались к нам в школу для отдыха, так как постоянная работа с телескопом, во время длительных операций под Ленсом, очень их утомляла.

В I корпусе получил широкое распространение следующий анекдот, едва ли правдоподобный. Среди ловатцев был ефрейтор исполинского роста, вышиною без малого в сажень и обладавший физической силой. Рассказывали, что этот ефрейтор вместе со своим товарищем находился на каком-то посту темной осенней ночью (ловатцы так же, как и регулярные снайперы, действовали попарно), они мирно разговаривали на своем гаэльском[22] наречии, непонятном англичанину.

Высланный дозор случайно набрел на них; люди, новички в этой части, слыша непонятную речь, заключили, что это должно быть немцы, а потому предложили им немедленно сдаться. Неизвестно, что происходило дальше, но в заключение не дозорные привели ловатцев в штаб, как пленных, а сами были туда ими приведены.

По окончательному плану, не успевшему войти в силу из-за окончания военных действий, каждой дивизии придавалось по отряду ловатцев. В каждом Штабе армии должен был находиться майор, а в Штабе корпуса — капитан для правильного распределения их сил.

При обучении телескопистов, мы скоро познали ту истину, что для человека, не приученного к телескопу со дней ранней юности, нет никакой возможности дойти до той степени точности и совершенства наблюдения, какая легко достигалась нашими шотландскими охотниками. Любой солдат может научиться держать телескоп, знать в который его конец надо смотреть, как установить его, чтобы наблюдаемый предмет приходился в фокусе, и т. д. он может приобрести даже известный навык, но, в конечном счете, он никогда не сумеет извлечь из телескопа всех тех возможностей, которые этот прибор в состоянии давать. Чтобы сделаться идеальным телескопистом, потребуется, по крайней мере, столько же времени, практики и природного дарования, сколько нужно, чтобы научиться идеально стрелять из винтовки.

Я беру на себя смелость заявить, что ловатцы никогда не делали ошибок в наблюдении. Раз они доносили что-либо, можно было положиться на то, что оно так и есть. В этой войне они вновь проявили качества, которые, будем надеяться, навсегда останутся достоянием британской армии.

Когда в английской армии недостаток в огнестрельных припасах перестал остро ощущаться, и одновременно наблюдение усовершенствовалось, немцы стали показываться днем в ближайшем тылу все менее и менее. Однажды двое из наших офицеров находились на наблюдательном посту, соединенном телефоном с артиллерией, когда в тылу немцев, в расстоянии нескольких верст за немецкой передовой линией, из лесу показались три человеческие фигуры. Освещение было превосходное, и, так как немцы приближались, один из офицеров заинтересовался ими.

Как правило, пост вызывал артиллерию лишь в тех случаях, когда появлялась партия немцев не менее шести человек, но в данном случае офицер вызвал батарею.

«Сообщите, что через пять минут три немецких офицера в плащах на подкладке из форменного шелка, в высоких сапогах и с блестящими саблями будут на перекрестке Н 16 С 45.5. — Я предполагаю, что это принц Эйтель-Фридрих и Кронпринц. Скажу, когда стрелять». В телескоп ясно было видно — свет был идеальный для наблюдения, — как эти офицеры, непринужденно глядя перед собой, с вызывающим выражением на лицах, точно приближались к перекрестку.

«Теперь», — сказал наблюдатель, и через две-три секунды над головой его прогудел снаряд, напоминая звуком рвущуюся материю; «принцы», с развевающимися плащами, спасаясь от злополучного перекрестка, бросились бежать в противоположную сторону, но наскочили на разрыв второго снаряда. Двое из них упали, третий скрылся. Мы так и не узнали, кто они были.

Другой случай был такой. В туманный день два офицера находились на наблюдательном посту вблизи Ланса, также соединенном с батареей. Внезапно туман рассеялся, и они увидели верстах в 6 1/2 за германским окопом группу людей, занятых уборкой урожая.

— Позвоните на батарею, — сказал один из офицеров, — и сообщите, что шестьдесят германцев работают в поле в И 22 А 45.70.

— Ради Бога, не стреляйте, — крикнул другой, не отрывая глаз от телескопа, — среди них есть женщины.

Оказалось, что это была партия французских крестьянок, работавших под наблюдением нескольких прусских или баварских солдат. Так хороший наблюдатель не только истреблял людей, но иногда и спасал им жизнь.

Некоторые из наших постов, как по самой линии окопов, так и за пределами ее, были по своему положению настолько ценны для наблюдения, что стрельба из них не разрешалась ни под каким видом, из боязни обнаружения их противником. С одного из них можно было видеть на недалеком расстоянии конного полицейского, регулировавшего движение обозов и людей на перекрестке дорог. Можно было почти разобрать выражение на лицах у немцев.

Другой пост, соединенный телефоном с батареей, давал вид на большое пространство вглубь неприятельского тыла, по которому проходила прямая дорога. По ней даже в дневное время свободно двигались малыми группами немцы.

Однажды на этом посту находились офицер и ефрейтор, последний обратил внимание офицера на одного пешехода, двигавшегося по дороге. Навстречу ему попадались партии людей по три или четыре человека, которых он останавливал. Заключили, что это должен быть офицер.

«По-видимому, это какой-то очень странный офицер; он останавливает всех попадающихся ему людей и как будто их осматривает».

Офицер улыбнулся.

Немец приближался к пункту на дороге, который был заранее пристрелен нашей артиллерией. Наблюдатель вызвал батарею, и вскоре последовал первый выстрел. Немец бросился на землю, и когда дым от снаряда рассеялся, не видно было, чтобы он поднялся на ноги, но вероятнее всего, что он отполз в сторону и скрылся. Если нет, то германская армия потеряла одного офицера.

Разница между искусным и посредственным наблюдателем особенно ярко обнаруживалась при работе на дальних расстояниях. Последний, не зная телескопа, редко умел установить его так, чтобы получить наилучший результат.

Человек, хорошо владеющий телескопом, постоянно меняет его установку, применяя разные линзы и увеличения.

Кроме телескопов, приобретенных на деньги из фонда Ст. Страги, мне прислали их большое количество разной силы увеличения, и после продолжительных опытов мы пришли к заключению, что утром, когда солнце было впереди нас, лучшие результаты достигались 10-кратным увеличением, тогда как после обеда, когда лучи падали сзади, выгоднее было применять более могущественное увеличение. 30-кратное увеличение редко находило применение. Одинаковые телескопы иногда значительно разнятся между собой. Некоторые дают мягкую, приятную, не утомляющую глаз, картину, другие того же типа и изделия, наоборот, — резкую и неудовлетворительную. Большинство ловатцев привезли с собой собственные телескопы Росса — на мой взгляд наилучшие из всех.

В области тылового наблюдения одной из самых интересных вещей — было наблюдение железнодорожных переездов. Пристрелка по каждому из них, конечно, была уже сделана заранее, и на обязанности наблюдателей лежало следить за движением поездов; когда поезд останавливался на одном из таких переездов, и по обеим сторонам полотна на дороге происходило скопление людей и повозок, — наблюдатель вызывал батарею. В таких случаях нескольких удачных попаданий было достаточно, чтобы нанести противнику тяжелый урон.

В одном из корпусов был введен интересный и весьма целесообразный способ записи наблюдений. Предположим, что корпус имел 5 наблюдательных постов, каждый с особым названием, например: тигр, лев, леопард, пума, ягуар[23].

В Штабе корпуса, на громаднейшем столе, была разложена карта данного участка с отмеченными на ней этими пятью постами. Журналы наблюдателей ежедневно представлялись в Штаб корпуса, где все более важные наблюдения заносились на этой карте, таким образом, что все наблюдения с поста Тигр — отмечались красными чернилами, с поста Лев — фиолетовыми чернилами и т. д., так, что карта давала в любое время исчерпывающую картину наблюдений за последнее время, скажем, за неделю. Нередко случалось, что два смежных поста доносили об одном и том же замеченном каждым из них на общей границе своего участка.

Хороший наблюдательный пост считался неоценимым богатством участка, и горе наблюдателю, когда он обнаруживался противником. Один такой пост находился в расстоянии не более 300 саженей от линии германских окопов. Наблюдение из него велось уже более 4 месяцев, и он все время оставался незамеченным. Однажды в Штабе корпуса произошла какая-то перемена, и вскоре на пост прибыл молодой капитан из Штаба и заявил, что ему приказано принять этот пост.

К счастью, на посту в это время находился сам офицер — наблюдатель баталиона, кстати сказать, малый колоссальнейшего роста, который и обратился к капитану со словами: «Милостивый Государь. Есть два способа принять от меня этот пост. Первый — принести мне письменное предписание за подписью Начальника Разведки корпуса. Это правильный и законный способ. Другой более простой будет — вышибить меня отсюда. Который способ вы предпочитаете?». Так как сказавший это был почти в сажень ростом при соответствующей мускулатуре — дальнейших попыток завладеть постом не было. Я поневоле задерживаюсь на теме о наблюдении, так как она дает такое множество интересного материала.

Бесконечная, однообразная позиционная война лишила нас почти полной возможности видеть когда-либо немца, а потому заглянуть с поста при помощи телескопа в его жизнь, в тылу — казалось нам большим наслаждением. Неоднократно офицеры говорили мне, что им страшно хотелось бы побывать на короткое время в немецком тылу и хотя бы вскользь ознакомиться с его жизнью. Я всегда в душе соглашался с ними, а телескоп давал мне возможность составить себе картину значительной части повседневной жизни за германскими окопами. Рано утром, однажды, когда я работал в школе 1-й армии, нужно было показать вновь прибывшему из Англии унтер-офицеру германские окопы. Мы отправились на позиции и выползли лесом на бугорок, дававший великолепный вид на позиции. Этот бугор представлял собою идеальный пункт для наблюдения и раньше здесь стояли три поста, но, как случалось частенько, вновь прибывшей дивизии понадобились некоторые материалы для каких-то построек, которые и были взяты оттуда, чем, конечно, эти посты были выданы немцам. Пребывание на этом бугре поэтому было отнюдь не безопасно, ибо никто не мог знать, когда немцам вздумается открыть по нему огонь.

В описываемое утро солнце взошло ясно и величественно, озолотив местность своими первыми лучами, и несколько смягчило грустную картину всеобщего опустошения, так как повсеместное разрушение на фронте во второй и третий год войны производило на зрителя жуткое и подавляющее впечатление. Мало было красивых мест, в особенности в этой части фронта, но в это утро воздух был полон особой неги, и душа человека радовалась жизни. В наш телескоп мы вскоре могли разобрать кой-какое движение за германскими окопами. Движение было мирное — резервисты носили пищу в больших котлах. Впереди нас не очень далеко было маленькое возвышение, видимо, укрепленное бетоном. К нему подошли два немца, неся через плечи наполненные два больших котла, и вскоре подошло их еще четверо. Вскоре все скрылись в блиндаже. Я сказал офицеру, бывшему с нами, что блиндаж следовало бы обстрелять артиллерией, на что он ответил мне с улыбкой: «Мы пробовали несколько раз, но ничего не выходит. Легкие снаряды просто дают рикошеты. Наша артиллерия пристрелена к этому месту, так что при первой надобности мы пустим в ход тяжелые гаубицы».

Некоторые из таких укрытий действительно поддавались лишь огню наших тяжелых орудий. Без сомнения полезно иметь такие пункты, где можно укрываться от артиллерийского огня, но и нужно знать, когда выходить из них и не просиживать под землею слишком долго. Много немцев было спасено, благодаря блиндажам, но еще больше, я считаю, погибло таких, которые не вышли вовремя и были в конце концов засыпаны обломками блиндажа, разбитого нашими снарядами.

Но вернемся к тому дню.

Пребывание на бугорке осталось навсегда, без особой причины, одним из моих самых живых воспоминаний о войне, вероятно, вследствие окружавшей нас тишины, дававшей возможность наблюдать, как противник спокойно исполнял свою работу.

