Когда Лайке исполнилось восемнадцать, в усадьбу приехал Крэзи-бой. Преподать урок истории в ее день рождения. Лайка вышла в длинном до щиколоток платье, потопталась на крашеных досках пола и замерла, установив голые ступни в балетной позиции номер «раз». Осмотрев ученицу, гость застыл оторопевшим взглядом где-то в области ее лба. Для этого весьма упитанному мужчине за пятьдесят пришлось отвалиться на спинку кресла и запрокинуть бульдожье лицо. Стоящая рядом Лукреция отчиталась:

— Метр восемьдесят восемь. За последний год выросла еще на три сантиметра.

— И в кого она… — попытался в который раз Крэзи-бой, но Лукреция как всегда сердито оборвала.

— Не начинай!

— А платье такое откуда? Из погорелого театра?

— Из бабушкиного сундука, — доложила Лукреция. — Между прочим, мне доктор посоветовал занять ее шитьем или вязанием. Сундук пришелся кстати.

Май в девяносто пятом выдался теплым, но дождливым. Уроки проходили на террасе. Крэзи-бой, выпив чаю, устроился в самом объемном кресле, которое нашлось в сарае, где сваливалась старая мебель, и приказал:

— Возьми чистую тетрадку и подпиши ее.

На это у Лайки ушло почти десять минут. Учитель в ожидании подремал под тихий шелест дождя. Ему не помешала ни сломанная вылезшая пружина под левой ягодицей, ни шепот про себя девушки при подписании тетрадки. Когда установилась тишина, Крэзи-бой открыл глаза и посмотрел на ученицу, прилежно сложившую руки под заметно выдающейся грудью. В который раз его поразило отстраненное выражение лица этого ребенка, он почему-то подумал, бьет ли ее Лукреция?.. Подумал, может ли боль прогнать эту отстраненность и придать хоть сколько осмысленности широко расставленным серым глазам с легкой чудинкой почти незаметного косоглазия — к вискам.

— Подписала? Покажи.

Девушка встала из-за стола, подошла к креслу и протянула тонкую тетрадку в линейку. На ее обложке в идеальном каллиграфическом исполнении было выведено: «Тетрадь № 8 Аглаи Смирновской для занятий по истории».

— Вот тут слово надо добавить. «По истории шпионизма». Кто такие шпионы, знаешь?

Аглая кивнула.

— А чем отличается шпион от разведчика?

Девушка подумала и покачала головой.

— Это просто, — махнул рукой Крэзи-бой. — Если наш разведчик уедет разведывать чужие секреты в чужую страну, там он станет шпионом. И — наоборот. Из этого следует… Что из этого следует?

— Что шпион и разведчик — одно и то же.

— Прекрасно! — восхитился учитель. — Прогресс налицо! Садись и пиши на первой странице. Сначала — сегодняшнее число. Написала? Теперь, большими буквами через тире: ЧК — ВЧК — ОГПУ — НКВД — МГБ — КГБ — ФСБ. Написала? На нижней строчке напишешь фамилии, которые я назову. Готова?

Лайка застыла. Выражение лица не изменилось, но Крэзи-бой сразу понял — нужна помощь.

С трудом выбравшись из кресла, он подошел к столу.

— Немножко неправильно. Че-ка — это две буквы, без «Ч» и «К». Вот КГБ написала правильно. Мать говорит только о КГБ, да? Ну ладно, ладно, напиши заново, все без гласных. Только две гласных — в ОГПУ, вот тут. Поняла?

Он погладил девушку по толстой русой косе на спине и вернулся в кресло.

— Итак, пишем «Ленин», далее — «Сталин, Хрущев, Брежнев, Андропов, Черненко, Горбачев, Ельцин». Это руководители страной при каждой из структур, означенных выше. Покажи, что получилось.

Аглая принесла ему тетрадь и дождалась реакции. После удовлетворительно кивка учителя она чуть покраснела. Крэзи-бой достал свою дорогую чернильную ручку с золотым пером и соединил линиями фамилии с написанными вверху буквами.

— Вот так надо, поняла? Молодец. Теперь напиши под фамилиями слово «деньги».

Аглая вернулась к столу.

— И от этого слова две черточки вниз. Сосредоточься. Я буду говорить слова, а ты запишешь из них только первые буквы. Это называется аббревиатура. Готова? Управление делами Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза. Что у нас получается по буквам? Не спеши, думай.

— УД ЦК КПСС, — кивнула Аглая.

— Правильно. Молодец. Теперь зашифруй таким же образом второй орган управления. Международный отдел ЦК КПСС. Уверен, что у тебя все правильно получилось. Что мы теперь из всего нарисованного имеем? Краткую схему управления властью и деньгами в советской, а затем демократической России. Вопросы есть?

Аглая задумалась, уставившись в тетрадь. Потом подняла глаза и спросила:

— А власть у кого была? У аббревиатуры или у фамилий?

— А власть всегда у силовиков. А силовые структуры у нас где? В первой стро-о-очке. Эти самые структуры и занимались шпионами. Мы перечислили наименования, которыми силовики обзывали свой главный орган с семнадцатого года по сей день. Там, конечно, тоже были свои руководители, но шапку с ними мы заполним позже. Теперь и ты мне ответь на вопрос. Кто же по этой схеме заправлял деньгами?

Девушка просмотрела всю страницу, дернула плечиком.

— Вот эта, которая КПСС. При помощи двух отделов.

— Да ты же умница! — восхитился Крэзи-бой. — Еще вопросы?

Аглая кивнула.

— Эти отделы делили деньги на всех жителей страны поровну?

— Нет, там сложная структура была. Наша Таша работала в этой структуре и знает ее досконально. Поэ-э-та-а-му-у… — протянул Крэзи-бой и хитро подмигнул девушке, — ты у нее и узнай подробненько о распределении денег. И запиши потом себе в тетрадочку. Ладненько? На этом урок истории закончен. Будем играть в прятки?

Девушка радостно закивала и бросилась к столу. Нашла нужную тетрадь с надписью «прятки». Тетрадь была толстой, в 96 листов и почти вся заполнена.

— Ты прочтешь начало, середину или конец? Что мне искать? — спросила она.

Крэзи-бой задумался, потом кивнул:

— Фамилия поэта Тар-ков-ский. Я прочту середину.

И заговорил низким сильным голосом, как запел:

— «Есть только явь и свет, ни тьмы, ни смерти нет на этом свете. Мы все уже на берегу морском, и я из тех, кто выбирает сети, когда идет бессмертье косяком». (Тарковский «Жизнь, жизнь» ).

— Вот, я записала, — Аглая отдала тетрадь и присела на перила террасы, подставив ладонь каплям с навеса. Крэзи-бой осторожно переворачивал страницы с цветными стихами: загаданное Аглая писала синим, а найденные потом конец или начало стихотворений — красным и зеленым.

На террасу вышла Лукреция с папиросой и покачала головой:

— Все шпионы предсказуемы. Бакенщик зимой приезжал. Сначала Маяковским долбил с выражением и пафосом, чтобы рассмешить нас, а загадал Штейнберга. Ну откуда у меня, скажи пожалуйста, Штейнберг? Ради общего развития Лайки могли бы и отступить от диссидентщины. А он теперь назло пишет ей в тетрадь частушки и поговорки.

— Зато у мамы из-за таких пряток появилось много книг со стихами, — подала голос Аглая. — Я по Пушкину и Лермонтову найду что угодно за секунду, потому что… потому что много запомнила с детства. Не верите? Запрячьте мне, что хотите из Пушкина.

Крэзи-бой посмотрел на девушку с грустью и торжественно объявил:

— Я тебе верю!

Вытащил погасшую папиросу из руки присевшей на подлокотник его кресла Лукреции и спросил:

— Она прозу читает?

— А зачем? — пожала плечами Лукреция.

— Откуда тогда такая поразительная грамотность? Ни одной ошибки. Те, кто мало читает, редко пишут грамотно.

— С десяти лет раз в неделю мой сосед по даче профессор Ционовский преподавал ей русский язык и математику. Да-да! А ты думал, что профессор ко мне клеится, а Лайку домработница только одна и воспитывала? Кстати, это он сказал, что поэзия предпочтительна при установлении правильного понимания языка. И оказался прав. Стихи — самое то для умственно отсталых.

— Не надо так говорить, — Крэзи-бой покосился на девушку. — Стихи — это образы, нужно читать прозу, чтобы…

— Чего же ты прозу не декламируешь, а? — перебила Лукреция. — Это ваша четверка придумала играть с нею в стихи. Шпарили бы прозу наизусть, глядишь, и у меня на полках стояли бы другие книги.

— Да уж… — Крэзи-бой завел руку назад и обхватил Лукрецию за объемную талию. — Я из прозы наизусть помню только выдержки из статей Ленина. Со дня принятия в комсомол помню, как выжгло от страха, что не примут.

— А «чуден Днепр при тихой погоде»? — толкнула его плечом Лукреция.

— Нет. Гоголя плохо помню, из Горького помню «над седой равниной моря гордо веет буревестник».

— Но это же стихи!

— Думаешь?..

— А я что говорю? Стихи всегда лучше для слабоумных.

Лукреция шлепнула ухажера по заблудившейся руке, и они ушли в дом пить водку.

Аглая спустилась со ступенек в мокрую траву и медленно пошла босыми ногами к лягушке, застывшей в невесомости мелкого дождя. Подкралась сзади и опустила холодную ступню на черно-зеленую спинку так легко и нежно, что лягушка не ощутила угрозы.

Из окна столовой Крези-бой внимательно следил за девушкой. Погибшая лягушка была ему не видна, но несколько таких особей он заметил на дороге, раздавленных шинами, поэтому легко смог представить, что именно тщательно оттирает Аглая со ступни о мокрую траву.

— Лакрица! — крикнул он хозяйке, на скорую руку собиравшей закуску в кухне, — А где сейчас дневники твоей дочери?

— Дневники? — удивилась вошедшая с подносом Лукреция. — В смысле, записи о прожитых днях?

— У меня тоже первая реакция на слово «дневник» — оценки и замечаниями учителя, — кивнул, усмехнувшись, Крэзи-бой.

— Ее ранние записи, которые ты нашел, когда стол ремонтировал, брал профессор Ционовский. Еще давно. Он по Аглае собирался научный труд писать. Что-то на тему особых программ обучения русскому языку. А тебе зачем?

— Так… Хотел понастальгировать . Помнишь ее первую запись, мы с тобой еще хохотали, когда нашли: «Приезжали мамины друзья. Крэзи-бой стрелял по воронам. Вороны падали, Туся затыкала уши пальцами. Дядя Семен с тетей Наташей зарыли в землю ящик с прошлым. Ящик красивый и блестящий. Туся…» что-то там, не помню.

— «Туся ударила дядю Пашу по носу, потому что подгорел пирог» — продолжила Лукреция. — Санитар в восемьдесят восьмом как раз освободился и запал на Таисию. Пирог сгорел, потому что он ее в это время раздевал. А в девяносто первом? «Дядя Семен с тетей Наташей выкопали металлический ящик без прошлого. Крэзи-бой бегал за ними с пистолетом. Туся ударила дядю Пашу под глаз, потому что кофе убежало из кастрюли и залило плиту».

— Бегал, точно — бегал… Кейс оказался пустым, — грустно улыбнулся Крэзи-бой. — Без прошлого. Обманула меня Наташка, впрочем, как всегда. А ведь в первой тетрадке ошибки были в каждом слове — Приижали мамены друзя.

— Да уж… Я за дочку памятник должна поставить Ционовскому. Хотя именно из-за этих ошибок и их постепенного исчезновения потом у меня и появилась мысль издать дневники дочери. С соответствующими пояснениями, конечно, и некоторыми реальными фактами из нашей жизни того времени. Как это… Взгляд умственно отсталого ребенка на смутное время перемен, а?

— Ерунда, — серьезно заметил Крэзи-бой. — Это никому не интересно, кроме нас пятерых. «Дядя Семен уронил тетю Наташу в коридоре, когда все спали, и засунул ей в рот…»

— Прекрати!.. — Лукреция встревожено осмотрелась.

— «…засунул ей в рот пистолет Крэзи-боя», — продолжил гость, разливая водку в рюмки.

— Даже так? — удивилась Лукреция. — Я не знала.

— Конечно, ты не знала. Эту страницу за «26 октября 1991 года, пошел снег» я вырвал на следующий день утром из тетрадки, пока Аглая спала. Мы ведь накануне того дня все перессорились. И больше не собираемся вместе. И сюда приезжаем только порознь. Это я предложил от дневников перейти к познавательным урокам, и всем понравилось. Теперь у Лайки много-много тетрадок по разным предметам, а дневников она больше не пишет. Или пишет?

Он взглянул на Лукрецию безысходным взглядом старой собаки.

В июле в гости пожаловала Наша Таша. Она так и предупредила утренним звонком по телефону: «Я к вам пожалую сегодня. И не одна, с флигель-адъютантом ». Трубку взяла Аглая и тут же побежала узнать у матери, что еще за флигель-адъютант, повторяя про себя шепотом: «пожалуй, я пожалую и пожалуюсь, пожалуй-ста… пожалейте меня и жалуйте…»

Лукреция, нашарив на тумбочке у кровати зажигалку и папиросы, осмотрела обнаженную дочь, присевшую к ней на кровать, тяжко вздохнула и закрыла потом глаза, прикуривая.

— Это военный чин. Из царских времен. Так называли офицера императорской свиты. У Наташки всегда была мания величия, она не может просто иметь секретаря или прислугу, любит словом козырнуть. А ты не должна ходить голой по дому.

— Почему? — осмотрела себя Аглая.

— Это провокационно для любого женского тела после сорока. Если Наташка тебя такой увидит, будет истерика.

— Почему?

— Потому что все ее Флигели ей в сыновья годятся — молодые и красивые. Вроде тебя.

Аглая задумалась.

— Она меня побьет, если выйду голой?

— Нет, — Лукреция неопределенно махнула рукой, уронив при этом пепел на простыню. — Но пальнуть в раздражении может.

Наша Таша привезла с собой коробку с деликатесами. Стол не накрывали — вывалили упаковки и ели с разделочной доски нарезанную рыбу и колбасу. Ладова кивнула Смирновской на яркую колбасную этикетку. Они улыбнулись друг другу, как близкие люди, вспомнившие смешные словечки выросшего рядом ребенка — в двенадцать лет Лайка радостно объявила, раскрыв пакет со спецпайком: «Тут ваша са-ля-м и лежит, вот она какова!»

Аглая запустила палец в банку с черной икрой и потом засунула его в рот, облизывая. Флигель, который… секретарь, поспешно отвел при этом от нее глаза и сглотнул напряжение.

— Что обмываем? — Лукреция разливала коньяк по рюмочкам.

Наша Таша закрыла рукой две рюмки, не давая их наполнить.

— Мой адъютант за рулем, и Лайке не наливай, мы едем прогуляться, — она тронула своей рюмкой рюмку Лукреции. — Обмывать пока нечего, но намек был, что в отставку генералом уйду.

— Ого!.. — удивилась Лукреция.

— Вот такое «ого», — уныло кивнула Ладова. — Все в ступоре. С июля у нас новый директор, самой Службы контрразведки больше нет, Степашина сняли. Министерства безопасности тоже не существует — объединили всех в Службу Безопасности. И я, офицер контрразведки теперь сталкиваюсь на каждом этаже с министерскими крысами, которые первыми получили новые удостоверения ФСБ! Мой отдел в панике — то ли не дают удостоверения, потому что всех пнут под зад, то ли решают, кого повысить перед отставкой.

— Это ты меня называешь министерской крысой? — прищурилась Лукреция.

— Назвала бы, не будь ты бывшей крысой. Отпустишь дочку?

— Я еду прогуляться? — оживилась Аглая. — Куда?

— Магазин, сберкасса, почта, кафе-мороженое. Такая вот учебная программа. Запоздалый подарок ко дню рождения, — Наша Таша подмигнула опешившей Лукреции. — За мой счет. Пусть потратит на то, что сама выберет.

И протянула Аглае пачку денег. Девушка растерянно посмотрела на мать.

— Возьми кошелек для денег и сумочку на полке в коридоре, — вздохнула Лукреция. — Паспорт свой, еще ручку возьми, чистую бумагу…

— И книжки оплаты за свет и газ, — добавила Наша Таша.

Когда усаживались в черный «мерседес», адъютант не заметил, как прищемил дверцей подол длинного платья Аглаи. Сел за руль и только тогда в зеркале увидел искаженное страхом лицо девушки. Пока адъютант выходил из машины, пока шел к задней дверце, Аглая, подвывая, дергала ткань изо всей силы и била ногой в спинку переднего сиденья. Полковник Ладова повернулась к ней успокоить словами, но сама онемела от маски смерти на бледном лице девушки. Ладова была человек военный и много повидавший, а тут оцепенела в растерянности. Невозможно было видеть предсмертный ужас на этом детском лице, не тронутом ни единой морщинкой реальности.

Адъютант открыл дверцу, схватил обе руки Аглаи и сильно сжал их, бормоча:

— Все хорошо, меня зовут Антон Раков… Я — Антон Раков, я вам помогу, все будет хорошо.

Судорожно вздохнув, девушка обессилено обмякла, лицо ее приняло всегдашнее отрешенное выражение без намека на эмоции. Ладова вышла из машины, вытерла пот с лица платком, посмотрела на небо и зашла за автомобиль, поманив к себе адъютанта. Убедившись, что Аглая сидит неподвижно, уложив голову на сиденье, полковник залепила Антону Ракову сильнейшую оплеуху. Адъютант устоял, потряс головой, дернувшейся при ударе, и посмотрел на Ладову удивленными темными глазами с длинными загнутыми ресницами. Наша Таша от такого взгляда сникла, прикусила губу и отошла.

Лукреция вышла на крыльцо, заметив заминку. Она видела пощечину и двинулась к машине, зная о внезапных припадки бешенства у Ладовой, которые обычно случались от ревности или от непослушания подчиненных — полковник не остановится после первого удара, пока не оттащишь. Но Наша Таша помахала ей рукой — все в порядке, и села в машину. И дочь проявилась бледным лицом за стеклом и тоже помахала. Размытого пятна прощальной ладони в черной машине среди сосновых стволов было достаточно, чтобы Лукреция от такой картинки из своего детства выпила как следует, когда вернулась в дом.

В Москве Наша Таша сказала, что сначала — дела, и потребовала остановиться «у сберкассы». Шоферу-адьютанту приказано было остаться в машине.

Аглая долго изучала бланки оплаты. Наша Таша ничего не говорила, только показала ей на заполненные ранее и проставила, где нужно, знаки вычитания и умножения. Аглая, наконец, освоила платежку за свет, произведя сначала вычитание цифр в столбик, потом умножение.

— Почему за газ столько платят? — спросила она, не найдя в платежке за газ, что можно вычесть и перемножить.

— Так постановило государство. Платишь за количество газовых приборов и метраж отапливаемой площади. Это понятно?

— Понятно… а как деньги дойдут до газодобытчиков?

— Все платят государству через сберкассу, а оно потом рассылает деньги кому надо.

— А сразу газодобытчикам и электрикам можно отправить по почте?

— Нельзя. — Наша Таша посмотрела на часы. — Как-нибудь я расскажу тебе о круговороте денег в государстве. А пока сосредоточься. Когда тебе исполнилось пятнадцать, мы с Лакрицей завели сберкнижку на твое имя. Подойди к окошку, где написано «вклады», проверь, сколько там денег. Они твои. Можешь снять, сколько захочешь — ты уже взрослый человек. Я подожду в машине.

И вышла, прежде чем Аглая успела испугаться.

На почте Аглая должна была купить конверт, написать письмо и отправить его.

— Кому я могу написать письмо? — удивилась Аглая.

— А кому бы ты хотела?

Подумав, Аглая сказала, что хотела бы написать отцу, но не знает, где он живет, и жив ли вообще человек по имени Добрыня Никитович. Наша Таша заметалась глазами по тусклому помещению с тошнотворным запахом нагретого клея, которым полная женщина в рабочем комбинезоне сноровисто смазывала коричневую бумагу бандеролей.

— Ты пиши, а я тебе адрес скажу. Пиши, я не буду читать, не волнуйся.

«Здравствуй, Добрыня, — написала Аглая. — У тебя есть дочь, ей уже восемнадцать раз дарили по маленькому прозрачному камушку. Она хранит их в яйце. Яйцо стоит на подставке, оно открывается и очень красивое — зеленое с крошечной золотой птичкой наверху. Какого цвета твои глаза и волосы?»

Рассмотрев конверт, в строчке «кому», Аглая написала «моему отцу Добрыне». Наша Таша сказала, что нужно обязательно добавить отчество и фамилию — Никитовичу Васнецову. Еле поместилось. С обратным адресом тоже все оказалось просто — оказывается, его можно посмотреть в паспорте, где прописка. Остались незаполненные три строчки «куда». Аглая застыла над ними, ничего не спрашивая и не глядя на женщину рядом. Наша Таша подумала-подумала, подвинула конверт к себе и заполнила их быстрым неряшливым почерком. Название переулка, номер дома и какой-то «отдел русской живописи».

Аглая не поверила, что полоску на треугольнике конверта нужно облизать для заклейки. Думала, что Таша шутит.

Магазины выбирала полковник Ладова. Дорогой бутик женского белья, «Москву» на Ленинском с одеждой и Елисеевский на Горького с едой. После Ленинского полностью переодетая в новое Аглая, устав от обилия впечатлений, отключилась в машине. Уснула на заднем сидении с полуоткрытым ртом и смело расставленными коленками из задравшейся короткой юбки. На Горького у входа в магазин юркий мужичок исхитрился несколько раз клацнуть фотоаппаратом и всучить потом вялой после короткого сна Аглае свою визитку. Флигель бросился из машины, но мужичка уже след простыл. Аглая повертела картонку и вопросительно посмотрела на полковника Наташу. Наша Таша прочла, что там написано, и улыбнулась.

— Тебе пригласили в модельное агентство.

— Зачем? — спросила Аглая.

— Чтобы фотографировать раздетой и предлагать для разврата богатым мужикам.

Аглая задумалась.

— Это такая работа для женщин?

— Не для всех, — опять улыбнулась полковник Наташа и игриво толкнула плечом застывшего возле них Флигеля.

Он стоял с непроницаемым лицом и красной левой щекой, застыв глазами где-то поверх голов прохожих. После магазина женского белья, в котором полковник заставила его оценивать примеряемые Аглаей вещи, молодой офицер боялся смотреть на девушку, чтобы не навредить себе еще больше.

— Ладно, стойкий оловянный солдатик, вези нас обратно на дачу. — Устало махнула рукой полковник. — Жратвы и там навалом, а в магазине очереди — не протолкнуться.

Вечером пили кофе с коньяком в кухне-столовой. Адъютанту коньяка не дали, он набрал в тарелку еды и ушел в комнату для гостей смотреть фильмы по видику. Полковник Наташа сказала, что в конце проведенного урока ученице позволено задавать вопросы, чтобы закрепить материал. Аглая недолго думала:

— Почему вы ударили вашего адъютанта? Я видела тогда… в зеркале. Ведь он меня спас.

Наша Таша посмотрела перед собой тяжелым взглядом.

— Потому что разгильдяй!.. Прищемил твое платье дверцей.

— Платье? — удивилась Лукреция. — А я подумала, что ты…

— А не надо думать! — повысила голос Ладова. — Тебе, майор в отставке Смирновская, по чину не положено думать в присутствии полковника!

Аглая и бровью не повела. Отхлебнула из чашки и спрашивает:

— Вы кричите, потому что ваш адъютант видел меня голой?

Тут уж Лукреция вскочила, а полковник Ладова стукнула по столу кулаком и крикнула «Сидеть!»

Лукреция села.

— Где — голой?.. Почему голой? — спросила она, стиснув под столом руки.

— Ну почти голой, — уточнила Аглая. — Я лифчик и комбинацию в магазине примеряла, а Наташа пригласила посмотреть своего адъютанта. Сказала, что в этом деле мужской взгляд нужен.

Лукреция кивнула все еще в ступоре, потом посмотрела на Ладову в озарении. Полковник в ответ на ее взгляд многозначительно подняла брови.

— Вот именно! Кто еще о моей крестнице так позаботится? Или собираешься всю жизнь ее возле себя сиделкой гнобить?

— Сколько ему лет? — спросила Лукреция.

— Двадцать шесть. Закончил приборостроительный техникум с красным дипломом и пошел в военное училище. По окончании болтался полгода в информационном центре Минобороны, оттуда я его и выдернула, пока не заплесневел. Завербовала, так сказать, на счет «три». Сейчас учит языки и юриспруденцию на заочном в университете. В Службе числится в десятке лучших оперативников. И это при абсолютно беспогонных родителях.

— Откуда он?

— Смоленский. Думала, я тебе выкидыша мегаполисного предложу? С этим мальчиком никогда не будет проблем. И рост — метр девяносто два, что немаловажно для нашей дылды.

Лукреция кивнула, теребя скатерть.

— И ты… с ним?..

— Конечно, было!.. — хохотнула Ладова. — Я не подсуну Лайке неопробованный материал — за свои подарки отвечаю. Считай, что знак качества высшей пробы поставлен.

Лукреция посмотрела на дочь. Аглая ответила ей взглядом сильно объевшегося ребенка, которому скучно за столом со взрослыми.

— Она же еще ничего не понимает! — с досадой вздохнула Лукреция.

— А куда торопиться? Когда-нибудь и у нее тяга к размножению проявится. Вон тело какое наливается. Если намекнуть мальчику на такие перспективы, он до сорока лет девку ждать будет. — Полковник откинулась на спинку стула, осмотрела стол, поковырялась ногтем в зубах и подмигнула Аглае.

— Ну? Еще вопросы будут? Поняла, почему я ему залепила?

— Поняла, — Аглая потупилась.

Лукреция и Ладова переглянулись.

— Ну и чего ты поняла? — спросила Ладова снисходительно.

— Вы решили вашего адъютанта отдать нам с мамой, но вам самой его хочется, вот вы и сердитесь 

Ладова застыла, внимательно вглядываясь в лицо девушки. Лукреция открыла было рот, но решила ограничиться улыбкой. Аглая смотрела спокойно и кротко, глаза Ладовой потеплели. Она встала, переместилась на диван. Развалившись без стеснения, постучала себя по ноге. Аглая подошла и селя рядом с диваном на пол.

— Любишь тетю Ташу?

— Люблю, — серьезно, без эмоций ответила Аглая.

— Тогда целуй сюда.

Девушка потянулась и прикоснулась губами к напудренной щеке.

— У меня есть еще полчаса. — Ладова затащила косу Аглаи на диван и щекотала ее кончиком себе подбородок. — Если не засну, конечно. Тогда уж не кантуйте, оставьте здесь. Хорошо день провела?

— Хорошо. Только… странно все. Почему я не живу на улицах и в магазинах, как эти люди?

— Потому что ты умственно отсталая на радость матери. Всем бы таких дочерей.

— А где вы с мамой берете деньги, чтобы бывать во всех этих местах?

— Ах да!.. Деньги. — Ладова села. — Я помню, обещала урок. Вот мы с твоей матерью, к примеру, делаем важную работу для государства, оно нам платит зарплату, а потом и пенсию… Черт, выпила много, а завтра важное заседание. Откуда государство берет деньги? Конкретно наше — продает свои полезные ископаемые. А людям выдает за работу бумажки, рассчитанные для прожиточного минимума. Так было не всегда. Древние, к примеру, богатством считали не условные бумажки, а драгоценные металлы, в основном — золото. А когда появились царства-государства, появилась надобность в казне. При царе до революции деньги России хранились в царской казне. После революции большевики рассовали их для надежности в зарубежные банки Европы. Когда у нас была революция?

— В 1917 году, у меня это записано в первой тетрадке по истории.

— А-а-атлично… — Ладова сдержала зевок.

— А что, в России тогда банок не было?

— Виновата, — хихикнула полковник. — Уточняю для ясности. После этой революции Ленин с Троцким, Зиновьевым и дедушкой нашим Дзержинским для спокойствия власти раскидали казну в сберкассы других стран на сохранение. Вроде как это их собственность стала, как твоя сберкнижка, понимаешь? Почему? Они боялись, что пролетят как фанера над Парижем. Да… В Советском Союзе деньгами государства заведовал ЦК, он-то предпочитал металл и в больших слитках. А жителям великой страны государство платило прожиточный минимум, чтобы они могли пойти в магазины и этот самый минимум продуктов и вещей там купить. А потом колумбийцы Яшка и Кул развалили всю эту социалистическую систему, и народ наш русский дремучий попер в капитализм.

— Колумбийцы из страны Колумбии? — спросила Аглая.

— Наши. Родные. Контора завербовала их студентами и отправила на стажировку в Америку в Колумбийский университет. Вернулись они, считай, агентами ЦРУ. Тогда всех, кто хотел свободы и гласности, считали американскими шпионами. Но устроить реальные перемены удалось, только когда Яшка стал близким другом секретаря ЦК партии по сельскому хозяйству, и этот самый специалист по колхозам… стал президентом и в знак полнейшего братания с заграницей развалил Берлинскую стену, представляешь? — Ладова посмотрела на девушку и тяжело вздохнула. — Согласна, это трудно представить, да и не важно уже для твоего поколения.

— Наташа сильно преувеличивает, — заметила Лукреция. — Конечно, Яков имел большое влияние на будущего президента СССР. Но и прежняя социалистическая система управления была обречена после резкого падения цен на нефть в 1986-ом году.

— А вот не надо заморачивать девочке голову экономическими основами существования нашей многострадальной Родины. Как будто сейчас она не зависит от этих цен. К тому же — кофе остынет. Тащи. — Ладова посмотрела на Аглаю, нахмурилась и уточнила: — О чем это мы?..

— ЦК хранил металл в больших слитках, а народ наш русский дремучий попер в капитализм, — оттараторила Аглая.

— Правильно!.. — удивилась Ладова. — Хорошая у тебя память. Главное, все непонятное отсеивает.

— А народ не хотел пойти в казну и разобрать себе металл?

— А стража на что? — Ладова потрепала девушку по голове и встала. — Спецслужба стратегической разведки! Беречь и охранять! Так, стражник Смирновская? — крикнула она вошедшей Лукреции.

Та чуть не уронила поднос с кофейными чашками.

— Так точно, стражник Ладова, — уныло пробормотала она, унося поднос обратно в кухню, чтобы слить из него кофе.

Полковник Наташа взяла свою сумочку, подошла к зеркалу и занялась косметикой, заметив между делом:

— Честно говоря, после девяносто первого охранять стало нечего. Как я уже сказала, Яшка с генералом Кулом все перестроили, и — как в семнадцатом — пришлось распихивать деньги в разные места, и они, естественно, непостижимым образом исчезли.

Наша Таша слепила губы, потом выпятила их, изобразив себе в зеркале поцелуйчик.

— И золото? — спросила Аглая.

— Нет. Золото никуда не исчезает. Это металл, его из земли достают, в землю закапывают, и оно всегда где-то есть, и из-за него всегда гибнут люди. Такова, как говорится… что?

— Са-ля-м и ! — отрапортовала Аглая.

— А-а-бажаю твои детские перлы! — Ладова послала поцелуйчик и ей. 

Осенью, в середине сентября зашел профессор Ционовский. Сказал, что попрощаться. Лукреция накрыла стол, но Ционовский попросил только чаю из нарезанных веток черной смородины. Аглая, зная об этом пристрастии учителя, пошла за дом к ягодным кустам, и сама на старом пне покрошила ветки топориком.

Профессор, худой и весь какой-то изломанный телом в самых неожиданных местах, устроился в большом кресле, которое не убрали с террасы после Крэзи-боя. Из кресла в результате торчал набор выступающих остро костей, массивная косматая голова и странно расположившиеся конечности — Лукреция так и не поняла, сколько раз он переплел ноги в войлочных ботах, и где какая коленка у него после этого оказалась под тяжестью огромных высохших ладоней.

— Я, собственно, к вам, Лукреция, — кивнул Ционовский.

— Простите, профессор, может быть, ложечку черной икры, а?

Ционовский надолго задумался, глядя в пол и чуть шевеля кустистыми белыми бровями, потом кивнул:

— Пожалуй.

Лукреция ушла в дом и быстренько загрузила на поднос салфетку, На салфетку — серебряную ложечку, рядом — початую баночку икры и пару кусочков булки. Профессор, пристально рассмотрев все это, поднял длиннющий указательный палец с неухоженным ногтем и многозначительно произнес:

— Одну!

И открыл рот в ожидании.