Меня поражало, что вид у немецких солдат был далеко не такой молодцеватый, как у наших людей. Маленькая кругленькая шапочка немецкого рядового всегда напоминала мне почему-то поварской колпак, и если французская стальная каска была красива, то про английскую отнюдь нельзя было сказать того же, а немецкая буквально была отвратительна. Зато цвет немецкой формы был чудесный и очень трудно распознавался на местности.

Ведя наблюдения из какого-нибудь поста в тылу, можно было сравнивать немцев и англичан, и нет никакого сомнения, что было гораздо легче обнаружить англичанина, чем немца. Объясняется это не цветом английской формы — наше хакки так же отлично сливается с фоном местности, а чрезмерно большим и плоским верхом фуражки. Эти фуражки, очень распространенные в британской армии, являлись, если можно так выразиться, вывесками для солдат, и даже мягкие шапки, носившиеся офицерами, были слишком заметны. Какая бы то ни была плоская поверхность неминуемо дает отражение световых лучей; отблеск солнца равносилен движению, а всякое движение притягивает телескоп наблюдателя так же, как магнит притягивает железо.

Идеальная армия, если бы ее обмундирование зависело от меня, носила бы головной убор странной формы и, во всяком случае, с неправильным очертанием.

Но мне нечего распространяться на этот счет, достаточно будет просмотреть читателю снимки в этой книге, чтобы убедиться, какой помехой являлась фуражка с резкими очертаниями (см. фотогр.).

Научить солдата в 17 дней хорошо стрелять — дело не легкое. Школа снайпинга в 1-й армии была учреждена с целью обучения офицеров и унтер-офицеров, которые в свою очередь должны были служить инструкторами в своих частях, а потому на курсы присылались люди, уже умевшие хорошо стрелять; исключений было немного и в таком случае оставалось только отсылать плохих стрелков обратно в свои части. Хотя, таким образом, к нам на курсы попадали исключительно хорошие стрелки, но мы почти всегда увеличивали меткость их стрельбы на 30–40 %. Удивительно, сколько может быть сделано в этом отношении, когда обучающие и учащиеся работают в полном согласии.

Каждый курс начинался предварительным осмотром винтовок и лекцией об их чистке и сбережении, в которой неизменно подчеркивалась необходимость доводить при чистке канал ствола непременно до блеска.

Вначале встречались трудности при обучении стрельбе с телескопическим прицелом, по крайнему недостатку таковых. Зачастую офицеры, которые, на мой взгляд, должны были бы лучше понимать суть дела, высказывали мнение, что лучший способ обучения состоит в том, чтобы выпустить возможно большее число выстрелов на дальность 750–900 шагов. Трудно было внушить им, что единственная ценность телескопической винтовки заключается в ее выдающейся меткости, и что винтовка теряет значительную долю этого ценнейшего качества, если из нее много стрелять, и даже лучший в мире стрелок не сможет добиться кучности боя от расстрелянной винтовки.

Поэтому необходимо было найти такой способ обучения, при котором телескопические винтовки употреблялись бы для боевой стрельбы, как можно меньше. Исходя из этого, мы требовали, чтобы каждый обучающийся привозил с собой две винтовки, одну с телескопическим, другую с открытым прицелом, и до тех пор, пока он не доказывал своего искусства в стрельбе из обыкновенной винтовки, ему не разрешалось стрелять из телескопической.

В самом деле, человеку, безукоризненно стреляющему из обыкновенной винтовки, не трудно достигнуть максимальной меткости и из телескопической винтовки.

Наибольшим затруднением при обучении снайперов, не только в нашей школе, но и во всей Британской армии, являлось то обстоятельство, что телескопический прицел у таких винтовок казенного образца был приклепан к стволу не сверху, а сбоку, с левой стороны ствола. Такая неудачная установка вела ко всякого рода недоразумениям. Прежде всего она влияла на меткость стрельбы — приходилось вводить соответствующую поправку; кроме того, стреляющие сваливали винтовку на бок, а некоторые жмурили правый глаз, а прицеливались левым. Но хуже всего в позиционной войне было то, что для этого бокового прицела бойницы наших щитов оказались слишком, узкими, и когда ствол винтовки вводился в бойницу, в прицел видна была лишь задняя плоскость щита или в лучшем случае левый край отверстия бойницы. Несмотря на повторные запросы, мы так и не добились удовлетворительного объяснения — почему именно прицел был прикреплен не сверху, а сбоку; нам всегда отвечали, что эта система была принята для ускорения огня[24].

Вероятно, образец винтовки был выработан в Военном Министерстве и указывал на полное непонимание сущности применения телескопического прицела соответствующим конструктором.

Снять прицел с винтовки, требовало не более двух секунд времени, и предполагать, что снайпер будет вести быстрый огонь, не снявши телескопического прицела, — значило выказать невероятное и непростительное невежество.

Во всяком случае, такой ошибки немцы не сделали, хотя у них и было много других ошибок. Как бы то ни было, на фронт были присланы винтовки именно вышеописанного образца, и когда нашим высшим командованием во Франции были сделаны представления по этому поводу в Лондон, то оказалось, что изменение в конструкции винтовки невозможно, так как заводы были уже приспособлены к выработке такого образца. Без сомнения, не один немец уцелел в результате применения такой неудачной конструкции.

Привожу конкретный пример. Однажды, находясь в окопах, я был занят наблюдением в телескоп за нейтральной зоной. Рядом со мной был снайпер, вооруженный одним из моих собственных маузеров с прицелом над стволом, при помощи которого он был в состоянии свободно стрелять через бойницу в щите. Было раннее утро, и ночные тени не успели еще совсем исчезнуть с поверхности земли, когда на немецкой стороне показалась партия солдат, очевидно, работавших в мертвом пространстве. Им оставалось пройти лишь несколько саженей до своего окопа. Мой сосед — снайпер — выстрелил, а два других снайпера, подальше, вооруженные казенными винтовками и дежурившие у своих бойниц, не оказались в состоянии выпустить из своих винтовок ни одного выстрела, так как немцы, уходя в сторону, быстро вышли из того узкого поля зрения, которое им давала казенная винтовка при стрельбе в бойницу щита. Правда, они быстро покинули свои посты, чтобы выстрелить поверх бруствера, но немцы успели уже скрыться.

Это лишь один из многочисленных случаев, постоянно у нас повторяющихся. Так как нельзя было изменить конструкцию прицела, то в 1-й армии и во II корпусе были заказаны специальные щиты для снайперов с расширенной бойницей. Но даже при такой бойнице, поле зрения снайпера с винтовкой с боковым прицелом поневоле оставалось весьма ограниченным.

Насколько мало наше главное командование понимало ценность телескопической винтовки, показывает следующий инцидент. В июле 1916 года на фронт прибыл подполковник П. В. Ричардсон с целью прочесть ряд лекций на тему о телескопических винтовках. По окончании лекции он представил пространный доклад в Штаб главного командования, в котором обращалось особенное внимание на обнаруженные им погрешности в конструкции этих прицелов; кстати сказать, подполковник Ричардсон был выдающийся знаток телескопического прицела и один из самых энергичных ревнителей его, и своим докладом хотел обратить внимание только на неудачную конструкцию прицела. Но доклад был понят, нашим командованием совсем иначе, ибо месяц или два спустя из Штаба главного командования последовал запрос во все фронтовые части о желательности полного изъятия телескопического прицела из действующих частей, в особенности «в виду необходимости соблюдения крайней экономии». Ответы, представленные корпусными командирами, были самого недвусмысленного характера, так что телескопические прицелы в армии сохранились. Если бы их тогда изъяли, немцы опять восстановили бы свое прежнее превосходство над нами в отношении снайпинга, и наши потери в общем подсчете оказались бы бесконечно более тяжелыми, чем они в действительности были.

Но вернемся к обучению в школе. Наша непосредственная задача заключалась в том, чтобы выпускать искусных стрелков, и не только в смысле меткости, но и быстроты стрельбы. Обнаружив недостатки каждого стрелка путем одиночной стрельбы, мы, избегая общепринятых бумажных мишеней с черным кружком в белом поле, сразу переходили к разного рода предметам в качестве целей. Излюбленной целью была искусственная голова, которую носили вдоль окопа с быстротою движения шагом. Во всяком случае, там, где нет приспособлений, подобных тем, которые были у нас в школе, на мой взгляд, лучше всего заставлять снайперов стрелять по жестянкам, прикрепленным к палкам, чем давать им тратить время на стрельбу по мишеням.

Быстрота действия всегда составляла существенную сторону снайпинга и, удивительно, какие быстрые успехи достигались в этом отношении после кратковременных упражнений по появляющимся головам. Соревнование между отдельными стрелками и группами доводилось до крайних пределов, и в течение каждого курса производились состязания между отборной командой из солдат и из офицеров. Раздавались призы за хорошую стрельбу, и конкурирующих всегда было более чем достаточно. В этих состязаниях обычно участвовали лишь слушатели, выдававшиеся по своим успехам в стрельбе.

Временами такие состязания происходили между канадцами и колониальными солдатами, с одной стороны, и регулярными британскими — с другой, а иногда в них участвовали представители шотландских полков против англичан.

Мы неизменно придерживались практики подводить после выстрела каждого стрелка к его цели и дать ему возможность лично рассмотреть, куда он попал. Стрелку с телескопическим прицелом несомненно гораздо более интересно воочию убедиться в результатах своей стрельбы, чем узнать о них через сигнальщиков.

После восьмидневной стрельбы из обыкновенной винтовки наиболее достойные переходили к стрельбе с телескопическим прицелом. Некоторое затруднение создавалось тем, что телескопических винтовок было сравнительно мало и они всегда требовались на передовой линии; но в некоторых баталионах находились, по-видимому, одна-две лишние винтовки, которые и присылались на курсы. Обычно это были довольно плохенькие винтовки, но до некоторой степени нас выручали снайперы, присылавшиеся к нам со своими винтовками для проверки установки. Обычно снайперы, хорошо прошедшие курс школы, снова присылались к нам для проверки и индивидуальной установки своих постоянных винтовок.

Не находя нужным слишком распространяться на тему о стрельбе, скажу лишь, что в среднем из каждой сотни наших курсантов семьдесят пять человек уходили от нас по окончании курса весьма порядочными стрелками.

Очень многие, конечно, заслуживали гораздо высшей отметки, чем «весьма порядочно», так как метод соревнования и желание быть «чемпионом» школы делали прямо чудеса.

Принимая во внимание трудные задачи, ставившиеся нашим стрелкам в виде быстро движущихся и очень малых целей, общие успехи обучающихся надо считать более чем блестящими.

Хотя стрельбе и уделялась главная доля внимания, были, однако, и другие предметы, считавшиеся необходимыми для снайпера. Одним из таких предметов было наблюдение. Метод обучения был старый, применявшийся мною с начала 1915 года. Строились два параллельных окопа на расстоянии четырехсот пятидесяти и до шестисот шагов один от другого, причем один из них представлял собой точную копию какого-либо участка германской передовой линии. Обучающиеся со своими телескопами и записными книжками располагались в другом окопе, в то время как в немецком окопе несколько разведчиков, одетых в германскую форму, внезапно появлялись от времени до времени в разных пунктах и старались, по возможности, воспроизводить все явления, наблюдаемые в настоящем германском окопе. Так, в одном месте, в воздухе вдруг подбрасывалось несколько лопат земли, в другом — через несколько минут, над самым гребнем бруствера показывался шлем и кирка, двигавшиеся одну-две секунды вдоль окопа. Местами открывались бойницы и т. д. Группа наблюдателей, следя из другого окопа, заносила в свои книжки все замечания, т. е. время, место и что именно замечено. Все участники группы по возможности снабжались телескопами одинаковой силы, но с первого же дня обозначалась разница в природном даровании и умении отдельных наблюдателей, так как некоторые из них представляли очень верные записи, тогда как другие не в состоянии были заметить и правильно оценить все происходившее в германском окопе.