Нескольких секунд растерянности. Лукреция набрала ложку и заложила ее в открытый рот Ционовского. Он долго разбирался с икрой, шевеля челюстями и причмокивая, потом сказал «благодарствую».

Аглая принесла чайник с ветками смородины в кипятке. Села за стол и продолжила делать записи в тетрадке «Обществоведение». Записи делались уже второй день после отъезда Ладовой, с утра до вечера, потому что писать приходилось по памяти, а такое в практике учебных занятий Аглаи случалось редко.

— Я пришел поговорить именно с вами. Так сказать, попрощаться, — обратился Ционовский к Лукреции. — И мне есть что сказать. Когда я увидел девочку в первый раз, она была животным. Не буду извиняться. Она не была растением, как вы мне тогда сказали, она была зверьком с минимальным набором инстинктов. Аутизм сам по себе имеет разные формы, но после нескольких занятий я понял, что Аглая обучаема, и выстроил впоследствии восемь лет прекрасных отношений с вашей дочерью. Она научила меня распознавать состояние души по жестам и выражению глаз. С нею я осознал никчемность бесконечных разговоров, которыми так грешат образованные люди.

Лукреция покосилась на дочь. Девушка сосредоточенно склонилась над тетрадкой.

— Если у Аглаи и был аутизм, — продолжил Ционовский, — то я горд, что оказался доверительным лицом при контакте этой девочки с миром вне ее тела. Иногда она меня сильно озадачивала. В восемьдесят девятом я даже провел урок со студентами на тему нераспознавания языковых понятий. Удивлены? А как я был удивлен ее реакцией на стихотворение! Смотрите сами. Мы читали Есенина. «Ты меня не любишь, не жалеешь, неужели я немного не красив?..» — профессор манерно изобразил перед своим лицом вензель, потом задумался и вытер той же рукой каплю под носом. — Читал, конечно, я, поскольку именно в 12 лет мы обучались знакам препинания и правильности их выделения речью. Ваша дочь первый раз задала мне тогда вопрос. Ведь до этого — ни разу, ни о чем! Она спросила: — «Он думает, что некрасивый? Поэтому его не любят?» Понимаете разницу?

Лукреция ничего не поняла, поэтому поспешно встала, налила из чайника с веточками горячую желтую жидкость и подвинула чашку к профессору.

— Я говорю, нет же, он знает, что красив, он кокетничает! — возбудился Ционовский, — И тут понимаю, что девочка права! Эта фраза на слух, без визуального восприятия звучит двояко, и ребенок сразу нашел другой вариант! «Неужели я в чем-то некрасив?» А? Или так: «Я знаю, что хоть немного, но красив».

— Поняла! — с облегчением улыбнулась хозяйка. — Я тоже в такое влипала с Лайкой. Если ее спрашивали: «Не хочешь яблочка?», она говорила «да», в смысле, что совсем не хочет, а ей уже… яблоко давали, — сбилась Лукреция.

После таких объяснений Ционовский сник, и некоторое время — только его тяжелое дыхание и тихий шепот Аглаи, и шум ветра в высоких соснах. Потом профессор пошевелился, отхлебнул чай и, совсем обессилев после своего возбужденного объяснения, тихо заговорил:

— Я пришел поделиться своими соображениями на прощание. Я много читал об аутизме. Как вы уже сами поняли, ваша дочь — дурочка.

— Что?.. — опешила Лукреция.

— Дурочка, — проникновенно произнес Ционовский. — Вариант умственно отсталого деревенского дурачка, не сознающего стыда и притворства. Она контактна, частично обучаема, сама себя обслуживает, но требует присмотра и никогда не сможет вникнуть в суть некоторых вещей. Последний год я всерьез стал задумываться, а нужны ли человечеству эти вещи? Знаете, почему?

— Нет… — замотала головой Лукреция, стараясь подавить в себе раздражение после «дурочки».

— Сколько открытий я мог бы сделать, отстранившись полностью от некоторых жизненных необходимостей и навязанных условностей! — мечтательно заметил он. — Ваша дочь обязательно талантлива, но в чем-то одном, поэтому остальные способности атрофированы. Невероятно талантлива, только это еще не проявилось, она еще… даже не куколка. Кстати! — встрепенулся профессор, — сказал о куколке и вспомнил… Вашей дочери нравится убивать. — Он помолчал, рассматривая что-то в саду, и опять встрепенулся: — Да, вспомнил — вы ведь работали в органах, если не ошибаюсь?

— А это здесь при чем? — вздрогнула Лукреция.

— Это ни при чем, это я о своем хотел… Вдруг стало казаться, что за мной следят. Странно, да? Когда был молод, часто говорил лишнее, но как-то списалось. А сейчас стал слышать шаги в доме, как будто кто-то ищет чего. Иногда слышу тихие разговоры, иногда гости двигают мебель. Хотел узнать, новые органы безопасности также повально следят за известными евреями, как и раньше?

Заметив растерянный взгляд Лукреции, Ционовский вздохнул:

— Ну, это я так, это уже не важно. Извините.

Он с трудом встал, несколько секунд устанавливал центр тяжести в перекосившемся теле, потом отпустил спинку кресла и осторожно двинулся к ступенькам. И — не поворачиваясь:

— Пусть Аглая меня проводит. Это ненадолго, я сделаю ей подарок.

Лукреция повесила Аглае на шею медальон с часиками, еще раз убедилась, что дочь правильно запомнила расположение большой и маленькой стрелки, когда нужно возвратиться домой, и смотрела потом из окна столовой, как дочка со стариком идут сквозь прореху в покосившемся заборе на участок Ционовского. Сам дом был ей не виден, но она помнила его — огромный, с причудливыми выступами и балконами, просто мечта привидений. Помнила и небольшую пристройку, снаружи похожую на сарай, в которую старик переселился лет пять назад, не в силах больше одолевать высокую лестницу с резными перилами.

Парочка передвигалась медленно. Профессор не опирался на плечо Аглаи, как это делала она сама три года назад, подвернув ногу и используя потом дочь вместо костыля. Он просто позволял ей поддерживать себя под руку, пару раз убрал перед Лайкой мешавшие проходить ветки сирени, и Лукреция сразу простила ему «дурочку» и это идиотское «нравится убивать». Она вспомнила почему-то, как Лайка до тринадцати лет могла на уроке в присутствии Ционовского присесть тут же, рядом со столом по-большому, и профессор каждый раз спокойно потом переходил с ней в другую комнату, отмахиваясь от панических извинений матери: — «Ерунда, мы заигрались в слова, девочка просто забылась и не успела добежать до клозэта .

Лукреция вдруг подумала, что Ционовский при большом размере тела (раньше он был тучен и вальяжен) совершенно не мешал своим присутствием. Уже через несколько минут после появления профессор странным образом становился незаметен в доме как родной старый шкаф, и — никаких советов, назиданий, замечаний. Проводил с Лайкой по пять часов подряд, и никогда ей не было так спокойно за дочь, как в эти пять часов по четвергам. С чего, спрашивается, он сегодня завелся?

Лайка опоздала на двенадцать минут, это было нормально, она частенько отвлекалась на всякую живность в траве и на деревьях, или на игры ветра с мелким мусором, и тогда застывала в созерцательном ступоре минут на десять. Дочка вбежала в дом и испугала Лукрецию. Такое выражение ее лица она видела только раз, когда Лайка обнаружила на трусиках кровь и пришла показать матери. Не испуг, не отвращение, а странное озарение было в лице дочери, как после познавательного шока.

— Что-то случилось? Что?.. Он тебя обидел?

— Нет, — Аглая установила дыхание после бега и посмотрела на свои ладони.

Тут Лукреция вспомнила о подарке и решила, что дочь его потеряла.

— Иди сюда, сядь, — она подвела дочь к дивану и усадила. — Что Ционовский? Он подарил тебе что-нибудь?

Аглая надолго задумалась. Потом так странно посмотрела в глаза матери, что та покрылась мурашками.

— Говори же!.. Что-то с профессором?

— Он сидит в кресле и спит… наверное. Сказал, что я не должна бояться смерти. Сказал, что я — самое прекрасное, что было в его жизни. Разве я живу в его жизни? Не в твоей?

Лукреция выдохнула и покачала головой.

— Старый маразматик. Ты живешь в своей жизни. А то, что ты красива… — Лукреция отвела глаза, — этого бояться надо, а не гордиться. Наверняка он имел в виду, что при общении с тобой узнал много нового о человеке вообще… Ладно! — она встрепенулась и тронула руку дочери. — Если не подарок, что тебя так удивило?

— Он сказал «на свете смерти нет», — Аглая выжидательно посмотрела на мать.

— Это все?.. — не удивилась Лукреция. — И что тут такого?

— «На свете смерти нет. Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо бояться смерти ни в семнадцать лет, ни в семьдесят». Представляешь? — с придыханием выдала Аглая.

— Ну сказал, и что с того?

Аглаю затрясло. Он стиснула руки и прошептала:

— «Мы все уже на берегу морском»!

— Лайка!.. — испугалась Лукреция. — Не надо так. Смотри на меня. Чего ты боишься?

— Я не боюсь, — прошептала Аглая, — я не понимаю, откуда он узнал, что загадал Крэзи-бой? Всё, что слушаю я, слушает меня! Видит то же, что и я! Нельзя говорить, нельзя смотреть, нельзя слушать!..

Она начала хлестать себя по щекам. Лукреция с трудом остановила ее руки.

— Подожди, не заводись. Быстренько принеси тетрадь и покажи мне стихотворение, которое загадал Крэзи-бой.

— Я должна понять…

— Лайка! Когда все непонятно и ужасно, начинай делать что-нибудь, и все образуется. Не сиди, не думай, а делай любое дело, что под руку попадется. Неси тетрадь.

Девушка быстро вернулась с толстой тетрадкой.

— Вот, — она показала пальцем на красно-синее стихотворение. — Я нашла его за две недели. Называется «Жизнь, жизнь». Откуда учитель мог знать, что я его нашла?

Лукреция внимательно прочитала первые десять строчек. Посмотрела на дочь, решая, стоит ли делать успокаивающий укол. Аглая дышала часто, но ее ноги и руки не дергались.

— Пойми, многие люди знают стихотворения Тарковского наизусть. Профессор просто хотел тебе что-то сказать этими строчками, например, о смерти… — Лукреция посмотрела в окно. — А что он делал, когда ты уходила?

— Спал в кресле.

— Как это — спал?

— Он попросил дать ему чашку с настоем, я дала. Потом он попросил сесть рядом и взять его за руку. Я не люблю… Я не хотела трогать его руку, но он сказал, что это важно, что я все пойму, только если буду крепко держать его за руку. Я сидела, сидела… Он сказал, что я — самое прекрасное, что было в его жизни, прочитал стихи и заснул. Я еще сидела, сидела, думала, откуда он знает эти строчки? А потом уже стрелки вышли на мое время, я убежала.

— Старый одинокий человек, — вздохнула Лукреция.

— Нет. Там еще были люди.

— Какие люди? Где были?

— Люди были в доме. Они прятались за занавесками наверху. Я видела, когда сидела рядом с учителем, как они выглядывают в щелочки со второго этажа.

— Лайка, профессор совершенно одинок, он сам мне говорил.

— Несколько человек, — настаивала Аглая.

— Вы сидели в пристройке, а люди были в доме? — уточнила Лукреция.

— Они прятались.

— Ционовский сказал бы, что у него гости, — задумалась Лукреция. — А если не гости, как чужие проникли в дом?

— Просверлили замки и проникли. Ночью!.. Когда все спят.

— Ерунда какая-то, — пробормотала Лукреция, вставая. — Надеюсь, он не умер…

— Не умер.

— Как ты можешь это знать? — улыбнулась Лукреция дочери.

— Из него ничего не вытекло и не выдавилось.

— Ну что ты говоришь, только послушай!.. Это черт знает что такое. Я должна позвонить. Есть хочешь? На плите бульон и вареная курица. 

Лукреция позвонила Санитару. Трубку взяла его жена и, не интересуясь, кто звонит, выдала раздраженным автоответчиком: — «Паша с пейджером в море на резинке!» — и бросила трубку. Это означало, что Санитар рыбачит на озере в резиновой лодке, наверняка — в своем любимом месте с другой стороны Москвы.

Он добрался до Лукреции в Усково только в три ночи. До пяти просидели в гостиной у камина, Санитар был неразговорчив. Задал всего пару вопросов, суть которых сводилась к обсуждению способности Аглаи различать реальность и вымысел. В пять он попросил кофе, яичницу с колбасой, тосты с сыром и чего-нибудь сладенького. У Лукреции все валилось из рук. Коробка с тремя эклерами, например.

— Почему ты просто не сходила к профессору и не посмотрела, что с ним? — Санитар начал анализировать ситуацию за «сладеньким», которое пришлось есть ложкой. — Это нормально, вы же соседи!

— Я не могу. Если в доме действительно были посторонние, то это либо воры, либо…

Она замолчала, закрыв глаза.

— Ладно, — Санитар Паша встал. — Светает. Пойдем осмотримся, что там за «либо» такое.

Он достал из рюкзака «спецодежду» и за пару минут упаковался. Прорезиненный комбинезон с капюшоном, смешно стянувший тугой завязкой его отвисшие щеки и двойной подбородок, кеды с бахилами, перчатки, небольшой бинокль, фонарик, армейский нож и набор отмычек. Лукреция надела лыжный костюм и достала из письменного стола ключи.

— Не-а! — покачал головой Санитар Паша, когда она двинулась к небольшому сейфу. — Никакого оружия.

— А если там…

— Остаешься на улице. Если не проявляюсь через сорок минут, идешь домой, звонишь моей жене, пусть поднимает гвардию.

На улице Лукреция не смогла сдержать улыбку: Санитар в кустах у забора выглядел огромной неповоротливой гусеницей. Милый безотказный Паша, а ведь ему уже шестьдесят один!..

Минуты три постояли, осматриваясь. Прошли на участок профессора. Присели на сваленных когда-то бревнах, заросших малиной. Санитар сантиметр за сантиметром осматривал в бинокль многочисленные окна большого дома, когда Лукреция вздрогнула и тронула его за руку.

Из открывшейся двери вышел молодой мужчина, осмотрелся, спустился по лестнице вниз и пошел в клочьях тумана за дом к главному входу. Через минуту они услышали звук отъезжающей машины.

Санитар увидел выражение лица Лукреции и спросил:

— Ты его знаешь?

— Это Флигель, офицерик Наташкин. Ничего не понимаю!.. — выдохнула Лукреция.

— Наташкин? Тогда дом отменяется. Пошли к дороге, осмотрим следы, — он с облегчением стянул с головы капюшон.

К дороге вышли через участок Лукреции. Санитар показал ей следы от трех автомобилей, самый свежий из которых проехался по двум предыдущим при повороте.

— Соответственно, это — его шины. Вот мой жигуль развернулся к твоему въезду. А это… Это еще одна машина, до него. Вот черт! — Санитар раздосадовано натянул капюшон.

— Что? — забеспокоилась Лукреция.

— Все плохо. Лайка ничего не придумала. Вчера тут была еще одна машина. Иди домой, я должен осмотреть пристройку.

— Но как же?..

— Сколько тебе лет, Лакрица? — вдруг спросил Паша.

— Пять-ть-десят один, — стучит зубами Лукреция.

— Не трусь, ты еще молодая.

— Я не трушу, я замерзла, и ноги промокли до колен — траву покосить некому!

Через полчаса Санитар вернулся. Лукреция курила у плиты, помешивая кипящую овсянку. Она знала — Санитар ничего не скажет, пока не разденется и не упакует свое снаряжение. Не отходя от плиты и не поворачиваясь, Лукреция приоткрыла ногой дверцу под раковиной, чтобы Санитар забросил в мусорное ведро бахилы.

— Кому ты варишь кашу? — спросил он.

— Лайке. Ее домработница приучила к каше по утрам и кефирчику на ночь.

— А где сейчас Туся? — Санитар выбрал себе тарелку и протянул ее Лукреции.

— Не знаю точно.

— Найди ее и пригласи сюда пожить.

Лукреция застыла с половником над его тарелкой. Санитар отобрал половник, тарелку, и сам налил жидкой каши. Сел за стол, выбрал самый большой ломоть хлеба и начал есть, обжигаясь.

— Он мертв? — спросила Лукреция.

— Мертвый. Сидит в кресле под пледом. Никаких следов насилия. В пристройке что-то искали.

— Может, Лайка порылась, он ей подарок обещал?..

— Не думаю. Искали в основном в бумагах, в коробках с книгами, на кухне в столе. Пригласи Тусю.

— При чем тут Туся? — Лукреция сжала виски пальцами. — Зачем ее приглашать?

— На всякий случай. Чтобы Лайка не осталась одна, если что…

— Если что?! — повысила голос Лукреция.

— Офицерик-то — Наташкин! — многозначительно заметил Санитар.

В кухню вошла Аглая. Она напевала и иногда подпрыгивала в такт:

— «Вслед за императором едут генералы — генералы свиты. Славою увиты, шрамами покрыты, только не убиты. Следом — дуэлянты, флигель-адъютанты, — после этих слов Аглая многозначительно подняла указательный палец вверх, — блещут эполеты. Все они красавцы, все они таланты, все они — поэты… все они — поэты…» (Окуджава ) Я нашла! Я нашла это слово по радио, только что. Дядя Паша, кто такие дуэлянты? Где у них эпо-ле-ты?

— Она у тебя еще и поет, — мрачно заметил Санитар.

— Сама первый раз слышу, — удивилась Лукреция.

— Я могу петь стихи! — констатировала Аглая.

— Не надо, — покачал головой Санитар. — Поешь и принеси тетрадку.

«Тетрадь № 1 по гигиене Аглаи Смирновской»

— Номера два не будет, — сказал Санитар, листая странички тонкой тетради. — Уместимся в одной. На чем мы остановились, помнишь?

— Отбеливатель — лучшее средство для уничтожения пятен крови при зачистке помещения, — зачитала Аглая. — Качественной и быстрой зачисткой может быть возгорание направленного действия при отсутствии в уничтожаемом биологическом материале металлических составляющих, как то: пуль в теле, индивидуальных суставных протезов, титановых черепных пластин…

— Достаточно!.. — замотал головой Санитар. — Сегодня поговорим о способах выживания в непредвиденных обстоятельствах, как то: длительное местонахождение в местах, далеких от цивилизации. В походных условиях речную воду для питья можно обеззараживать, поместив в сосуд с такой водой ветки черемухи. Я сюда как раз с рыбалки, хорошо у воды… А когда мотал срок — это не надо писать, я скажу, когда надо — мы на прииске в казаны, где варился кулеш, запускали собак. Собаки все вылизывали начисто, никакого мытья не требовалось. Запиши: собаки в составе своей слюны имеют антисептик, который обеззараживает. Собаке можно дать полизать рану, если ничего другого для обработки нет поблизости. Вот еще вспомнил. В восемьдесят шестом наша группа аварийно приземлилась в лесу, вертолет сдох. Ничего, все выжили, до Москвы — 40 километров — пришлось идти пешком и первый день — лесом. Потому как нас искали и в электричках, и в автобусах, и на дорогах посты. А мы трое — я, да две бабы — в полной боевой экипировке, такая вот группа зачистки спецподразделения «Зет», да-а-а… Если бы не этот балласт, хрен бы меня конторщики нашли и арестовали. К чему это я?.. Да, одна из баб с месячными была. Ты ведь уже знаешь, что это такое?

Аглая кивнула.

— Так вот. Она себе мох подкладывала. Запиши. При отсутствии хлопкового материала в походных условиях можно воспользоваться мхом, лучше живым, но сухой тоже сойдет. Мох хорошо впитывает кровь и в некотором роде антисептирует. И на раны его можно прикладывать под повязку. — Санитар тоскливо посмотрел в окно. — Что-то я сегодня все о природе, да о природе. Вернусь, пожалуй, на озеро.

Лукреция бежала за ним до машины.

— Что мне делать — сообщить о профессоре?

— Найди Тусю, пусть она поживет у тебя.

— Ты хочешь, чтобы я послала Тусю к профессору, и она его обнаружила?

Санитар уселся в автомобиль, завел мотор и посмотрел на нее с тяжелой грустью.

— Лайке нельзя оставаться одной. Обнаружь профессора сама, только подготовься перед этим.

— Как подготовиться?!

— Просмотри свои бумаги, чтобы не нашли ничего лишнего.

— Кто?!

Санитар помотал головой.

— Знаешь, Лакрица, я всегда считал тебя слабым звеном. Столько лет служила, а так и не привыкла к дисциплине. Заповедь номер четыре для отставных конторщиков: если на гражданке рядом с тобой труп, готовься к неприятностям. Готова?

— Всегда готова… — отцепилась от машины Лукреция. 

Лукреция послушалась и позвонила Тусе.

— У племянницы ребенок в школу пошел, — зевнула Таисия в трубку. — Поэтому я теперь сплю до обеда, потом хожу по театрам или в бассейн. Вот такое существование. Без хлорки уже заплесневела бы.

— Приезжай, я тебя развлеку, — пообещала Лукреция.

— Предложение, конечно, заманчивое. Вперед — в прошлое, да?.. Если за двоими убирать, я согласна. А если как раньше — каждые выходные по пять-шесть человек в гости…

— После твоего ухода мы больше не собираемся вместе.

— Ну ладно, посмотрим… Шмотки у тебя мои еще остались, во что переодеться?

— Туся, ты всегда носила мои шмотки. Бери такси и приезжай.

Увидев Аглаю, Туся бросила на землю чемоданчик и застыла лицом:

— Ни хрена себе выросло ! Как это могло случиться? И сиськи, вы только подумайте!.. А я как дура тебе в подарочек… вот… Твое любимое.

Она вытащила из кармана красного карамельного петушка на палочке, запеленатого в целлофан. Лайка взяла его и прижала к щеке, закрыв глаза — проявление крайней степени радости.

— Веди к шкафу, — сказала Туся Лукреции.

Они поднялись на второй этаж, Туся с грустной улыбочкой осмотрела свою бывшую комнату, кровать, канапе у окна, трюмо с пузырьками и баночками.

— Надо же, — заметила она с дрожью в голосе, — духи мои до сих пор…

Лукреция открыла створки гардероба:

— Я как чувствовала, ничего не отдавала и не выбрасывала. Бери себе, что хочешь. Мне в эти вещи уже не влезть.

— Да уж вижу, — с участливым злорадством заметила Туся, ощупывая тесно висящую одежду, и вдруг вскрикнула с ужасом: — И шубку норковую? Ну, Лушка, лучше сразу скажи, что я должна делать за такое.

— Ничего особенного, — отвела глаза Лукреция. — Пойдем в кухню, все оговорим.

— Давай лучше здесь оговорим, — Туся села на кровать. — Я буду на шкаф смотреть и лишний раз обиду в себе замну.

— Да, собственно… — Смрновская пожала плечами. — Это ты говори, что тебе нужно.

— Мне нужно как раньше, чтобы без этикетов всяких, — с готовностью начала перечислять Туся. — Если я вижу несправедливость, должна ее обнародовать. Если надо чего щепетильного сделать, говори прямо и открыто, без намеков, чтобы я потом дурой себя не чувствовала. Можем сейчас и попробовать. Говори, что у вас случилось? Почему ты как поленом шарахнутая?..

Туся частенько и с удовольствием переходила на простонародную речь после того, как в течение пяти лет читала девочке Аглае сказки и объясняла потом смысл происходящих в них кошмаров.

Лукрецию ее навязчивая простота в речи никогда не обманывала, а вот посторонних быстро расслабляла до необходимой стадии болтливости. Когда Туся не была заинтересована в собеседнике, могла отшить с интеллигентной строгостью на английском и латыни, а могла и матом. Она всегда была не просто домработница, хотя называла себя, особенно при посторонних, именно так, а еще — с мазохистской дотошностью — приживалкой. Туся действительно прижилась в доме до степени невыносимого родства. Этакая вездесущая палочка-выручалочка со своими устоявшимися понятиями о справедливости и поведением главы семьи. Странно, но сейчас Лукреция обрадовалась присутствию именно такого человека.

— Профессор Ционовский вчера с утра приходил попрощаться. Лайка пошла его проводить. Он говорил ей странные вещи, что-то о смерти…

— Так пошли посмотрим, жив ли еще этот старый пердун! — подхватилась с кровати Туся.

Это означало, что она согласилась работать. Вернее, жить с ними, защищать, опекать и любить, решать все проблемы и бороться за чистоту в доме и справедливость в жизни.

К Ционовскому пошли втроем. Первой шла Смирновская. Аглая с торчащей изо рта палочкой от леденца замыкала шествие. Туся решительно поднялась по лестнице в дом.

— Он уже давно живет в пристройке — ноги ослабели, — попыталась остановить ее Лукреция.

— Так я же этого не знаю! — с боевым задором объявила Туся. — Позвоню в дверь, постучу, а ну, как и выйдет кто?

Звонила, стучала — никто не вышел. И тут к изумлению Лукреции Туся, покопавшись в кармане пиджака, достала ключ и решительно вставила его в замочную скважину. Уже и дверь открыла, и шагнула внутрь, громко крича:

— Профессор, вы дома?

А Лукреция все никак не могла решить, что делать — тащить ее вниз или втроем осмотреть дом. Она осталась внизу — Аглаю вести в дом не хотелось и оставлять одну на улице тоже — вдруг зайдет в пристройку.

Тусе хватило пяти минут. Она спустилась со скучным лицом.

— Откуда ключ? — спросила Лукреция.

— Профессор дал. Давно еще.

Туся практически никогда не врала, по крайней мере, родным людям, о чем частенько заявляла. А если не хотела что-то говорить, ограничивалась односложным ответами и отстраненным взглядом куда-то за горизонт — как сейчас.

Аглая уже открывала дверь в пристройку. Лукреция поспешила и задержала ее, чтобы войти первой. Ционовский сидел в кресле, опустив голову на грудь и свесив левую руку до пола. Лукреция взяла эту руку и кивнула сама себе: профессор был мертв. Туся тоже склонилась над стариком, потрогала его плечо, отчего тело слегка накренилось, и буднично заметила:

— Помер.

Лукреция посмотрела на дочь. От важности момента Аглая вытащила изо рта сосалку, и истаявший остов петушка полыхнул красным огоньком в ее руке, поймав закатный лучик через небольшое окно. Девушка смотрела на мертвое тело спокойно, близко не подходила. Лукреция раздвинула пошире занавески на окошке. Осторожно приподняла голову старика за подбородок, осмотрела его рот и внутренность нижнего века. Наклонившись, изучила ногти на руке. Повернулась к дочери:

— Где чашка, из которой он пил?

Аглая показала. Большая кружка с остатками жидкости стояла на столе рядом с креслом. Туся обошла тесное помещение и со вздохом констатировала:

— Одни книги кругом. Даже стол из книг.

Тогда и Лукреция заметила, что стол представлял собой качественную дубовую столешницу, лежащую на стопках книг и папок. Она наклонилась над кружкой и понюхала ее содержимое.

— Кто будет звонить в милицию? — спросила Туся.

Около девяти вечера, уже в сумерках, к дому Ционовского приехала опергруппа. Невысокий суетливый мужчина средних лет представился Лукреции капитаном Хохловым и первым делом спросил, заходила ли она в дом профессора, и как давно. Лукреция с чистым сердцем ответила, что у профессора бывала дважды, последний раз три года назад на его юбилее — 75 лет. Узнав, что Ционовский последние несколько лет живет в пристройке, и именно туда заходит иногда ее дочь, Хохлов тут же захотел побеседовать с Аглаей. Лукреция осадила его рвение, предъявив справку дочери с диагнозом «умственное отставание в развитии». Тогда капитан, даже не взглянув на документы хозяйки, попросил Лукрецию присутствовать при осмотре места происшествия и помочь «как коллега коллеге, так сказать…». И Лукреция поняла, что он подготовился к встрече — навел о ней справки.

Как Хохлов ни тужился, стараясь добиться от «коллеги» хоть чего-то внятного, Лукреция только поддакивала его версиям, не выдав ни одного предположения; да, похоже на отравление, действительно, у рта подсохло немного пены, нет, она понятия не имеет, при воздействии какого яда проявляется такой цвет ногтей. Капитан вел себя как слон в посудной лавке — то и дело натыкался на мебель. Уронил со стола карандаш и долго потом просидел под столом, скорчившись — рассматривал надписи на папках под столом. Выбрался, повертел карандаш перед лицом Лукреции и пожал плечами:

— Записки не находили? Если самоубийство, должна быть записка. Сами посудите, профессор приглашает вашу дочь — его ученицу — к себе. При ней засыпает в кресле, где его и нашли мертвым. Похоже на прощание. Он пил при ней из этой чашки?

Оперативник, отлив жидкость из чашки в пробирку, упаковывал ее.

— Да, — кивнула Лукреция. — Это похоже на прощание.

Наконец, санитарам разрешили вынести тело. Хохлов вышел следом и увидел Аглаю — та стояла под фонарем на лестнице в большой дом. Несколько секунд он смотрел на девушку в длинном платье с толстой русой косой на груди, облитой светом фонаря как золотом, потом развернулся к Лукреции, потеряв способность говорить:

— А-а-а-э-э?..

— Моя умственно отсталая дочь.

Капитан резко поменял свои планы. Он решил остаться и сегодня, а не завтра, как планировалось, взять показания у Лукреции Даниловны о посещении ее дома профессором накануне смерти. Узнав, что домработницы в тот момент не было, потерял к Тусе всякий интерес. Говорили в гостиной. Лукреция сидела на диване, Аглая — на полу возле нее, подвернув под себя ноги. Что ел, что пил профессор, о чем говорил, как выглядел… Узнав, что хозяйка сама лично засунула в рот Ционовскому ложку с икрой, Хохлов спросил — почему? Лукреция задумалась и не сразу нашла объяснение.

— Он открыл рот, не собираясь брать ложку в руки, старый человек…

Хохлов кивнул, наблюдая за шевелящимся по полу кончиком косы. Аглая это заметила и стала специально водить головой из стороны в сторону.

— Ну, детка, не играйся, не играйся, — подошла Туся и погладила ее по макушке. — Это тебе не котенок. Это котяра. Ишь, как у него глазки-то замаслились. Если прыгнет и уцепится, тогда уж не отпустит!

На следующий день в обед в дом Лукреции пришли с обыском. Она сразу же позвонила Бакенщику, тот имел связи в МВД.

— Я в курсе, — ответил он. — Меня спрашивал о тебе кое-кто из этого ведомства. В желудке профессора нашли черную икру, смородиновый настой и достаточно большую дозу яда. Не хотел тебе звонить, пока не выясню по своим связям, где и насколько легко этот яд можно раздобыть. Дело усложняется известностью твоего соседа. Он член-корреспондент Академии наук, хорошо известен за рубежом.

— А я — офицер госбезопасности в отставке. Кому и зачем нужно связать меня с его смертью?

— На эту тему я пока не думал. А есть повод волноваться? С чего бы тебе травить соседа профессора?

— Туся, положи трубку в столовой, я слышу, как ты дышишь, — сказала Лукреция.

— Таисия вернулась? — обрадовался Бакенщик. — Как ты ее уговорила?

Через минуту Туся вошла в спальню Лукреции и села рядом на кровать.

— Пустую банку от икры из мусорки выковыряли и в пакет поместили. Подписала показания, что я икру из этой банки вчера вечером самолично подъела, пока ты не видела. Ну как, хозяйка, — вздохнула она, — сухарей насушила?

— Ты что-то знаешь? — шепотом спросила Лукреция.

— Ну, в общем… у тебя был повод травить профессора, — шепотом ответила Туся. — Он на Лайку завещание написал.

— Какое завещание, не выдумывай!

— Не кричи. Еще при мне написал, я свидетелем была, когда к нему нотариус приезжал. Я знаю, где оно лежит, вчера проверила — на месте. А ты думала, зачем я к нему в дом полезла? Если бы ты предупредила, я бы его — того… уничтожила. А теперь уже поздно, они дом обыщут и найдут завещание. Вот тебе и мотив, и тюрьма с сумой.

Лукреция обхватила голову Туси и развернула к себе, чтобы — глаза в глаза.

— Смотри на меня. Я не убивала профессора. Не о чем было предупреждать.

— Ты знала, что он мертвый. Что будут проблемы. Поэтому и позвала меня. Пусти, — Таисия освободилась. — Лучше расскажи все, или опять из меня дуру сделать собираешься?

— Обещаю — все расскажу, когда пойму. Обещаю, что попрошу у тебя помощи.

— Правда, попросишь?

— Клянусь.

На следующий день Лукрецию задержали по подозрению в убийстве профессора Ционовского.

Первый, кто пришел к ней в следственный изолятор был… флигель-адъютант Раков. Лукреция вздохнула было с облегчением — это Наташа прислала его сказать, что все уладит, но первые слова Ракова были «я здесь по собственной инициативе».

— Наталья Петровна за границей в отъезде на несколько дней, она ничего не знает, — поспешно объяснил Раков, заметив растерянность Смирновской.

— Так позвони ей и расскажи обо мне! Путь посоветует адвоката!

— А, может, я пригожусь, Лукреция Даниловна?

Переждав, пока женщина придет в себя, Раков пояснил:

— Милиция еще раздумывает, стоил ли отдавать это дело федералам. Я через свое начальство попросил ознакомиться с бумагами. Давайте посмотрим, что мы имеем на данный момент.

Он сел за стол напротив Лукреции и открыл папку с единственным листком в ней.

— А кто твое начальство? — все еще не ориентировалась в происходящем Смирновская.

— Формально — начальник следственного отдела Службы безопасности, в котором я прохожу подготовку как стажер. А фактически… — Раков замялся, — сами знаете, кто. Итак. Основания для ареста: содержание желудка умершего профессора и его завещание в пользу вашей дочери, опекуном которой вы являетесь. В желудке — яд, икра и смородиновый чай. Икру и чай, с ваших же слов, профессор употребил у вас в гостях. Это все, как видите. Для милиции достаточно, чтобы быстро отчитаться о проведенном расследовании. Для передачи дела федеральной Службе зацепок маловато, мотив ничтожен, но вы — офицер госбезопасности в отставке, для злопыхателей есть возможность тщательно поковыряться в вашем прошлом и попробовать связать его с прошлым Ционовского, который в шестидесятых подозревался Конторой в связях с ЦРУ.

Раков посмотрел в бумажку и заметил:

— Правда, это было по доносу, сведения не подтвердились, но в те годы любой донос считался документом, и дело завели.

Он закрыл папку и сложил на ней ладони, переплетя пальцы.

— И что ты… можешь?.. — кое-как справилась с удивлением Лукреция.

— С хорошим адвокатом при частичном признании вины можем добиться вашего выхода до суда под подписку о невыезде. Это проще и всегда действует, а на суде адвокат отобьет все обвинения без проблем.

— Частичное признание?.. — задохнулась от негодования Смирновская. — Суд?! Это все, что ты можешь предложить?

— Конечно, нет. Я могу доказать, что профессор покончил с собой. А могу ничего не делать и слить в прессу материал об аресте офицера госбезопасности в отставке по делу смерти известного профессора. Вам выбирать.

Лукреция в замешательстве обшарила глазами лицо молодого человека. Раков смотрел на нее открыто и дружелюбно. Потом она сантиметр за сантиметром осмотрела его руки. Раков заметил это, протянул руки и перевернул их, демонстрируя ладони. По четыре мозоли на каждой. На первой фаланге левого указательного пальца чуть заметный натертыш.

— Стреляешь левой? — тихо спросила Лукреция.

— Я могу стрелять двумя одновременно, — он вернул руки на папку и поддернул рукава пиджака.

— Чего ты хочешь?

— Хочу жениться на вашей дочери. Только на моих условиях. А не на условиях Ладовой.

Лукреция опустила голову и закрыла лицо ладонями, чтобы скрыть растерянность. Спросила приглушенно:

— Наташка поставила условия, при которых ты женишься на Аглае?

— Конечно. За первый же год нашей совместной жизни с вами я должен буду найти некоторые документы, или убедиться любым способом, что они уничтожены. Заметили — я сказал «с вами». Наталья Петровна уверена, что вы никогда не позволите жить дочери отдельно, даже при муже. Меня это устраивает.

— Бред какой-то! — рассердилась Лукреция и стукнула кулаком по столу.

— Такой вы мне больше нравитесь, — выдал он и улыбнулся, чуть прищурив глаза.

Лукреция покраснела и от этого еще сильней рассердилась.

— Я тебе не верю. Какие документы она у меня ищет?

— Несколько листов с цифровыми записями — думаю, это номера счетов и коды. Еще бухгалтерские бланки и расписки. Она закопала это у вас на участке в восемьдесят восьмом. Потом бумаги пропали.

Лукреция встала и прошлась у стола. Раков тоже вскочил.

— Да сиди ты! — отмахнулась Лукреция. — Будет еще учтивость изображать… Смоленский плейбой!

— Никак нет, товарищ майор. Мне по званию не положено сидеть, когда вы стоите.

Лукреция сжала пальцами виски и села.

— Устала. Мне нужно подумать. Почему Наташка считает, что эти бумаги у меня?

— Потому что в девяносто первом, когда полковник Крылов вырыл в присутствии Натальи Петровны металлический кейс, их там не оказалось, — Раков пожал плечами и сел.

— Ну и что? При чем здесь я? Закапывала она с Сенькой Бакенщиком, никто, кроме них двоих место не знал! Тридцать соток — было где развернуться, а уж такого спеца по маскировке, как Бакенщик, еще поискать!.. Кстати! — Лукреция в озарении посмотрела на Ракова, — Крези-бой мог до девяносто первого обнаружить кейс металлоискателем!

И от участливой улыбки молодого мужчины напротив тут же сникла:

— Как и любой другой из нас…

— Правильно. Главное — не поиск, а информация о том, что Ладова вообще что-то прятала. Ваша дочь видела процесс закапывания. Наталья Петровна сказала, что в девяностом году об этом узнал ваш друг и бывший соратник по Конторе Крылов. Он нашел несколько дневников Аглаи, когда вы с ним сожительствовали… простите, это меня не касается.

— Точно!.. — кивнула Лукреция. — Крэзи-бой письменный стол ремонтировал в девяностом, и нашел тетрадки. Мы как раз с ним недавно вспоминали, как читали найденные дневники Аглаи. Вырванная страничка… Теперь я знаю, что Бакенщик тоже совершенно не в курсе, куда девалась бухгалтерия Таши. После неудачных раскопок в девяносто первом он угрожал Ладовой пистолетом за сведения о ней.

— Не хотите отстраниться от чужих проблем и перейти к своим собственным? — осторожно поинтересовался Раков. — Время посещения ограничено.

— Чужих проблем? Эти люди — мой близкий круг, ближе них никого не осталось.

— Можно спросить? — Раков подался к Лукреции через стол. — Я слышал тогда, как полковник меня вам предлагала. Если бы не этот разговор сейчас, что бы вы решили?

— Я бы согласилась, — Лукреция ответила сразу, без смущения и раздумий. — Тогда речь шла о муже для моей дочери, пусть даже это была сделка в обмен на твою карьеру и жилищные условия. А сейчас ты меня подло шантажируешь!

— То есть, вас бы устроил «засланный казачок» в вашем доме? А мое предложение взять ситуацию в свои руки не устраивает?

— Послушай, как там тебя… Флигель. На данном этапе нашего общения я все еще верю Ладовой, которую знаю двадцать лет, и не доверяю тебе. Вот не верю, что ты сможешь вытащить меня из этой истории быстро и без последствий. Иначе, зачем тебе угрожать оглаской в прессе?

— Я не так давно в вашей среде трепыхаюсь, но сразу понял, что угроза срабатывает быстрее и четче, чем искреннее предложение помочь и защитить.

Лукреция брезгливо дернула уголком рта и заметила:

— Ну что ж, юркий мальчик, озвучь теперь после угроз свои условия помощи и защиты.

— Я вытаскиваю вас из этой истории быстро и без последствий. Женюсь на Аглае. Прописываюсь в вашей московской квартире и рассчитываю на несколько ваших звонков нужным людям после окончания университета.

— То есть, ты ставишь на меня?.. — насмешливо удивилась Лукреция. — Смотри, не прогадай — Наташке генерала могут дать!

— Точно. Ставлю на вас. Мы, смоленские молодцы, хитры да не без ленцы. Загонит она меня грязными поручениями, а потом скинет после тридцати за решетку или пенсионерке постарше. Вы поинтеллигентней будете. После устройства на достойной должности я должен иметь право самому распоряжаться одной третьей частью всех своих заработков, а до этого, уж не обессудьте, побуду у вас на иждивении. Это, кстати, для вас будет неплохим стимулом побыстрей и поденежней меня устроить.

Лукреция, совершенно разбитая, кивнула, глядя в пол, и спросила, не поднимая головы:

— Никакого суда?

— Так точно. Завтра до вечера вытащу вас отсюда.

— Что я должна сделать сейчас?

— Просто дайте знак, что согласны на мои условия. Я вам верю.

У Лукреции перехватило дыхание — этот шантажист ей верит! Она медленно подняла голову, ожидая наглой ухмылки победителя, и угодила в грустные глаза цвета гречишного меда.

— Спасибо за доверие, — встал Раков. — Вы никогда не пожалеете, обещаю. 

На следующий день к восьми вечера Лукреция вернулась домой. Привез ее Флигель на одном из автомобилей Ладовой. Подняться в дом поначалу отказался. Объяснил это буднично:

— Дом наверняка прослушивают.

Совершенно замороченная Лукреция никак на эти его слова не отреагировала.

В десять утра в следственном изоляторе ей сообщили, что найдена предсмертная записка профессора Ционовского. Почти сразу приехал Крэзи-бой с большим чином из МВД. Экспертиза и заключение по ней были сделаны в рекордные сроки — за четыре часа, материала для сравнения почерка профессора было предостаточно. Потом в ожидании постановления об освобождении Крэзи-бой развлекал Лукрецию в комнате для допросов воспоминаниями прошлого под чай с конфетами. Полковнику Крылову было явно не по себе.

— Может, глотнем для ясности? — он достал из внутреннего кармана кителя плоскую фляжку с коньяком.

Лукреция ничего не ответила, складывая горкой скомканные фантики от съеденных конфет. Но когда Крэзи-бой плеснул себе в чашку коньяка, отобрала фляжку и допила все из горлышка.

— Я не курила сорок шесть часов, — сказала она после этого.

Крэзи-бой суетливо покопался в карманах.

— У меня только сигареты.

Лукреция взяла одну, но закуривать не стала — сидела и нюхала. Крэзи-бой перешел к ближайшим событиям.

— Лейтенантик Наташкин оказался не без способностей. Вчера добился постановления на повторный обыск помещения, в котором был найден мертвый профессор. Ну, как добился… не без моей помощи. Сегодня к восьми утра вскрыли опечатанное помещение в присутствии вашего участкового, а там книг и папок всяких!.. Сама видела, что мне объяснять. Участковый начал книги потрошить, а Раков мебель осматривать. Я подъехал к девяти, комната была засыпана бумажками по колено, а еще и половины не разгреблось. Мне даже поплохело от такого зрелища. Но ради тебя я решил пригнать группу моих ребят, чтобы они по одной каждую бумажку и книжку перебрали, в коробки складывали и выносили это наружу. Пока ребята добирались, лейтенант нашел скомканную записку в кресле, в котором профессор собственно…

— Вот так просто взял и нашел? — уныло поинтересовалась Лукреция.

— Она была глубоко засунута между сиденьем и подлокотником. И нашел ее Раков не просто, а как полагается, в присутствии понятых, Таисии Маслёнкиной и твоего покорного слуги…

— Туся была понятой? — встрепенулась Лукреция.

— Была. И сильно страдала, что нельзя самой поискать, а нужно только ждать и наблюдать. Обещала все убрать после нас.

— Это значит, Лайка тоже была при обыске? Они говорили?

— Кто?.. — удивился Крэзи-бой.

— Дочка моя с Раковым! — закричала Лукреция и вскочила.

«Успокоительную» таблетку полковник достал из другого кармана кителя. Из коробочки от леденцов.

— Лайка разговаривать-то осмысленно начала не так давно, а к посторонним ближе чем на два метра не подходит до сих пор. Не понимаю, чего ты завелась? — Крылов помогал Лукреции запить таблетку, мученически кривясь лицом от стука ее зубов о стакан.

Через пятнадцать минут женщина расслабилась до бессмысленной улыбки и радостного обожания всех, кто входил в комнату. Крэзи-бой решил, что уже можно зачитать текст предсмертной записки:

— «Предчувствиям не верю и примет я не боюсь, — начал он проникновенно. — Ни клеветы, ни яда я не бегу. На свете смерти нет. Бессмертны все…» (Тарковский, «Жизнь, жизнь» )

— Не-е-ет! — заплакала Лукреция, шлепая по столу ослабевшими ладонями. — Не на-а-адо, пожалуйста, я не могу больше его слышать!.. Засунь себе это стихотворение в ж…!

— Ладно, ладно, — опешил Крэзи-бой и решил сначала молча пробежаться по тексту глазами. — Дальше в прозе, своими словами и по делу: «В благодарность за осознание жизни, ее красоты и уродства, кончаю свое бессмысленное на данный момент существование с любовью в сердце, простив всех врагов и завистников…», двоеточие — «Неймарка, Глуховского…», ты подумай — целый список.! Ладно, это мы опустим, «…изношенность тела не дает более радоваться победам и бороться с неудачами, сознание подводит, и ребенок, обученный мною понятию слов и обучивший меня животной радости существования, вырос. «Час предвкушаю: смяв время, как черновик, ока последний взмах и н и который миг…» (Цветаева из «Крысолова» ). Ухожу в никоторый миг 15 сентября 1995 года, старый, больной и счастливый выполненным. Простите, кому любви пожалел».

Полковник Крылов достал платок, вытер вспотевшее лицо и тяжко вздохнул, покачав головой.

— Не предсмертная записка, а целая поэма! Знаешь, я пока читал, засомневался, что наши спецы вообще поймут, о чем это. Но профессор молодец — число указал и вообще… в конце определился с мотивами. А как тебе — «простите, кому любви пожалел», а? Поэма…

— Крэзи, миленький, я хочу полежать, и чтобы — никого, и тихо, ни звука… — жалобно попросила Лукреция, не утирая слез.

Лейтенант Раков забирал Смирновскую из карцера.

— За что вас отправили в изолятор? — спросил он в машине у дома, пытаясь вывести Лукрецию из оцепенения — за всю дорогу она не сказала ни слова.

— Я заплакала почему-то… и попросила где-нибудь полежать в тишине. Ты читал записку Ционовского?

— Конечно. Еще я читал его статью в литературной газете, «эссе» называется. В том же стиле. Ни у кого и тени сомнения быть не может, что это написал именно профессор.

— Где ты ее взял?

— Я нашел записку в кресле, она была засунута…

— Где ты ее взял?!

— Скажу после официальной регистрации брака, — окаменел лицом Раков. — Разрешите просьбу. Не говорите Ладовой о нашей сделке.

— А вот скажу! — злорадно объявила Лукреция. — Завтра же! Крэзи-бой обещал ее привезти сюда из аэропорта. Шагом марш в дом!

Раков вышел и постоял, насупившись, глядя как Лукреция решительно направилась к террасе. Вздохнул, осмотрелся и догнал ее.

— Вы только в доме о делах не говорите.

— Паранойя? — спросила Смирновская. — Кому я нужна? У меня нет тайн.

— Вы можете сами того не зная, подставить других.

— Я тебя умоляю!..

— Не надо умолять. Лучше перестаньте болтать о вашем увлекательном прошлом и близком круге. Такая болтовня приводит потом к обыскам. Что ваш друг полковник Крылов искал в доме профессора накануне его смерти? Там был неофициальный обыск, точно вам говорю!

Лукреция остановилась.

— С чего ты взял, что там были люди Крылова?

— Это элементарно. Пробил по базе Конторы через код Ладовой номер машины, которая стояла неподалеку от дачи профессора. Дальше — дело техники. Вспомните, что вы могли выболтать Крылову в последний его приезд, и найдете причину обыска.

— Значит, пробил номер, — кивнула Смирновская. — А ты что делал в доме Ционовского в тот день?

— В тот день — ничего, — Раков покосился на женщину рядом и решился: — Я действительно ничего не делал в тот день в доме профессора. Хотя должен был. Наталья приказала поискать у Ционовского тетрадки Аглаи. Я пришел, а там стоит автомобиль, и в доме — никакого движения, дверь заперта. Я понял, что соваться нельзя и ушел к станции. Ночью часа в три приехал уже на машине и решил начать не с дома, а с пристройки. Обнаружил мертвого профессора и…

— И его предсмертную записку, да? — Лукреция толкнула лейтенанта кулаком в плечо.

Он улыбнулся жалко:

— Не надо, пожалуйста…

Лукреция ударила сильней и размахнулась левой. Раков уклонился от удара в челюсть, захватил ее кулак и зашептал:

— Вы поймите, я не хотел ничего плохого. В тот момент меня больше беспокоила проблема собственного рабства. И вам тогда ничего не угрожало. Это уже потом, когда вас задержали…

— Ты слишком прыткий, — Лукреция, нахмурившись, выдернула руку. — Ты… Ты меня все время нервируешь! Я хочу помыться и отдохнуть. Знаешь о диагнозе моей дочери?

— Я не врач, — отбился Раков.

— Это точно! — Лукреция быстро пошла к крыльцу. — Ты — интриган и шантажист. 

Лукреция с тихим стоном и Туся с подвыванием от задавленного плача — обнялись. Постояли, покачиваясь, расцепились и посмотрели на Аглаю.

— Здравствуй, дочка. Я тебе вот… жениха привела, — жалко улыбнулась Лукреция.

— Из тюрьмы?.. — ужаснулась Туся.

Вошел Раков.

— Это Флигель, — заметила Аглая и двумя пальцами потрогала рукав маминого плаща, что означало просто бурю тревожных эмоций. — Флигеля зовут Антон Раков.

— Прекрасно, вы уже знакомы, — Лукреция сочла представление их друг другу законченным и пошла к ванной, скинув Тусе плащ.

Некоторое время молодые были одни — домработница в ванной потребовала от хозяйки объяснений. Аглая застыла на месте, глядя перед собой в никуда. Раков прошелся по гостиной, дошел до стола у окна, за которым обычно писала Аглая, и тронул пальцем карандашный набросок.

Аглая резко вздохнула — как всхлипнула. Раков застыл и медленно убрал руку от рисунка. Девушка выдохнула. Туся принесла поднос с чайником и чашками. Она была в своей рабочей одежде — мешковатом зеленом комбинезоне с широкими лямками поверх байковой рубашки.

— Садись, женишок, чаю попьем.

— А я бы поел чего-нибудь горячего, — с улыбкой заметил «женишок». — У вас супом пахнет. С потрошками?

— С куриными пупками, — удивилась его нюху Туся.

Раков глубоко втянул воздух, закрыв глаза.

— Ладно, не изображай тут… — пробурчала домработница. — Если суп есть, то идем в кухню. И — руки вымыть!

Прошли в большую кухню-столовую — встроенная рабочая часть с современной техникой и древний зеленый абажур с золотой бахромой над древним дубовым столом. Лейтенант осмотрелся у раковины, уважительно кивнул и заметил:

— Ничего так кухонька. Метров двадцать?

Туся с половником застыла у парящей кастрюли. Поджала губы и «обмеряла» глазами жениха.

— Двадцать три с половиной. Не туда! Это место хозяйки. Садись спиной к террасе.

— После вас, — лейтенант отодвинул стул и посмотрел на Аглаю.

Девушка села рядом с Раковым, внимательно осмотрела содержимое его тарелки, подвинулась поближе и зачерпнула ложкой. Лейтенант быстро справился с замешательством, взял другую ложку, выловил куриный желудок, подул на него и протянул Аглае. Девушка рассмотрела желудок с пристрастием исследователя и отодвинулась, покачав головой. Туся поставила перед нею чашку с пустым бульоном.

— И что, интересно, ты будешь делать с такой невестой? — спросила Туся, усаживаясь напротив.

— Какой — такой?..

— Она же умом застряла в восьмилетнем возрасте.

— Я на нее смотреть буду. Еще… есть у меня мечта, не знаю, как сказать…

— Ты, главное, следи за языком в присутствии ребенка, — ехидно посоветовала Туся. — Мечта у него…

— Я хочу ее… расчесывать и косу заплетать, — Раков низко наклонился к тарелке и покраснел ушами.

Туся растерялась. Аглая оцепенела над чашкой. А лейтенант через полминуты выпрямился и весело посмотрел на домработницу.

— С детства не ел такого супа. Спасибо, вы мне просто душу согрели.

— Где жить будешь, тут или в городе? — по-деловому поинтересовалась Туся, стараясь серьезностью скрыть вдруг возникшую жалость к лейтенанту и симпатию. — Тут места больше — все же два этажа, и на всем готовом будешь, хоть Лушка и обещала, что за двоими мне убираться, но уж как-нибудь… И это не дача государственная, как за деревней настроили для номенклатуры. Этот дом наследный, хозяйке от отца перешел, никто не отнимет в случае переворота.

— Жениться бы сначала, — усмехнулся Раков и посмотрел на Аглаю.

— А чего тебе эта женитьба даст? Ни поговорить с невестой, ни приласкать… Подступаться придется по сантиметру в день, а иначе — припадки с членовредительством, спаси Господи. Ох, мальчик… Дорого тебе Москва станет.

В столовую вошла Лукреция в махровом халате, с полотенцем на голове.

— Не будет он здесь жить, — объявила она, наливая себе суп.

— Почему? — вдруг спросила Аглая.

Домработница с хозяйкой переглянулись.

— Потому что ты ходишь по дому голая, — сказала Смирновская, усаживаясь на свое место за столом. — Вот приучишься одеваться, прежде чем выходить из своей комнаты, чистить зубы без напоминания, не раскидывать использованные прокладки в ванной по полу, тогда посмотрим.

— Я хочу, чтоб он жил здесь! — Аглая встала и обиженно посмотрела на мать.

— Хочу!.. Я тоже хочу, чтобы ты трусы меняла каждый день, а не надевала вчерашние, которые закинула с вечера под кровать.

— Я буду, буду надевать чистые каждый день!.. Ну, пожалуйста, пусть он останется!

— Я обещаю… — Раков тоже встал, — приезжать на каждые выходные.

— Вот и отлично, — уныло констатировала Лукреция. — Сегодня как раз суббота. Пирог есть будем. С чем пирог? — спросила она погромче у домработницы, застывшей глазами на лице Ракова.

Туся вздрогнула и очнулась:

— С капустой… 

Как лейтенант ни уговаривал отпустить его в Москву, Смирновская была непреклонна: эту ночь он проведет в Усково. В сумерках она позвала Ракова на террасу «посидеть в тумане». Таисия принесла два пледа. Раков только собрался отказаться — вечер случился теплый, как домработница, укрыв хозяйку в кресле, села на стул и закуталась во второй плед сама. Лейтенант вопросительно посмотрел на Смирновскую.

— Туся, он потом привыкнет, что ты — всегда и везде, а пока уйди и послушай за дверью как обычно, — попросила Лукреция.

Таисия кивнула без намека на обиду и вышла.

— Вы ей… — начал было выяснять Раков, но Смирновская устало перебила:

— Доверяю больше чем себе, оттого и жить нам рядом тяжело. Я — ум, а она — честь и совесть нашей с ней эпохи в этом доме. Когда желаешь стать законным зятем? — не меняя интонации, перешла Лукреция к делам.

— Хотелось бы, если это возможно… — Раков растерялся от такого напора, — до третьего октября подать заявление в ЗАГС, потому что еще ждать два месяца, а после зимней сессии будет распределение практики на следующий год…

— Слишком много слов, — скривилась Лукреция. — У меня был нелегкий день. Я устала. Какое заявление? Во вторник распишитесь, я договорюсь, свадьбы не будет, и — никаких гостей. — Она повернулась к приоткрытой двери в кухню, повысила голос: — Но свадебный торт из «Праги» и шампанское обещаю! — и, повернувшись к Ракову: — Паспорт при себе?

Раков вскочил, поднял низ свитера и достал из нагрудного кармана рубашки паспорт. Протянул Лукреции.

— Я думал, вам нужно время, чтобы навести справки…

— Наша Таша тебя проверила, я уверена, — Смирновская пролистала паспорт и вернула его, вложив внутрь бумажку с именем и номером телефона. — Это важно. Аглая на тебя запала. Ты прикасался к ней?

— Я?!

— В смысле, плечом, или брал под руку, — с досадой объяснила Лукреция. — Обычно у нее после постороннего прикосновения бывают припадки.

— В машине, когда мы поехали в город. Я не знал, что делать… Схватил ее руки и крепко сжал. Она сразу успокоилась.

— Ясно, — вздохнула Лукреция. — Тогда чем скорее ты позвонишь по этому номеру и сдашь кровь на все венерические болячки, тем быстрее сможешь выполнить свое обещание перед Аглаей. По поводу посещения Ускова в выходные, или забыл уже? — спросила она у оцепеневшего Ракова. — Имей в виду, она запоминает все. Как ребенок, которому не важно, почему ты не приехал. Значение имеет только то, что ты обещал и не выполнил. Так что поторопись с анализами, потому что пока я не увижу результаты, посещение этого дома исключено. Торт и шампанское будут в московской квартире, там и обговорим твое в ней проживание.

— Вы думаете, что я и Аглая… — прошептал обалдевший Раков, — что я могу с ней…

— Я!.. Могу!.. — Смирновская покачала головой. — Еще один ребенок в доме, честное слово… Если Лайка забредет к тебе в постель в своем обычном утреннем наряде — распущенные волосы и цепочка с крестиком — у меня рука не поднимется пристрелить за изнасилование законного и — главное! — здорового зятя. А вот если ты ее заразишь, дав по-дружески отпить из своей чашки — уничтожу как заразу.

Она встала, набросив плед на плечи.

— Комната тебе для ночевки готова. Ты должен знать — Аглае запрещено смотреть телевизор. В этом доме он есть только в комнате для гостей, которая обычно заперта. Если захочешь кассеты просмотреть на ночь, тоже запри дверь.

В зеленом свете из окна столовой Лукреция в пледе была похожа на огромную ночную бабочку — треугольный силуэт и торчащие из небрежного пучка на голове длинные палочки. Серое распластанное облако подобралось к верхней ступеньке террасы, закрыв землю невесомостью и пустотой, в которую страшно ступить ногой.

— Не люблю туман, — поежилась Смирновская, уходя в дом. — Он съедает георгины.

Антон Раков сомнамбулой сошел вниз, нащупав ступеньки ногами, и побрел в теплом сентябре наугад. А Лукреция вошла в столовую и наткнулась на застывшую за дверью Тусю. Домработница выставила перед хозяйкой большой палец.

— Молодец! Даже я не разобралась бы лучше.

Лейтенант утром глаза открыл, а у кровати стоит домработница. Угодив взглядом в потрясающий рельеф женских бедер, переходящий в талию неестественной тонкости, Раков сел, прикрывшись одеялом, и вытянул шею, чтобы рассмотреть ноги. Таисия стояла в открытых лодочках на высоких каблуках, нетерпеливо постукивая носком одной их них. Ее щиколотки были под стать талии — завораживающе тонкими. Раков потер глаза и уже внимательно досмотрел все, что выше, до небольшой фиолетовой шляпки с вуалью на рыжих волосах. У щиколоток кончалась длинная черная юбка в обтяжку. Талию подчеркивал облегающий короткий пиджак яркого синего цвета, из-под него — накипь голубых кружев на груди и манжетах шелковой блузки. По веселым глазам домработницы было заметно, что она явно получает удовольствие, но брови — нахмурены, и — руки «в боки».

— Та… Таисия Федоровна… — прошептал Раков, — как вы вошли? Я запер дверь.

— Подумаешь, запер!.. Все ключи от этого дома у меня. Но я постучала. Потом раздвинула занавески. Потом трясла тебя за плечо. Одевайся. Двадцать минут на все. Завтрак в столовой. Откуда знаешь, что я Федоровна?

— Протокол обнаружения предсмертной записки… — пробормотал лейтенант, спустил ступни на пол и нашел глазами свои джинсы с трусами в кресле. — Ваши паспортные данные как понятой. Если не будете выходить, хотя бы отвернитесь.

— Еще чего!..

В столовой перед тарелкой с овсяной кашей лейтенант узнал, что они с Аглаей едут срочно покупать свадебное платье. Раков посмотрел на девушку, улыбнулся ее горящим глазам и извинительно пожал плечами. — Я в этом ничего понимаю.

— Не волнуйся, я понимаю, — подбодрила его Туся.

— Туся красивая сегодня, — заметила Аглая. — Красивей меня. Потому что накрасилась.

— А что еще можно съесть? — спросил Раков, насильно уводя взгляд от домработницы, вернее, от ее вида сзади — она как раз наклонилась к холодильнику, доставая тарелку с бутербродами.

— Осталось одиннадцать минут, — заметила Туся, ставя тарелку на стол. — Пора вывозить средство передвижения.

Что имелось в виду, лейтенант понял, распахнув ворота гаража. Старая черная «волга».

— Когда на ней последний раз ездили? — спросил Раков, осмотрев мотор.

— Меня здесь не было с девяносто первого, — пожала плечами Туся.

— Я не могу ехать на чужой машине, пока все не проверю, — занервничал Раков. — Куда мы спешить? Половина девятого, воскресенье!

— Мы едем покупать платье на свадьбу, — напомнила Аглая, прижимая к груди сумочку. — У меня есть деньги.

Лейтенант застыл, потрогал карман рубашки под свитером и беспомощно посмотрел на домработницу.

— Платье… Это же целое состояние! Я не знал, я вчера приехал из изолятора…

— Да все нормально, — подмигнула Туся. — Платье дарю я. Нам бы за две с половиной минуты убраться отсюда и доехать до поворота к мосту.

— А что будет, если не успеем?

— Столкнемся с Наташкой, ее сюда Крылов из аэропорта везет, уже звонили. А Луша сказала проследить, чтобы она тебя здесь не видела.

— Уезжаем! — заспешил Раков.

В машине Аглая вдруг спросила:

— Свадьба — это ритуал, юридически необходимая процедура или обещание?

Лейтенант нашел в зеркале глаза Туси сзади.

— Лайка, ты с кем разговариваешь? — спросила она с улыбкой.

— Мне профессор рассказывал, как женился два раза, и развелся два раза, а потом нашел женщину, которой не нужно было ничего, кроме обещания любви. Если у нас будет ритуал, то платье необходимо, — продолжила Аглая. — Если юридическая процедура, то достаточно паспорта. А если обещание, не нужно ничего. Давайте лучше поедем в зоопарк.

— А давайте все-таки купим платье, а потом определимся с понятиями, — занервничала Туся. 

В первом небольшом магазинчике в витрине висело три платья.

— Реально их два, — объяснила продавец, — третье требует ремонта. Но на заказ у нас целый каталог, готово будет через десять дней.

— Которое меряешь первым? — спросила Туся, когда болванки с платьями затащили в магазин.

Аглая обошла по кругу оба, широкими многослойными юбками платья заняли почти все пространство.

— Мне не нравится, — сказала она.

— Да ты примерь сначала! Вот увидишь, в зеркале все по-другому.

Аглая с неохотой прошла в примерочную, где они с Тусей и платьем едва поместились. Когда девушка сняла через голову свое шерстяное платье, Туся укоризненно заметила шепотом:

— Ты опять надела трусы поверх колготок! Нужно переодеть, на теле должен быть хлопок. Сорочку придется снять, или подожди, не снимай, просто опусти лямки. Мало ли кто эти платья примерял. Теперь надевай снизу, осторожно… вот так… Повернись и выдохни, я застегну. Какая же ты высокая, в кого, интересно… Вздохни. Жмет?

— Жмет. Мне неудобно. Оно… колется и шуршит противно.

— Выйди и посмотри в зеркало. Вот так, сюда. Ну? Да… коротковато, — разочарованно пробормотала Туся.

— С таким ростом нужно шить на заказ, у нас стандарт — метр шестьдесят пять, — объяснила продавец.

— Теперь все? — оживилась Аглая. — Зоопарк?

— Еще одно место, подороже, — строго посмотрела на нее Туся. — Надеюсь, в Италии другой стандарт.

В дорогом магазине, где Ракова тут же усадили в кресло и принесли чашку кофе, пространства было много. Платья стояли на болванках шеренгой. Аглая сразу направилась к черному. Таисия оттащила ее и обратилась к «консультанту», как было написано на бирке продавца.

— У вас есть что-нибудь нестандартное, из натуральных тканей, без пышных юбок?

Принесли два «нестандартных» платья. Аглая была категорична:

— Мне не нравится.

Таисия поняла, что номер с зеркалом не пройдет и примерки не будет. Ни на что уже не надеясь, она спросила у продавца, где в воскресенье можно купить оригинальное платье.