Эта система давала практику не только в смысле самого процесса наблюдения в телескоп, но также и практику ясного, толкового изложения в сжатом виде всего ими замеченного. Иногда наши школьные офицеры или более ловкие ловатские разведчики незаметно выползали из германских окопов, а в одном случае — двум ловатским боевым наблюдателям удалось, таким образом, проползти даже в тыл группы наблюдавших офицеров-курсантов. На благоприятной местности это не так уж трудно сделать, но наши окопы были устроены таким образом, что между ними оставалось, по крайней мере, три-четыре совершенно открытых места, хорошо видных со стороны наблюдателей, и пробраться через которые незамеченным можно было лишь при соблюдении величайшей осторожности.

Ночью те же окопы употреблялись, для обучения разведывательным поискам. Между ними находилась полоса с воронками от снарядов, остатками от проволочных заграждений, разбросанными предметами обмундирования и снаряжения, с целью придать местности наибольшее сходство с настоящей нейтральной зоной. После моего ухода из школы, майор Ундерхилль дополнил это сходство еще тем, что размещал на этой полосе некоторое количество чучел, представлявших собой трупы германских солдат. В карманах «трупов» находились солдатские книжки, документы и другие предметы, указывавшие на принадлежность к части и которые разведчики обязаны были доставить в Штаб. Вообще, условия, в которых приходилось обучаться разведчикам в школе, как нельзя более подходили к условиям действительной работы на фронте, интерес к работе усиливался применением способов соревнования между группами того и другого окопа. Иногда защитники германского окопа снабжались ракетными пистолетами, применявшимися германцами, которые они пускали в действие точь-в-точь, как это делали немцы. Наступающие забирали с собой колышки с фамилией разведчиков. Колышки вбивались в землю на самых важных или предельных пунктах, достигнутых данным разведчиком.

Ночные поиски производились иногда и днем, причем применялись темные очки, изобретенные майором Крэм. В ясный солнечный день, через такие очки видно не более, чем в самую темную ночь, и, без сомнения, наблюдатели не малому научились, обсуждая, при полном дневном свете, движения разведчика в очках, пробирающегося по нейтральной зоне в обстановке ночной темноты[25].

Опыт войны показал, что наши разведчики, пробиравшиеся на нейтральную зону, чаще всего обнаруживались противником в момент выхода из наших окопов или при возвращении обратно. Другой опасный для разведчика момент — это момент поворота назад. Удачно пробравшийся на нейтральную зону разведчик часто при повороте приподнимался на колени, и если в этот момент немцы выпускали светящуюся ракету, — они обыкновенно обнаруживали всю разведывательную партию.

Я не стану останавливаться на других предметах, преподававшихся в школе, о них говорится подробно в приложениях в конце книги, скажу только, что большое внимание было обращено на ночное движение по компасу. Удивительно, как немного офицеров понимали обращение с призматическим компасом и имели при себе компас, достойный этого названия. Введение противогаза прибавило новые затруднения в деле обучения, так как приходилось проводить часть учений в условиях газовой тревоги.

По меньшей мере, один раз в продолжение каждого курса устраивались тактические задачи для разведчиков.

Для этого выделялись небольшие партии унтер-офицеров и солдат, каждая под командой офицера, и им назначалась известная линия, которую они должны были держать под наблюдением. На их обязанности лежало доносить обо всем замеченном.

Некоторые из наших штатных разведчиков высылались рано утром с приказанием пробраться через данный участок окопов незамеченными, а школьные инструктора в это время следили со стороны за происходившими действиями. Такого рода тактические задачи давали случай начальникам наблюдательных отрядов проявлять в полной мере свою находчивость и инициативу.

Среди наших курсантов ходили рассказы, что будто бы я как-то раз прошел вдоль всей дороги, представлявшей из себя занимаемую линию, переодетый французским крестьянином. На самом деле, я никогда ничего подобного не делал, но забавно было видеть, с каким необыкновенным усердием они выслеживали меня, когда думали, что я нахожусь на участке.

Обучение наблюдателей в школе, в отличие от работы телескопистов на фронте, описанное мною ранее, представляло живой интерес. В приложении № 1 читатель найдет подробную программу обучения наблюдателей, предназначавшихся для пополнения Ловатских разведчиков. Нам повезло в том отношении, что к нам поступало большое количество людей, уже достаточно опытных в обращении с телескопом, и обучение таких людей происходило довольно быстро.

Другой отраслью дальнейшего обучения было устройство хорошо укрытых наблюдательных постов; ко времени нашего отъезда из Лингема равнина была покрыта целой сетью наблюдательных постов, направленных в разные стороны.

В самый ранний период существования школы уже был построен образцовый снайперский пост и вдоль одной из линий окопов была установлена целая серия образцовых бойниц. На фронте, в настоящих окопах, я почти всегда находил бойницы, устроенные из трех железных щитов в виде прямоугольной коробки, которые дают весьма ограниченный сектор обстрела. Наибольший сектор получается путем приклепывания боковых щитов к основному под углом в 45 градусов.

Одним из самых наглядных уроков служила стрельба какого-нибудь одного снайпера последовательно из разных бойниц, в то время как другие люди класса наблюдали и, после каждого выстрела, определяли, откуда последовал выстрел. Выстрелить из бойницы так, чтобы не выдать себя, газом из дула винтовки или чем-либо другим, вещь трудная, требующая большого искусства. Кроме того, такие занятия наглядно показывали, что в сухую погоду необходимо своевременно принимать меры против поднятия пыли от выстрела, чтобы не быть обнаруженным противником, а в холодную погоду, — считаться с медленным рассеиванием дыма.

Существенный предмет нашей программы составляло практическое изучение воздушных снимков. Как сама школа, так и прилегающая местность была снята с аэроплана. Каждому офицеру и унтер-офицеру выдавался снимок. Он обходил местность в сопровождении капитана Кенделя и изучал местные предметы, сравнивая их тут же с проекционным изображением их на снимках. Таким путем каждый получал понятие о том, как разбираться в аэропланных снимках.

Большим успехом среди курсантов пользовались опыты, показывавшие важность правильного выбора фона на окружающей местности и применения защитного цвета на нем. Случалось, что весь класс находился на расстоянии тридцати шагов от замаскированного снайпера, не будучи в состоянии его обнаружить. Однажды, во время такого опыта, один из наших инструкторов лежал на бруствере окопа, замаскированный в виде мешка, и не был замечен целой партией офицеров-посетителей, буквально обступивших его. Когда я указал на него, один иностранный офицер, очевидно, не понявший меня и думая, что я указал на предмет, находившийся несколько дальше, позади бруствера, фактически взобрался на него и стал ногами на самого снайпера, чтобы лучше разглядеть интересовавшую его маскировку.

На деле, преувеличенное применение защитного цвета может легко повести к опасности для снайпера, лежащего на открытом месте, так как его укрытие обусловливается в большой степени направлением световых лучей и тени. Абсолютно надежный защитный фон в 11 часов может через час сделаться совершенно бесполезным. Тем более мы считали необходимым посвящать обучающихся в тайны маскировки, так как в полевой войне наблюдатель и разведчик должны искать спасения от огня скорее путем маскировки, чем укрытием за местными предметами.

Глазомерное определение расстояния также входило в программу занятий, но в этом отношении курсанты были, вообще говоря, слабы, хотя некоторая практика вскоре давала осязаемые результаты.

Основным принципом школы было сделать снайпинг как можно более простым, а для этой цели, для постройки постов или бойниц, употреблялся материал, который можно было достать немедленно же в любом из окопов Британской армии. Существовала целая серия сложных бойниц, которые можно было заказывать на специальном заводе, но мне думается, что такие бойницы редко приносили много пользы (за исключением разве тех случаев, когда они устанавливались на месте специалистами), так как командиры, заказывавшие их на заводе, обыкновенно упускали из виду необходимость упоминать в заказе характер и цвет почвы на своем участке окопов.

Много интереса вызывали опыты над действием разного рода пуль на германские и английские щиты. В 1917 году немцы изобрели стальную маску для снайперов. Маска была толстая, тяжелая и с виду казалась совершенно непроницаемой для какой бы то ни было пули, так что один из моих офицеров даже вызывался надеть ее и дать кому-нибудь выстрелить в себя. Это я категорически запретил, а позднее оказалось, что любая пуля с легкостью пробивает ее насквозь. Но, так или иначе, даже если бы пуля не пробила эту маску, на мой взгляд, снайпер, которого она защищала, мог бы быть, при прямом попадании, сильно контужен.

В самом начале моей инструкторской деятельности, я устраивал учебные стрельбы на дистанцию в 750–900 шагов, но по прибытии в школу 1-й армии я отказался от таких больших расстояний. Шансы попасть в голову немецкого солдата на расстоянии 900 шагов, при помощи телескопического прицела и при наличии малейшего ветра — чрезвычайно невелики, и я пришел к заключению, что выпускание патронов на таком расстоянии влечет за собой лишь бесполезное изнашивание нарезов. В конце концов, винтовка сохраняет полную свою меткость лишь при первых пятистах обоймах[26], и каждый лишний выстрел только укорачивает жизнь ствола. Поэтому в период позиционной войны мы никогда не стреляли дальше, чем на шестьсот шагов, и главное затруднение заключалось в том, чтобы научить снайперов правильно оценивать силу ветра.

Способ обучения снайперов определять силу и влияние ветра должен быть одновременно простой и точный, так как самые лучшие снайперы, прибывавшие к нам в школу, в этом отношении проявляли большую неопытность. Лучше всего это проделывалось на стрельбище, причем один из наших сотрудников находился во время стрельбы в блиндаже у мишеней и оттуда показывал места попаданий, в то время, как весь класс следил в телескопы. Этот способ заключал еще то преимущество, что, при помощи его, снайперы наглядно видели, что представляет из себя отклонение в два фута на расстоянии в шестьсот шагов. Так или иначе, обучать снайперов определять силу ветра можно лишь индивидуально.

В школе мы разделили силу ветра на шесть степеней: слабый, умеренный, свежий, сильный, очень сильный и ураганный; ясно, что главное затруднение составляли первые три степени, т. е. слабый, умеренный и свежий. Наш тир имел то преимущество, что на нем почти беспрерывно дул ветер, так что учащиеся могли в любое время сами упражняться в стрельбе.

Ночная стрельба и наблюдение при лунном свете, а также некоторые другие упражнения, подробности которых читатель найдет в приложении в конце книги, дополняли наши занятия в школе; как я уже говорил ранее, каждый учебный день обязательно заканчивался спортом, вначале играли в бэсбол и крикет, а впоследствии, когда штат школы увеличился, у нас была своя отличная команда футболистов.

В июне 1917 года, было назначено совещание заведующих школами снайпинга, наблюдения и разведки; здесь я впервые познакомился с руководителями школ других армий: тут были подполковник Склетер (2-й армии), майор Пемберти (3-й армии), майор Мичи (5-й армии) и майор, заведовавший школой 4-й армии. Все они пользовались отличнейшей и вполне заслуженной репутацией во всей британской армии.

Мы постоянно подчеркивали в школе необходимость немедленных и решительных действий, как только будет замечено что-нибудь необыкновенное или подозрительное. Я поясню свою мысль следующим примером.

Как-то раз я получил приказание отправиться в один из баталионов на передовой линии для осмотра снайперских постов и поверки прицелов. По недоразумению телескопические винтовки баталиона оказались в передовом окопе, так что мне пришлось продемонстрировать кое-какие приемы на своей собственной винтовке.

В то время я стрелял из Маузера 0,35-дюймового калибра, для которого, разумеется, требуются специальные патроны. По окончании лекции, пользуясь еще оставшимся дневным светом, я отправился на передовую линию через большой темный лес. По нему проходила просека с железнодорожной линией, пересекаемая нашими и германскими окопами, из леса я вышел на просеку, где у нас был пост; в этой же просеке, на расстоянии около четырехсот шагов, германцы также имели свой пост. Четыре или пять рядовых — германцев, все без телескопов, были заняты наблюдением, и когда я выглянул в свой телескоп, то заметил и офицера, стоявшего во весь рост и, видимо, руководившего какой-то работой. Я сейчас же взял свою винтовку из рук вестового, но тут оказалось, что он не захватил с собой патронов.