— Ваша невеста, судя по внешности и капризам, может купить себе платье из прошлогодних коллекций известных модельеров, или просто взять напрокат в модельном агентстве.

— В модельном агентстве?.. — не поняла Туся.

— Ну да, в котором она работает. Платье на ней — это ведь Гольцин? Кружева начала века, специальный шов, бархатные вставки. Цвет, правда, странный для Гольцина. Он любит яркий винтаж.

Туся пристально осмотрела Аглаю, которая копалась в своей сумочке. Цвет шерстяного платья на ней и правда был странный — неопределенно-серый. Лукреция назвала его «мышиным». На груди — вставка кокеткой с зелеными бархатными полосами, костяными пуговицами в застежке и черными кружевами в окантовке, сплетенными из грубых ниток. «Мама моя была модница, для нее шили лучшие портнихи, — заявила Лукреция, предложив дочери старый сундук и свои «уроки вышивания». — Где велико — ушьем, где жмет — распорем, а что моль попортила, мы закроем вышивкой, вот тебе набор с нитками и пяльцы». Шерстяное платье шестиклинка с рукавом буф и любимой длиной Аглаи — до щиколоток — имело дюжину зеленых птичек, вышитых на дырках.

Таисия подошла к Ракову. Он вскочил.

— Сиди… Где найти в воскресенье модельное агентство с распродажей старых коллекций, вот вопрос.

Подошла Аглая и протянула ей карточку.

— Что это?.. — отставив картонку подальше, Туся прочитала: — «Модельное агентство «Эксклюзив». Адрес, телефон… круглосуточно». Где ты ее взяла?

— Это когда мы с Наташей ездили прогуляться, — тихо сказала Аглая и вопросительно посмотрела на Ракова.

— Ты подумай, у Наташки и тут все схвачено! Вот же стерва, — восхитилась Туся.

Раков улыбнулся и подмигнул Аглае. 

По указанному на визитке адресу в Армянском переулке на грязных стеклах белой краской выведено «Ремонт». Раков подергал двери соседних подъездов, одна открылась. Надпись на стене крупными буквами: «Туалета нет!». Дорогая металлическая дверь на первом этаже. Желтая блестящая пластинка на ней с единственным словом «Эксклюзив». Раков вернулся к машине, помог Аглае и Тусе выйти и провел их к металлической двери. Аглая тут же зажала нос пальцами.

— Сомневаюсь я что-то, — заметила Таисия, осматриваясь. — Но Наташке видней, — она решительно нажала на кнопку звонка.

Дверь приоткрылась на цепочку, охранник в форме осмотрел их, задержавшись взглядом на Аглае. Туся показала карточку, охранник открыл дверь и сказал им пройти в приемную к секретарю. Помещение оказалось просторным, с дорогой мебелью и картинами на стенах в стиле, который Туся определила как «беспросветный эксклюзив». В приемной женщина-секретарь средних лет смотрела только на Аглаю, спросила, есть ли паспорт, и предложила заполнить анкету.

— Вы готовы пробоваться сегодня? — спросила она.

— Мне нужно платье для ритуала, — сказала Аглая.

— Понимаете, — оттеснила ее от стола Туся, — мы не на пробы. Мы хотим купить платье из какой-нибудь старой коллекции.

Секретарь более пристально осмотрела Аглаю, ее одежду, потом — лейтенанта Ракова, напоследок — Таисию. Кивнула задумчиво и поинтересовалась, кто их прислал.

— Полковник Ладова из Федеральной службы безопасности — не задумываясь, ответила Туся.

Секретарь опять кивнула, изобразила извинительную улыбочку.

— Вряд ли я смогу помочь. Старые коллекции продаются не здесь, это закрытые аукционы, на них кутюрье сами приглашают… Сегодня мастер Валериан делает фото-сессию для мужского журнала. Он использует прошлогоднюю коллекцию Пая, но это эпатажный стиль, — она опять мазнула быстрым взглядом по платью Аглаи. — Я вижу, девушка предпочитает…

— Можно взглянуть? — перебил Раков.

Поколебавшись, секретарь кивнула:

— Конечно. Разрешите ваш паспорт? — Она посмотрела на Тусю, потом — на Ракова. — Все равно, чей. Я должна записать посещение.

— Он флигель-адъютант полковника, — тихо подсказала Аглая, опустив голову.

Раков, поколебавшись, достал паспорт.

— А я плачу деньги! — Туся протянула свой.

После записи в журнале, они прошли в «бокс» — ответвление в коридоре, огороженное решеткой, в котором стояли четыре стойки с платьями эпатажного Пая. Аглая просмотрела одну, вторую… Туся дернулась было помочь — пропустить такое шикарное платье!.. но лейтенант придержал ее за руку: — «т-с-с…».

— Вот это! — Аглая сняла что-то со стойки и приложила к себе.

Туся ничего сначала не поняла — какой-то купол из металлической сетки. И только когда стала спиной к окну, смогла рассмотреть сложную конструкцию этого… так сказать…

— Вы уверены, что это платье? — спросила она секретаря. — Похоже на спецзащиту от пчел.

Та набрала воздуха, потом выдула его и ободряюще улыбнулась:

— Нужно примерить. В зеркале будет понятней. В любом случае, без разрешения Валериана… — она задумалась. — Давайте так поступим; я провожу вас на съемку, вы там подождете вашу… протеже полковника. Только не проявляйте себя, Валериан не любит, когда родственники хотят поучаствовать… Ну, вы понимаете? Ни звука, никаких замечаний, а то рассердится и прогонит. А вашей девочке костюмеры помогут одеться, и она выйдет в свадебном платье сразу на площадку.

— Никаких костюмеров, — забеспокоилась Туся. — Она не терпит, когда к ней прикасаются, может устроить истерику.

— Тогда как же?.. — растерялась секретарь.

Аглая подошла к Ракову и попросила:

— Помогите мне надеть платье, Антон. — И — опешившей Тусе: — Мы уже были с адъютантом в примерочной, Наташа приказала. Он видел меня раздетой.

Раков запаниковал, это сразу стало заметно по его лицу.

— Вот и отлично, — Туся ободряюще похлопала его по плечу. — Мой… наш охранник поможет девочке одеться, а ваши костюмеры будут подсказывать. На расстоянии. Постойте, вы сказали — свадебное платье?..

— Звезда коллекции, — кивнула секретарь. — К нему прилагается металлический обруч на голову, под который заправляется короткая фата… А также браслет-наручники.

— Наручники?.. — опешила Таисия.

— Да. Сюда, пожалуйста, — секретарь показала, куда идти. — Браслет выполнен в виде наручников, один надевается на руку, а второй, поменьше размером, свисает на короткой цепочке. Нюанс с намеком, понимаете?.. — она заметила выражение лица Туси и поспешила успокоить. — Можно не надевать. Это для любителей нюансов.

Раков взял из рук Аглаи платье.

— Давайте я. Тяжелое… А под него… ничего не полагается?

Аглая посмотрела на него пронзительно и прошептала:

— Я вас не боюсь.

— Уже кое-что… — кивнул Раков, сглотнув ком в горле.

Секретарь, усадив Тусю на стуле между двух осветительных стоек, подошла к толстому рыжему человечку, которого обмахивала веером ярко накрашенная женщина в коротком белом халате. Секретарь наклонилась к рыжему и зашептала, прикрыв рот ладошкой:

— Посмотрите девочку в свадебном платье Пая. Это нечто.

— Пробы? — спросил Валериан.

Секретарь покачала головой:

— Ей нужно платье. Пришла с гувернанткой и охранником. От полковника Ладовой. Хотят купить.

— Какой полковник?.. Какая гувернантка? С ума тут все посходили, что ли?! — закричал Валериан. — Почему посторонние на площадке? Так, собрались! Пошли девочки, пошли медленно!..

В костюмерной — большой комнате похожей на театральную гримерную — суетились несколько голых по пояс девушек. Две женщины в одинаковых халатах закрепляли на них юбки из блестящих полос. Раков дернулся было выйти за дверь, но одна из костюмеров сказала, что пятая секция свободна. Девушки вообще никак не отреагировали, и Раков начал считать зеркала, а потом просто отвел Аглаю к последнему угловому. Он никак не мог решить, куда положить платье, а Аглая уже стала расстегивать пуговицы, чтобы раздеться. Пришлось положить обруч и все, что к нему крепилось, на пол.

— Скажите, когда нужно помочь, — попросил Раков.

Девушка посмотрела на него и улыбнулась. Секретарь, которая привела их сюда, что-то втолковывала костюмерам. Они обе повернулись и посмотрели на Аглаю. Та сразу застыла с опущенной головой, прижав кулачки к груди, тогда Раков стал между нею и комнатой и так медленно протянул руку к лицу девушки, что прикосновение к ее подбородку было почти не ощутимым. Аглая разжала пальцы, выдохнула и подняла голову.

— Я тоже так делаю, — прошептала она, — с лягушками.

— Как только вы снимете свое платье, к нам подойдут эти женщины в халатах и расскажут, как правильно надеть новое, — сказал Раков.

Аглая расстегнула пуговицы и подняла руки вверх. Лейтенант не сразу, но сообразил, что от него требуется, поднял подол и помог снять платье через голову. Под платьем оказалась короткая сорочка на бретельках, ее Аглая легко сняла сама, потом скинула туфли и оставшись в одних колготках посмотрела в сторону костюмеров. Раков, стоя к девушке лицом к лицу, упорно смотрел в зеркало на ее спину с желтой косой и заставил себя вспоминать казарму военного училища в подробностях, начиная с заправки койки.

Подошли женщины в халатах, расправили на полу все, что крепилось к обручу, и стало легче. Раков держал Аглаю за руку, когда она заходила внутрь платья. Потом на его глазах случилось чудо: Аглая присела на корточки. Подняв верх платья за цепочки, женщины застегнули их на плечах девушки и вытащили косу наружу. Посоветовавшись, обернули ее вокруг головы и закрепили шпильками — Аглая крепко зажмурилась и дрожала при этом, но все обошлось. Когда девушка вставала, платье распрямлялось, распрямлялось… И вот перед ним невероятная конструкция из металлической сетки с крупными ячейками, в которых странным образом удерживается плотный капрон металлического оттенка, а расширяющаяся книзу сетка крепится к обручу диаметром больше метра, и эта конструкция в воздухе откликается на малейшее движение, даже на поворот головы, расплывчиво обозначая внутри себя неподвижное тело.

Аглая смотрит в зеркало и счастливо улыбается. Чуть колышущийся обруч очерчивает магическим кругом ее щиколотки.

Женщины костюмеры отошли на пару шагов, чтобы оценить на расстоянии, и замерли. Потом синхронно вздохнули и посмотрели друг на друга.

— Колготки, — сказала одна.

— Да, с колготками невозможно, — кивнула другая. — Нужно снять.

И посмотрела на Ракова. Он обшарил платье глазами, не представляя, как это сделать. Аглая присела, подхватила обруч с пола, и выпрямилась, приподняв его повыше спереди.

— Так быстрее, — сказала она.

И лейтенант полез под обруч. Осторожно стащил колготки с бедер и — по ногам. Дождался, пока Аглая переступит, помогая освободить ступни. В какой-то момент ему показалось… когда он прикоснулся лбом к лобку с золотыми волосами… что под коленками вода незнакомой реки, и если он вздохнет, то захлебнется и утонет.

Аглаю увели. Он остался сидеть на полу с колготками. Сильно кружилась голова. Одна из костюмеров принесла ему пластиковый стаканчик с водой. Раков осторожно сделал первый глоток, все еще боясь захлебнуться.

Таисия с удовольствием просмотрела все издевательства рыжего толстяка над немногочисленным стадом «пробных» девушек. Когда желающие посвятить свою жизнь подобным унижениям закончились, толстяк, потирая поясницу, пошел к человеку с камерой и начал ему выговаривать. Погасли боковые лампы, и в этот момент на площадку вышла Аглая в платье-куполе. Человек с камерой дернулся, крикнул «Свет!» и тут же начал снимать. Тогда, конечно, и Валериан обернулся посмотреть. Аглая прошла на середину площадки и остановилась, щурясь от ярких ламп. Таисия в этот момент напряженно следила за выражением лица толстяка и только когда увидела желаемое, тихо засмеялась и рассмотрела Аглаю. И… вскрикнула, закрыв рот рукой.

Валериан после минутного замешательства топнул ногой и закричал:

— Что это?.. Снять сейчас же!

— Снимаю, — крикнул человек с камерой, подбежал к Аглая и упал на колени.

— Сейчас же снимите платье! Кто надел такое? Немедленно снять! Есть кто-нибудь? Снимите с нее все!

Аглая присела, расстегнула цепочки на плечах и — голая — медленно выпрямилась в круге упавшего обруча.

— Это… с головы, тоже снимите. Кто придумал нацепить такое? — успокоился Валериан, обходя девушку по кругу. — Грудь своя? Где Вероника? — он оглянулся.

Аглая подняла руки и вынула шпильки. Коса упала на спину. Валериан удивленно поднял брови и протянул руку потрогать. Аглая отстранилась, изогнувшись телом, и настороженно следя за его рукой, но из платья не вышла. Туся на стуле оцепенела, не в силах пошевелиться.

Прибежала секретарь.

— Вероника, смотри на это, — толстяк показал рукой на Аглаю. — Ноги, живот, грудь, лицо! Это называется не-стан-дарт. Теперь видишь? Небритый лобок с таким животом видишь? Вот что я имею в виду, когда прошу найти мне лицо, или грудь, или ноги. Надеюсь, ты ее зарегистрировала. Теперь скажи, зачем на это тело понадобилось цеплять металлолом, а? Ну зачем?..

— Мне нравится, — сказала Аглая, опустив голову.

— Ты, девочка, молчи, — погрозил указательным пальцем Валериан. — Умение держать рот закрытым ценится в вашей среде выше всего. Не порти впечатление от всего… этого…

Таисия очнулась, подбежала к Аглае, набросила ей на плечи свой пиджак и вывела из «металлолома».

— Нет, ну я не могу так работать! — Возмутился Валериан. — Мамы, бабушки, спонсоры!.. Дайте же мне покоя, наконец!

— Что ты творишь?.. — шептала трясущаяся от негодования Туся, утаскивая Аглаю по коридору. — Почему — голая? Где твои трусы, черт возьми?!

— Я не знаю. Наверное, забыла в примерочной магазина. Куда мы идем? Переодеваются там, — Аглая показала рукой.

Туся перестала тыкаться в двери и потащила ее за руку в нужном направлении.

— Хочешь меня ударить? — спросила Аглая, шлепая босыми ногами по линолеуму.

И Туся пошла потише, потом остановилась.

— Нет, детка. Нет. Прости.

В костюмерной Таисия, торопясь, одела Аглаю, озабоченно поглядывая на сидящего в прострации лейтенанта. Секретарь принесла большую плоскую коробку.

— Платье ваше. Похоже, Валериан не против от него избавиться, — она заговорщицки усмехнулась. — Я положила обруч с фатой и браслеты.

Аглая просияла глазами, и Туся не нашла сил отказать.

— Сколько с меня? — устало спросила она.

— Вам пришлют чек с реквизитами банка на адрес из паспорта. И вариант договора на участие в пробах. Выберете сами — договор или чек.

И тут Таисия сдержалась, а чтобы не потерять контроль, подошла к Ракову и потрепала его по плечу.

— Вставай, жених.

Лейтенант встал с пола и протянул ей скомканные колготки.

У машины Таисия дождалась, когда Аглая сядет сзади и тихо сказала лейтенанту:

— Во вторник к десяти утра подъезжай к ЗАГСу на Ордынке. Не забудь паспорт. Купи себе обручальное кольцо и один цветок. Один — Луша не любит букеты.

Раков очнулся от ступора и, наконец, посмотрел осмысленно.

— А ее дочь?..

— Ощиплет и выбросит. Ты особо об этом мероприятии не распространяйся, и вообще, держи язык за зубами — здоровее будешь. На сегодня — свободен.

— А как же?.. — удивился Раков.

— Довезу и невесту, и платье, не беспокойся, — Таисия села за руль.

Тут Раков совсем пришел в себя — обнаружил в руках коробку с платьем, положил ее в багажник, потрогал прощально ладонью стекло у заднего сидения и ушел к метро. Аглая потухла глазами. 

В десять утра Лукреция услышала шум подъезжающей машины и вышла из дома. В машине было четверо. Кроме Нашей Таши и Крылова, двое незнакомых молодых мужчин в новенькой спецодежде с надписью на спине «сентехслужба». Крэзи-бой вышел первым, помахал ей рукой и открыл багажник. Мужчины достали из него две коробки и отнесли к дому.

— Я привезла Лайке подарок! — издалека объявила полковник Ладова.

— Надеюсь, это не свадебное платье, — заметила Лукреция.

Они обнялись.

— Нет, платье пусть сама выбирает, да и не к спеху оно. Я привезла американское чудо — портативный компьютер. Пора ей узнавать мир.

Крэзи-бой от машины потряс небольшой плоской сумкой. Лукреция покачала головой:

— Сколько раз просила — не лезьте в мою систему воспитания дочери!

— А я и не лезла — терпела до ее совершеннолетия. А теперь помочь хочу, она уже взрослая, имеет право на информацию.

— Какую еще информацию?.. — простонала Лукреция.

— Любую! Зря, что ли, пробивала тебе разрешение на интернет? Ты же книги от нее не прячешь. На диване в гостиной валяется «Венера в мехах» — это не слишком рискованно? — Ладова с удовольствием потянулась и глубоко вдохнула. Ну?.. Где Лайка? Хочу вручить лично.

— Они уехали покататься, — отвела Лукреция глаза. — Туся взяла мою «волгу».

— И как Туся?

— Когда снимает комбинезон строителя-монтажника — неотразима. Удивительно, как у некоторых женщин получается не стареть.

— Все женщины до сорока это умеют! Особенно рыжие. Через пару лет посчитаешь ее морщины и расслабишься, — успокоила Ладова.

Подошел Крэзи-бой, занес на террасу сумку с ноутбуком.

— Ты привез все, что я просила? — Лукреция уклонилась от его рук.

— И даже больше. Я привез специалистов по этой технике. Все-таки японская система.

— Ладно, дайте пожрать и будем играть в поиски сокровищ, — потребовала Ладова.

— Номер один и номер два! — крикнул Крэзи-бой, — Приказываю перекусить!

— Они что, сантехники? — спросила Лукреция, когда мужчины в спецодежде поднялись в дом.

— Чего цепляешься? Ребята попросили рабочую одежду, я дал, что нашел в воскресенье. Они спецы по поисковым сканерам и прослушкам.

Наша Таша удивленно уставилась на Лукрецию:

— Ты хочешь проверить свой дом на жучков?

— И не только свой, — сказала Смирновская, глядя ей в глаза. — Будущее наследство тоже неплохо бы почистить.

— Наследство?..

— Крылов ничего не сказал? Мой сосед профессор умер пятнадцатого, — Лукреция взялась за поручни, не пропуская Ладову на террасу.

— Ционовский? — удивилась Наша Таша, помялась и тихо спросила: — Сам?..

— Если ты о причине смерти — самоубийство.

— А что с наследством?

— Завещал дом Лайке. Теперь вы можете там рыться открыто, не пугая старика призраками из прошлого.

— Знаешь, что! Лучше тебе меня накормить, — погрозила пальцем полковник. — Сытая я добрая.

— Стол накрыт, — отступила в сторону Лукреция.

В столовой она поставила еще две тарелки, положила приборы и отошла к открытой двери покурить. Гости ели молча. Ладова и два специалиста — с жадной торопливостью. Крылов привередничал, что-то выбирая из салата на край тарелки.

— Ты должна знать, — сказал он Лукреции, налив себе чаю, — я в девяностом прошелся по твоему участку ПС-ом двести тридцать.

— Ах ты гад! — вскрикнула Наша Таша, но после сердитого взгляда Крылова замолчала, стараясь сдерживать себя при посторонних.

— Сейчас техника другая, — заметил номер один. — Наш поисковик до трех-четырех метров все размеры и очертания предмета подает на экран. Мы какой размер ищем?

Крылов кивнул Ладовой. Она отложила вилку, медленно дожевала и вытерла рот салфеткой. Задумалась, покачала головой.

— Слушайте, может не стоит все это…

— Стоит! — громко перебила Лукреция.

— Ладно, — Ладова пожала плечами. — Повторяю в двадцатый раз. В кейсе была металлическая коробка от набора сверл, размером со школьную тетрадку. В ней и лежали документы.

Номер два поднял руку как на уроке и обратился в Лукреции:

— Разрешите? Нам бы план участка с постройками. Чтобы мы правильно подготовили рекогносцировку.

— Планы участка и дома лежат в папке на столе, — кивнула Лукреция.

— С чего начнем? — встал номер один.

— Начинайте с земли, — кивнул Крылов. — А мы пока будем ссориться в этой, так сказать, постройке.

— Не буду я ссориться, я только что поела, — заявила Ладова. — Значит, ты пошарил тут металлоискателем в девяностом?

— Не заводись. Я не выкапывал твой кейс.

— Лакрица, сядь ко мне, — Ладова постучала по дивану, на который перебралась с чашкой кофе. Дождалась, когда Смирновская с неохотой сядет рядом и обняла ее: — Сладенькая ты наша… Откуда Крези-бой узнал, что мы с Бакенщиком что-то закапывали?

— Он ремонтировал письменный стол и нашел Лайкины тетрадки. Теперь моя очередь задавать вопросы. Где ты установила свои прослушки?

— Ну… — задумалась Ладова, — тут в столовой, в гостиной и в холле на втором этаже.

— А я в твоей спальне, — кивнул от стола Крылов. — И в свободной комнате наверху.

— Откуда вы меня писали в девяносто первом? — спросила Лукреция, увидела как гости удивленно переглянулись и повысила голос: — Вы не могли посадить каждый по группе на столько лет на прямую прослушку! Это даже… смешно, честное слово!

— Не писали мы тебя в девяносто первом, так ведь? — Крылов посмотрел вопросительно на Ладову.

Она покачала головой: — Не писали. Я лично слушаю тебя с прошлого года.

— И я, — хмыкнул Крылов. — Надо было раньше встретиться и перетереть эту тему. А то до смешного доходит — мои ребята сталкиваются с адъютантом Наташки при осмотре дома Ционовского почти нос к носу. Что? — Крылов погрозил пальцем. — Наташка, я знаю этот взгляд! Скажешь, не посылала своего лейтенанта? Будешь врать, рассержусь. Мы уже достаточно старые, чтобы ради спортивного интереса говорить правду.

— Лейтенанта посылала, — кивнула Ладова. — Отчета от него о проделанной работе еще не получила, поэтому и соврать нечего.

— Ты даже не представляешь, что он… — начал с воодушевлением Крылов, но Лукреция сделала большие глаза, и полковник умолк.

— Понятно, — улыбнулась Ладова, — видно, облажался мой флигель-адъютант. А давайте выпьем и дадим мальчикам отбой. Лакрица споет под гитару…

Смирновская встала.

— А давайте я вам расскажу, как все было, а вы меня поправите, если что не так. Восемьдесят восьмой, правильно? Предприятиям и юридическим лицам разрешили продавать за рубеж все — от сырья до золота. Контора к этому времени официально перешла к созданию коммерческих структур и смешанных предприятий, и Крези-бой захотел вложить все, что было в кейсе, в коммерцию, обещая бешеные прибыли. А Наташка потребовала выполнения принятого нашей пятеркой договора — не трогать из кейса ни одного счета до возможности бесконтрольного выезда за рубеж. Ты настаивал, тогда она разыграла «пропажу счетов», а сама закопала документы на моем участке. В девяностом ты узнал об этом из тетрадки моей дочери.

— Ладно! — Крылов поднял руки, «сдаваясь». — Я нашел это место, но ничего не выкапывал! Впервые увидел этот кейс в натуре в девяносто первом.

— Лакрица, что скажешь? — прищурилась Ладова.

— Я ему верю, — заявила Лукреция. — Если бы бумаги были у него, он бы осенью 91-го не пришел вместе с тобой их выкапывать. Помнишь эту осень самоубийц? В августе выбрасывается из окна Кручина — управделами ЦК. В октябре — его приемник Павлов. Думаю, Наташкины нервы сдали после смерти Лисоволика, завсекцией США из международного отдела ЦК. Ты запаниковала и решила вытащить из швейцарского банка если не все, то хотя бы часть денег, и — срочно. Вот тут вам двоим пришлось пойти на сотрудничество, соединить связи одного с возможностями другого, и вы назначили день раскопок. Могу поспорить — у вас к этому дню уже были готовы визы и билеты, и пути отступления.

— Не было никаких билетов и виз, — скривился Крылов. — Мы договорились прощупать ситуацию и через подставную фирму обналичить один из счетов. К тому же в девяносто первом Крючкова убирали из председателей, соответственно, рвались межведомственные связи. Наташка-то под Крючковым спокойно сидела, а Бакатин первым делом начал трепать контрразведку по финансовым проколам.

— Ладно, у вас была еще причина. Но мне на нее плевать! Извините… Продолжу. В октябре девяносто первого вы завалились ко мне, как всегда, на выходные. Началось с развлечения и поиска сокровищ. Все нервничали, но вроде как в охотку, придуривались. Одна я была не в курсе, что вы за эти бумажки поубивать друг друга готовы. Утром на следующий день ты, — Лукреция показала пальцем на Крылова, — залез в записи моей дочери и узнал, что пустой кейс не сговор Наташки с Бакенщиком, не спектакль, который перед нами разыграли. Оказывается, моя дочь видела и записала, как они ночью ругались друг с другом, а это значит — оба не знали о пропаже.

— Ничего себе, ругались! — возмутилась Ладова. — Семен мне стволом кусок зуба отломил!

— Моим, кстати, стволом! — заметил Крылов.

— Санитар!.. — опять повысила голос Лукреция, призывая к тишине, — на следующий день в ходе ваших разборок узнает, что он отсидел за бумажки, которые теперь пропали, и обещанных денег «нашего с вами пенсионного фонда», как Наташка их называла, «теперь точно нет». Началась драка, после которой вы приезжаете сюда только порознь. Чтобы проверить записи моей дочери, не появилось ли там ее новых наблюдений, да?

— Это ты зря, — обижено заметил Крылов. — Ты наша радость, мы с тобой душой отдыхаем.

— А мне кажется, — тихо сказала Лукреция, — что когда я оздоравливалась с дочерью в санатории, вы составили список посещений моего участка с металлоискателями. Чтобы не пересекаться.

— Ну, было дело, приехала я один раз с такой штуковиной, — пожала плечами Ладова. — Хотя понимала, что глупо — странно было бы вытащить эту коробку из кейса и опять зарыть неподалеку.

— И я сунулся повторно, — усмехнулся Крылов. — Дернуло меня проверить над бывшей выгребной ямой старого туалета. Ты ее в девяностом зас ы пала, когда канализацию в доме сделала, вот я и подумал…

— Ну да… Потом мы с Лайкой в очередной раз отбыли в санаторий, а вы в очередной раз перелопатили у меня здесь все книги и бумажки, — грустно усмехнулась Лукреция. — Ничего не обнаружили и решили, что проще прослушивать дом. Наверняка, кто-то из вас же и проболтается во время так называемых «уроков» для дурочки. Благо — техника казенная. Так?..

— Ты из меня совсем идиота делаешь, — заметил Крэзи-бой. — Я макулатуру в твоем доме перерыл в первую очередь — где же прятать документы, как не среди бумаг!

— Вы устроили в моем доме наблюдательный пункт. Засаду для болтуна. Все эти годы вы… — Смирновская схватилась за горло и отвернулась к плите. — Ты изгадил все, что у нас было. Микрофон в гостевой комнате! Зато ты теперь знаешь, что я смотрю порно и… Вы — сволочи!

— Хватит из нас злодеев изображать! — возмутился Крылов.

— Изображать? — резко повернулась Смирновская. — В твое последнее посещение я сказала, что профессор забрал несколько тетрадок Аглаи. Ты решил, что стоит поискать бумаги и там, да? В доме Ционовского? А ты, — Лукреция укоризненно кивнула Ладовой, — прослушала запись этого нашего разговора и послала туда же своего подручного Флигеля! Как часто вы проверяли все записанные звуки моей жизни? Раз в неделю? Раз в месяц? Почему, черт побери, вы уверены, что бумаги до сих пор где-то здесь?! — она пошатнулась.

Наташа вскочила и помогла Лукреции дойти до дивана.

— Интуиция, — сказала она, подавая стакан с водой.

— А у меня — полная уверенность, — заявил Крылов, протянув Смирновской таблетку из коробки от леденцов. — Бумаги перепрятаны, и недалеко. Бакенщик, похоже, вообще не в курсе. А Санитар не стал бы такие документы у себя держать. Он профессионал, но — исполнитель, не по рангу ему возиться с обналичкой подобных средств. Мог на всякий случай перепрятать неподалеку, с задумкой на будущее. Кто остается? Ты, непогрешимая наша, Таисия — преданная твоя слуга и мы с Наташкой. Поскольку, как сейчас выяснилось, мы с Наташкой на протяжении последних четырех лет прилагали одинаковые усилия в поисках, сама понимаешь, кто остается.

Лукреция села и затряслась в беззвучном смехе.

— Остаюсь я с дочерью и домработницей!.. — она, уже не сдерживаясь, засмеялась открыто, вытирая слезы. — Вы… Вы такие мерзкие!.. Стоило перепрятать бумаги, чтобы просто прищемить вас и получать потом удовольствие, наблюдая все эти поиски!.. Если бы, — добавила она уже уныло, — это не было так тяжело для меня.

По доскам пола террасы простучали тяжелые ботинки, звонкий голос позвал:

— Товарищ полковник, разрешите?

Крылов вышел.

— Надеюсь, вы это нашли, — встала Лукреция. — Оружие при себе?

— Нет… А что, надо? — вскочила Ладова.

— Конечно, надо. Перестреляли бы друг друга по-быстрому, и все дела.

По изображениям с экрана сканера в земле Лукреции Ционовской было обнаружено тринадцать небольших металлических предметов, из них плоского контура — шесть, объемного — четыре, плоско-объемного три.

— Вот это, к примеру, нижняя часть ведра. Это — консервная крышка… еще одна, неглубоко. Чугунок… А вот это, похоже, капкан, — сказал номер один.

— Что? — удивилась Ладова, рассматривая странные очертания темных полос на синем фоне экрана.

— Мы долго думали — если повернуть пространственно, похоже на капкан. Вот здесь захват. Опущен, кстати, — мужчина показал на экран. — По глубине залегания и плотности почвы — эти показания высвечиваются вот здесь — он в земле не меньше ста двадцати лет. Из плоско-объемных есть ствол. Под беседкой. Похоже на карабин.

— На какой глубине залегания?.. — заинтересовалась Наша Таша.

— Сантиметров восемьдесят. Если хотите, можем выкопать, только придется…

— Нет! — прекратил его объяснения Крылов.

— А в общем находки можно охарактеризовать как бытовой мусор, — подвел итог номер два. — Разрешите приступить к очистке дома?

— Тут дело такое, — Крылов отвел номер два в сторону, — микрофоны могут быть разной фактуры, понимаешь…

— Чего шепчетесь? — решительно подошла Ладова. — Дом обыскан многократно и до последней щепки. Задача определена: снять все прослушивающие устройства и предъявить их для обозрения полковникам. Мне и Крылову.

Обозрев сваленные на столе террасы микрофоны, полковники разобрали их, приговаривая:

— Это — мое, это — не мое…

Получилось три кучки: три микрофона отложила себе Ладова, четыре — Крылов и два — ничейных. Лукреция после успокоительного наблюдала за их действиями с легкой улыбкой. Заметив, с каким выражением полковники посмотрели друг на друга после обнаружения «лишних» прослушек, злорадно заметила:

— Сюрпри-и-из! — и захихикала.

— Бакенщик?.. — вопросительно посмотрела на Крылова Наша Таша.

— Бакенщик — ерунда, а вот если блатные… — задумчиво пробормотал Крэзи-бой. — Санитар во время отсидки мог запросто наладить связи в бандитской среде.

— А мы сейчас пойдем и у них самих спро-о-осим! — заговорщицки подмигнула Лукреция, спускаясь с террасы.

Ладова и Крылов сначала в некотором ступоре наблюдали, как она уходит вглубь участка, зовя их за собой медленным движением руки, потом очнулись и догнали Смирновскую уже у прохода в заборе.

Бакенщик с Санитаром сидели на ступеньках профессорского дома и курили.

— У профессора все чисто! — доложил Бакенщик, осмотрев подошедшую троицу.

— Учитывая сколько народу тут топталось последние дни, могли и поснимать, если чего было, — добавил Санитар. — Судя по рожам полковников, поиски ни к чему не привели? — спросил он у Лукреции, спускаясь вниз.

Бакенщик тоже, кряхтя, встал и спустился затоптать окурок.

— Привели — не привели… — пробормотала Смирновская и по очереди задумчиво посмотрела в глаза каждому. — А давайте мы сделаем так, — она схлопнула перед собой ладошки. — Вы все вернете ключи от дома и немедленно уберетесь из моих владений навсегда. Я не желаю больше видеть никого из вас, потому что… — она задумалась, нахмурившись и приложив сложенные ладони к подбородку. — Потому что я начинаю писать мемуары! — в озарении воскликнула Лукреция. — В память о нашей молодости, достоверно, в полной от вас изоляции, чтобы исключить любое постороннее влияние! Убирайтесь! Все — вон!..

— Владения!.. Мемуары… Что это с Лакрицей? — удивился Бакенщик.

— Заветный портсигар полковника с самокрутками для успокоения, помнишь? — усмехнулся Санитар.

— Мимо! — заметил сквозь зубы Крылов.

— Полковник перешел на таблетки для укладывания малолеток, — уточнил Бакенщик. — Мне Наташка говорила. Он их держит в жестянке от сосательных конфет.

После такого разъяснения Крылов полез за пистолетом. То же самое сделал Бакенщик. Санитар, потирая одной рукой грудь слева, другой достал нож. Женщины оказались без оружия.

— Эй!.. — крикнула Ладова, став между ними с поднятыми руками. — Отставить разборки на чужой территории! Медленно, по одному переходим на участок Лакрицы!

— Это теперь тоже участок Лакрицы, — Санитар убрал нож. — Профессор ей отписал.

— И вот что она ему, интересно… в чай подсыпала? — Бакенщик пошел к проходу в заборе первым. — Какую такую нашла ерундень, что даже санитар… в морге! — он остановился, тяжело дыша, и поднял вверх указательный палец. — Определил отравление по наружным признакам! Всегда… дурой была… прости меня, партия.

Смирновская его не слышала, потому что, трясясь в беззвучном смехе, замыкала шествие.

— Про всех напишу!.. — давилась она.

Таисия не стала подъезжать к участку Смирновской, остановилась на повороте. Пока она смотрела в зеркало на уснувшую сзади Лайку и раздумывала, как выяснить, уехали гости или нет, мимо нее на большой скорости с визгом тормозов и выкатом на обочину пронеслись друг за другом: джип Крэзи-боя — четыре человека внутри, «тойота» с Бакенщиком за рулем и старенькие «жигули» Санитара. — Ух ты!.. Как она их! — восхитилась Туся. 

С этого дня жизнь Аглаи резко изменилась. Можно даже сказать, что Аглая впервые осознала жизнь как способ безумного и авантюрного существования именно в эти осенние дни. При их с Тусей появлении Лукреция сразу же потащила дочь за руку в дом, открыла гостевую комнату на втором этаже и показала, как включать телевизор. Аглая после сна плохо понимала, что происходит, но радостно-нервическое возбуждение матери передалось и ей, она начала улыбаться и дрожать от возбуждения, приняв действие таблетки у матери за приступ счастья. Смирновская, таская дочь по дому, говорила без остановки:

— Я должна видеть, как человек внезапно осознает свое существование в клоаке реальности! Внезапно — как электрошок, понимаешь? Из бессмысленности детского счастья — в мир предательства и лжи! Мы станем с тобой единым организмом, ты узнаешь все, чего была лишена эти годы, а я напишу великую книгу!.. Это компьютер, потом покажу, как войти в интернет, там можно набрать любое слово и узнать, что оно означает… Мы будем работать вместе, твой первобытный мозг поможет мне определиться со стилем — ты должна собрать все свои дневники и тетрадки, и те, что в доме Ционовского!.. Книга должна начинаться с первых безграмотных записей всего, что ты видела или узнала в девять лет. Потом — постранично — слова выстраиваются из неосознанного абсурда умственно отсталого ребенка в оригинальное видение эпохи развала СССР! Известные имена, скандальные шпионские истории — все это бытовым языком, глазами ребенка, ничего не понимающего в интриге!..

И в таком духе минут пятнадцать, пока не свалилась в обмороке. Туся за это время успела переодеться в свою зеленую «униформу», реально оценить обстановку и зарядить для Аглаи шприц. Обнаружив хозяйку на полу в коридоре, она растерялась, не зная, что делать. Собралась было ей засадить два кубика покоя, но потом засомневалась, уж очень странно вела себя Лукреция, как подзаряженная, и ведь не спросишь — чем! Пока домработница бродила в смятении возле упавшей хозяйки, Аглая, взяла мать за руки и потащила ее по полу в сторону спальни, приговаривая:

— Мама очень счастливая сегодня, а мне можно смотреть телевизор.

Туся помогла закинуть Лукрецию на кровать. Та открыла глаза и попросила чаю. Шприц не понадобился никому.

Проспав после чая остаток дня, ночь и утро, Лукреция встала только к полудню. Аглая за вечер просмотрела с Тусей «спокойной ночи, малыши», программу новостей, прогноз погоды, парочку бразильских сериалов и много-много рекламы. По ее лицу, как всегда, определить что-либо было трудно. Ночью девушка вышла на террасу, съела всухомятку кусок пирога с капустой и в задумчивости раздавила пальцами ночную бабочку, рвущуюся на свет абажура. Из чего Туся заключила, что пока все идет нормально.

В полдень Лукреция, заторможенная после долгого сна, вышла побродить «в сад». Садом назывались три яблони, заросли черноплодки, несколько запущенных клумб и полоса ягодных кустов у забора. Со стороны подъезда к дому было место под названием «сосны». Там жили только корабельные сосны с длинными голыми стволами в розовых чешуйках и шумными могучими кронами где-то в небе — восемь штук. На границе сада и сосен в осенней накипи багровых листьев скрылась беседка, вся захваченная диким виноградом даже изнутри. Аглая сидела в беседке и смотрела, как мимо проходит Лукреция. Ей нравилось быть невидимой, и что мать совсем ее не ищет, а смотрит в себя, как часто делает сама Лайка Лукреция из сада пошла в сосны к открытому гаражу. Увидела «волгу», с нежностью провела ладонью по крыше, смахнув сухие иголки. Она заглянула в салон, подумала, открыла багажник. Рассмотрев содержимое коробки, Лукреция забеспокоилась, растерянно оглянулась, не обнаружила рядом никого, кто бы смог объяснить назначение странной конструкции с металлическим обручем, и запаниковала. Память подсовывала сомнительные образы, полубредовые намеки на принадлежность подобного изделия к давним временам рискованного счастья — наручники!.. Присмотревшись, она поняла, что они не настоящие, и испугалась еще больше. Как сумасшедший в магазине распродаж — не может расстаться с понравившейся вещью и купить невозможно, пока не вспомнит, для чего это.

Аглая подошла неслышно и стояла позади матери, пока та, не застонала от отчаяния.

— Это можно не надевать, — сказала тогда Аглая тихонько. — Это для любителей нюансов.

Лукреция вздрогнула и резко повернулась.

— Что такое нюансы? — спросила она с подозрительным пристрастием.

Аглая, стараясь не смотреть в странно напряженное лицо матери, ответила еще тише:

— В словаре nuance переводится как оттенок. Если применять в жизни к предметам или ситуациям, то это, наверное, странности… всякие разные.

— Иди ко мне!.. — Лукреция обхватила дочь и прижала к себе. — Умница моя…

Это было нечто странное, как будто ее приняли за чужую — для Аглаи с детства «дурочка» и «дочка» означало одно и то же.

Лукреции явно полегчало. Она отпустила Аглаю, глубоко вздохнула, осмотрелась и даже попробовала объяснить свое состояние, прохаживаясь у машины:

— Это у меня нервное истощение после вчерашнего. Как накатило, понимаешь? Смотрю в эту коробку и ничего не понимаю, как будто я в другом измерении.

— Так бывает, — кивнула Аглая.

Лукреция с досадой усмехнулась, как обычно делают, обнаружив тупость собеседника:

— Да что ты понимаешь!

И тут же пожалела о сказанном — Лайка застыла. Основное правило при воспитании ребенка с умственным отставанием — беспрекословность поведения и непогрешимость опекуна. Никаких объяснений, потому что ты — бог. В голосе всегда должна быть дружелюбная твердость, исключающая любые сомнения в выполнении указанного. Намеки, ирония и насмешки исключены. «Это как с животными, — объясняла психиатр, — проявления ваших ошибок или слабостей ломают устойчивость доверия».

— К черту психиатров… — пробормотала Лукреция, присев на капот машины. — Лайка, извини, я неправильно задала вопрос.

— Я тебя никогда не буду извинять, — сказала Аглая. — Ты же моя мама.

Лукреция внимательно всмотрелась в лицо дочери:

— Расскажи о слове «извинять».

— Извинять — это мучить, изводить виной. Когда я делаю что-то неправильно, ты меня ругаешь, изводишь обвинениями и упреками, а потом не сердишься больше.

— Интересная трактовка, — задумалась Смирновская. — А может это слово означает не изводить виной, а избавить от нее?

— Нет, — уверенно сказала Аглая. — Как можно избавить человека от того, что он уже сделал?

— Понятно… — грустно кивнула Лукреция. — Вы вчера купили эти штуки в коробке, это тоже понятно… Дай-ка попробую угадать. Навес над столом?.. Не подсказывай! Что-то вроде праздничного абажура? Постой… — Лукреция выпрямилась и еще раз заглянула в салон. — А где платье? Платье купили?

Лайка прикусив губу, смотрела на мать с восхищенным ожиданием.

— Только не говори мне… — прошептала Лукреция.

— Я сама выбрала, — радостно сообщила Аглая. — Очень красивое.

Лукреция с минуту смотрела в лицо дочери, по-детски изуродованное радостным напряжением, потом кивнула:

— Ладно. Бери эту красоту, пойдем в дом готовиться к свадьбе.

Подготовка заключала в себе множество процедур. Обработку ногтей на ногах и руках Аглаи взяла на себя Туся. Мытье волос — Лукреция, это заняло почти час. Примерка платья проходила в гостиной. Аглая была голая, с непросохшими распущенными волосами. Застегнуть цепочки на плечах помогла Туся, Лайка в этот момент присела на корточки, а когда медленно распрямилась, курящая на диване Лукреция застыла с папиросой у приоткрытого рта.

Аглая, медленно двигаясь по полу скользящими движениями босых ног, взяла со стола квадратную накидку из плотного капрона, переливающуюся металлическими отблесками, и закрепила ее обручем на голове. Хозяйка и домработница, затаив дыхание, следили за передвижением тела внутри конуса, а после закрепления «фаты» одновременно выдохнули и посмотрели друг на друга с мученическим восторгом. Туся вытерла слезы. Лукреция сделала несколько судорожных затяжек.

— У меня к этому платью есть кое-что, — вскочила она и ушла наверх.

— Такое нельзя показывать простым смертным! — объявила ей вслед Туся.

Смирновская вернулась со стальной розой — небольшой, полураскрытой, с коротким стеблем в бугорках «шипов» и двумя листиками. Аглая ахнула, так это было чудесно.

— Кто сделал такое? — спросила она шепотом, трогая тончайшие лепестки.

— Мужчина, который меня любил, — просто ответила Лукреция, заметила мгновенный взгляд-бросок домработницы в свою сторону и добавила, поколебавшись: — Один из… трех.

— А что тебе подарили два других? — с азартом спросила Аглая.

— Бриллианты и — вот, — она раскрыла ладонь. — Кольцо с изумрудом. Теперь оно твое. Велико, правда, но как обручальное для свадьбы сгодится.

— Конечно, велико! — укоризненно заметила Туся. — Потеряет обязательно. Устроила тут раздачу драгоценностей как перед похоронами!

— Не потеряю! — обиделась Аглая.

Кольцо из платины с крупным изумрудом даже на среднем пальце двигалось свободно.

— Ладно, девочки, давайте о делах, — строго заметила Туся. — Всем понятно — это платье делалось на обнаженку. Что предлагаете?

Смирновская села на диван и издалека посмотрела на дочь в куполе уже по-другому.

— Да… В общественном месте, на голое тело — невозможно, — кивнула она.

— Почему?.. — пожала плечами Аглая, отчего конструкция на ее теле начала плавно колебаться круговыми движениями.

— Предлагаю под купол надеть сорочку, — заявила Туся. — Короткую, белую. Самого простого покроя, на тонких бретельках. И трусы, естественно! — она повысила голос и строго посмотрела на Аглаю.

— Не представляю, из чего может быть сорочка под вот это, — Лукреция провела рукой в направлении Аглаи.

— Зато я представляю. Из твоей японской простыни. Она ведь из натурального шелка, так? — прищурилась Туся.

— Я не дам кромсать мою японскую простыню! — возмутилась Лукреция. — И вообще… это память, я на ней даже не сплю, ты знаешь. И потом — она не белая, она бледно-серая!

— То, что надо под капрон и металл! — не сдавалась Туся.

— Вы хотите закутать меня в простыню? — подала голос Аглая.

Сорочку кроила и шила Туся. Ручной «зингер» стрекотал ночью до двух. В третьем часу Туся растолкала безмятежно спящую Аглаю и настояла на примерке. Они позвали Лукрецию, которая сидела у себя в спальне перед компьютером, и еще раз надели на Лайку купол, но уже — с короткой сорочкой снизу. Аглая, зевая, позволяла себя одевать и раздевать с покорностью сонного ребенка.

— Ладно, — согласилась Лукреция, — ты здорово угадала с этим шелком, лучше никто бы не придумал.

— А то! — самодовольно заметила Туся. — Там еще тебе на пижаму осталось. Однако, сейчас не лето, что девочка наденет на себя сверху, подумала? Выйти из машины, дойти до здания, а?

— Подумала. Мою накидку из белого песца помнишь?

— Еще жива? — подозрительно прищурилась Туся.

Они отвели Лайку спать и пошли смотреть накидку. Смотрины затянулись — Туся решила примерить кое-что, а кое-что уговорила примерить и Лукрецию. Потом обе ностальгически всплакнули после двух рюмочек ликера, и Туся ушла «поспать хоть пару часов».

Задремавшая под утро Лукреция проснулась от содроганий — Туся пинала ее кровать ногой. Сев, хозяйка осмотрела домработницу в платье невесты поверх пижамы, при этом обруч та держала вертикально к полу, задрав его спереди вверх до подбородка, так что руки были заняты.

— Спятила?.. — прошептала Смирновская. — Зачем ты это нацепила?

— Эксперимент. Я лежала, лежала, никак не могла заснуть и все думала — как Лайка в таком платье сядет в машину?

— И как?.. — спросила еще плохо соображающая Лукреция.

— Никак она не сядет! — заявила Туся. — Я пробовала. С этим обручем прилично в машину не залезть! Сто пятнадцать сантиметров в диаметре, сама подумай.

— Показывай! — решительно встала Смирновская.

В стылом рассветном тумане они пошли к открытому гаражу, и Туся с азартом клоуна изобразила несколько способов пролезть в платье с обручем на заднее сидение машины. Луреция от этого представления сильно смеялась и назвала домработницу в таком прикиде «индустриальным привидением». Туся в пижаме и резиновых сапогах под куполом заявила:

— А кто мы с тобой, как не привидения? Что скажешь, дезертир с холодной войны Смирновская? — она стала притопывать у сосен, напевая — «Родина-а-а нас не забудет, Родина-а-а нас не пропьет!..»

Лукреция подхватила припев сильным низким голосом:

— «Некуда больше прятаться, некого больше ждать в темноте, то ли мы были солдатами, то ли убили не нас… И не те!». (Арефьева )

Они попробовали обняться — новый приступ хохота, потому что платье не дает. Туся для удобства передвижения задрала обруч одним концом вверх левой рукой, и холод остывшего металла вдруг испугал ее сердце до задержки с толчком.

Разбудили Аглаю. Она выслушала женщин, медленно перемещая взгляд с одного лица на другое, и взгляд этот через несколько минут стал… подозрительным.

— Думает, мы спятили, — Туся толкнула локтем Лукрецию. — Пойми, Лайка, я лично пыталась залезть в твоем платье в машину!..

— Голая? — тихо спросила Лайка.

— Почему — голая?.. — опешила Туся и посмотрела в обалдении на Лукрецию. — В пижаме! А сверху — это!..

Смирновская кивнула в подтверждение:

— Зрелище непередаваемое — Олег Попов отдыхает.

Аглая спустила ноги с кровати и спросила, кто такой Олег Попов.

Лукреция предложила не отвлекаться на посторонние темы, и срочно решить, в чем ехать к ЗАГСу, чтобы там потом переодеться в свадебное платье. Аглая попросила пижаму. Втроем они пошли в комнату Туси, достали из шкафа чистую пижаму и надели на девушку.

— Теперь — платье, — сказала она. — Сверху пижамы. Как у тебя было.

— Да я уже!.. — начала было по второму разу рассказывать Туся, но Лукреция ее остановила.

— Пусть сама убедится.

Они пошли за Лайкой вниз, Туся задержала хозяйку на площадке и тихо заметила:

— Мне показалось, что Лайка… как бы это сказать… Издевается.

— Мне тоже стало не по себе, — тихо заметила Смирновская. — Она смотрела на нас как на сумасшедших.

Заговорившись, они заметили, что Лайка вышла на улицу босиком, только у машины. Аглая открыла дверцу заднего сидения и несколько секунд думала. Потом повернулась к «волге» спиной, изогнулась и села на краешек сидения, развернув обруч так, что он прошел по диагонали дверного проема внутрь автомобиля. Внутри обруча переместились и ее голые ступни — в воздухе.

Женщины посмотрели друг на друга с недоверием, как будто сомневались в реальности происходящего, настолько изящно и просто это получилось у Аглаи. Девушка сидела на сидении, держа обруч прямо перед собой, нижний его край оказался под коленками.

— Покажи, как будешь выходить, — попросила Туся.

Аглая показала. Ступни — в воздухе, обруч по диагонали выносится из машины.

— Беги в дом греть ноги в тазу с горячей водой, — махнула рукой совершенно вымотанная Лукреция. 

Лейтенант Раков на свадебной церемонии сильно нервничал и почти все время смотрел только на ступни невесты в открытых сандалиях с перекрещенными цепочками. Его совершенно заворожили длинные пальцы на ее ногах — тонкие, с розовыми детскими ноготками. В голову лезла всякая чушь — как Аглая играет ногами на пианино.

Вся толпа народа, оказавшаяся в это время в помещении ЗАГСа, не сводила глаз с волос и платья невесты.

Аглая с распущенными волосами всю церемонию смотрела на Ракова, даже когда нужно было расписаться в бумажках — она делала это стоя, наклонившись над столом и настороженно отслеживая движения лейтенанта рядом.

«Объявляю вас мужем и женой. Жених, поцелуйте невесту».

Раков, поколебавшись, стал на колено, чтобы поцеловать Аглае руку. Короткое замешательство — рука, которую он взял, оказалась с болтающимися наручниками и держала странный искусственный цветок. Аглая воспользовалась его растерянностью, опустилась на пол рядом, коленками в металлический круг на полу, и потянулась лицом к жениху, подметая пол волосами. Поцелуй получился как внезапная молитва о счастье — торжественным и исступленным, такие молитвы случаются у людей, поверивших темной ночью в могущество падающей звезды. 

Четырехкомнатная квартира на Фрунзенской набережной. В прихожей — чугунная голая женщина в натуральную величину с расставленными как для объятий руками. Раков шарахнулся от нее, а Туся привычно набросила на правую руку «чугунки» песцовую накидку с Аглаи.

Собрались у стола в большой проходной комнате. Туся выгрузила купленные по дороге фрукты, вытерла пыль с полированного стола и накрыла его белой скатертью. Смирновская принесла из машины торт и шампанское. Аглая ушла переодеться. Раков занялся пробкой. Никто не говорил ни слова, в квартире из звуков — только позвякивание тарелок и фужеров из старинного комода, стук каблуков по паркету и тихое шипение умело открытой бутылки, завершившееся глухим аккуратным выхлопом.

— Специалист, — похвалила Туся. — Где так наловчился шампанское открывать?

Вышла Аглая уже с косой, в короткой узкой юбке и тонком свитере с высоким воротом. Положила на стол кольцо и укоризненно посмотрела на домработницу — не потеряла! Рядом с кольцом на стол легла роза, рядом с розой — наручники. Раков ничего не замечал — застыл взглядом на коленках Аглаи. Смирновская отправила дочь помыть фрукты.

— Разливай шампанское! — приказала она лейтенанту.

— Мне — символически, — попросила Туся. — Я за рулем.

Аглая принесла большую вазу с персиками и виноградом. Все сели. Невеста взяла бокал и залпом выпила до дна.

— А тост? — возмутилась Смирновская.

— Пить очень хочется, — Аглая подвинула пустой бокал к бутылке.

Туся сходила в кухню и вернулась с минералкой.

— Нет, хочу шампанского! — капризничала Аглая.

Смирновская выжидающе посмотрела на Ракова. Лейтенант быстро принял решение — налил в бокал минеральную воду.

— Выпьем за возможность выбора, которого сегодня ни у кого не было, — сказала Лукреция и пригубила свой бокал, не чокаясь.

Аглая залпом выпила минералку. Туся подмигнула застывшему Ракову:

— И за тебя, мальчик, — она тронула его бокал своим.

Раздался тонкий звон, от которого невеста вздрогнула. Смирновская положила на стол ключи.

— Здесь — все, — сказала она. — Большой ключ — от верхнего замка, самый маленький — от почтового ящика. Одна комната заперта. Пусть такой и остается. Пойдем, покажу что там.

Она отперла дверь и распахнула ее. Раков, поколебавшись, подошел из вежливости, быстро окинул взглядом длинную узкую комнату, полутемную из-за закрытых штор.

— Это кабинет моего отца, там его вещи, ничего интересного, но пользоваться ею я тебе запрещаю. Выбери любую из оставшихся двух.

Раков, не глядя на нее, спросил, понизив голос:

— Ваш отец здесь… умер?

— Здесь, и что? Боишься привидений?

— Боюсь, — серьезно ответил Раков и вдруг задал вопрос, от которого Лукреция вздрогнула: — Самоубийство подтвердилось?

— Наташка разболтала? Не бойся, он к тебе не придет, — сердито сказала Лукреция, запирая комнату.

Они вернулись к столу. Раков явно хотел что-то спросить, но не решался. Наконец, преодолел замешательство и открыто посмотрел в лицо Смирновской.

— Я могу… побыть с Глашей наедине?

Девушка вздрогнула и посмотрела на мать.

— Зачем? — спросила Смирновская.

— Хочу, чтобы она ко мне привыкала, — лейтенант стойко выдержал презрительный взгляд Лукреции.

— Зачем? — напирала Смирновская.

— Она… теперь она моя жена.

— И что это значит? Может, подождешь, пока я тебя пропишу? Чтобы — наверняка, а? — Лукреция протянула руку. — Давай паспорт. Я договорилась с паспортисткой на сегодня.

— А может, им стоит немножко побыть вместе?.. — осторожно попросила Туся. — Пока ты сходишь в паспортный стол. Я тут буду.

— Так вместе, или — наедине? — Лукреция взяла протянутый паспорт. — Вместе — это когда по любви и согласию. Кстати, законный муж знает, что его… Глаша! давно потеряла девственность?

Раков от неожиданности дернулся и сбил бокал. Посмотрел дикими глазами, поднял угол скатерти и собрался лезть под стол.

— Сиди-и-и, — махнула рукой Лукреция. — Для тебя ничего интересного — она сама себе это сделала. В десять лет Лайка начала томиться страстью, разглядывать себя в зеркале, а кончилось все засовыванием в промежность…

— Прекратите!.. — прошептал Раков, покосившись на Аглаю.

Та сосредоточенно выковыривала косточку из персика.

— Я ее била, — сказала Лукреция. — После этих морковок и огурцов… Я била свою дочь и просила для нее жестокого лечения, врачи отказали. Я подсадила Лайку на сильнодействующие препараты. А всего-то надо было показать ей мужской член.

— Вы сумасшедшая! — Раков закрыл голову руками. — Замолчите!

— Это Ционовский предложил, — бесстрастно продолжила Лукреция. — Он принес анатомический атлас и показал моей дочери, как устроены мужчина и женщина. Лайка думала, что все люди одинаковы. Профессор между приставками и суффиксами ненароком объяснил ей, что каждая женщина должна дождаться своего мужчину, и беречь свое потайное место для него в чистоте. Представляешь, помогло!.. Потом она, конечно, мастурбировала иногда, но больше ничего в себя не совала.

— Вы — злобная извращенка, — прошептал Раков. — Почему вы говорите все это при дочери?!

— А потому, что хочу понять, кто ты такой, чтобы оставаться с Лайкой наедине! — повысила голос Лукреция. — Ты заключил сделку со мной, понимаешь — со мной! Оговорил условия, даже сумму из будущей зарплаты, которой сам будешь распоряжаться. И — ни слова о той, кого берешь в жены!

— Я все равно не понимаю, зачем вы при мне позорите свою дочь, — с тихим отчаянием замотал головой Раков.

— Позорю?.. — Лукреция ухмыльнулась. — Мальчик, твоя жена не знает, что такое стыд. Понятия морали и порядочности у нее отсутствуют, ответственности — никакой! При Лайке можно говорить обо всем, она живет естественно и открыто, как животное, не знающее стыда и позора. Наташка при ней предлагала тебя в мужья, и теперь Лайка думает, что именно так и женятся — по обмену.

— Значит, я — негодяй, а вы — пострадавшая? — вскочил Раков. — Вы заплатили мне этой свадьбой за выход из тюрьмы! Вы — такая же, как я! Мы две стороны одной сделки!

— Точно! — Лукреция ткнула пальцем в Ракова. — Я — такая же! Поэтому в любой момент могу остаться с тобой наедине!.. — она встала и буднично заметила: — А рядом с Лайкой тебе делать нечего, пока не принесешь справку из венерического диспансера. Туся! Отвези Аглаю домой. Я вернусь на такси.

— Вы не должны извинять мою маму, — сказала лейтенанту Аглая, с отчаянием глядя на него у открытой двери. — Пообещайте, что никогда больше не станете ее извинять!.. — Обещаю, только не нервничайте, пожалуйста… — прошептал ничего не понимающий Раков. 

В ноябре 95-го, после месяца напряженной работы над текстами Лукреция решила разбавить свой литературный труд детскими воспоминаниями. Пятьдесят первый год. Семилетняя девочка получила в подарок… папу! Он вернулся с войны не после победы, как все воевавшие. А на шесть лет позже, и впервые увидел дочку в ее седьмой день рождения. Безумное от счастья лицо матери, шумная компания знакомых и незнакомых ей людей, приехавших повидаться со «Смирным» — псевдоним отца. Луша не могла отлепиться от высокого мужчины с густой вьющейся шевелюрой, и только через несколько часов застолья поняла, что отец и его друзья-однополчане говорят о совсем другой войне. Год победы для этих людей был 49-й, бомбу называли Матреной, отца — «матрёным американцем», а самый главный свой орден он получил за добытую документацию по разработке Матрены и вербовке нужных людей в далекой стране.

Отца дважды арестовывали при дочери. Первый раз — в пятьдесят третьем, когда Круглов сменил Берию и объединил в одну структуру МВД и Госбезопасность. Второй — в шестидесятом и опять при смене теперь уже руководителей КГБ. Дважды она напряженно, сквозь дрожащие линзы слез, высматривала его прощальную ладонь за стеклом черной машины в соснах.

– Матрёный… задумчиво произнесла Аглая. — Не матёрый и не матерный… Дедушка всегда говорил важное, — она насупила брови и изобразила басом: — «Морковь содержит витамин А и каротин. Ее нужно есть с рыбьим жиром, иначе полезное не усвоится».

— Лайка, не топчись сзади и прекрати читать с экрана, — отмахнулась Лукреция. — Можешь просмотреть страницы из принтера.

Аглая отошла от матери, сидящей в пижаме за компьютером. Побродила по комнате с незаправленой кроватью и полной пепельницей на полу, потянулась у окна, порозовев лицом от утреннего солнца, а потом так напряженно посмотрела на Лукрецию, что та с досадой откатилась в кресле от стола.

— Ну что еще?!

— Еще он говорил, что гениальность от безумия отличается только известностью.

— Ерунда!.. — покачала головой Лукреция. — Зачем ему это говорить маленькой девочке?

— Я нарисовала корову. Синюю, с крыльями, куриными ногами и двумя грудями, как у женщины. Ты сказала, что это «безумная галлюцинация, а не корова», а дедушка тогда сказал, что только известность отличает…

— Да-да-да!.. — остановила ее Лукреция. — Вспомнила. Он всегда говорил что-то мудрое, и рисунок этот повесил на стену у себя в кабинете, и подпись там твоя была — «карова », почему я, собственно и завелась. Что ты хочешь сказать, говори конкретно!

— Я обязательно стану известной, — объявила Аглая.

Лукреция с трех часов ночи сидела за компьютером, записывая свои детские воспоминания. От усталости и нервического возбуждения ее слегка подташнивало, текст шел трудно, без азарта, заявление дочери ввело Смирновскую в длительный ступор, закончившийся продолжительным зевком. Уставившись перед собой прослезившимися после зевка глазами, она уточнила:

— Хочешь сказать, что ты — гений?

— Просто я помню другого дедушку Данилу, не такого, как ты описываешь, — тактично заметила Аглая. — Он много пил, а пьяным говорил на разных языках. Меня это восхищало.

— В два года он забрал тебя к себе, не позволил отдать в ясли. Я дочку свою толком-то узнала только семилетней, после его смерти. Кстати, о пьянстве!.. — встрепенулась Лукреция. — Попроси Тусю принести мне кофе и рюмку коньяка. Я сносно владею шестью языками, не считая русского. Плюс жизненный опыт. А ты — дурочка, которая живую корову первый раз увидела в двенадцать лет. Твоя ценность именно в недоразвитости ума. Известность, конечно, может свалиться на человека внезапно, из-за прихоти судьбы. Например, рисунок синей коровы с куриными лапами попадется на глаза замороченному кокаином издателю глянца, и он поместит его на первой странице своего каталога как символ эпохи абсурда. Подожди, запишу… удачное определение, тебе не кажется? «Замороченный кокаином издатель глянца», а?

— Не кажется, — замотала головой Аглая. — И корова моя была не символом, а отображением, так дедушка говорил.

— Ладно, хватит о коровах. Представь, что ты, уж не знаю каким способом — это из области фантастики — уговоришь известного фотографа снять тебя голой для мужского журнала и станешь «мисс какой-то месяц», и от желающих подписать с тобой контракт на участие в рекламе зубной пасты или прокладок не будет отбоя. На секунду представим, что это возможно, только на секунду! И что? Ты станешь известной в определенных кругах, но останешься той же дурочкой! В чем тут гениальность, я тебя спрашиваю? Одно безумие! И где мой кофе?.. Где Туся?

Она решительно направилась вниз. Туси нигде не было, а в кухонном шкафу не оказалось кофе. Банка для хранения зерен тоже была пустой. Растворимый Лукреция за кофе не считала, поэтому начала рыться в столах, шурша пакетами и надеясь на забытый запас. В узком пенале рядом с мойкой под стопкой полиэтиленовых пакетов, заботливо сложенных для повторного употребления, она обнаружила скандальный мужской журнал с обнаженной девушкой на обложке.

Лукреция Даниловна села на пол, расставив ноги в стороны, и замерла в прострации. Она потерялась в это мгновение до обморока, настолько несоразмерны друг с другом оказались реальность — кухонный стол, чайник на плите, резиновые перчатки Туси, забытые на краю раковины, и жестокая фантастика — фото обнаженной Лайки именно там, где она сама только что придумала как пример неосуществимый и дикий. Смирновская почувствовала себя в западне и остро осознала постоянный страх дочери перед мыслями и словами — нельзя говорить, нельзя думать, кто-то обязательно подслушает и обыграет с издевкой всемогущества!

Обессилевшая от шока Лукреция попыталась подняться, для чего сначала стала на четвереньки, да и замерла так в озарении:

— Тотальная слежка!.. — прошептала она. — На уровне клеточного строения мозга…

Перед ее лицом появились изящные женские ботинки на каблуках. Лукреция задрала голову. Туся с бумажным пакетиком в руке испуганно застыла перед стоящей на четвереньках хозяйкой. От пакетика пахло счастьем и ветром с раскаленных песков. Лукреция завалилась набок и села.