Хотя я совершенно ясно видел германского офицера в телескоп своей винтовки, но было уже слишком темно, чтобы рассчитывать на успешный выстрел из обыкновенной винтовки с открытым прицелом, за которую я, было, сначала схватился, но в свой телескоп я различил, с достаточной уверенностью, какая именно работа производилась немцами, — очевидно, устанавливали траншейное орудие как раз напротив нашего поста — я ясно различал движение людей и то и дело взлетавший в воздух песок.

Вскоре наступил полный мрак, и я отправился с поста в Штаб баталиона, где и познакомил соответствующее начальство с положением дел. Но, к сожалению, я должен сказать, что, несмотря на самое определенное заявление с моей стороны, что немцы устанавливают миномет с очевидной целью разрушить наш пост на следующий же день, командир баталиона не принял никаких мер чтобы своевременно ликвидировать эту опасность. В результате, наш пост был разрушен не без потерь с нашей стороны.

В этот вечер счастье было, видимо, на стороне немецкого офицера, так как, имей я при себе маузеровские патроны, он бы, я это могу сказать определенно, не кончил своей работы, так как мне было известно точное расстояние по карте, и я знал бой своей винтовки с точностью до дюйма.

«Кто у вас на носилках?»

— Мистер Гаррисон, он убит. Приземистый рыжий офицер остановился у носилок, приподнял угол одеяла и быстро опустил его обратно.

«Чорт бы побрал эти остроконечные пули», сказал он рассеянно и как бы разговаривая сам с собой. — Голова его уже была занята решением новой задачи.

«Где это случилось?»

— В таком-то окопе. Это дело снайпера Вилибальда.

«Когда?»

— Немного позже девяти. «Кто был с ним?»

— Унтер-офицер Смолл.

Офицер повернулся, а партия с носилками продолжала свой путь. Несколько секунд он стоял, провожая глазами носилки, в то время как мысли его от ужасного действия остроконечной пули, выпускаемой с начальной скоростью в 3000 футов в секунду, постепенно перешли к снайперу Вилибальду, его таинственной личности и пагубной для нас работе. Британские солдаты имели обыкновение давать прозвище каждому германскому снайперу, работа которого производила на них впечатление. Фриц — имя, присвоенное каждому немцу; но как только он выделяется чем либо, он получает собственное прозвище. Таким образом, наша армия знала своих Адольфов, Вильгельмов, Синих Бород и сотни других. Вначале, благодаря стараниям герцога Ратиборского, собравшего все спортивные телескопические винтовки Германии (немецкая предусмотрительность доказывается тем фактом, что большая доля этих винтовок была по калибру тождественна со строевой военной винтовкой) — германский снайпер был настоящей казнью Египетской для наших частей, вооруженных лишь винтовками с открытым прицелом. Позднее, мы справились с этим бедствием; но во время описываемого происшествия исход борьбы между немцем и нами был еще неизвестен.

Наконец, офицер повернулся и медленным шагом направился вдоль окопа к ротному командиру. У входа в блиндаж молодой подпоручик разряжал винтовку.

«Здравствуй, Билль», — сказал офицер. «Что это за винтовка?»

— Моего вестового.

«Что ты делал сейчас с нею?»

— Вилибальд убил Гаррисона выстрелом в голову, и я…

«Не надо, оставь».

— Почему?

«Ты когда-нибудь стрелял из этой винтовки?»

— Нет.

Рыжий офицер окинул своего товарища взором.

«Чудак — ты. Вилибальд достаточно уже насолил нам. Он сидит там», — он указал неопределенным движением руки в сторону немцев, — «В каком-нибудь посту, как у Христа за пазухой, и имеет хорошую телескопическую винтовку, которую он знает до доли дюйма. А ты его только ищешь и хочешь убить его из винтовки, которой ты не знаешь до сажени. Чудак ты!»

— Ладно дружище. Мы знаем твоего конька. Избавь нас от этого немца.

«От Вилибальда?»

— Ну, да. Это — язва. Он ухлопал девять наших, включая одного офицера и одного унтер-офицера. А у Вест-Бланкширцев[27] он убил больше дюжины.

«Он… будь он трижды проклят! Это опять он!»

Раздался выстрел и вслед за ним кто-то вскрикнул. Оба офицера поспешили по направлению последнего и вскоре заметили группу солдат, в центре которой рядовой самонадеянно смазывал иодом щеку унтер-офицеру. Трое или четверо других рядовых о чем-то взволнованно толковали.

«Пуля была выпущена из германского окопа».

— Ничего подобного. Она выпущена из деревьев, вон в том кустарнике.

«Правильно. Из пятого дерева».

— Нет, из шестого. «Ерунда».

Рыжий офицер одним словом разогнал кучку и обратился к раненому. «Что случилось, Смолл?»

— Я выглянул и Вилибальд задел меня — попал мне в щеку, — ответил он обиженным тоном унтер-офицера, самолюбие которого сильно задето.

«Ради бога, не высовывайтесь, Смолл, пока вы не научитесь выглядывать без опасности для себя. Покажите-ка рану. Только царапина. Это удачно. Вы заметили, откуда он стрелял?»

— Откуда-то слева, а больше ничего сказать не могу. Я…

«Ну хорошо, идите и сделайте себе перевязку».

Когда унтер-офицер ушел, офицер предварительно приказал наблюдателям зорко смотреть за немецким окопом, снял свою фуражку и, повесив ее на палку, попросил своего товарища приподнять ее настолько, чтобы кокарда была видна со стороны немцев.

Но ничего не случилось.

Офицер улыбнулся.

«Вилибальд не дурак», — сказал он. «Он настоящий снайпер и наверное стреляет не раньше, чем увидит пол-головы. „Стрелять, чтобы убить“ — вот его девиз. Вилибальд — молодец. Ценит ли его ротный командир?»

Предупредив своих людей не высовываться из окопа понапрасну, офицер отправился к наблюдателям, дежурившим у бойниц и на постах.

«Зорко смотрите за ним, если он возобновит стрельбу. Свет будет хороший, когда солнце будет позади нас».

«В каком месте окопа он находится по вашему мнению?» — спросил его один младший унтер-офицер.

— Не знаю, может быть он вовсе не в окопе. Наши Н-цы думали, что он в кустарнике, а другие предполагали, что он в одной из тех ив. Во всяком случае, мы должны ликвидировать его!

«Так точно», — оптимистически ответил унтер-офицер.

Было около четырех часов после обеда, когда наш приятель, которого мы для простоты будем называть Р., пройдя старый, брошенный окоп позади британской линии, осторожно выполз на открытое место. Оно представляло собой пространство, изрытое наполовину наполненными грязной зеленой водой воронками, покрытое кучами гниющих мешков, ржавой проволокой, растущей крапивой и другой сорной травой.

Шагах в семидесяти позади передового окопа, на вершине чуть заметного возвышения, находилась воронка от тяжелого снаряда, как раз к этой воронке Р. и направился, зная, что оттуда должен быть хороший вид на германские окопы. Пробираться сюда утром было опасно, так как солнце было позади германской линии, и следовательно наша сторона была идеально освещена, но после обеда положение было обратное, и немецкому снайперу приходилось наводить свой цейссовский телескоп чуть ли не в самое солнце.

Итак, к этой воронке Р. и направился. Все это происходило задолго до того времени, когда была изобретена специальная снайперская одежда, размалеванная в желтый, зеленый и черный цвета, которая очень оказалась бы полезной в данном случае, хотя образцы самого раннего выпуска, представлявшие из себя широчайшие халаты, были очень неудобны при ползании по земле. Впоследствии был принят более узкий, короткий образец халата, обеспечивавший некоторую свободу движения ног; но повторяю, что в описываемое мною время таких халатов еще не существовало.

Р., наконец, достиг воронки и расположился в ней для более удобного обследования германской линии.

Последняя представляла из себя довольно пеструю полосу, с вкрапленными там и сям белыми пятнами (вследствие известковой почвы) и установленными на самых видных местах бруствера большущими щитами. На последние Р. мало обращал внимания, зная, что многие из них поставлены лишь для отвода глаз; опасные места должны были находиться ниже, ближе к основанию бруствера; часто неутомимый глаз снайпера следил за своей добычей на уровне земли, в какое-нибудь отверстие в куче ржавой проволоки. Р. тщательно осмотрел всю длину германского окопа. Он хорошо знал наружный вид своего участка. Частицу за частицей он зорко обследовал все протяжение. Кругом все было спокойно. Какой-то немецкий часовой выстрелил, и пуля пролетела высоко над его головой. Затем Р. обратился к своей прямой задаче — найти Вилибальда, что было не легко, так как мнения на этот счет расходились. Вилибальд служил предметом общего внимания, и некоторые из наших полагали, что им удалось обнаружить его, один будто бы заметил его в куче черных мешков, которых было много на этом участке; другие утверждали, что он скрывается в кустарнике на нейтральной зоне. Р. сперва сосредоточил свое внимание на черных мешках: вероятно, они маскировали снайперский пост, но ничто не доказывало, что пост был занят. Далее он осмотрел кустарник с росшими в нем ивами, но ни третье, ни пятое дерево не могли служить убежищем Вилибальду. Затем — разрушенную хижину и всю полосу нейтральной зоны. Тут Р. вспомнил изречение командира корпуса: «Для нас не должно существовать нейтральной зоны. Пространство должно быть наше вплоть до окопов противника»[28].

Но сколько Р. не смотрел — а он наблюдал напряженно в течение целого часа, — Вилибальда он так и не нашел. Место представляло собой хаос, где концы проволоки, воронки от снарядов, мешки, разбитые кирпичи, бревна и человеческие трупы, с жутко развевающимися при вечернем ветре лохмотьями обмундирования, перемешивались в диком беспорядке.

Р. оглянулся: солнце заходило красным ядром. Еще один взгляд на нейтральную зону и на неприятельские окопы. Кругом все как бы замерло, лишь где-то вдали, на правом фланге, звучно отчеканил пулемет и затих. Р. пополз обратно.

В окопе он был встречен своим товарищем Биллем.

«Ну, что, Р.? Повезло тебе».

— Нет.

Билль рассмеялся.

— Вилибальд знает свое дело. Р. кивнул головой.

Вечером того же дня Вилибальд в собрании составлял тему общего разговора. Полковник говорил о нем очень серьезно.

«Он, должно быть, великолепный стрелок. Из трех пуль он всадил две в бойницу поста № 16.

Вероятно, он пользуется большим цейссовским телескопическим прицелом, с четырехкратным увеличением. Стрельба при помощи такого прицела, надо полагать, вещь не особенно трудная».

«Так точно», — ответил Р.

Оставалось более часа до восхода солнца, когда Р. на другое утро проснулся, пробужденный утренней прохладой. Мысль его сразу же обратилась к Вилибальду Он убил около двадцати англичан, его необходимо было обезвредить. Но как?

Вдруг счастливая мысль осенила Р. Он наскоро оделся, захватил свой телескоп и чуть ли не бегом направился к посту № 16. Снаружи у поста стоял ефрейтор Хогг, очень порядочный и рассудительный малый.

«Ефрейтор!»

— Что прикажете?

«Ваш пост занят кем-нибудь?»

— Никак нет. Вы приказали вчера не занимать, чтобы не обнаруживать его стрельбой.

«Отлично. Теперь слушайте внимательно. Как только рассветет настолько, что можно будет стрелять — положим в 5 часов 15 минут, — вы осторожно откройте бойницу. Открывайте ее в сторону, на тот случай, что Вилибальд будет следить за ней. Поняли?»

— Так точно.

«Значит, бойница останется закрытой до 5 час. 15 мин. В 5 часов 15 минут вы осторожно откроете ее со стороны. Я в это время буду в воронке на горке позади».

Через полчаса Р. сидел в воронке, перед ним лежали его часы — стрелка показывала 5 часов 11 минут. Минуты проходили, и волнение его росло. Еще один последний мимолетный взгляд на часы: менее чем через полминуты Хогг откроет бойницу.

Трррах…

Утренняя тишина нарушилась выстрелом. С огорода, или что раньше было огородом теперь разрушенного домика, не более ста шагов от нашего окопа, едва заметное облачко дыма медленно подымалось к небу. Р. осторожно завернул свой телескоп в лоскуток мешка и навел его на гряду со свеклой.