— Кофе… кончился, — тихо объяснила Туся, стараясь не смотреть на валяющийся журнал. — Я тут… недалеко, на машине — до придорожного кафе.

— Ты это видела? — Лукреция кивнула на журнал.

— Видела…

— И как это понимать? Рассказывай.

— Что рассказывать? — шепотом спросила Туся, отступая к столу.

— Откуда это взялось в моей кухне?! — закричала Лукреция.

— Луша, ты только не заводись, это ерунда, честное слово…

— Откуда?!

— Из почтового ящика. Пришло на мой адрес. Я собиралась тебе сказать…

В столовую вошла Аглая, подняла журнал, равнодушно мазнула взглядом по своему изображению и спросила: — Что вы решили? Чек или контракт? 

Наша Таша увидела фотографии голой Аглаи в октябрьском номере эротического мужского журнала.

— Это был настоящий шок. Минут пять, не меньше, я не могла вздохнуть! — сообщила она при встрече полковнику Крылову. — Как будто меня держали головой в бочке с водой!

Крылов обратил внимание на странные ассоциации Ладовой и поинтересовался, умеет ли она плавать. Ладова возмущенно заметила, что ныряет с аквалангом с шестнадцати лет. Крэзи-бой уточнил — не нырять с аквалангом, а именно плавать, поскольку кошмары с утоплением в бочке или в раковине общественного туалета свойственны людям, не умеющим плавать, либо тем, которые топили подобным образом других. Ладова тихим проникновенным матом сказала, что она думает о Крылове и его намеках.

Так, беззлобно переругиваясь, они сидели в кафе уже полчаса — Ладова после увиденных в журнале фотографий настояла на встрече «однополчан». Она всерьез озаботилась душевным здоровьем Смирновской и ее угрозами написать мемуары. Пыталась пожаловать в гости, но обнаружила амбарный замок на воротах Лукреции. На все попытки поговорить по телефону та отвечала брошенной трубкой. Кое-как через Крылова, на звонки которого Смирновская реагировала, удалось договориться о встрече бывших друзей. Полковник Ладова надеялась отговорить Лукрецию от писательского творчества и посоветовать хорошее место для лечения нервов.

Бакенщик прийти отказался, сославшись на плохое самочувствие — был понедельник. Санитар приехал первым и наблюдал издалека у бара. Как и парочка полковников, устроившихся за заказанным столиком, он был удивлен, когда Смирновская появилась в сопровождении лейтенанта Ракова. Дождался, когда они усядутся, подошел с неохотой, придумывая на ходу отговорку. Но когда увидел осунувшееся лицо Лакрицы и лихорадочный блеск ее глаз, быстро сел рядом и пожал безвольную холодную ладонь.

Все пятеро молчали, пока официантка выгружала на стол заказ Крылова — кофе, коньяк, нарезанный лимон и чашку горячего шоколада.

— Спасибо, — кивнула Лукреция Крылову, подвинув к себе шоколад.

— А мне, пожалуйста, бутерброды с семгой и салат столичный, — задержал официантку Раков.

Наша Таша застыла почти на минуту, глядя на него расширенными глазами.

— Выныривай уже! — толкнул ее локтем Крылов и подмигнул Лукреции.

Лейтенант смотрел перед собой, никого не цепляя даже краешком взгляда, и потихоньку краснел скулами.

— Я тут случайно увидел фотографию в журнале, вы шикарная парочка, — сказал Санитар и положил перед Раковым на стол «Огонек» со свадебной фотографией с подписью «Свадьбы сентября».

— У меня на эту тему меня есть кое-что поинтересней, — Наша Таша раскрыла свой журнал и подвинула его Лукреции.

Смирновская безучастно осмотрела фотографии. Сначала в мужском журнале — голая дочь в круге уложенного на полу платья, с обмотанной вокруг головы косой. Потом из ЗАГСа, где Лайка уже одета, с фатой, наручниками и металлической розой в руке. Лукреция провела пальцем по фотографии — погладила розу.

— Думаю, снимки в «Огонек» скинул фотограф из ЗАГСа, — кивнула она.

— Не позвать меня на свадьбу! — не выдержала ее спокойствия Ладова. — Я крестная мать Лайки! Почему она голая в этом …ом журнале?! Как ты могла разрешить напечатать подобное? Лакрица, тебе нужна помощь психиатра, поверь мне.

— Я не разрешала, — скривилась Смирновская. — Не ори. Сама обалдела, когда Туся привезла из своего почтового ящика мужской журнал с издевательским предложением остальные девять экземпляров забрать лично. После допроса с пристрастием кое-что прояснилось, хотя толком я так и не поняла, какими неисповедимыми путями моя дочь забрела в модельное агентство и поимела это платье…

Смирновская перевернула страницу назад, пристально осмотрела присевшую в металлическом круге на полу голую Аглаю и кивнула:

— В общем, по этим фотографиям ясно, каким именно образом она его поимела. Вместе с журналом Тусе пришло заказное письмо с чеком, а она вынимает почту раз в два месяца, поэтому…

Смирновская надолго задумалась.

— Я ничего не понял, — сознался Крылов. — Ты разрешала снимать свою дочь голой, или нет?

— Лакрица, умоляю, сходи со мной к психиатру! — простонала Ладова.

— Не разрешала я ничего… — очнулась Лукреция. — У меня ощущение совершенной сделки — фотографии в мужском журнале напечатали как оплату за свадебный наряд, поскольку не получили денег, а к чеку прилагался вариант договора. Я, как всегда, обо всем узнала последней.

— Извините, — внедрился Раков, — но юридически агентство «Эксклюзив» не имело право…

— А ты заткнись, иначе я за себя не ручаюсь! — перебила его Ладова и стукнула по столу кулаком.

— Уж как-нибудь поручись, он теперь мой зять, — устало заметила Смирновская.

— Какого черта ты его сюда притащила? — Ладову трясло.

— Думаю, самое время выпить! — накрыл их голоса басом Крылов и разлил коньяк.

Ракову принесли заказ, он начал быстро есть. Пара минут тишины, пока все остальные пили коньяк, не в силах отвести глаз от жующего лейтенанта. Получалось у него это завораживающе элегантно, с ловкостью красивого голодного мужчины. Вытерев рот салфеткой, Раков осмотрел зрителей и извинительно улыбнулся:

— Лукреция Даниловна ни при чем, это я попросил взять меня с собой, когда узнал, что здесь соберется ваша команда. Она приказала пред свадьбой кое-что утрясти, и в ходе этой утряски проявились некоторые обстоятельства. Считаю своим долгом поставить всех заинтересованных лиц в известность.

Смирновская опять скривилась как от головной боли и с досадой перебила Ракова:

— Я приказала жениху сдать анализы на венерические болезни. Говори коротко и по делу, ты еще не юрист, чтобы так растекаться!

— Что ты приказала ему сделать? — шепотом спросила подавшаяся через стол Ладова.

— Что слышала. Я не разрешу ему находиться рядом с дочкой, пока он не вылечится.

Увидев выражение лица Ладовой, и как она после этих слов переглянулась с озаботившимся вдруг Крыловым, Санитар не смог сдержать улыбки.

— Лауреция Даниловна, разрешите, я сам? — попросил Раков.

Ладова устало отмахнулась — делай что хочешь. Лейтенант развернулся к Ладовой.

— Я решил предупредить всех присутствующих о возникших проблемах. У меня нашли гонорею.

В наступившей тишине Лукреция взяла кружок лимона и съела его, запивая коньяком. Пошевелился погрустневший Крылов.

— Ты пришел сюда, чтобы сообщить нам о своей болезни? — спросил он. — Мы все теперь в курсе, можешь считать свою миссию выполненной. Надеюсь, медицина тебе поможет.

— Не совсем так, — Раков опустил голову, вроде даже устыдившись. — Разрешите рассказать анекдот на эту тему. О поручике Ржевском. Ему как-то перепало услышать каламбур: «В море — клипер, на клипере — шкипер, у шкипера — триппер». Вечером Ржевский пришел на бал, созвал всех присутствующих и громко объявил, что знает новый каламбурчик. «Представьте только! — вдохновенно объявил он. — В океане плывет огромный лайнер, а у всей команды — сифилис!»

— Бородатый у тебя анекдот, — мрачно заметил Крылов после неловкого молчания.

— Зато в тему, — поднял голову Раков и с насмешкой посмотрел на полковника. — Ко мне «дурная болезнь», как это называет Лукреция Даниловна, пришла от Натальи Петровны. А вы, товарищ полковник, в этом году пару раз точно проводили с нею время на своей даче. Вы тоже заражены.

Ладова и Крылов ошарашено посмотрели ни Лукрецию, та сделала большие глаза и послала обоим по чмоку.

— Как интересно… — заметил Крылов, окаменев лицом.

— Да, очень интересно, — подал голос Санитар. — Это все больные, или еще будут?

— Не все, Павел Михалыч. — Раков посмотрел на Санитара. — Ваша внучка от первого брака в этом году поступила в МГИМО, а в благодарность за содействие ездила кататься на катере с полковником Крыловым.

— Да как ты смеешь!.. — медленно поднялся Крылов.

Санитар полез рукой под полу пиджака. Раков вскочил и выставил перед собой ладони:

— Согласен, товарищ полковник, это всего лишь версия, у внучки Павла Михалыча была и другая возможность заразиться!

Крылов опустился на стул. Раков тоже осторожно присел, отслеживая его руки. Побледневший Санитар положил кулаки на стол и спросил:

— Что значит — другая?

— Наталья Петровна в этом году имела двух подручных офицеров, то есть я у нее был не единственным Флигелем. Ваша внучка достаточно много времени проводит с моим преемником Володей, он сейчас у Натальи в фаворе. Получается, что у всей вашей команды… короче, как на лайнере… — лейтенант вытер салфеткой мокрое от напряжения лицо.

— Вот такая у нас групповая са ля м и ! — кивнула слегка захмелевшая Лукреция, — Вы как хотите, а я уже лечусь, спасибо за урок, Крези-бой! Кстати, — она повернулась к Ракову, — скажи им, какая у тебя привязка к Бакенщику.

— Об отсутствующих… — начал было Раков.

Смирновская перебила:

— Говори! Пусть оценят всесторонний охват.

Раков пожал плечами:

— Так, предположение. Весной он подослал в санаторий, где Наталья Петровна лечила суставы, свою близкую знакомую. Поработать медсестрой. А Наталья Петровна там положила глаз на главного врача. Гипотетически могла получиться связка: Наталья Петровна — главврач — медсестра — Бакенщик… простите — Семен Иванович.

— Слышали? — изобразила серьезную мину Смирновская. — Гипотетическая связка. И пока вы в ярости от всего услышанного думаете, как будете уничтожать моего зятя, прошу обратить внимание, что информация о всех возможных половых связях была им получена от меня. Что уставились? Мальчика в венерическом диспансере попросили указать предполагаемые контакты заражения. Я провела анализ этих самых контактов, учитывая беспорядочность половых связей высших в нашей команде чинов. Господа полковники, государство в опасности!..

— Прошу прощения, мне пора, — вскочил Раков.

— А мне еще коньяку! — крикнула в зал Смирновская. 

Выбежавший из кафе Раков задержался возле урны у дверей — его вырвало от пережитого напряжения.

Ладова отследила глазами бегство лейтенанта, встала с бокалом и торжественно объявила, что Лукреция для нее с этого момента умерла, а Ракова она уничтожит как таракана. Выпила и ушла.

Полковник Крылов достал из бокового кармана пиджака упаковку с нитроглицерином. Протянул одну таблетку бледному Санитару, другую положил себе в рот.

— А ты… свои коробочки никогда не путаешь?.. — тяжело дыша, поинтересовался Санитар.

Лукреция достала папиросу. На просьбу официантки не курить топнула ногой — «Брысь!». От помощи мужчин по доставке ее домой отказалась:

— Крези-бой в ярости и с оружием. А ты, Санитар, чего доброго окочуришься за рулем. Не знал, что Наташка подсунула твоей внучке Флигеля? Тоже мне, разведчик…

Попросила вызвать ей такси и в ожидании раскурила вторую папиросу. 

Спустя две недели, в середине ноября Раков позвонил Лукреции и сказал, что за ним следят.

— Кому ты нужен! — бросила в трубку Лукреция и отключилась.

Еще через неделю Раков приехал в Усково со справкой из венерического диспансера, тортом и бутылкой грузинского вина. Была суббота, лейтенант шел от станции, глотал холодный встречный ветер и улыбался — он думал об Аглае.

Вечером за чаем Антон сказал Смирновской, что следят не за ним, а за квартирой.

— Я поставил утром в среду маячки на двери, вечером посмотрел — они нарушены. Кто-то входил в квартиру, но если искали что-то, то очень осторожно, я ничего не заметил.

— Маячки!.. — многозначительно хмыкнула Туся.

Смирновская с досадой вздохнула:

— Ерунда. Зачем кому-то залезать в мою квартиру? И что ты прилепил к двери?

— Волос, — ответил Раков.

— Чей? — удивилась Туся, осмотрев короткую стрижку лейтенанта.

Раков, поколебавшись, сознался:

— Я закрепил волос Аглаи. Нашел в квартире, когда она… когда мы после свадьбы… в общем, взял с ее расчески. Дверь днем открывали, это точно. Вот, посмотрите, может, кого знаете, — Антон положил на стол несколько фотографий. — Бородатый в спецодежде водил меня вначале. Парень в кепке сидит в машине недалеко от подъезда по утрам, а пожилой в иномарке — вечером. Номера машин, имена владельцев, — Раков приложил к фотографиям листок с записями. — Эти люди не имеют отношения к спецслужбам, я наводил справки, но вы же знаете, что официальные сведения не всегда…

— Да может они пасут чью-то неверную жену или шоферят по найму — ждут хозяина! — предположила Туся.

— Я заберу это, — Лукреция сгребла фотографии.

— Хотите, я поставлю камеру в прихожей квартиры? — спросил ее Раков.

— Нет, — отрезала Лукреция.

— Я бы давно поставил, но хорошая дорого стоит, вы можете по своим каналам…

— Я сказала — нет! — крикнула Смирновская, резко встала, наткнулась на застывший взгляд дочери и понизила голос: — Это моя квартира и мои проблемы. Будет нужна камера, я приглашу специалиста, он все сделает.

Ночью Аглая пришла к нему в комнату. Антон бросился нажимать на кнопки пульта — он смотрел порнофильмы, но Аглая сказала, что уже видела такое, ей мама теперь все разрешает, можно не выключать. Лейтенант все же выключил видик и застыл в кресле, глядя снизу, как в слабом свете ночника Аглая в длинной ночной рубашке расплетает волосы. Она перебросила косу на грудь и медленными движениями тонких пальцев снизу вверх разводила пряди. Потом наклонилась, расставила колени мужа, села между ними на пол, спиной к оцепеневшему Ракову, и протянула ему деревянную расческу.

Через полчаса, совершенно запутавшись в волосах, сосредоточенный Раков встал, поднял жену и только стоя смог кое-как расчесать волосы, чтобы те ровно свисали вниз. Попытка заплести из гладкого золота приличную косу получилась с третьего раза. Раков устал, вспотел и так завелся, что в четвертый раз сплел косу из четырех прядей, закрепив ее снизу вплетенной синей ленточкой.

— Я так делал сестренке, когда собирал ее в школу… — бормотал он. — У нее, правда, косичка короткая была и тощая, как мышиный хвостик.

Аглая повернулась к нему, посмотрела нежно, забрала расческу и ушла.

Через несколько минут дверь комнаты тихонько приоткрылась. Раков в этот момент раздевался, он бросился на разложенный диван, кое-как прикрылся простыней и замер с закрытыми глазами, стараясь унять сильно застучавшее сердце.

— Не надейся, это я, — объявила Туся от двери.

— Таисия Федоровна, ничего не было, клянусь, — прошептал Раков.

— Ну и дурак, что не было, — она подошла и села рядом. — Ты мне по сердцу, поэтому я сейчас прямо спрошу, а ты прямо ответишь, без уловок. Будешь врать — станем врагами.

— Я попробую, — Раков сел.

— Зачем тебе нужны волосы Аглаи, говори. Которые ты взял после свадьбы с расчески и хранил до сих пор.

Раков думал долго, Туся его не торопила. Наконец, лейтенант решился:

— Это на всякий случай. Я должен знать, кто отец Аглаи.

— Зачем, — не удивилась Туся.

— Так приучен. У меня с детства установка на выживание — всегда быть начеку, уметь и знать больше, чем другие. Это, наверное, от страха, что могу не справиться.

— Ты — старший брат в семье без отца?

— Так точно. Отец умер, когда мне было десять.

— Ясно… — Туся задумалась. — Для анализа на родство нужны два образца. — Она вдруг затряслась в тихом хохоте. — Страшно даже подумать, в каком месте придется отщипнуть от лысого Бакенщика!

Лейтенант посмотрел на нее с сомнением:

— Бакенщик?..

— Не подумай чего, я это для хохмы сказала. Просто представила, что и как именно ты будешь собирать для анализа у всех мужчин, окружавших Лакрицу в семьдесят шестом.

Дверь распахнулась пошире, в проеме образовалась фигура Смирновской:

— Что — Лакрица в семьдесят шестом? — спросила она строго.

— Луша, иди спать, я начеку, — отмахнулась Туся, вставая.

— Не верь ему, — сказала Лукреция.

— Да, не верьте мне, — заметил с дивана Раков. — Мы, смоленские молодцы…

— Хитрецы и подлецы! — громко закончила за него Лукреция. — Не спускай с него глаз, я завтра отъеду на несколько часов.

Отъехала Лукреция в парк имени Горького, куда Крылов пообещал ей привезти Ладову, а Санитар — Бакенщика. После рассказа Флигеля о слежке она вспомнила о ключах от своей квартиры и решила немедленно собрать их.

Народа в парке было немного. Тройка бывших соратников ждали опаздывающих полковников в продуваемой беседке, потом перебралась в кафе. Там за столиками с окурками в пластмассовых стаканчиках Ладова показала мужчинам фотографии, которые сделал зять.

— Я никого не знаю, — помотал головой Санитар.

— А по номерам машин что выяснила? — спросил Бакенщик.

— По поверхностной проверке — никакой привязки к Конторе, — ответила Лукреция.

— Ясно. А как жизнь вообще? Как дочка? — Бакенщик обращался Лукреции, а подмигнул Санитару.

Лукреция заметила это и сердито ответила:

— Все не можешь успокоиться, да?.. Тебя моя дочка не касается.

— Это точно, — ухмыльнулся Бакенщик. — Меня в той групповухе не было.

Санитар вздохнул и спросил укоризненно:

— Чего нарываешься? Решил сегодня покончить с жизнью, а рука не поднимается? Твое одиночество — твой выбор. Никто из нас не виноват, что у тебя нет семьи. А могла быть, если бы ты не изменил тогда Тусе с Наташкой. Восемьдесят девятый год, я все помню. Туся была в тебя влюблена.

— Какая с ней семья! — отмахнулся Бакенщик. — С пустышкой…

— Всегда мазохистом был, — кивнула Лукреция. — Знаешь, как бегемоты метят территорию? Вертят хвостом как пропеллером, чтобы разбрызгать свой понос подальше. Ты у нас вроде бегемота — при малейшем намеке на счастье стараешься изгадить все возможности исполнения желаний.

— Да что ты про меня знаешь! — огрызнулся Бакенщик. — Со своим маникюром, богатенькими покровителями и статусом домохозяйки последние пять лет. Когда-нибудь совалась в поисках работы в бюро по трудоустройству? Выбирала в девяностом году между консьержем и уборщиком в бане? Что ты вообще знаешь о жизни отставного офицера, которому в пятьдесят шесть лет приходится на еду зарабатывать?! С хромой ногой! Охранник в хранилище музея… А я ни хрена не понимаю, кого там надо охранять! — Бакенщик стукнул кулаком по столу. — Не могу представить, что — вековой хлам и залежи гниющих полотен! Все время ищу глазами объект, которому угрожает опасность, а потом ищу предположительную угрозу!

— Прекрати истерить, — поморщилась Лукреция.

— А знаешь, что я делаю, когда не нахожу ни того, ни другого? — вкрадчиво спросил Бакенщик. — Я их воображаю!.. — он постучал себя пальцем в лоб.

— Переключайся, — кивнул Санитар на входную дверь. — Полковники пришли.

Ладова в бежевом кашемировом пальто долго осматривалась и брезгливо кривила рот, пока Бакенщик с клоунским усердием вытирал для нее пластмассовый стул своей вязаной шапкой. Выслушав потом историю предполагаемой слежки и проникновения в квартиру, Наша Таша возмущенно вскочила:

— Ты для этого притащила нас в пивнушку? Да, твоя квартира была обыскана до простукивания паркета, но только один раз — в девяносто первом, после неудачных раскопок. И все! Сколько можно повторять одно и то же?

— Лукреция, ты ходишь по кругу, — проникновенно заметил полковник Крылов. — Ты всех нас перессорила анализами своего зятя. Усердно изображаешь возмущение от каких-то воображаемых слежек и обысков. Чего ты хочешь, в конце концов?

— Только того, о чем попросила по телефону, — с трудом сдерживаясь, сказала Лукреция. — Верните ключи от входной двери моей московской квартиры! Оставьте меня, мой дом и моих домашних в покое! Я не брала вашу бухгалтерию, и понятия не имею, где эти бумажки.

— Это когда-нибудь кончится?.. — закатила глаза Ладова. — Да я квартирой твоей не пользовалась уже года три! — она швырнула два ключа с брелоком на стол.

— А я свои не нашел, — повинился Бакенщик. — После недельной отсидки у тебя в девяносто третьем, я в квартире больше не был. Вчера все перерыл — ключей нет. Два переезда, сама понимаешь…

Крылов и Санитар молча положили на стол по кольцу с ключами. Помявшись, Бакенщик решился и выдал:

— Санитар в девяностом отсиживался в твоей квартире не один. С раненым мужиком из блатных. Санитар, чего молчишь?

Санитар посмотрел на него тяжелым взглядом, вздохнул и кивнул Лукреции:

— Было дело. Смени замки.

— Их можно сменить только вместе со стальной дверью — спецзаказ! — зло ответила Лукреция. — Страшно подумать, сколько случайных людей и ваших подручных могли сделать слепки с моих ключей!

— Ну, это ты зря… — пробормотал Крылов.

— Да кому ты нужна! — огрызнулась Ладова.

— Вот это — правильно! Моя жизнь, моя безопасность — никому не нужны! У меня никогда не было ключей от ваших квартир и дач. Я ничего не закапывала на ваших участках. Никому не ставила прослушки. Я — дура, да?

— Лакрица, не заводись, — прикрыл ее руку своей Санитар. — Выясню, что смогу, по твоей квартире. Обещаю.

— А я ничего не обещаю, — заявил Бакенщик, — потому как серьезных людей из-за твоих истерик дергать не хочу. Но походить за тобой пару недель могу.

— Идиот!.. — прошептала Лукреция, — я прошу оставить меня в покое, прекратить следить за мной, а он!..

— Хочешь охрану? — с издевкой спросила Ладова. — От Бакенщика. Обеспечу! Мои ребята его близко не подпустят!

— Девочки, не надо!.. — вмешался Крылов. — Предлагаю взять водки, посидеть, как раньше…

Лукреция молча сгребла ключи в сумку и ушла. 

Домой Смирновская вернулась разъяренной. Аглая сидела на ковре в кабинете, разложив вокруг себя свежие страницы мемуаров. Она подняла голову, пристально посмотрела на мать и спросила:

— Кто у тебя главный герой?

Лукреция задумалась, походила по комнате, успокаиваясь. Пнула пару листов ногой и заявила:

— Ты — главный герой!

— Не получается, — покачала головой Аглая. — Текст неправильный, обо мне написано мало — только вставки из дневников в начале каждой главы. А потом идет объяснение экономического и политического положения в стране. Как в учебнике по истории за 1971 год.

— Где ты взяла такой учебник? — устало спросила Лукреция, свалившись в кресло.

— В сарае. В коробке с дедушкиными вещами.

— Зачем ты полезла в эту коробку?

— За твоими дневниками.

Лукреция посмотрела на дочь расширенными глазами.

— Я подумала, что у тебя тоже должны быть дневники. Но ничего не нашла, только списки уроков с оценками за третий и четвертый класс Лукреции Смирновской. Ты была отличницей, да?

— Хорошисткой… — прошептала Лукреция.

— Я не хочу быть в твоей книге главный героем, — помотала головой Аглая.

— Героиней… — поправила Смирновская. — Стилистические контрасты. Я делаю это с текстом специально.

— Я не хочу. Я не героиня из обществоведения. Я вообще не героиня. Я — дурочка. Напиши, какая я дурочка. Помнишь, как ты говорила Антону Макаровичу — о трусах под кроватью и морковке.

— Боже, Лайка, это неприлично и никому не интересно!.. — Лукреция откинулась в кресле и закрыла глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю и все. Заткнись, а то поссоримся.

Аглая замолчала. Тишина накрыла собой женщин, листы на ковре, стоптанные шлепанцы у кресла и необитаемую птичью клетку с подвешенным в ней металлическим цветком — свадебная роза, привязанная к жердочке.

— Тишина накрыла все саваном… — прошептала Смирновская, — рваным саваном с дырками звезд. Время в руку мне капало салом оплывающих свечек-берез. Крест нательный, сухарики — даром, и постыдная надобность слез…

Она открыла глаза и посмотрела на дочь напряженным взглядом человека, ищущего нужное слово. Аглая сжалась в предчувствии приступа ругательной самооценки у матери. Это обычно у нее случалось после декламации своих стихов или во время их сочинения.

— Милостыня! — воскликнула Лукреция. — Вот она — составляющая моего существования. С юности прошу смерти — у кого?.. У жизни! Абсурд. И почему, спрашивается, теперь, когда я этим уже не живу, я об этом пишу?! Потому что присягой обречена нищенствовать, это уже на подсознании… — Смирновская задержала дыхание, глядя с тоской на розу в клетке.

— А давай… Давай составим список персонажей! — поспешно предложила Аглая.

Лукреция выдохнула и задумалась. Пожала плечами.

— Давай. Включай диктофон. Продолжим скитаться в поисках милостыни. Пода-а-айте на искупле-е-ение грехов… — проблеяла она, ерничая.

Посмотрела на застывшую Аглаю и посерьезнела.

— Ладно. С кого начнем?

— Крэзи-бой. Почему ты его так называешь?

— Хипповали вместе в начале семидесятых. Мне — двадцать шесть, Крылову — двадцать восемь, по ночам слушали битлов, а днем козыряли выправкой на военной подготовке. Я — генеральская дочь, он — сын тракториста, мы встретились на курсах подготовки сотрудников КГБ, оба с дипломами лучших вузов Москвы.

— Ма-а-ам! — протянула Аглая. — Почему — Крэзи-бой?

Смирновская посмотрела на дочь в замешательстве и возмущенно объяснила:

— Он курил травку! На занятия по стрельбе приносил в рюкзаке свою восьмимесячную дочку!.. Читал запрещенные книжки, он был сумасшедшим!

— А почему ты — Лакрица?

Смирновская показала пальцем на книжный шкаф.

— Коричневый альбом. Моя юность. От парней не было отбоя. Я не считала себя красавицей, но они липли ко мне как мухи, безоглядно бросая своих девушек. Один из преподавателей на курсах сказал, что у меня слишком сладенькая мордашка для агентурной работы. А я глупая была, безотказная, беречь себя стала только, когда ты появилась.

— А Наша Таша моложе тебя?

— На семь лет. С нею я встретилась в семьдесят втором, она тогда была студенткой…

— А дядя Паша тогда какой был?

— Супермен, красавец, герой. Нас познакомила Наташка. Управлял всеми видами транспорта, стрелял из любого оружия. Только представь — руководитель опергруппы спецподразделения «Зет», тридцати восьмилетний мужик влюбился в студентку Ладову, которая проходила практику в архиве международного отдела ЦК. Бросил из-за нее семью. Первую, — хмыкнув, уточнила Лукреция. — Наташка замуж за него идти отказалась. Говорила, что Паша хочет ее, а любуется мною.

— Любуется… это — любит?

— Любуется это — смотрит и радуется.

— А почему он — Санитар?

— Профессиональный десантник. Умеет убивать бесшумно и чисто. После него не остается следов. Наташка сначала называла его «чистильщиком», как-то он приехал в фургоне с надписью «Санитарная служба». Мы стали звать его Санитаром.

— А почему дядя Семен — Бакенщик?

— Семен из военных. Морская разведка. В семьдесят шестом его привел в нашу компанию Крези-бой. Семен много рассказывал о морском десанте, как он нырял с аквалангом и ставил сигнальные бакены для проходов по запрещенной территории. Он всегда был странным. Замкнутым и себе на уме. Все боролся за права военных. Когда ушел в отставку, ни на одной работе не мог продержаться больше года. Запил. Пару лет назад Наташка устроила его охранником в архив или… в музей? Вот там он зацепился. Может, к старости устал права качать и орденами потрясать.

Аглая легла на ковре на спину и раскинула руки. Лукреция посмотрела в запрокинутое к ней лицо дочери, потеплела глазами.

— Знаешь, кто на самом деле главный герой? — сказала она, улыбнувшись, и сама сразу ответила: — Туся — самая молодая из нас. У нее и в мыслях не было стать сотрудником Конторы. Закончила исторический и курсы иностранных языков. Мечтала заниматься исследованиями древностей…

— А стала моей нянькой, — закончила тихо Аглая после долгой паузы.

— Нет… — тихо заметила Лукреция. — Моей. В восемьдесят шестом. После смерти отца я два года сидела с тобой, и у меня началась настоящая паника. Но сначала Туся стала любовницей генерала Кула, по его заданиям летала за границу, сколько хотела и даже отдохнула с генералом на Канарах.

— Она все-таки была шпионкой? — уточнила Аглая.

— Да нет… Какая из нее шпионка… Она любовница. Вот я — нищенствую душой, Наташка счастлива своей гулящей бездомностью и простотой жизненных принципов, а Таисия наша по жизни — любовница. Туся, заходи! — позвала Лукреция, повернув голову к двери. — Хватит топтаться за дверью.

Таисия открыла дверь и застыла в проеме, уставившись на хозяйку.

— Извини, если что не так сказала, — отреагировала Лукреция на ее тяжелый взгляд.

— Любовница по жизни?.. — Туся прищурилась. — Ты сказала Лайке, что я в восемьдесят шестом пришла к тебе жить после аборта?

— Нет! — возмущенно выкрикнула Смирновская.

— А что не могу после него иметь детей?

— Нет… Лайка, выключи диктофон. Туся, или заходи к нам, или убирайся свои нервы трепать в одиночестве.

Туся вошла, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Она была в своем рабочем комбинезоне поверх свитера, на ногах — толстые шерстяные носки. Всколоченные рыжие волосы в беспорядке, а зеленые глаза грустные-грустные.

— Давно слушаешь за дверью? — спросила Лукреция.

— Недавно. Я спала. Прилегла у себя и не слышала даже, как ты вернулась.

— Туся, мама хочет, чтобы ты была главным героем, — сказала Аглая, поднявшись с пола.

— Отличная новость! Вы решили писать любовный роман?

— Не смешно! — рассерженная Лукреция тоже встала и показала дочери на диктофон на столе: — Начинай набирать. Я потом отредактирую. Если есть вопросы, говори сразу.

— Есть, — кивнула Аглая. — Что такое аборт? 

В феврале 1996 года Лукреция была в Москве по делам и заехала вечером в квартиру. Открыла дверь своими ключами. Осмотрелась. В комнатах — казарменная чистота и порядок. Решила перекусить, но по дороге в кухню увидела приоткрытую дверь отцовского кабинета. Смирновская задохнулась от негодования, осторожно толкнула дверь от себя и с ужасом нащупала на стене выключатель.

После осмотра она позвонила Тусе предупредить, что задержится, убрала свою одежду и обувь из прихожей, погасила свет и села ждать в темноте.

Антон Раков открыл входную дверь в половине одиннадцатого. Этим вечером он изрядно выпил, поэтому не сразу нашарил выключатель в прихожей, а разуваясь, чертыхался, теряя равновесие. Увидев вдруг возникшую перед ним тещу, Антон растянул рот в приветственной улыбке и получил по этой улыбке так сильно, что ударился затылком в стену, на несколько секунд потеряв сознание. Лукреция успела за эти секунды в гневе пройтись по коридору к кухне и обратно, и была завалена подсечкой зятя при попытке продолжить наказание.