Сначала он ничего подозрительного не увидел.

Вскоре он обнаружил чуть заметное движение листьев свекольника, в то время как окружающая ботва оставалась неподвижной. Через секунду в телескопе ясно обрисовалась верхняя половина головы Вилибальда, задрапированная листьями свекольника, и часть его лица. Здесь-то, наконец, была разгадка меткости и губительного действия его огня. Вилибальд находился не более ста шагов от нас.

По телу Р. пробежала дрожь. До сих пор немцы представлялись в его воображении чем-то вроде пещерных жителей, почти неосязаемых, почти невидимых, воспринимаемых лишь чувствами слуха. А этот немец засел почти на нашей шее.

Р. скрылся в воронке и соображал, как поступить далее. Необходимо было сейчас же вернуться в свой окоп. Но проделать это значило неминуемо показаться Вилибальду Р. наметил росший вблизи чертополох. Здесь начинался склон, и начиная от этого места он оставался совершенно без укрытия на расстоянии около пяти саженей. Конечно, добравшись до окопа, не трудно было бы справиться с Вилибальдом, но пока — козыри были у него в руках, солнце было за его спиной и преимущество на его стороне. Р. пополз вперед. Когда он стал приближаться к чертополоху, сердце его забилось часто и усиленно. Чертополох остался позади него, он полз — еще 2 сажени, еще сажень. Вилибальд не стрелял, и со вздохом облегчения Р. бросился в свой окоп.

Позднее, днем командир роты спросил у Р.

«Так вы ликвидировали Вилибальда?»

— Так точно.

«Как вам удалось обнаружить его?»

— Я проснулся утром от холода. Раньше я уже замечал, что в холодную погоду дым рассеивается медленно. Вилибальд забыл про это. Он выстрелил в наш пост № 16, а я в то время подкарауливал и, таким образом, обнаружил его. Он лежал в свекольнике в ста шагах от нашего окопа, в яме, вырытой им, и замаскировал свою фуражку зеленью свеклы. Он должно быть залегал там утром перед рассветом и возвращался в свой окоп лишь с наступлением темноты. Он был храбрый солдат.

Командир кивнул головой.

— Да, вы правы, чертовски храбрый солдат.

«Если вы разрешите, я сделаю вылазку и доставлю сюда его труп?»

Так Вилибальд был доставлен в окоп. Его фуражка, погоны и письма, найденные при нем, отправлены в Штаб бригады, а винтовка, снабженная роскошным цейссовским телескопом, которая стоила нашей армии более двадцати жизней, с этого времени была обращена дулом на восток и стала уничтожать жизни германцев вместо англичан.

Оба снайпера Мидланширцев[29], стрелок и наблюдатель удобно расположились в своем посту. Стрелку страшно хотелось закурить, но на этом посту, находившемся всего лишь в трехстах шагах от немецкого окопа, курение было строго запрещено, дабы дым не обнаружил его противнику. Наблюдатель в это время смотрел в телескоп. Вдруг он заговорил:

«На створе водокачки — красный мешок. Влево — на два фута».

Стрелок навел свой прицел на водокачку, проектировавшуюся вдали над окопом, нашел красный мешок и отступил несколько влево.

Действительно, что-то двигалось. Он прицелился и стал нажимать на спуск. «Подожди, не стреляй».

— Почему?

«Ведь это же кошка».

— Все равно, немецкая кошка.

«Не надо, оставь. Если ты станешь стрелять с этого поста по кошкам, тебе попадет от поручика Ноэля. Кроме того, это довольно красивая кошка. Как раз такая была у нас дома — тигровая. Посмотри, вон она свернулась в комочек и спит спокойно, как будто войны и нет. Записать мне ее в журнал?»

— На какого дьявола ее записывать!

«Не знаю. Покажет, по крайней мере, что мы не спали. Лучше запишу: время 11.25. Место: К 22 С 35.45, серая кошка. Что предпринято? — Ничего».

Непривычной рукой медленно выводил наблюдатель. Только он успел кончить, как снаружи раздался знакомый голос поручика Ноэля, заведующего разведкой и снайпингом в баталионе:

«Кто на посту?»

— Такие-то.

«Закройте бойницу, я сейчас войду». «Ну, что у вас нового?»

— Около поста К 22 Д 85.60 производилась такая-то работа.

«А немцев не видали?»

— Никак нет, только кошку. Она сейчас греется на солнце, на створе водокачки, у красного мешка.

«Вижу», — сказал поручик, посмотрев в телескоп.

— Прикажете выстрелить в нее? «Нет, зачем?»

— Она наверное ловит мышей и крыс, которых тут множество, а немцам от этого лучше живется.

«Нет, не стреляйте. Кошка, видимо, чувствует себя прекрасно. Наблюдатель, дайте-ка журнал».

Офицер стал перелистывать журнал.

«Интересно, видел ли ее кто-нибудь раньше. Вот оно: запись третьего дня: серая кошка на том же месте».

Офицер, видимо, заинтересовался.

«Записывайте все, что заметите и смотрите в оба».

— Слушаюсь.

Бойница была вновь закрыта, и поручик Ноэль, приподняв занавеску у входа в пост, вышел наружу. Погруженный в свои мысли, он направился вдоль окопа и на повороте чуть не столкнулся с незнакомым капитаном в красной штабной фуражке.

«Виноват», — сказал, он, прикладывая руку к козырьку.

— Пожалуйста, моя вина. Скажите, где я могу найти заведующего снайпингом и разведкой этого баталиона?

«Разрешите вам представиться: поручик Ноэль. Я — заведующий».

— Очень приятно. Я — Комберлэнд, заведующий разведкой корпуса.

Ноэль взглянул на него с любопытством. Он слышал про нового заведующего разведкой Комберлэнда, про его незаурядную энергию, благодаря которой он успел поднять на ноги разведку всего корпуса в течение нескольких недель, с тех пор, как он был назначен в корпус.

«Нет ли у вас каких-либо пожеланий?» — спросил Комберлэнд. «Вы мне доставили кое-какой ценный материал и мне хотелось переговорить с вами лично».

Ноэль прошел с ним в свой окоп. Он видел немало горя при предшественнике Комберлэнда, большом педанте и формалисте, при котором высшие разведывательные органы никогда не снисходили к нуждам и интересам баталиона, а теперь для него, видимо, настало новое время. Четверть часа спустя Комберлэнд прощался с ним.

«Итак», — сказал он, «если вам понадобится что-либо из корпуса, ради бога не стесняйтесь. Ведь мы для того и существуем. Значит, вам ничего не нужно?»

— Собственно говоря, у меня есть просьба, но она кажется, мне настолько неосуществимой, что я даже затрудняюсь изложить ее вам.

«А в чем же дело?»

— Мне бы очень хотелось получить свежие воздушные снимки с К 22, квадраты С и Д, напротив отсюда.

«Отлично», — сказал Комберлэнд. — «штаб корпуса до известной степени даже гордится быстрой работой своей авиации. Если видимость будет хорошая, снимки будут сделаны завтра утром, и вы их получите к пяти часам после обеда. До свидания».

Ноэль с удивлением посмотрел вслед за уходящим Комберлэндом:

«Он даже не спросил, зачем мне понадобились снимки», — подумал Ноэль. «Будут сняты утром и доставлены мне после обеда. Такая быстрота на месте убила бы старого Бакстера, предшественника Комберлэнда. Остается только надеяться, что эта несчастная кошка не осрамит бедного завразведкой баталиона перед начальством».

На следующий день после обеда прибыли снимки с запиской от Комберлэнда, в которой он писал:

«Посылаю Вам затребованные Вами снимки, произведенные сегодня утром, а также более старые, того же участка, снятые недель шесть тому назад. Сравнив их, Вы увидите, что в этом месте немцами выполнены большие работы. По моему мнению, здесь должен находиться их какой-нибудь штаб. Я вошел в связь с начальником Артиллерии Корпуса, который сообщил мне, что завтра в три часа наша артиллерия его ликвидирует».

Без пяти минут три, на следующий день, поручик Ноэль спешил на наблюдательный пост. Погода была ясная, великолепная, солнце находилось позади английских позиций. Утром на передовую позицию приехали два артиллерийских наблюдателя и после, короткого совещания с Ноэлем, уехали обратно на свои наблюдательные посты, на возвышенностях. Ноэль решил наблюдать с того же поста, где он был вчера.

На посту оказались наши вчерашние друзья.

«Подвиньтесьнемного», — говоритпоручик, — «я сяду с вами рядом и буду наблюдать в свой бинокль. Наведите трубу на то место, где вчера была кошка. Нашли. Вот так. Ровно в три часа, т. е. через полторы минуты, две шестидюймовые гаубичные батареи попробуют немного пострелять по этой кошке. Прекрасный свет, не правда ли?»

При этих словах офицера в неповоротливых мозгах снайпера, надо полагать, зародились мысли, не совсем лестные для офицера, относительно состояния его умственных способностей, но, к счастью для снайпера, прежде чем они, были формулированы на словах, Ноэль коротко сказал:

«Летят».

В воздухе над постом послышался звук как бы рвущихся в небе гигантских полос шелка. Через секунду наблюдатели увидели, как в воздух взлетели массы земли и пыли, листы цинка, печная труба и другое. Но по мере того, как снаряд за снарядом бил почти в одно и то же место, подбрасывались и более грозные предметы, вид которых наводил жуть на наблюдавших.

Четверть часа спустя, когда поручика не было уже на посту, снайпер, все еще напряженно глядя в трубу, говорил своему товарищу:

«Попадание прямо в цель. Скажу тебе, что в воздухе были и целые немцы, и кусочки их.

Здорово стреляют наши ребята. Все разнесли, как есть все, ничего не осталось. Впрочем, нет. Вон она, кошка-то, пробирается к окопу».

На следующий день «в комических обрезках» (так называют во всех английских войсках корпусные разведывательные сводки) была помещена следующая заметка:

«Наблюдение над кошкой, появлявшейся регулярно в течение нескольких дней вблизи окопа, считавшегося оставленным немцами, привело к выводу, что вблизи этого места должно находиться какое-нибудь убежище германских офицеров, тем более что вся местность в этом районе наводнена крысами. Воздушные снимки обнаружили существование неизвестного доселе неприятельского штаба, который ликвидирован нашей артиллерией».

Когда нам впервые довелось увидеть португальские войска на французских дорогах, никто из нас не думал, что на нашу долю когда-либо выпадет обучать их снайпингу разведке и наблюдению, но вскоре нами было получено приказание обучить целую португальскую команду. Это была первая из трех или четырех групп, прошедших курс в нашей школе и состоявших, обыкновенно, из восьми офицеров и сорока унтер-офицеров и рядовых.

Португальские войска, как известно, главным образом снабжались Англией и получили, между прочим, и британские строевые винтовки короткого образца. Португальская армия вообще снабжена маузерами, так что наша винтовка являлась для них новшеством и требовала основательного изучения.

Трудность обучения португальцев, разумеется, заключалась во взаимном непонимании языка и вытекавшей отсюда необходимости пользоваться переводчиками. На наше счастье один из наших школьных унтер-офицеров знал по-португальски, чем оказал нам большую помощь, а от времени до времени к школе прикомандировывался португальский офицер, говоривший на английском языке; как общее же правило, ни один из офицеров и людей не знал ни слова по-английски и, в результате, все обучение приходилось вести с помощью переводчиков.

В одной из первых групп, окончивших курс школы, был один португальский унтер-офицер, обративший на себя внимание своими необыкновенными способностями и усердием к делу снайпинга. В знак поощрения я подарил ему очень хороший телескоп. Недели через три по окончании курса он в один прекрасный день опять явился к нам и заявил, что желает видеть начальника школы. Оказалось, что он пришел поблагодарить меня за подарок, благодаря которому ему удалось обнаружить, несколько дней тому назад, позади германских окопов группу в полсотни немцев, которая была рассеяна огнем артиллерии по его указаниям. Он не поленился пройти пешком около двадцати верст, чтобы сообщить мне о своем успехе.