Она открыла глаза после падения и обнаружила себя в кресле связанной, с заклеенным пластырем ртом. Руки заведены под коленки и обмотаны полотенцем, щиколотки связаны шарфом зятя. Был слышен шум воды из ванной, потом Раков вошел в комнату в… ее итальянском махровом халате!.. и начал остервенело вытирать голову перед креслом с тещей. Лукреция отвернула лицо от брызг.

Наконец, лейтенант убрал полотенце, присел перед нею и спросил, плохо управляя нижней губой с кровоподтеком:

— Вы будете кричать, если я уберу пластырь?

Лукреция молчала и не шевелилась.

— Тогда я сегодня не узнаю, за что получил по морде, — поднялся Раков. — Спать будете в кресле, или отнести на кровать?

Лукреция дернула связанными ногами, пытаясь его достать.

— Понятно — в кресле… — кивнул Раков. — Тогда — спокойной ночи, я иду есть и смотреть ужастик, хотя против вас, конечно, никакой ужастик…

Женщина в кресле подняла голову и посмотрела на него с интересом. Ракову стало стыдно.

— Извините, — решился он и быстрым движением отодрал лейкопластырь.

Лукреция даже не дернулась, только вздохнула глубоко, когда разлепила губы.

— Ты сломал замок, залез в комнату моего отца и рылся в его вещах. Что ты искал?

Раков опешил, всмотрелся в женщину с недоверием и вышел. Лукреция слышала, как он осматривает сломанный замок — лязгнул язычок. Как ходит в кабинете, задвигает ящик письменного стола… Вернулся лейтенант сильно задумчивым и сразу… полез в ее сумку!

— Что-нибудь болит? — спросил он при этом. — Вы завалились со страшным грохотом, ничего не сломали?

Лукреция, закипая, собралась обложить его как следует, но заметила, что зять достал ее папиросы. Он раскурил одну, протянул к лицу женщины. Лукреция, подумав, захватила папиросу зубами и затянулась. Раков подвинул стул, сел рядом.

— Глупо, — сказал он. — Глупо вы себя ведете и беспомощно. Неужели я тоже к шестидесяти годам так отупею?..

— Мне пятьдесят, — процедила сквозь зубы Смирновская.

— Да?.. — утрированно удивился Раков, стараясь не улыбаться — больно. — И что у вас получается? Что я, имея на своей связке ключ от запретной комнаты, ломаю в двери замок?

Лукреция подалась вперед, Антон забрал у нее изо рта папиросу.

— Инсценировка постороннего присутствия, — сказала она.

— Понятно, — кивнул Раков. — Я потрошу шкаф, раскидываю ящики письменного стола, вскрываю сейф… Чтобы найти — что? Что пропало, Лукреция Даниловна?

— Наградной пистолет отца.

Раков вскочил, опрокинув стул.

— Вы хранили в этой квартире оружие?..

— Я хранила его в сейфе! — крикнула Смирновская.

Антон подошел к телефону и снял трубку, «затаптывая» папиросу в пепельнице.

— Кому ты звонишь? — спросила Смирновская.

— В милицию.

— Идиот!..

— Это точно. Но я хочу, чтобы все было по закону. Пусть оформляют нападение, взлом и кражу оружия.

— Нападение? — уточнила Лукреция.

— Вы на меня напали. Результат, так сказать, на лице, а у вас ссадины на костяшках правой руки. Алло! Милиция? Хорошо, я подожду.

— Прекрати меня позорить, положи трубку и развяжи руки — затекли! — приказала Лукреция.

— Развяжу, как только примут мой вызов.

Подъехавший наряд оформлял кражу со взломом почти два часа. Старший в опергруппе — лейтенант милиции — дважды звонил своему начальству. Первый раз, когда узнал, кому принадлежал пропавший наградной пистолет «вальтер ППК». Генералу Смирновскому. На просьбу описать оружие хозяйка квартиры снисходительно заметила:

— Любимая модель Джеймса Бонда.

Потом вспомнила о металлической пластинке с дарственной надписью.

Второй раз оперативник связался с начальством, чтобы посоветоваться относительно жалобы на рукоприкладство дочери генерала — ее зять настаивал на составлении протокола, обещая завтра же представить из поликлиники справку о побоях. Сама генеральская дочка — представительная надменная дама — требовала, чтобы ее немедленно посадили за насилие над зятем на пятнадцать суток и непременно — в карцер.

— Мне нравится сидеть… то есть, лежать в карцере, — уверяла она.

Лейтенанта нервировали куски яркого махрового халата на полу в коридоре. Было в этих тряпках что-то странное, неуместное в ситуации с похищением оружия. Когда эксперты закончили снимать отпечатки, а фотограф — фотографировать, лейтенант спросил, кто разрезал халат на куски.

— Я, — кивнула Смирновская. — Это мой халат.

— Зачем? — с досадой уточнил лейтенант, чувствуя, что этим вопросом только усугубит абсурдность ситуации.

Неопределенно махнув перед собой рукой с погасшей папиросой, женщина ответила:

— Он был на зяте! 

Лукреции с трудом удалось организовать работу с дочерью — потребовалось почти полгода. К весне 1996 года, когда Лайка, наконец, начала сносно печатать на клавиатуре четырьмя пальцами, Лукреция столкнулась с желанием дочери осознавать, что именно она печатает — вопросы посыпались после каждого пятого слова. Нервничая и раздражаясь, Лукреция стала добиваться от Лайки печатать, не внедряясь в текст, и наступили тяжелые времена.

Трудней всего Аглае давалось отстраненно набивать слова, не задумываясь о смысле. От напряжения не вникать она сильно уставала. Лукреция же, наоборот, с самого начала своего литературного творчества научилась ловить моменты вдохновения от удачно сложившихся мыслей и подпитываться этими моментами до вампирного экстаза. Она стала кричать на дочь, когда та не успевала что-то набивать, Аглая нервничала и несколько раз падала без сознания. В один из таких обмороков, когда Лукреция пинала упавшую дочь ногой, Туся ударила хозяйку поленом по голове.

Как ни странно, но окровавленное полотенце с горсткой льда за ухом слегка отрезвило Лукрецию от запойного творчества. Она прижала к себе дочь до придушенного ее писка, потом попросила показать полено и спросила, кто зажжет камин, чтобы уничтожить орудие нападения. Туся тихо поплакала, скорчившись у ног хозяйки, и пошла собираться к отъезду. Тогда Лукреция достала из сейфа пистолет и просила домработницу пристрелить ее.

— Перестаньте уже извинять друг друга! — взмолилась Аглая.

Кое-как договорились наладить творческий процесс по удобному для всех расписанию. Сели за стол в гостиной. Составлять «график жизни» вызвалась Туся. Аглая попросила себе время на просмотр телевизора. Туся потребовала для всех не менее пяти часов сна в день и еще один час для «выгула девочки» на свежем воздухе. Лукреция пообещала не читать во весь голос по ночам главы из своего произведения, не будить их для прослушивания «особо гениальных мест» и довериться Лайке в правильности размещения слов.

— Она же чувствует слова и их совместимость как я — любую еду по запаху! — настаивала Туся. — Отключись на время от своих амбиций, поработай с нею и будешь иметь отличную помощницу. Что ты вчера ночью нам впихивала? «Усиление неофициальных крыш зарубежного присутствия КГБ привело к разложению морального осознания…», как там дальше? Забыла. И это — плод твоих двухчасовых страданий и трех чашек кофе? Это называется мемуары? Лектор в деревенском клубе и тот бы повесился от такой политинформации!

— «…к разложению морального осознания патриотической роли разведки, сведя ее деятельность к добыче информации для личного обогащения», — тихо закончила фразу Аглая.

— Звучит ужасно… — прошептала Лауреция. — Это я написала?

— И подобного — три пачки листов по пятьсот штук! — завелась Туся. — Две дозаправки картриджа! Ты, конечно, мне обещала, что будет интересно, но всех нас уже впору сдавать в психушку. А ведь эту писанину ты задумала из-за Лайки, из-за ее дневников, сама говорила!

— Да?.. — задумалась Лукреция. — Действительно. Который час? — она вскочила.

— Полночь! — громко объявила Туся. — Куда бежим? Мыслю запротоколировать?

— Я так и не забрала дневники Лайки из дома Ционовского. Я знаю, в какой коробке они лежат. Поможешь? — Лукреция уже надевала плащ в прихожей.

— Завтра! — категорично заявила Туся. — Утром! Когда будет светло.

— Сама схожу, — Лукреция проверила, работает ли фонарь, и выбежала за дверь.

— Ты это видела?.. — Туся только руками развела перед испуганной Аглаей, стиснувшей кулаки под подбородком. — Не нервничай, пусть проветрится, ей полезно, а тебя я чаем напою.

Она включила наружное освещение вокруг дома — Лукреция, объявив свой дом неприкосновенным для бывших соратников, помимо установки замков и запоров провела дополнительное освещение участка. Обошла все комнаты, отслеживая минуты. Когда их накапало тридцать пять, Туся прикрыла пледом уснувшую на диване в гостиной Лайку и проверила пистолет. Он был заряжен.

Таисия надела кроссовки, заложила пистолет в нагрудный карман своего рабочего комбинезона и пошла искать Лукрецию.

На улице пахло весной, но изо рта шел пар — ранний апрель капризничал и не баловал теплом, замораживая по ночам звезды в лужах. Освещенная граница кончалась у прохода в заборе на участок Ционовского. Туся постояла несколько секунд с закрытыми глазами, чтобы привыкнуть к темноте, и шагнула в заросли сирени. Хозяйку она заметила по огоньку папиросы — Лукреция сидела на ступеньках дома и курила. Туся села рядом, потрогала ее холодную ладонь на коленке.

— Все образуется, — сказала она шепотом. — На девочку слишком много свалилось информации и возможностей. А ты напираешь.

Смирновская молчала, застыв. Туся присмотрелась к ней повнимательней и вздохнула. Лицо Лукреции в свете луны было голубым, губы — черными. Она повернулась, и Туся вздрогнула от отчаяния в ее глазах.

— Брось!.. Не изводи себя, — она обняла подругу. — Смотришь страшно, как покойника увидела.

— Двух покойников, — сказала Лукреция.

— Это как сказать, — Туся задумалась. — Я себя трупом чувствовала, когда племянница сыночка своего забрала — жить не хотелось. А тут с вами уже столько натерпелась, что обнаружила в себе и злость, и жалость, и ненависть, и даже эротические фантазии. Трупом меня теперь не назовешь. Ты тоже, знаешь, на покойника не тянешь со своими мемуарами, — она толкнула плечом Лукрецию.

— В пристройке два трупа, — безучастно произнесла Смирновская.

— Хочешь сказать… — Туся перешла на шепот, — что там опять кто-то умер?

— Санитар умер, — кивнула Смирновская. — Второго не знаю.

Туся вскрикнула и закрыла себе рот ладонью. Вскочила, спустилась вниз и стала думать, глядя на приоткрытую дверь в пристройку. Смирновская сидела, не двигаясь. Туся протянула руку.

— Давай фонарик.

— Туда нельзя заходить, твоих следов быть не должно. Санитар, когда нашел труп профессора, сказал мне позвать тебя. Знаешь, почему? Ты — хранительница очага, должна такой и оставаться — вне подозрений.

— А ты?

— А я уже наследила.

— Ладно, — кивнула Туся, заводясь. — А если я хочу убедиться, что ты не спятила, и там реально лежат два трупа?

— Санитар — сидит, — уточнила Лукреция. — Хочешь убедиться, сходи домой за пакетами, надень их на ноги, повяжи голову платком и не забудь о перчатках, домработница…

Таисия вернулась быстро. Протянула Смирновской резиновые перчатки. В пристройку вошли вдвоем. Лукреция закрыла небольшое окошко пледом, который закрепила на гвоздях для занавески, включила торшер у самодельного стола, плотно притворила дверь и показала жестом Тусе — проходи.

Санитар сидел в кресле, полностью экипированный для спецзадания — комбинезон с капюшоном, перчатки и бахилы поверх ботинок на вытянутых расставленных ногах.

У стены с книжными полками лежал молодой человек с рыжей шевелюрой, синяками на лице и пистолетом в левой руке. Из его груди торчала рукоятка ножа Санитара.

Туся присела возле кресла, заглянула снизу в затянутое завязкой лицо Санитара и прошептала: — Навоевался… разжалованный майор Паша Воеводин…

— Не вижу пулевых отверстий, — заметила Смирновская, наклонив тело в кресле и осмотрев его спину.

Туся встала, осмотрела стену позади кресла. Потом опустилась на четвереньки у тела на полу, понюхала ствол пистолета. Доложила:

— Рыжий не стрелял. Крови мало — коронный Пашкин бросок точно в сердце и по рукоятку. Парень лежит давно, не меньше суток. Синяки на левой скуле и подбородке давнишние. Обыскивать будем?

— А толку? — Лукреция нервно потерла себе плечи ладонями и с надеждой предположила: — Может, он очередной Наташкин Флигель?

— Чего гадать? Нужно решать, кого позовем разбираться.

Смирновская посмотрела на нее долгим тяжелым взглядом.

— Некого звать, Таисия Федоровна. Всех разогнала, никому не верю. А милиции меньше всего.

Таисии присела над рыжим, прошлась руками по его телу.

— Ничего, — доложила она и вздохнула, глядя на Лукрецию снизу: — Тяжкий это труд — разбираться с трупами. Особенно с незнакомыми. Тут ведь главное — никому не навредить по несознанке. Совет дам, примешь?

— Давай, — Лукреция села на табуретку возле рыжего незнакомца.

— Позвони зятю. Нам сейчас не помешает мужское присутствие.

За дверью послышались шаги. Лукреция встала и жестами показала домработнице присесть за кресло. Таисия, пригнувшись, достала пистолет. Дверь медленно приоткрылась. Вошла Аглая.

— Я вас потеряла, — она осмотрелась, указала рукой на лежащее тело и спокойно заметила:

— Нож дяди Паши. Они оба мертвые?

Таисия выпрямилась и в растерянности посмотрела на Смирновскую.

— Мертвые, — как можно равнодушней произнесла Лукреция.

— У нас тут теперь два мертвеца. — Аглая задумчиво посмотрела на мать. — А ты поссорилась со своими друзьями.

Женщины переглянулись, не зная, что сказать. Свет от торшера падал на лежащее у стены тело. В углах захламленной книгами комнаты стоял мрак, скрадывая очертания помещения и предметов. Тишина давила до затрудненного дыхания. Смирновская подумала, что тишина здесь, в присутствии смерти — удушливо-пыльная. Она задержала дыхание, чтобы послушать в висках гулкие толчки крови, определяющие жизнь. И несколько раз повторила шепотом, чтобы запомнить — «тишина смерти, удушливо пыльная, как вечность…» Аглая осмотрелась, улыбнулась в себя и спросила:

— Какой сейчас день недели?

— Пятница?.. — неуверенно предложила Лукреция.

— Давно за полночь, — сказала Таисия. — Уже суббота.

— Отлично, — кивнула Аглая. — По субботам приезжает Антон Макарович. Он нам поможет. Только подождем его дома, ладно?

— Кто приезжает?.. — не поняла Смирновская. 

Через сорок минут приехал Раков. Он вошел в дом Лукреции с главного входа и первым делом спросил:

— Как вы узнали? Участковый позвонил? — заметил напряженное лицо Аглаи, замолчал и более внимательно осмотрел женщин за столом в гостиной. — Что-то случилось?

— Участковый?.. — удивилась Туся.

— Что у тебя с лицом? — спросила Лукреция.

Над бровью лейтенанта — свежий шов пяти-шести сантиметров. На подбородке слева — синяк.

— Ерунда, — отвел глаза Раков. — Два дня назад неудачно влепился в вашу чугунную женщину.

— А участковый тут при чем? — подозрительно прищурилась Лукреция.

— Ну… женщина эта рухнула со страшным грохотом, соседи позвонили в дверь… я открыл с залитой кровью мордой. Они с перепуга вызвали участкового. Я думал, он с вами связался, поэтому вы… ночью… — Раков тяжко вздохнул.

— В этот раз ты не заявил, что тебя теща так отделала? — ехидно поинтересовалась Лукреция.

Антон посмотрел устало:

— По телефону вы сказали, что дело срочное. Я приехал. Если собираетесь ругаться…

— Трупов боишься? — перебила Таисия, вставая.

— А почему во множественном числе?.. — напрягся Раков.

Аглае было приказано остаться дома и запереть дверь.

На участок Ционовского прошли быстро и молча. Женщины присели на лавочку у дома, надели поверх обуви полиэтиленовые пакеты, на руки — резиновые перчатки и потребовали, чтобы лейтенант проделал то же самое.

— Это что, проверка такая?.. — оторопел Раков, покосившись на просвечивающую слабым светом щель в приоткрытой двери пристройки.

Лукреция вошла первой и кивнула:

— Заходи, стажер. Осмотри место преступления.

Раков вошел в пристройку решительно, все еще предполагая учебную тревогу. Увидел Санитара в кресле, посерьезнел, осмотрел его, ни к чему не прикасаясь. Выпрямился и заметил тело у стены.

— А верхний свет можно включить? — спросил он.

Туся протянула фонарь. Раков подошел к телу, посветил в лицо, дернулся и сел на пол, уронив фонарик.

— Предупреждать надо, я бы нашатырь взяла, — укоризненно заметила Таисия, поднимая фонарь.

— У него… нож армейский в груди, — тихо сказал Раков.

— Это нож Санитара. Рыжий не стрелял. Причина смерти Санитара не ясна. Какие будут соображения? — спросила Лукреция.

— А вы… этого знаете? — Раков кивнул на лежащее тело.

— В том-то и дело, что нет, — сказала Туся. — Документов нет, морду ему били заранее, за день-два до смерти. Ночами холодно, отопление тут никто не включает, определить время смерти трудно. Предлагаю убрать тела с Лушкиной территории подальше и провести зачистку помещения.

Лейтенант поднялся.

— Для полной ясности происходящего… — пробормотал он, все еще не в силах отвести взгляд от лица лежащего мужчины, — стоит осмотреть территорию вокруг. Павел Михайлович… Санитар наверняка приехал на автомобиле. Рыжий мог приехать с ним, либо отдельно. Если найдем автомобиль, выясним личность убитого.

— И чем нам это выяснение поможет? — спросила Лукреция. — Меня больше напрягает присутствие Санитара. Он обещал помочь разобраться со слежкой за моей квартирой. Почему-то сидел здесь в засаде, не предупредив, да еще в своей экипировке для грязной работы!..

— Санитар мог прийти лишний раз поискать Наташкину бухгалтерию, — предложила свою версию Туся. — Нашел тут еще одного обыскивающего, они столкнулись… Нужно быстрей решать с телами, скоро ночь кончится.

— Я не уверена, что нам нужно раскидать тела подальше отсюда, — возразила Лукреция. — Санитар мог свалиться от инфаркта. А рыжий оказался здесь по заданию какой-нибудь службы. Зароемся тогда по уши.

— Сколько у тебя было мороки со смертью профессора, а теперь тут два трупа. Не пристройка, а морг какой-то! — Туся решительно кивнула: — От тел нужно избавиться.

Раков, потоптавшись, направился к дверям.

— Я все же осмотрю территорию вокруг, — он заметно нервничал. — Поищу машину и документы. Обещаю сделать это максимально быстро. Выводы — потом.

И вышел, не глядя на женщин.

Лукреция предложила подождать его на улице. Они сели на лавочке. Смирновская закурила, Туся отобрала папиросу, сделала пару затяжек, вернула ее и сказала:

— Знаешь, что я думаю? У нас тут сейчас образовались два молодых мужика с разбитыми мордами. И один из них мертвый.

— Добавь к этому участкового пару дней назад в моей квартире, — кивнула Лукреция.

— То-то и оно. Твой зять не боится трупов, он так шарахнулся, потому что узнал рыжего. Вот ты у нас умная — думай теперь. Я от таких совпадений тупею.

— Сначала дождусь его реакции, потом подумаю.

Раков подошел бесшумно.

— Две машины неподалеку, — доложил он тихо. — Одна — Павла Михайловича Воеводина. Другая — Чарушина Максима, 28 лет, права и паспорт лежат в бардачке. Это он здесь… убит ножом. Предлагаю поместить тело в его машину и отвезти в место затрудненного обнаружения.

— Это какое именно? — Лукреция с насмешкой посмотрела на зятя.

— Лучше к воде… куда-нибудь, чтобы вместе с машиной… — смешался Раков.

— То есть, ты категорично настроен избавиться от тел, так? — уточнила Лукреция.

— Категорично, — кивнул лейтенант.

— А почему просто не вызвать милицию?

Лейтенант подумал, осмотрелся с тоской и решился:

— Потому что участковый видел меня с Чарушиным в вашей квартире. Извините… Я обалдел, когда обнаружил этого парня здесь мертвым. Сразу не сообразил, что вам сказать. Его машина ехала за мной в прошлую субботу, когда я к вам направился. Я отъехал за город до первой платформы. Чтобы уйти от слежки, заскочил в обратную электричку, а потом пересел. А в среду решил отпроситься с занятий, прошел в свой подъезд по чердаку из соседнего. Как чувствовал — в половине третьего стали открывать замки входной двери. Молодой парень и уверенно так, ключами, среди бела дня. Я даже засомневался — вдруг это ваш человек. Стою, жду у двери, а он… газовым баллончиком — в глаза.

— Прекрасно, — усмехнулась Лукреция. — Парень с тобой справился как с хулиганом в подворотне.

— Ничего не справился! Я вслепую его завалил, правда… вместе с чугунной женщиной. Отрубил, уже начал связывать, а тут… двери были открыты, вошел участковый. У меня лицо залито кровью, а этот — без сознания. Облили водой, он очнулся, показал документы участковому. Я показал свои и гоню подходящую тему — мол, мы знакомы, все нормально — личные разборки. Не заводить же пластинку о слежке. Чарушин с ходу сообразил, все подтвердил, и даже обозначил мотив нашей драки.

— Мотив? — удивилась Туся.

— Это меня и подкосило! «Пришел, — говорит, к своей девушке, Аглае Смирновской». Вот такие дела. Мы с ним в два голоса отказались от любых претензий, о чем и расписались в протоколе участкового. — Раков заметил, как женщины переглянулись. — А куда было деваться? Или, говорит, едем снимать побои, или подпишите сейчас, что без претензий друг к другу.

Лукреция встала.

— Почему ты сразу не сказал участковому, что этот парень незаконно проник в квартиру?

— Вы меня слушали? У него были ключи, и он назвал имя девушки, которая там прописана! — повысил голос Раков. — Для участкового — готовая тема: парень с ключами от вашей квартиры приходит повидаться со своей девушкой и сталкивается с ее мужем! И знаете, что я вам скажу? Он искал Аглаю, именно ее, а не какие-то документы!

— Бред, — покачала головой Смирновская. — Лайка не живет в Москве с семи лет!

— Этот бред лежит теперь мертвый с ножом вашего близкого друга в груди, — Раков возмущенно показал пальцем на дверь пристройки. — Давайте, звоните в милицию! У вас сейчас есть шанс избавиться от меня! Или не мешайте делать уборку, раз уж позвали на помощь. Да, я буду спасать свою шкуру, поэтому увезу отсюда тело парня, хотите вы этого или нет! — лейтенант отдышался, и уже спокойно продолжил: — Считаю, что тело Воеводина тоже стоит убрать подальше от Усково. Вывезти в его же машине, особо не прятать, чтобы обнаружили побыстрей. Я повезу рыжего, а вы решите, кто из вас вывезет Санитара.

— Чего это ты раскомандовался? — возмутилась Лукреция.

Туся стала между ними:

— Сначала вытащи нож, положи сюда и отдай мне, — она протянула Ракову полиэтиленовый пакет. — Ствол оставь у рыжего, засунь ему в карман.

Лейтенант пошел в пристройку. Он присел возле тела на полу, обхватил рукоятку, выдохнул и резким движением выдернул нож. Отправил его в пакет, начал разжимать пальцы правой руки трупа — окоченели. Кое-как достал пистолет и застыл, потеряв дыхание — он увидел на «Вальтере» металлическую пластинку. Подошел к свету и прочитал надпись на ней. Проверил обойму — семь патронов. Осмотревшись, подобрал с пола полиэтиленовый пакет с крошками, вытряхнул его и положил туда пистолет. Сел на продавленный диван, чтобы справиться с головокружением. Мысли давались с трудом, поэтому он занялся делом — завернул тело рыжего в одеяло и перевалил его на себя через плечо.

Женщины на улице проводили лейтенанта глазами и пошли к Санитару. Сняли комбинезон, бахилы и перчатки. Лукреция обыскала на всякий случай оставшуюся одежду — нашла ключи от машины. Вдвоем они попытались протащить тело к двери, ноша оказалась непосильной.

Раков в это время сидел в машине рыжего и лихорадочно обдумывал варианты использования ситуации в свою пользу, или хотя бы не во вред — нужно было срочно решать, как поступить с пистолетом. Будь Раков простым обывателем, решение далось бы легче. Но как человек военный и, что особенно усугубляло сейчас его положение — с крестьянскими корнями и бедностью в придачу, Антон опять вынужден был делать выбор между дисциплиной и возможностью личной выгоды. И этой холодной весенней ночью, сидя в машине с покойником, лейтенант решил немножко схитрить, переложив ответственность за свое решение на старшего по званию.

Он вернулся на участок Ционовского совершенно вымотанный. При попытке поднять тело Санитара упал. Лукреция взяла фонарь и привезла из сарая тачку. Втроем они загрузили в нее труп и повезли к воротам. Решено было в машине положить Санитара сзади, вроде как он прилег отдохнуть.

Когда это, наконец, удалось сделать, Лукреция села за руль, Туся — рядом с нею. Отдышавшись, они обговорили план действий — Туся останется с Лайкой, Смирновская вывезет Санитара. Раков все не шел к машине с телом рыжего. Стоял впереди на дороге и смотрел на них, пока Лукреция не мигнула фарами. Тогда он решительно направился к ней, открыл дверцу и наклонился, чтобы быть лицом к лицу.

— Вы должны попросить у меня прощения, — тихо сказал Раков.

Лукреция и бровью не повела, а Таисия застыла с открытым ртом.

Лейтенант стоял, наклонившись, и ждал. Лукреция с досадой выдохнула:

— За что? Нашел время!..

— Вы должны извиниться за рукоприкладство и подозрение в краже наградного пистолета своего отца. Вы прекрасно знаете, что я этого не делал.

— Ты там жил! И должен был отвечать за сохранность вещей, — раздраженно объяснила Смирновская.

— Значит, извиняться не будете? — пошел на вторую попытку Раков.

Таисия наклонилась, чтобы лейтенант ее видел, и тоном строгой учительницы младших классов медленно продекламировала:

— Сейчас не время обсуждать проступки, и кому просить за них прощения. Давай разберемся с трупами, раз уж мы по твоей инициативе их выволокли и погрузили.

— Такое чувство, что он опять собирается шантажировать меня! — возмущенно заявила Лукреция, стукнув по рулю. — Мальчик, ты ничего не путаешь? Это тебе выгодно вывезти с места преступления тело, чтобы его не нашли на даче тещи! А почему выгодно, помнишь? Потому что ты два дня назад показательно избил это тело на глазах соседей и участкового! Спасибо, что журналистов не пригласил!

— Пожалуйста… — пробормотал Раков, еле держась на ногах.

— Он еще издевается! А ведь я сейчас преступаю закон, чтобы помочь тебе. И это ты должен просить у меня прощения за свои безответственные действия! Только подумай!.. — повернулась она к Тусе, — Оперативник Федеральной службы!.. с военной подготовкой не может бесшумно завалить в засаде квартирного вора! — возмущенно закончила Лукреция, решив этим выступлением судьбу наградного пистолета своего отца.

— Не нравится мне лейтенант, — заметила Туся, когда Раков сел в автомобиль и уехал. — Странный он какой-то. Куда Санитара повезем?

— Я одна… — Лукреция после своих нотаций иссякла и еле ворочала языком. — Куда-нибудь… Вернусь на попутке. Думаешь, Флигель позвонит, чтобы меня остановили с трупом в машине?

— Если бы знал наверняка, что Санитар убит… — задумчиво проговорила Туся, — может и позвонил бы. Он же не дурак — признаков убийства нет, а вероятность сердечного приступа велика. Нет, Луша, этот мальчик пока еще верит в тебя, а когда захочет избавиться, хорошенько подготовится, чтобы — наверняка. Но я на всякий случай прокачусь за тобой на «волге».

— Исключено. Останешься с Лайкой.

— Тут ты мне не указ. Она тоже теперь при муже. Сегодня твоей попуткой буду я. 

Женщины вернулись в начале седьмого утра. В доме было подозрительно тихо. Лукреция пошла в комнату Лайки, а Туся — в комнату для гостей. Столовая, спальня Лукреции, комната Туси… Везде — пусто.

— Какие будут версии? — спросила Лукреция. — Я так устала, что даже волноваться не получается.

— Пока никаких. Нужно побыстрей скинуть одежду и помыться.

Они побрели к ванной комнате. В дверях застряли, не сразу разобрав, что свалено в ванне. Туся потом, в постели, с компрессом на голове сказала, что ясно видела части человеческих тел — руки, ноги, головы, а поверх этой «расчлененки» — желтые распущенные волосы, закрывшие золотой тиной всю поверхность воды. Поэтому и свалилась в обмороке, чего с нею не случалось с юности.

— А я сразу поняла, что они живые, — делилась своими ощущениями Лукреция. — Только никак не могла понять, кто сверху.

Версия Аглаи во время позднего завтрака:

— Мы лежали в теплой воде и спали. Потому что Антон Макарович пришел совсем больной, я набрала ему ванну, а он в ней заснул. Тогда я тоже легла рядом, а он даже не проснулся.

Раков (за столом, набивая рот едой):

— Секса не было, честное слово.

Лукреция (насмешливо):

— И почему же его не было?

Аглая (уверенно):

— Потому что я не хочу.

Луреция (с пристрастием):

— В десять лет очень хотела, а теперь не хочешь?

Аглая (после долгого раздумья):

— Потому что люблю. А тогда я никого не любила. Я тогда резала себя бритвой и волосы выдергивала, а ты меня извиняла.

Раков (умоляюще сложив перед собой руки):

— Прошу вас, Лукреция Даниловна, прекратите допрос. У нас ничего не было, потому что я не смог.

Лукреция (вынуждая его продолжить):

— А ты не смог, потому что?..

— Потому что у меня не сто и т на Аглаю. Теперь — все? А!.. Вижу по вашему выражению лица, что не все. Уточняю. Ну не сто и т у меня на «Венеру» Боттичелли, что тут поделать! Тема закрыта? Подвиньте, пожалуйста, салат. И хлебушка черного, если не трудно. Вот спасибо…

На следующий день, в воскресенье, Туся отправилась в пристройку Ционовского, чтобы провести «зачистку помещения». Лукреция засела за компьютер делать наброски следующей главы. А Лайке было разрешено посвятить этот день мужу, что она и делала у костра за беседкой, сжигая в березовых поленьях экипировку Санитара. Раков сидел у костра на чурбаке и смотрел на нее сквозь языки пламени. Потом от комбинезона повалил дым, и невидимая за серыми клубами Аглая сказала:

— Я посмотрела вчера в интернете Венеру на раковине, которую вы упомянули, Антон Макарович. У меня ноги совсем другие. И грудь.

Раков закашлялся, отгоняя дым от лица.

— В том-то и дело, Аглая Добрынична, в том-то и дело. Ее ноги не идут ни в какое сравнение с вашими, как и все остальное… что, собственно… только усугубляет мое невыносимое положение. Мне страшно притронуться к вам, я теряю силы от одной мысли об этом.

— Я тоже вас очень люблю, — тихо сказала Аглая, проявившись частями в разметавшемся дыму. 

Тело Санитара обнаружили в воскресенье вечером. Его жена позвонила Лукреции в половине второго ночи. Они не разговаривали больше десяти лет, тогда эта женщина обливала грязью Лукрецию по телефону после каждого визита к ней Санитара.

— Отчего он умер? — спросила Смирновская.

— Неизвестно. Экспертиза еще не готова.

— И какого черта ты тогда звонишь мне? — повысила голос Лукреция.

— Звоню, потому что ты сучка поганая, — прозвучало в трубке.

Лукреция резко села в кровати:

— Что это значит?