Этот человек в особенности отличался в качестве наблюдателя, будучи знаком с оптическими приборами по своей специальности, — он был капитан небольшого каботажного судна. Бедняга позднее был сильно отравлен удушливыми газами, и когда я его видел в последний раз, физическое состояние его было самое плачевное.

Принимая во внимание, что португальцы не были знакомы с нашей винтовкой, успехи на поприще стрельбы были весьма порядочные. Во время одного из курсов мы получили извещение, что командир португальского корпуса со штабом и несколькими офицерами британского генерального штаба будут присутствовать при одном из «показных учений», за два дня до окончания курса. Это учение включало стрельбу по движущимся искусственным головам, выставляемым на четыре секунды; одиночную стрельбу по неподвижной мишени величиной в шесть дюймов на расстоянии трехсот шагов; атаку на позицию и показательные разведывательные поиски. Как только португальцы узнали, что к концу курса они будут проинспектированы своим же начальством, усердие их увеличилось во сто крат, и каждый из них старался попасть в отборную смотровую группу из восьми стрелков; в результате, при стрельбе по движущимся головам из общего числа в сорок выстрелов, были зарегистрированы тридцать четыре попадания, а при стрельбе на триста шагов на 224 выстрела пришлось 208 попаданий. Эти цифры доказывают, как быстро можно научиться стрелять, когда обучающие и учащиеся дружно задаются общей целью — достигнуть максимальных успехов.

Труднее всего было обучать их наблюдению, ибо ни один из них не знал телескопа, и было трудно внушить им мысль о тех почти беспредельных возможностях, которые дает хороший телескоп в руках искусного наблюдателя. Это, конечно, относилось к рядовому солдату. Что касается офицеров, то они часто представляли мне прекрасные донесения и проявляли необыкновенное рвение к работе.

Следующий инцидент, не лишенный доли комизма, произошел в результате моих попыток сговориться с солдатами на португальском языке.

Занимаясь с отделением, я попытался втолковать людям основное положение, что когда человек наблюдает из-за куста или высокой травы, то ему иногда бывает необходимо прикрепить к своей фуражке веточку или пучок травы, Я отправил своих молодцов в ближайший кустарник, чтобы проделать опыт на деле, оставив при себе лишь несколько у человек, чтобы они сами могли судить о полезности такой меры; вскоре они скрылись за гребнем ближайшего холма. По моим расчетам посланные люди должны были вернуться через минуту, две, но они не возвращались так долго, что, в конце концов, выйдя из терпения, я направился вслед за ними, чтобы посмотреть, что они там делают, как вдруг из-за холма показался медленно наступавший на меня густой кустарник. Оказалось, что люди, не поняв меня, срезали своими тесаками целые ветви и небольшие деревья и, прикрепив их к своим спинам, двигались на меня.

Португальцы особенно любили разведывательные поиски на нейтральной зоне. Эти занятия начинались у нас лишь с наступлением темноты, летом обыкновенно после одиннадцати часов. Два, три часа занятий никогда не удовлетворяли их, и когда они попадали на нашу искусственную нейтральную зону, трудно было извлечь их оттуда.

Однажды к нам приехали офицер и унтер-офицер, объезжавшие снайперские и пехотные школы, с тем, чтобы производить в них показательные разведывательные поиски. Мои португальцы занимали окоп, в то время как демонстраторы отправились показывать, как следует вести разведывательные поиски. Я лежал вблизи португальского окопа и смутно сознавал, что что-то такое происходит. Вдруг ко мне подошел португальский офицер: «Мои люди заявляют, что они слышат, как приближается разведка, и горят желанием изловить ее». Я сказал ему, чтобы они действовали.

В эту ночь на севере от школы происходил сильный бой, и наша равнина то и дело освещалась вспышками выстрелов тяжелой артиллерии и германскими осветительными ракетами. Долгое время около меня ничего не было слышно. Португальцы, пробывшие уже несколько дней в школе и хорошо учившиеся, со своей стороны выслали сильный дозор, который весьма искусно окружил «неприятельскую» разведку. Не могу сказать в точности, что произошло далее на нашей нейтральной зоне, но в конце концов унтер-офицер (кстати сказать в довоенное время знаменитый чемпион по части джиу-джитцу пользовавшийся большой славой в мюзик-холлах[30]), был взят в плен португальцами и доставлен ко мне. Вероятно, у них дело не обошлось без «боя», так как на другой день унтер-офицер не вышел на занятия по болезни.

Португальцы остались чрезвычайно довольны своим успехом, и когда, вскоре по окончании курса в школе, они вернулись в свою часть и здесь уже имели дело с немцами, они с таким успехом применили на деле тактику окружения, что из одной немецкой партии в одиннадцать человек, — трое были взяты в плен, а восемь — убито.

Плохо обстояло дело с телескопами, так как в продолжение всей войны спрос на них постоянно превышал доставляемое количество. Насколько мне известно, португальцам впоследствии были выданы телескопы, употреблявшиеся нашими сигнальщиками; эти трубы вполне соответствовали своему назначению.

Несколько затруднительно было, когда приходилось обучать смешанные классы из португальцев и англичан, так как тогда лекции по чистке и сбережению винтовок, работе снайперов при наступлении и защите, и другое, приходилось повторять на португальском языке, что по необходимости влекло за собой большую потерю времени. Но, в общей сложности, они охотно учились в школе и с хорошими успехами.

Во все прежние войны — разведчики и служба дозоров имели свое определенное место. В мировую — величайшую из всех войн, — хотя разведка и играла повсеместно огромную роль, но самый характер разведки настолько изменился, что можно сказать без преувеличения, что для нее наступила новая эра.

Прежде, индивидуальная ловкость и храбрость разведчика имели первенствующее значение. В бурскую войну, например, майор Бэрнгам, американец, — офицер британской службы, стяжал себе большую известность, точно так же, как Дан Терон — на стороне буров.

Мне думается, что Бэрнгам был величайшим разведчиком наших времен. Небольшого роста, но на редкость хорошо сложенный и сильный, он был, безусловно, обязан своими подвигами крепкому и неутомимому телу. Он сохранит знаменитость, благодаря двум делам: первое — когда он пробрался через всю армию Матабеле и застрелил знахаря Млимо, поднявшего матабелевское восстание; второе — когда он пробрался через бурские линии и взорвал железную дорогу, по ту сторону Претории.

Символом веры Бэрнгама была наивысшая степень физического развития и его требования в этом отношении были гораздо строже, чем у большинства профессиональных атлетов и спортсменов. Он не довольствовался тем, чтобы держать на высшей степени работоспособности свои мускулы, обеспечивающие быстроту и неутомимость в движениях, но и развил, вдобавок, все свои органы чувств до крайних пределов. Так, помимо удивительно острого зрения и слуха, он обладал таким тонким чутьем, подобного которому я никогда нигде не встречал у людей, за исключением одного лишь индейца. Он обонял запах небольшого костра на очень далеком расстоянии, и это свойство, как он сам рассказывал мне, нередко оказывало ему ценные услуги.

Но Бэрнгам являлся продуктом, так сказать, примитивной, вне европейской войны, тогда как в последней, мировой войне, никто уже, ни на нашей, ни на стороне противника, не имел таких случаев проявлять свои индивидуальные качества, работая в одиночку. Если будет несколько рискованно сказать, что дни Бэрнгама навсегда миновали, то можно с уверенностью утверждать, что общий характер работы разведчика изменился коренным образом. В полевой или полупозиционной войне, на долю разведчика может выпасть задача определить днем или ночью, занята ли противником та или другая деревня или пункт, но как только война переходит в позиционную, и боевые линии воюющих сторон распространяются от моря до Швейцарии, задачи разведчика становятся совершенно другими.

Сферой его деятельности является лишь нейтральная зона, обнимающая узкое пространство между надвинувшимися друг на друга армиями противника.

Командир 11-го корпуса, генерал Гэкинг, не признавал слова «нейтральная зона».

«Перед моим корпусом не существует „ничьей земли“, — обычно говорил он. — Все пространство вплоть до неприятельского бруствера — наше, и контроль над ним должен быть в наших руках».

Я, вероятно, не ошибусь, если скажу, что из каждых десяти набегов, совершавшихся частями 1-й армии в 1916 году, не менее семи приходилось на долю 11-го корпуса и последнему принадлежал рекорд наибольшего количества военнопленных, захватываемых при каждом отдельном набеге.

Работа разведчика сводилась к тому, чтобы превосходить противника в пределах нейтральной зоны, и с этой целью каждую ночь производились поиски, под прикрытием темноты, хотя были и случаи выхода разведчиков в дневное время — так Гейторн-Гарди, заведующий разведкой 4-го баталиона Беркширского полка, которого я уже упоминал выше, выполз, предварительно изучив местность в телескоп, днем на нейтральную зону, чтобы исследовать немецкое проволочное заграждение. Дело было летом, и пространство, по которому он полз, заросло высокой травой. Зимой же, при отсутствии укрытия, работа днем между линиями была почти невозможна.

Упомянутый мною офицер, в сопровождении ефрейтора, пробрался вплотную к неприятельскому проволочному заграждению и добыл все необходимые сведения, сняв на месте кроки участка и заграждений. Это был подвиг, на успешный исход которого мог рассчитывать лишь профессиональный охотник на крупного зверя, каковым является мой приятель. Чтобы проползти расстояние в сто пятьдесят шагов на совершенно открытом месте на глазах нескольких сот немцев, зорко следящих за каждым малейшим движением и готовых в любой момент засыпать, показавшееся подозрительным, место градом пуль из пулемета, для этого необходимо обладать большой храбростью и стальными нервами. Он говорил потом, что проделать это было не труднее, чем подобраться к дикой козе. Он был награжден военным крестом, а ефрейтор был произведен в унтер-офицеры и также получил награду.

Но, в общем, немного делалось на нейтральной зоне в течение дня. Там были снайперы, еще до рассвета пробравшиеся на нее, которые, так же, как и часовые со своих постов, обменивались несколькими выстрелами — и обыкновенно этим дело и кончалось. Но лишь наступала ночь, как нейтральная зона оживлялась дозорами и разведчиками, выползавшими туда со всех сторон и часто так и не возвращавшимися обратно, общей задачей этих партий было добиться там полного превосходства над противником. Чтобы обеспечить за собой это превосходство, беспрестанно работали человеческие мозги, додумывавшиеся иногда до самых странных вещей.

Так, например, канадцы изобрели способ, названный ими «тихая смерть», который состоял в том, что они ночью выбирались на нейтральную зону и поджидали там прихода немецких разведчиков, на которых нападали и закалывали их своими траншейными кинжалами[31]. Когда немцы стали замечать, что многие из их разведчиков не возвращаются обратно, они значительно сократили число высылаемых партий и, в конце концов, почти вовсе прекратили разведывательные поиски на участке, против канадской дивизии.

Один из моих офицеров, неоднократно выходивший с партиями «тихой смерти», часто рассказывал мне, как тоскливо было поджидать под дождем и на холоде немцев, которые почти никогда не являлись.

В позиционной войне, нейтральная зона представляла из себя главную арену деятельности. Были, разумеется, хорошие, были плохие участки, но каждую ночь без исключения британские партии отправлялись на нее, в большем или меньшем числе. Человеку, выходившему впервые, казалось, что он неминуемо должен погибнуть (особое уныние на новичка наводил периодический треск пулеметов), но на самом деле движение на нейтральной зоне ночью далеко не так опасно, каким оно кажется на первый взгляд.

Вначале, как это ни кажется странным, отправка разведывательных партий на нейтральную зону носила случайный характер, и наши части пренебрегали самыми основными мерами предосторожности: бывали часто случаи, что какой-нибудь рядовой сообщал своим товарищам, что называется, во всю глотку, что партия отправилась и вернется в таком-то часу туда-то. Так как среди немцев было много знающих английский язык, то это было, равносильно тому, чтобы поставить немецкое командование в известность о выходе нашей разведки, к сожалению, это были не единичные случаи.

Мне неизвестны случаи проникновения наших разведчиков далеко в тыл германских позиций, во всяком случае, при позиционной войне. Тут разведчика заменял тайный агент.

Вернемся к нейтральной зоне. У нас был унтер-офицер, получавший награду за своевременное удаление окопного мостика. Дело в том, что с нашей стороны проектировался набег на известный участок германских позиций, длиною около ста саженей, с целью захвата контрольных пленных. План состоял в следующем: две партии должны были захватить оба фланга участка, чтобы воспрепятствовать прибытию ближайших поддержек противника, в то время как третья партия должна была совершить самый набег. Обе фланговые партии отправились своевременно: северная благополучно добралась до цели, а южная попала под пулеметный огонь и настолько пострадала, что к германскому окопу подошли всего лишь двое: унтер-офицер и рядовой; противник, при наступлении нашей главной партии, на время замялся и оставил окопы, успев, однако, предварительно убить и рядового, так что унтер-офицер остался совершенно один, с задачей сдержать немецкую поддержку, которая должна была прибыть с минуты на минуту. Но унтер-офицер был находчивый малый и, не долго думая, он стащил дощатый мостик с ямы, предназначавшейся для стока воды, и переложил его в нескольких шагах в сторону от ямы. Такие ямы вырывались в окопах обычно в местах ответвления траверзов, и так как в них накапливалась жидкая грязь, то для возможности движения по окопу, они застилались дощатыми мостиками. Сделав свое дело, унтер-офицер отошел в сторону за ближайший траверз и ждал, что будет дальше.

Тем временем главная партия работала во всю, и вскоре с южной стороны окопа послышался шум прибывающего бегом германского подкрепления. Что произошло далее, не трудно вообразить. Люди подкрепления, не заметив, что мостик передвинут в другое место окопа, повалились один за другим в яму, и вскоре вся она наполнилась немцами; тогда унтер-офицер открыл огонь из винтовки по этой, барахтавшейся в грязи, массе людей. В результате, набег увенчался самым блестящим успехом: были захвачены пленные, взорваны блиндажи и т. д., благодаря хладнокровию и находчивости унтер-офицера, сумевшего таким способом вовремя задержать подкрепление противника, прибытие которого могло придать делу совершенно другой оборот.

В 1-й армии существовало повествование и о другом набеге, за достоверность которого, однако, я лично не ручаюсь, но которое в армии считалось вполне правдивым.

Нашей воздушной разведкой велось самое тщательное наблюдение за всеми движениями противника. Техника воздушной фотографии была чрезвычайно усовершенствована в течение войны, так что, в конце концов, ни одно малейшее изменение, ни одна работа германцев не ускользала от нашего внимания. Перед каждым набегом мы были в состоянии ознакомить всех участников его — до рядового солдата включительно — с подробным планом данного участка, сделанного по воздушным снимкам.

Конечно, немцы делали то же самое, хотя и не в таком размере, так как их летчики не осмеливались облетать наши позиции в такой степени, какая практиковалась нашими авиаторами по отношению к их расположению.

Однажды немцы, готовясь к набегу на один из наших участков, сделали воздушные снимки с этого участка и выстроили в ближайшем тылу у себя точную копию того участка, на который предполагался набег; построив этот учебный окоп, они стали готовиться к набегу, репетируя эту операцию, как театральную пьесу, что, впрочем, практиковалось и с нашей стороны.

Один из наших летчиков случайно набрел на одну из этих репетиций и, видя сосредоточение войск и новые земляные работы, снял это место. Снимок был препровожден в штаб армии.

Здесь в то время находился выдающийся специалист по части воздушных снимков, который, имея под рукой снимки всей системы наших полевых укреплений на протяжении всей армии, распознал воспроизведенный немцами участок и сделал соответствующий вывод.

Упражняться в набеге на небольшой сравнительно участок, немцы могли лишь с одной определенной целью — а именно: с целью набега. О намерениях немцев было сообщено в оперативную часть, которая в свою очередь уведомила об этом соответствующее строевое начальство. Когда немцы, через некоторое время, действительно предприняли набег, с нашей стороны были приняты все меры к должной встрече их, и нападение было блестяще отражено.

Повторяю, я не могу утверждать, что эта история вполне правдива, но она и подобные ей рассказывались, как пример блестящей работы нашей авиации[32].

С психологической точки зрения, выход ночью на нейтральную зону, в особенности для одиночного человека, — дело безусловно жуткое. Лично я считаю себя не вправе особенно распространяться об этом, так как я бывал на нейтральной зоне при упомянутых обстоятельствах всего лишь несколько раз. В один из таких случаев я пережил страх, какой мне не хотелось бы испытать в жизни еще раз. Так как дело идет о моем личном переживании, я не премину рассказать этот случай тем более, что описывая его я никого не задеваю.

Я пробрался на нейтральную зону и подполз к полуразрушенной постройке; была темная, ненастная ночь и было возможно, что постройка приютила кого-нибудь из противников.

Послушав несколько времени и не слыша ничего подозрительного, я вошел в постройку, пол нижнего этажа был завален обычным в таких случаях мусором и кирпичами. По стоявшей тут же лестнице я взобрался на верхний этаж и, двигаясь на цыпочках, начал обследовать его. От времени до времени окрестность освещалась германскими осветительными снарядами, промежутки между которыми казались особенно темными. В один из таких темных моментов, моя левая нога вдруг потеряла опору под собой. В такие моменты мозги работают особенно быстро, хотя и не ясно — первая мысль, бросившаяся мне в голову, была — что либо какой-нибудь незамеченный мною немец схватил меня за ногу, либо что она подбита попавшим в нее осколком снаряда. Но так как ни того, ни другого не случилось, я несколько пришел в себя и, обследовав пол, нашел, что я просто провалился ногой в отверстие в нем, и следовательно отделался лишь испугом и глубокой царапиной на ноге. Но сознаюсь откровенно, что момент был весьма и весьма неприятный.

Это лишь один из тех незначительных, ежедневных инцидентов, с которыми должен считаться каждый выходящий на нейтральную зону, но, тем не менее, они очень неприятны, принимая во внимание напряженное состояние нервов, в котором неизбежно находится каждый разведчик.

Выползание на нейтральную зону днем при наличии удобного укрытия — дело совсем иного рода: здесь все зависит от вашей ловкости и умения пробираться вполне скрытно, лично я во всяком случае предпочитаю выползать в дневное время, полагаясь на свои собственные силы, чем лазить по разлагающимся человеческим трупам ночью, с ясным сознанием, что здесь все зависит лишь от случайности.

Когда высылается разведывательный поиск, донесение о результатах его должно делаться в установленной и вполне определенной форме, с упоминанием состава партии. По этому поводу я прошу читателей обратить внимание на приложение в конце книги, касающееся поисков.

Я хотел бы еще обратить внимание на правильную передачу устных донесений ординарцами. Человек взволнованный проявляет склонность к излишней многоречивости, а потому важно обучать ординарцев передавать донесения ясно и как можно короче.

В течение войны подымался вопрос о точном разграничении обязанностей снайпера и разведчика. В некоторых кругах высказывали мнение, что функции снайпера и разведчика совершенно различны между собой. Такие люди говорили, что дело снайпера заключается, главным образом, в истреблении противника, дело разведчика — в раздобывании сведений о нем.

Наша школа не соглашалась с таким взглядом, ибо на практике должны представляться случаи, когда и разведчик будет принужден драться, либо для того, чтобы доставить начальству собранные сведения, либо — чтобы раздобыть их. И странно было бы, если бы солдат, просыпаясь утром, задавал себе вопрос: «Кто я такой сегодня — снайпер или разведчик?»

Я считал нужным упомянуть о таких взглядах, потому что, они широко и упорно защищались.

Современный разведчик должен быть человеком с всесторонними сведениями, он должен знать больше, чем я мог бы перечислить здесь, и по этой причине характер работы разведчика меняется в зависимости от тех условий, при которых ему приходится действовать.

Я думаю, что современная наука была привлечена слишком поздно к делу правильного снабжения разведчика. Разведчик в течение нескольких, немногих часов, может быть вынужден действовать и как снайпер, и как наблюдатель, и как разведчик прошлых времен, когда является необходимость пробраться в непосредственную близость к противнику. Он должен быть человеком развитым к находчивым, способным быстро и правильно разобраться в обстановке, решительным, понимающим ценность укрытия и фона и, ко всему этому, обладающим инстинктом ориентировки.

Поэтому обучение разведчиков на войне было делом не легким, а в случае, когда солдат не обладал известным природным дарованием — почти безнадежным. Представьте себе, в каком выгодном положении находится командир баталиона, имеющий среди своих людей, хотя бы несколько, вполне надежных разведчиков, к донесениям которых он может относиться с абсолютным доверием — и действовать на основании донесения, не опасаясь ошибок или даже только неточностей. Такие люди насчитывались сотнями среди шотландских ловатских разведчиков; правда, жизнь последних протекает в обстановке, где безошибочная точность наблюдений, сознательная ловкость и неуловимость движений играют первостепенную роль.

Человек, проведший двадцать лет своей жизни в горах, сосчитавший разветвления на рогах тысячи оленей, распознающий след любого зверя, никогда не расстающийся со своим телескопом, будучи перемещен на театр военных действий, переносит свою обычную деятельность лишь на новое поприще.

Идеальный разведчик, или вернее, идеальная команда разведчиков в части, заслуживает полного уважения. Их высокое значение должно быть правильно оценено, и искусство их должно вознаграждаться почетом. Баталионные разведчики должны рекрутироваться из отборных людей баталиона и самый факт назначения в разведчики должен отмечаться особым вознаграждением и повышением оклада жалованья.

Покуда будут вестись войны, будет необходимо раскрывать тайные замыслы противника: это так важно, что те люди, которые окажутся в состоянии своевременно разузнавать и сообщать о готовящихся событиях, будут достойны почета и уважения со стороны своих товарищей.

В заключение я скажу несколько слов о предмете, также заслуживающем внимания — это опрос пленных.

С каждым может случиться несчастие быть захваченным в плен неприятелем, либо вследствие ранения, либо по другой причине, но важно, чтобы пленный не выдавал никаких тайн о своей армии. По этой причине я всегда восставал против каких-либо наружных отличительных знаков для разведчиков, зная, что разведчики подвергаются более строгому и основательному опросу, чем рядовой солдат.

Рядовой солдат попадая в плен, если он не узнал случайно о предстоящих операциях, не может показать много, по той простой причине, что он сам немного знает. Совсем другое дело, когда в плен попадается разведчик. Он знаком со всеми постами своего участка, он знает кое-что в области всех отраслей разведки и как она ведется; привычный к детальному наблюдению и умозаключениям, он будет в состоянии сообщить противнику массу ценных сведений, при условии, если последний сумеет заставить его говорить.

Попавший в плен должен отвечать лишь на два вопроса: свою фамилию и название части — но, к сожалению, существует целый ряд хитроумных выдумок, чтобы добиться от пленного более подробных сведений.

Положим, британский офицер захвачен в плен германцами. Он ранен и его препровождают в ближайший штаб дивизии.

Его опрашивают, но он отказывается давать показания. Через некоторое время к нему приходит германский офицер и говорит ему что-нибудь в таком духе:

«Господин капитан, к великому нашему сожалению, сейчас не имеется ни одного свободного места в палате для офицеров в лазарете. Мы надеемся, что вы ничего не будете иметь против, если мы поместим вас в комнате вместе с английским унтер-офицером».

Офицер, конечно, соглашается, и его уводят в комнату, где на другой койке лежит английский унтер-офицер, весь в перевязках и стонущий от ран. Они остаются вместе два-три дня и, в конце концов, между ними завязывается разговор. Но, унтер-офицер — лишь ловушка, он вовсе не ранен, и задача его состоит в том, чтобы выпытать сведения, которые, как полагают германцы, должен иметь офицер.

В других случаях, в помещение, где содержались пленные английские солдаты, вводился английский солдат, в крови и перевязанный, который громким голосом жаловался на свою судьбу и бранил негуманность германских властей. Это был не кто иной, как шпион, хорошо изучивший свою роль, и подосланный к пленным, чтобы собрать у них кое-какие сведения.

Такие случаи были не единичные, а практиковались в германской армии в самом широком масштабе. Оно и понятно, если принять во внимание, что иногда неважные сами по себе сведения в сопоставлении с другими могут иметь решающее значение. Вообще, немцы действовали по принципу, что цель оправдывает средства.

Но когда эти трюки стали известны, немцам приходилось придумывать более тонкие приемы, чтобы выпытывать наших военнопленных. К сожалению, нужно сознаться, что пока будет существовать человечество, будут находиться и люди, готовые за деньги или по другим мотивам исполнять такую роль. Побуждение может быть хорошее, может быть своего рода патриотизм, но в преобладающем большинстве случаев это люди с предательской жилкой, люди нравственно развращенные.

Работа провокатора в тылу, в штабе дивизии была безопасна и надо полагать, доходна, но в конечном счете она должна оставлять неприятный осадок в душах тех, кто соглашался на такую гнусную роль.

Это о приемах германской разведки.

Когда к нам попадали немецкие пленные, они часто находились в состоянии самого непритворного страха, так как начальство буквально пичкало их самыми неправдоподобными историями о жестокости англичан в отношении военнопленных; и все-таки приятно было видеть, как многие из них, еле превозмогая свой страх, все-таки решительно отказывались от дачи каких-либо показаний. Являлось непреодолимое желание подойти к такому человеку и пожать ему руку. Мужество одиночного человека без сомнения такое славное свойство, что душа радуется при виде его, безразлично, встречаем ли мы его у одного из своих, или у врага.

Намеченная в этом приложении программа занятий дала отличные результаты при обучении бригадных, дивизионных и корпусных наблюдателей, а также Ловатских разведчиков — наблюдателей.

Из этой программы заведующего разведкой в баталионах могут извлечь все необходимое для занятий в баталионе во время его нахождения в резерве в зависимости от продолжительности последнего.

Следующие классные занятия производятся со всеми обучающимися за исключением № 11, предназначенного только для офицеров.

1. Уход за оружием и стрельба.

2. Винтовка Ли-Энфильда образца 1914 года.

3. Охотничий телескоп.

4. Чтение карт.

5. Разведывательные поиски.

6. Высота прицела и влияние ветра при стрельбе.

7. Постройка снайперских и передовых наблюдательных постов.

8. Винтовка с телескопическим прицелом.

9. Обязанности разведчиков, наблюдателей и снайперов при наступлении и обороне.

10. Наблюдение передовой линии с донесениями.

11. Обязанности офицера, заведующего разведкой баталиона.

12. Сравнение снимков с аэроплана с перспективным видом местности.

13. Стрелковое дело (общие понятия).

14. Обучение штыковому бою.

(Занятия № 13 и 14 производятся в два вечера к концу курса). В дополнение к предыдущему офицеры, кроме того, основательно изучают еще следующие предметы:

1. Чтение карт и полевые съемки (кроки).

2. Применение призматического компаса.

3. Увеличение карт и зарисовывание контуров.

4. Перспективные съемки (панорамы).

5. Уход за телескопическими прицелами и установка их.

6. Способы и принципы обучения (методика).

7. Организация и практические упражнения.

8. Изучение местности на практике.

Кроме того производятся ночные практические занятия со всеми обучающимися:

1. Разведывательные поиски.

2. Движение по компасу.

3. Быстрое движение с надетыми противогазами и без них.

4. Выбор и постройка постов.

5. Ночная стрельба с применением, при соответствующей погоде, полевых биноклей и телескопов.

Как видно, по воскресным дням занятий не производилось; в эти дни тир предоставлялся любителям стрельбы для упражнений под руководством опытного инструктора.

Обучение в применении бронебойных патронов, маскировке, методам инструктирования, упражнения в чтении карт, ориентировке на местности и т. п. производилось беспрерывно, пока обучающиеся находились в ожидании своей очереди для стрельбы.

Образец прицела должен позволять стрелять с надетой противогазовой маской, для чего может быть придется несколько приспособить и очки маски.

Предлагая в предисловии термин «стрелок-истребитель» или «меткий стрелок», мы сочли возможным не вводить этих терминов в перевод, оставляя слова «снайпинг» и «снайпер», как английские названия, значение которых достаточно разъяснено в предисловии и даже в самом заглавии книги (Прим. ред.).

В английской армии основной пехотной единицей в строевом и хозяйственном отношении считается баталион (а не полк). Баталионы формируются в полках, которые являются лишь территориальными мобилизационными органами («полковые округа»). По сформировании баталионы носят свой порядковый номер и название полка, но действуют в составе бригады (в бригаде 4 баталиона), которая и является боевой единицей, соответствующей по численности примерно нашему прежнему полку. В мирное время полковой округ (полк) имеет 2 баталиона, из коих один входит в состав какой-либо бригады, стоящей в метрополии, а другой — где-либо в колониях. Исключение — гвардия, где наравне с баталионами, входящими в состав бригад, есть б-ны того же полка, оставленные номинально в подчинении к-ра полка, который является скорее почетным шефом, и эти б-ны фактически самостоятельны (Прим. ред.).

В британской индийской армии туземные части прямо называются полками, хотя фактически имеют в своем составе только один батальон, под командой к-ра б-на. Исключение: 11 двухбатальонных стрелк. полков, комплектуемых Гуркасами (10) и Гарвалями (1) (Прим. ред.).

Свитер-фуфайка.

Туземные племена Британской Индии, наиболее надежные: Гурки (Гуркасы) — Непальцы, Монгольской расы; Сикки (Сикхи) — Индусы особой секты (Прим. ред.).

Гайлендеры — общее старинное название шотландских стрелковых полков (5 полков) (Прим. ред.).

Немцы дают своим снайперам в полевом бою примерно такие же задачи. См. книгу Р. Ф. Лилиенштерн «Группа» (учебн. подготовка пех. группы в бою, в примерах на основании данных боевого опыта), изд. Разе. отд. Шт. РККА, Москва 1923 г. — Страница 30 (Прим. ред.).

Это всецело касается остроконечных пуль, часто перевертывающихся в теле после попадания, особенно при встрече с твердыми частями тела (костяк). Такие обвинения слышались и у нас на фронте и подкреплялись наличием у австрийцев на вооружении т. наз. «Пристрелочных патронов» имевших внутри пули ударное приспособление и капсюль гремучей ртути (Прим. ред.).

Судя по имеющимся сведениям об организации германск. пехоты теперь снайперы имеются по одному в каждой легко-пулеметной группе, т. е. в роте их всего 6. Но с другой стороны — в книге Р. Ф. Лилиенштерна «Группа», на стр. 30, в составе стрелковой группы, входящей в состав самокатной роты, имеются 2 снайпера, т. е. 24 снайпера в самок, роте (?) (Прим. ред.).

«Бланкширцы», «Ломширцы» — вымышленные автором названия полков (Прим. ред.).

Англичане считают калибр винтовок в тысячных долях дюйма, следовательно английский калибр 350 равняется нашему калибру в 3 1/2 линии (Прим. ред.).

Очевидно «фронтовое» название участка местности или позиций вроде пресловутого «Фердинандового носа» (Прим. ред.).

Способ нахождения места стреляющего путем применения искусственных голов и перископа (Прим. ред.).

Разборные деревянные бараки с металлическим каркасом и крышей, требовавшие для своей сборки лишь несколько часов (Прим. ред.).

Иоменри — («деревенская кавалерия») — кавалерийские полки полумилиционного, полуволонтерного характера, принадлежат к составу территориальной армии, в мирное время имеют только как кадр 1 офицера и несколько унтер-офицеров (Прим. ред.).

Сформированн. во время войны из волонтеров-артистов (Прим. ред.).

Два полка Шотландских стрелков-разведчиков (скаутов), организованных Шотландским Лордом Ловатом, и несших службу мелкими частями, разбросанными по всей армии. Эти два полка были сформированы первый раз Лордом Ловатом на свой счет, еще во время Бурской войны, и в мирное время вошли в состав территориальных войск, как конные полки («Иоменри»). В мировую войну почти все полки «Иоменри» играли роль корпусной и дивизионной конницы и в позиционный период войны несли службу в пешем строю. Ловат-скауты сначала были посланы на фронт отдельными пешими отрядами, а потом сформировали несколько пеших же батальонов (Прим. ред.).

И Голландия, и даже Сиам! А вот наши военные агенты и представители Главного командования, очевидно, не сочли нужным побывать, а вернее даже и не знали о существовании такой школы (Прим. ред.).

На самих германских касках №№ не было, но в военное время каски покрывались защитным чехлом, на котором был крупно отмечен № полка, как раз в том месте, где на каске приходился государственный герб (Прим. ред.).

Возможно, что техника может дать телескопический прицел, позволяющий устанавливать его для стрельбы и днем и ночью; путем ли замены объективных линз или как-либо иначе — дело специалистов (Прим. ред.).

Шотландском (Прим. ред.).

Английская армия широко пользовалась, особенно во время позиционной войны, условными названиями для таких постов, а также участков, позиций, батарей, складов штабов, дорог, и т. д. Существовали целые коды таких условных названий, часто менявшихся, для затруднения работы германских телефонных станций подслушивания через землю (Прим. ред.).

То есть, по-видимому, для удобства действия рукояткой затвора. При изготовлении таких специальных винтовок придется, вероятно, ручку затвора изгибать книзу (Прим. ред.).

Этот способ несколько напоминает, знаменитый в свое время, способ обучения ночной стрельбе днем. Один начальник дивизии учил свою дивизию такой стрельбе… завязывая солдатам глаза полотенцами («Разведчик» — кажется 1909–1910 гг.). Здесь доморощенное полотенце заменено было культурными очками, но все же нам кажется, что если для глаз и получится, пожалуй, впечатление, близкое к ночным условиям, то не надо забывать, что ночью работает не столько зрение, сколько слух, и отчасти осязание. Ночная тишина значительно отличается от самого тихого дня, и создать днем условия, соответствующие ночи во всех отношениях, — совершенно невозможно (Прим. ред.).

Т. е. 2500 выстрелов, так как для винтовок Ли-Энфильд 1914 г. (снайперских) была принята обойма в 5 патронов, а не магазин на 10 патронов (как в образце 1905 г.) (Прим. ред.).

Название вымышлено (Прим. ред.).

По-английски нейтральная зона буквально называется «Ничья земля» (Прим. ред.).

Вымышленное название полка (Прим. ред.).

Нечто вроде театров с рестораном и множеством небольших представлений самого разнообразного характера (Прим. ред.).

По-видимому, специальное короткое холодное оружие для окопных боев (Прим. ред.).

Это бывало и на русском фронте. Так, в начале 1917 года, в районе Фокшаны — Мерешешты (Румыния), Франко-Румынский авиаотряд, приданный 71 п. д., предупредил о готовящемся набеге на определенный участок нашей позиции германского штурмового баталиона, занимавшегося у себя в тылу на учебном городке, скопированном с этого участка наших позиций (Прим. ред.).

Приведенные данные, конечно, касаются английской винтовки, но и для нашей есть соответствующие цифры, по-видимому наша снайперская винтовка будет пристреляна без штыка (как демаскирующего) (Прим. ред.).

Существенно необходимо иметь для снайперов (стрелков-истребителей) патроны особо тщательной выделки и по возможности одного года и партии (Прим. ред.).

Англичане определяют не среднюю точку попадания, а изучают место и характер расположения нескольких лучших пуль (лучшей группы). (Прим. ред.).

Интересно, что англичане не довольствуются требованием донесений о положении дел от дерущихся частей, а сами старшие начальники выдвигают на поле боя свои «глаза» — бригадных и дивизионных наблюдателей, цель которых только информация своего начальника (Прим. ред.).

Т. е. применяя прицеливание через диоптр на головке рамки прицела, как в нашей трехлинейке (когда рамка не поднята) (Прим. ред.).

1 ярд — 1,3 арш. (шага), следовательно 200 ярдов = 260 шагов (Прим. ред.).