— Это значит, что Паша последние дни разгребал твои проблемы. Я так и скажу следователю, не сомневайся. Если окажется, что Пашу убили из-за твоего дерьма, я тебя засажу, клянусь.

— Ты всех уже обзвонила, или с меня начала?

— Я засажу всю вашу банду, вы ответите за Пашу!.. из-за вас он подорвал в тюрьме здоровье! У кого какой чирий вскочит, вы сразу Пашу зовете! Паша уберет, Паша поможет!..

Лежащая рядом с подушкой трубка надрывалась еще минут пять. Лукреция дождалась тишины, взяла ее и спокойно попросила:

— Если найдешь его записи по моим делам за последние месяцы, позвони. Я куплю их. Дорого! — повысила она голос.

Утром позвонил Крылов.

— У Санитара был инфаркт, — сказал он. — Второй. Не знаешь, что он делал на девяностом километре Ленинградского шоссе?

Лукреция молча положила трубку. Спустилась вниз. Таисия, увидев ее, застыла у плиты.

— Инфаркт, — сказала Лукреция.

Туся кивнула и перекрестилась.

После обеда Аглая набирала исправленную главу, пока мать ходила рядом по кабинету, зачитывая свои тексты вслух. Лукреция в молодости прочла, как писал Алексей Толстой — стоя у пюпитра и обязательно проговаривая текст.

— Он на слух отслеживал правильное построение слов и их созвучие, — объяснила Смирновская дочери.

И частенько устраивала настоящий театр одного актера, читая свои сочинения с выражением, при этом ругаясь, смеясь и жестикулируя.

Аглая, зависнув глазами на экране ноутбука, спросила совсем не в тему:

— Люди умирают, потому что не могут вылечиться от болезней?

— В основном, — коротко ответила Лукреция, потом подумала и завелась: — Жрём все подряд, пьем, курим, загаживаем воздух, воду и землю, а потом юродствуем: боженька за грехи наказывает!..

Она в раздражении остановилась, осмотрелась с выражением заблудившегося человека, обнаружила в руке листы с тестами — спасательная ниточка из прошлого в повседневность, и нашла себя в глазах дочери.

— Почему ты спрашиваешь? Что-то болит?

— Нет, — покачала головой Аглая. — Есть другие причины умереть?

— Конечно. Убийства и самоубийства, например. Изношенность организма к старости. Несчастные случаи тоже имеют большой процент.

— Все люди знают, что обязательно умрут?

— Все. Поэтому народом придумано множество фантастических вариантов не исчезнуть бесследно. Вроде переселения душ или вечной жизни. Ты отвлекаешь меня от работы.

— И я умру? — тихо, почти шепотом спросила Аглая.

— И ты.

— А как это… Что происходит внутри тела? Как проходит смерть?

Лукреция задумалась, потом пожала плечами:

— Это зависит от области поражения или скорости развития болезни.

— Я не умру, — нервно заявила Аглая.

— Как скажешь. Теперь займись работой.

— Я не умру, пока сама не захочу этого!

— Все понятно. Сосредоточься на деле! — раздраженно приказала Лукреция, Аглая повернулась к матери, прерывисто дыша, с искаженным болью лицом:

— А ты уверена, что уже не мертвая? Уверена?! — прошипела она сквозь стиснутые зубы.

— Туся! — громко крикнула Лукреция, бросившись к дочери.

Разлетелись выроненные листы, засыпав ковер. Аглая закричала с отчаянием:

— Ты пишешь о жизни, которую я не знаю! Ее не существует!.. Значит, кто-то из нас мертв! Я живу сейчас, а ты!.. Ты знаешь только прошлое. Ты — мертва, ты мертва!.. — она сползла на пол и стала кататься по отпечатанным текстам.

Смирновская бросилась на дочь, стараясь остановить ее руки — Аглая била себя по лицу и кричала. Вбежала Таисия со шприцем. Вдвоем они кое-как заставили тело девушки не дергаться несколько секунд, этого хватило на укол.

Когда Аглая замерла на спине с безмятежным лицом, Туся вытерла ее щеки ладонями и зло посмотрела на Лукрецию:

— Какого черта?.. — прошептала она, поднимаясь с ковра. — У меня Лайка никогда не плакала! Почему ты не остановила припадок? Совсем мозги мемуарами заштамповала?

— Я не знаю… Не сразу поняла, а потом поздно было, — прошептала Лукреция, тяжело дыша.

— По-че-му я не мерт-ва-я?.. — тихо спросила Аглая, с трудом проговаривая слова. — Почему не умерла вместе с дедушкой …

— Не смей. Я тебя родила в тридцать три года!.. — прошептала сквозь слезы Лукреция. — Чтобы выжить. Ты была моим спасением, хоть каким-то оправданием дурацкой жизни!..

— Сначала роди-ла, потом бы — умерла … когда уз-на-ла, что я — дурочка…

Туся опустилась на ковер и, плача, обхватила колени Аглаи:

— Неправда! Ты наша умница… Не плачь, солнышко мое, красавица ненаглядная!..

Минут пять плакали втроем. Аглая беззвучно, не вытирая слез с лица. Туся и Лукреция — обнявшись и громко подвывая. Туся успокоилась первой, посмотрела просветленно, утерлась воротником байковой рубашки. Лукреция помогла дочери сесть и заметила, стараясь установить дыхание:

— Я вообще… не помню, чтобы ты когда-нибудь плакала.

— Вот и ладно, — улыбнулась Туся. — Вот и хорошо. Мы оплакали и Пашку Воеводина, и нашу печаль. А то я с ночи хожу как застывшая — ни слезинки.

— Да, — судорожно вздохнула Аглая, — мы хорошо отплакали дядю Пашу. И всех нас… 

Через две недели Лукреция вынуждена была поехать в Москву для беседы со следователем. Им оказалась молодая женщина — не больше тридцати, высокая, дородная, с веселыми глазами.

— Не обиделись, что я позвонила так рано? — спросила она первым делом, как только Лукреция уселась на стуле в ее кабинете и положила на стол паспорт. — Ваш зять, который сейчас проживает в вашей квартире, отказался принять повестку. Сказал, что по закону вручить нужно лично адресату. Изучает юриспруденцию?

Не дождавшись ответа, следователь понимающе усмехнулась.

— Спасибо, что приехали сегодня.

— По какому делу вы хотели меня видеть? — устало поинтересовалась Лукреция.

— Дело заведено о пропаже Максима Чарушина, 28 лет, проживающего… — женщина порылась в папке с бумагами и положила на стол небольшую цветную фотографию.

Смирновская достала очки. Фотография, вероятно, была старой, так что Лукреция совершенно искренне озадачилась, рассмотрев лицо молодого человека с короткой стрижкой. Глаза у парня поляроидно отсвечивали дьявольским красным огнем, а волосы казались темными.

— Я не знаю этого человека, — отодвинула она фотографию. — Кто он?

— Искусствовед, младший научный сотрудник. Работает в Третьяковке. Районный участковый видел Чарушина восемнадцать дней назад в вашей квартире, дерущимся с вашим зятем.

— Раков уже дал свои показания? — спросила Лукреция, справившись с удивлением после «искусствоведа».

— Дал, но Чарушин якобы приходил к вашей…

— Этого парня кто-нибудь видел после драки с моим зятем? — перебила Смирновская.

Следователь откинулась на спинку стула, повертела задумчиво ручку между пальцами и ответила, не потеряв веселости в глазах:

— Да, той же ночью. Его девушка. Они живут вместе.

— Тогда — до свидания, Галина Рамхатовна, — Лукреция встала и направилась к двери.

— Его машину видели на бензозаправке недалеко от Усково, где вы проживаете с дочерью, — успела проговорить следователь, пока Смирновская еще была видна в проеме.

— Моя дочь не имеет поклонников, поверьте, — через плечо сказала Лукреция. — Она человек совершенно не публичный и живет со мной в полной изоляции.

После чего закрыла дверь и еще раз прочла имя следователя на табличке. Удостоверилась, что правильно назвала отчество, вздохнула с облегчением и пошла к выходу.

Галина Рамхатовна в задумчивости повертела ручку, кивнула сама себе, выдвинула ящик стола и посмотрела на лежащий там яркий глянцевый журнал. Улыбнулась:

— Да уж!.. Голая затворница.

На следующее утро следователь Ипатова позвонила в ворота дома Лукреции в Усково. Звонить пришлось долго, так что Галина засомневалась, работает ли звонок, повернулась к воротам спиной и стала стучать в них ногой.

Туся со второго этажа определила по прическе, что пришла женщина. Почему-то не с главного входа. В восемь тридцать утра. Она сунулась было в комнату Лукреции, но послушав ее спокойный храп, будить передумала. Спустилась вниз, надела галоши и не спеша добрела до ворот. Внимательно прочитала все, что было написано в удостоверении Ипатовой, посмотрела на следователя сочувственно и спросила:

— Завтракала, родимая?

— Не успела, — улыбнулась Ипатова.

— Тогда пошли.

Туся усадила следователя в столовой и только посмеивалась про себя, видя как меняется выражение лица гостьи по мере заполнения стола. При появлении небольшого салатника с горячей овсянкой и куском сливочного масла, следователь мечтательно улыбнулась — не иначе, как детский садик вспомнила. С наслаждением понюхала ломтик бородинского хлеба. Тарелка с сыром, колбасой и тостами — Ипатова еще улыбается. Вот и кофейник пожаловал с плиты, и сливки перелиты из пакета в молочник с синими васильками… такими же, как на салатнике. Красная икра, пяток вареных яиц… апельсины с бананами на блюде… улыбка испарилась, в глазах — растерянность. После фирменной коробки с тортом «Птичье молоко» из комбината на Херсонской улице на лице следователя появились явные признаки паники.

— Ешь!.. — подбодрила ее Туся. — Зря, что ли вставала в шесть утра и тащилась в такую даль.

— У вас, наверное, вчера было какое-то торжество? — попыталась объяснить подобный завтрак Ипатова, с тоской вспомнив свое получасовое стояние в очереди за сыром после работы.

— Нет, вчера мы с хозяйкой в город ездили по делу. К тебе в Управление. Я напросилась поехать с Лукрецией для моральной поддержки. Заодно и еды прикупили. Мы стараемся не оставлять нашу Лайку одну, и вдвоем уезжаем редко. Да ты кушай, не стесняйся. Вчера пришлось ее запереть в доме. В прошлый-то раз, когда она осталась одна и не заперта, мы вернулись, а Лайка болтается у пруда на окраине деревни и давит лягушек. Это у нее любимое занятие — лягушек давить…

Таисия последние слова проговорила совсем тихо и задумалась о своем, уставившись в окно. Следователь осмотрелась в поисках собаки — ни подстилки, ни миски. Она сделала себе бутерброд, подняла глаза и вздрогнула: в проеме двери бесшумно образовалась совершенно голая девушка с фарфоровым телом нимфы, лицом ангела и распущенными волосами, укрывшими ее ниже ягодиц.

— Вы — друг? — спросила она, глядя напряженно в лицо Ипатовой.

Кое-как справившись со ступором, Галина растерянно кивнула.

— Я следователь из отдела по розыску пропавших. Ищу одного человека…

— Лайка, оденься и приходи завтракать, — с ласковым нажимом приказала Туся.

— Я услышала голоса. Думала, что это Наша Таша пожаловала, — девушка смотрела на Ипатову насторожено.

— Чистые трусы лежат в кресле у кровати. Занеси кофе матери. Скажи, что у нас следователь в гостях. — Таисия налила в глубокую чашку немного кофе и добавила туда же рома из красивой заграничной бутылки.

Девушка подошла, чтобы взять чашку, Ипатова застыла глазами на ее груди с бледно-розовыми сосками — совсем рядом… такая неестественная мучительная красота…

— Тебе плеснуть в кофе? Или с утра не принимаешь? — чей-то голос совсем рядом.

— Что?.. — очнулась Ипатова.

Осмотрелась, не понимая, где она, увидела женщину с короткими рыжими волосами, бледным лицом и колдовской зеленью в глазах. Женщина показывала на бутылку. Ипатова подвинула свою чашку и кивнула.

— Принимаю. С утра… Как вас зовут?

— Таисия меня зовут, я здесь вроде приживалки, хоть Лукреция и называет меня домработницей, и даже зарплату платит.

— А это ведь… — следователь показала рукой на проем в двери, где уже никого не было.

— Да, это дочка Лукреции, Аглая, мы ее Лайкой зовем. Ты к ней… пожаловала?

— Я, действительно… — пробормотала следователь, потом решила заняться едой, чтобы успокоиться и собраться с мыслями.

Минут через десять в столовую пришла Аглая. Одетая — джинсы и тонкий свитер. Волосы собраны сзади в хвост. Села за стол, выбрала яблоко и начала медленно срезать с него кожуру тонким серпантином.

— Мать придет завтракать? — спросила Туся.

— Нет. Мама сказала, что доверяет тебе. И что мне нельзя такой кофе, как у нее, — Аглая дочистила яблоко, отодвинула его и начала поедать кожуру, потихоньку затягивая в рот тонкую красную полоску.

Галина достала из сумочки фотографию Чарушина. Положила ее на стол.

— Вы его знаете? — она старалась не смотреть на девушку, чувствуя, что опять потеряется, но помимо воли прилипла глазами к ее лицу.

— Я совсем его не знаю, — покачала головой Аглая.

Помоталась из стороны в сторону свисающая из ее рта кожура.

— Может, когда-нибудь видели? Случайно…

— Когда-нибудь… — прошептала Аглая, сжавшись. — Я умру только, если захочу сама. Тогда наступит то самое время, когда я уже нибудь . Но сначала — никоторый миг…

— А теперь — овсянка! — радостно объявила Туся от плиты и поставила перед Аглаей старую глиняную миску с щербинкой.

Девушка заглянула в расплывающееся в каше янтарное озерцо сливочного масла и прошептала, улыбнувшись:

— С черным хлебом…

— С черным хлебом и медом! — Туся сунула в руку Аглаи ложку и сжала тонкие безвольные пальцы.

Лукреция так и не вышла. Туся проводила следователя до ворот, они постояли вдвоем, слушая шум сосен.

— Всегда шумят, даже когда ветра нет, — заметила Туся.

— Таисия, помогите мне разобраться. Молодой мужчина пропал после того, как подрался с зятем вашей хозяйки. При себе он имел ключи от квартиры Смирновской и сказал участковому, что приходил к Аглае. Через день после драки его машину видели на бензозаправке недалеко от Усково. У этого парня тяжело больна мать, он не мог просто уехать, никого не предупредив. Скорей всего его уже нет в живых.

— Не буду я тебе помогать! — отмахнулась Туся.

— Почему?

— Потому что ты идешь самым простым путем. Кто первый на глаза попался, тот и признался, да? Такой у вас девиз раскрываемости? Лайка с семи лет живет в загородном доме, одна никуда не ходит и не ездит, ключей собственных, чтобы раздавать ухажерам, не имеет! У девушки этого пропавшего спросила, что он искал в чужой квартире с газовым баллончиком наготове? — Туся сунула следователю в лицо скрюченный указательный палец и пошевелила им, имитируя газовую атаку. — Открыл замки и вошел к «своей» девушке, заготовив для нее перцовое впрыскивание, так что ли?

— Первый раз слышу о газовом баллончике.

— Тогда скажи тете спасибо за информацию, — Туся открыла замок и толкнула от себя створку ворот.

— Спасибо. А какой диагноз у Аглаи? — спросила Ипатова, чувствуя, что ее выпроваживают.

— Не знаю, она уже года три не проверялась. Помню, как в двенадцать лет Лайка не прошла тест на комиссии. Нужно было проговорить алфавит наоборот — от «я» до «а». Мы с Лукрецией потом дня два пытались это сделать — не смогли. Я не встречала человека, который бы умел такое. Чего улыбаешься?

— Эта красота неземная только что за завтраком философствовала на тему жизни и смерти. Не похожа она на умственно отсталую.

— У Лайки был лучший учитель в мире, — гордо заявила Таисия. — Она и теперь учится… писать мемуары.

— Мемуары? Какая прелесть!.. — Ипатова сердито пнула ногой почти истлевшую шишку. — А в свободное от учебы время позирует для мужского журнала и душит лягушек у пруда?..

— Давит, — поправила Туся.

— Что?..

— Лайка их давит. Босыми ногами.

Ипатова, опешив, всмотрелась в серьезное лицо Таисии и решительно зашагала от ворот по дороге, бросив напоследок:

— Сумасшедший дом какой-то!..

— Наконец-то дошло! — с облечением заметила Туся, закрывая створки. 

Июль 96-го. Жара к обеду поднимается до 36 градусов. Растрепанная Лукреция, потея, ходит по террасе в ночной рубашке и читает свои тексты, с выражением выделяя интонациями острые моменты. Молодому мужчине, застывшему у калитки, она кажется заблудившимся театральным персонажем. Мужчина неуверенно озирается, достает из кармана пиджака бумажку, читает и смотрит на табличку на доме Смирновской. Туся, наблюдающая за ним из окна своей комнаты уже минут десять, не выдерживает и спешит вниз, бросив по пути голой Аглае за компьютером:

— Оденься, к нам гости.

Аглая встает, подходит сначала к окну в коридоре. Не видит никого у ворот и идет в комнату матери. Она стоит у открытого окна, смотрит на странного человека у калитки во всем черном. Вот он снял черную шляпу и обмахивается ею, а под шляпой оказалась маленькая круглая шапочка — на макушке. Аглаю это рассмешило, она засмеялась звонко, закинув голову. Мужчина застыл, увидев ее в окне, и открыл рот. Таким его и обнаружила Туся — истукан с открытым ртом во всем черном, с прижатой к груди шляпой. Под расстегнутым пиджаком виднелась жилетка, из кармана которой свешивалась цепочка как от карманных часов. Рубашка — серая, галстук — черный, длинные черные брюки, пыльные туфли. Рядом с туфлями на земле стоял черный саквояж из качественной кожи.

Туся облокотилась на калитку и поинтересовалась:

— Ты не замерз, родимый?

Мужчина вздрогнул, закрыл рот, нашел ее глазами и чуть поклонился.

— Извините. Я ищу Лукрецию Смирновскую.

— Ты ее нашел, — кивнула Туся. — Как представить?

— Исмаил Блумер. Я по делу, извините…

— Паспорт с собой?

Опешив, мужчина несколько секунд смотрит на Таисию, словно не верит услышанному. Потом с усердием начинает рыться во внутреннем кармане пиджака.

Туся изучила несколько страничек в паспорте, посмотрела на дом, на хозяйку, которая увидела с террасы гостя и облокотилась на перила в ожидании. Прикинула расстояние, которое придется пройти к ней, потом — обратно… Вытерла мокрый лоб тыльной стороной ладони, вернула паспорт и помотала головой.

— Говори, какое у тебя дело, или оставь номер телефона. Она сама позвонит.

— Наследственное дело, — мужчина опять слегка поклонился. — Я, некоторым образом, родственник профессора Ционовского. Из Саратова. Я его внук. То есть, пра-пра… внук.

Заметив, как изменилось лицо женщины за калиткой, Блумер заспешил с объяснениями:

— Вы не подумайте ничего, я без претензий, я приехал посоветоваться. Есть некоторые вопросы…

— Заходи, — Туся решительно открыла замок на калитке.

Они прошли к террасе, там теперь никого не было, Таисия усадила гостя за стол и ринулась в кухню.

— Внук Ционовского. Исмаил Бумер… или — Бамер?.. Семьдесят первого года, прописка Саратовская. Хочет поговорить, — доложила она Лукреции, которая к этому времени кое-как закрепила палочками пучок волос на голове и надела длинный халат. — Нет!.. не внук, правнук, — уточнила Туся и пожала плечами: — Я забыла, сколько «пра»!

— Он иудей? — озаботилась Лукреция.

— Понятия не имею. Как-то знаешь, недосуг было спросить. Лушка, а вдруг он приехал завещание опротестовать?

— Да ради бога! — хмыкнула Смирновская и решительно направилась на террасу.

При ее появлении Блумер встал, улыбнулся, поклонился, повертелся на месте, нашел, куда поставил саквояж и присел, открывая его. Смирновская села напротив в плетеное кресло и закурила, внимательно наблюдая за его действиями.

— Вот… — мужчина встал и протянул ей древнюю фотографию. — Моя мама, а рядом — адвокат Шульц. А это — я… маленький… Это в Саратове снимали, сзади наш дом, справа — водокачка.

— Ничего не понимаю, — призналась Лукреция, не прикасаясь к фотографии.

— Простите, я нервничаю, — мужчина вытянулся и кивнул головой. — Исмаил Блумер, правнук Ционовского.

— Правнук — это?..

— Сын его внука от первого брака — подсказал Блумер.

— Первого брака… внука?

— Да… то есть нет! — встрепенулся Блумер. — Внук от первого брака профессора, хотя у самого внука это был второй брак, и он меня усыновил, некоторым образом… а потом умер. Вот.

— Поподробней, пожалуйста, кто у вас умер? — Лукреция уже еле сдерживала улыбку. — Садитесь же, вы можете снять пиджак. Сейчас принесут чаю.

— Извините… — Блумер сел и вытер лицо огромным носовым платком не первой свежести. — Мне трудно говорить. Умер внук профессора, — он поднял указательный палец, уточняя: — от первого брака!

— Неужели? — Лукреция сделала большие глаза. — И когда же?

Туся принесла поднос с бутербродами, чайник и кофейник. Заметила выражение лица Смирновской и нахмурила брови, призывая к серьезности.

— В октябре прошлого года, — кивнул правнук, жадно откусывая бутерброд. — Вениамин Блумер, сын профессорской дочки…

— От первого брака, — закончила Лукреция.

Вздохнула и затушила папиросу в пепельнице.

— Да… Правильно, — кивнул Блумер и шумно втянул в себя чай из чашки. — Он меня усыновил, когда женился вторым браком на моей матери.

— Чего вы хотите, Исмаил? — спросила Лукреция, подустав от такой беседы.

— Адвокат Шульц, пользовавший своими услугами профессора и его родню, посоветовал мне сразу после смерти отца обратиться с иском насчет наследства. Обещал помочь юридически, но… Он… некоторым образом тоже умер. Извините.

Лукреция, чтобы не поддаться улыбке, быстро закрыла лицо ладонями. Туся, присевшая на перила, громко кашлянула, призывая к серьезности.

— И я подумал, — продолжил Исмаил, — что могу надеяться на понимание, — он быстро затолкал в рот остатки третьего бутерброда.

— Конечно, можете, — убрала руки с лица Лукреция. — Туся, найди ключи от дома Ционовского.

Туся подошла к ней и достала из кармана открытого сарафана три ключа на кольце. Смирновская даже вздрогнула от такого рвения.

— Два входа в дом и пристройка. Я покажу, где там открыть газ и воду, — многозначительно глядя ей в глаза, сказала Туся и направилась в кухню. — Переоденусь только.

— Вот, — Лукреция, повернувшись к гостю, протянула ему ключи. — Вы можете пользоваться домом, пока будете заняты своим иском. Я соглашусь с любым решением суда.

Блумер резко вскочил, едва не опрокинув стол.

— Благодарю, я не… Не ожидал. Вы хороший человек, благодарю. — Он замялся, потом кое-как выдавил просительную улыбку: — Мне очень неудобно, но… Если это вас не разорит, одолжите немного денег, я обязательно верну… потом. Я вообще-то не надеялся…

— Сколько?

— Тысяч… триста?.. — он жалко дернул уголком рта.

— Конечно, — доброжелательно улыбнулась Смирновская. — Я зайду вечером, принесу деньги. Напишите расписку.

— Да-да, — задумчиво кивнул Блумер. — Расписку, конечно… Благодарю.

Туся вернулась черед двадцать минут и сказала, что Блумер не иудей.

— Я знаю, — кивнула Смирновская, дымя в кресле на террасе. — Он съел два бутерброда с карбонатом. А ты как узнала?

— Также, — усмехнулась Таисия. — Я специально сделала бутерброды со свининой и колбасой со шпиком. А когда увидела, как он их уплетает, сфотографировала.

— Что сфотографировала? — не поняла Лукреция.

— Блумера этого, не бутерброды же! Через окно кухни щелкнула.

— Наверное, это заразно, — пробормотала Смирновская, — всех подозревать и искать умысел.

— Это отработанный годами службы рефлекс, майор Смирновская, — возразила Туся.

— Ну какие у тебя были годы службы?..

— А сколько я с тобой здесь прожила, подслушивая и подглядывая! — возмутилась Таисия. — Часто я ошибалась? Нет, ты скажи — часто?

— Ладно, не злись, ты никогда не ошибалась, — сдалась Лукреция. — Спасибо за перестраховку. Вечером я собираюсь взять у него расписку — данные паспорта, номер и все такое… Проверим по данным МВД, кто такой Исмаил Блумер.

— А если он не даст тебе паспорт списать данные? Найдет предлог и не даст, тогда что? — завелась Туся.

— Не кричи… — Смирновская поморщилась. — Тогда это будет конкретным сигналом об опасности. Мы пойдем ночью в дом профессора — ключи у меня есть запасные — и пристрелим засланного шпиона. Шутка, — сказала она, когда Туся кивнула, соглашаясь.

— Ну да, а потом придется доказывать на следствии, что это не Лайкин ухажер!

— Очень смешно… — уныло заметила Лукреция.

Перед закатом, когда жара начала спадать, Лукреция пошла на участок Ционовского. Проходя в кустах сирени, она заметила в ветках пустое птичье гнездо и остановилась, рассматривая его. Лукреция всегда удивлялась способностям птиц сплетать нечто подобное клювом. Заметив боковым зрением движение у дома Ционовского, она медленно повернулась, стараясь не шевелить куст, и увидела, как Блумер в шортах и рубашке с закатанными рукавами пытается забраться под крыльцо.

Лукреция дождалась, когда он под ним скроется, прошла к дому и наклонилась, держась одной рукой за балясину.

— Хорошо устроились? — спросила она, быстро обшарив глазами темное пространство под ступенями.

— Пытаюсь, — ответил Блумер, скорчившись у цоколя дома. — Заходите, я только руки вымою.

Смирновская поднялась в дом. Прошла по коридору к открытой двери в просторную кухню с большим столом, заваленным книгами и журналами. Она смахнула пыль с древнего стула, похожего больше на деревянный трон, села и увидела сваленную на пол одежду Блумера, кучей — пиджак, жилетка и брюки. Маленький карман жилетки выглядел пустым, Лукреция прислушалась, стараясь ступать тихо подошла к одежде и потянула за цепочку. Она оказалась пришитой изнутри, а в кармане — пусто.

— Пустышка, — сказала Лукреция выпрямившись.

Вошел Блумер, вытирая руки полотенцем.

— Я подумал, что неудобно как-то брать деньги, вы меня первый раз видите. Тем более, кое-что у меня осталось после дороги, ужмусь как-нибудь. А если за три дня не успею разобраться с юридическими вопросами, тогда уж точно приду к вам деньги просить. Или поеду домой. В Саратов. Извините за беспокойство.

Заметно было, что мужчина сильно устал — вблизи он выглядел старше двадцати пяти.

— Ничего, — Лукреция, стараясь не спешить, пошла к выходу на просвет открытой двери и подумала, что у нее есть три дня на поиски информации о родне профессора.

Дома она заперлась в кабинете и позвонила Ракову с мобильного телефона. С прошлого месяца он был официально зачислен сотрудником в Службу в отдел по борьбе с бандитскими группировками. Третью неделю отсиживал рабочие часы перед компьютером — его посадили «на информацию», узнав о дипломе приборостроительного техникума.

— Нужно пробить данные на одного человека, — сказала она в трубку.

— Я уже ушел с работы, Лукреция Даниловна. Давайте завтра.

— Позвони, когда придешь домой.

— Я не могу набирать рабочие коды с домашнего компьютера.

— Тебе рассказать, как это делается с периферийного сервера? — начала закипать Смирновская.

— Это что, настолько важно, что я должен рисковать допуском к работе? — уныло поинтересовался Раков.

— Придешь домой, посмотри почту, — она отключилась.

Раков потянулся, осмотрелся и задумался, покачиваясь в кресле перед компьютером. Этим вечером он остался сверхурочно, загоняя в компьютерную базу данные на, так называемые, бандформирования. Объяснить, почему с ходу, не задумываясь, соврал теще, было трудно. Тупо соврал, и все. Пусть знает, что и у него есть личное время. Зевая, он набрал свой почтовый ящик и прочитал ее письмо: «Приехал правнук Ционовского Исмаил Блумер, 71-года, приемный сын внука Ционовского от первого брака, прописан в Саратове. Будет подавать иск о наследстве».

— Иск о наследстве, — покачал головой Раков. — Понятно, почему она дергается… Отнимут у вас, Лукреция Даниловна, этот домище с пристройкой для трупов… — он удалил ее письмо, задумался и вздрогнул, когда тренькнул сигнал нового сообщения.

Пришла фотография темноволосого мужика со странной нашлепкой на голове. Качество фотографии было плохое, Раков установил программу корректировки изображения и сел думать. За последнюю неделю его дважды вызывали в милицию к следователю отдела по розыску пропавших, беседы были доверительными — без напряга. Ощущение тревоги появилось, когда эта дама с выдающимися формами начала спрашивать о близких друзьях Смирновской. Особенно ее интересовал Санитар.

Фотография стала пригодной для сравнения, Раков ввел ее в поисковую программу ФСБ и застыл на вздохе, обнаружив на экране личное дело участника бандитской группировки Исламбекова. Послужной список Исламбекова, он же — Бек, он же — Артист, впечатлял. В разборках иногда башню у того сносило до припадочной стрельбы с таким количеством патронов, что гильзы потом подметали метлой. Последние три года состоит в подручных у Слона, дважды привлекался за разбой, оба раза отделался условным сроком. В данный момент находится в розыске за вооруженное нападение, федералов он интересовал как возможный вариант информатора у солнцевских — в деле имелась разработка его кандидатуры и зафиксированы два контакта с «объектом вербовки». Это означало, что официальный арест Исламбекова в ближайшее время маловероятен.

Раков срочно пустил поиск по родственникам профессора Ционовского, обнаружил упоминание о двух его законных женах и дочери от первого брака. Тогда он набрал фамилию Блумер, из пяти Блумеров просмотрел информацию о доценте Института химических технологий и набрал номер Смирновской.

Слушая гудки в трубке, Раков сделал несколько глубоких вдохов-выдохов и как можно беспечней проговорил потом в телефон:

— Лукреция Даниловна, единственный внук профессора Ционовского действительно был по отцу — Блумер, но умер в пятнадцатилетнем возрасте — лейкоз. От второго брака у профессора детей не было. О правнуках не может быть и речи. Держите свои двери запертыми, не пускайте этого проходимца на порог и позвоните в милицию, — Раков изобразил в трубку звук, похожий на зевок.

Лукреция молчала и не отключалась.

— Вы же не собираетесь идти к нему что-то выяснять? — похолодел Раков и зачастил в волнении: — Я приеду послезавтра и разберусь с этим аферистом. Нет, я лучше завтра приеду, в пятницу, к вечеру. Если вы не возражаете… Лукреция Даниловна, почему вы молчите? У вас там все в порядке?

— Теперь они подослали ложного родственника, — уныло заметила в трубку Лукреция.

— Не заводитесь, может он просто мошенник…

— Это наверняка Наташка придумала. А какой типаж, ты бы видел! Для полноты образа не хватает только приклеенных песиков.

— Обещайте, что дождетесь меня и не будете разговаривать с этим человеком до моего приезда. Ну что вам стоит, потерпите, пожалуйста!

— Я не собираюсь с ним разговаривать, но Наташке выскажу все по полной, — заявила Лукреция и отключилась. 

Раков закрыл глаза и сидел минут десять, обдумывая ситуацию. Допустим, он доложит начальству, что обнаружил место пребывания Артиста. Что-то подсказывало Ракову, что ничем хорошим это для него не кончится — соваться в чужие агентурные разработки дело сомнительное. На этой мысли он полностью закрыл тему работы и перешел к личной жизни — обеспечить безопасность трем женщинам.

Бандит в розыске изображает родственника профессора, чтобы залезть в его дом? Или — подобраться к Смирновской? Что он ищет? Раков лихорадочно перебирал в уме варианты. Из компании переругавшихся конторщиков слабым звеном, по мнению Ракова, был Павел Воеводин и его криминальные связи после отсидки. Он мог обидеться и перепрятать банковские документы из заветного кейса Ладовой. К примеру… на участке профессора. Умер Санитар, опять же, в пристройке на этом участке. Никаким боком к ситуации со смертью Санитара не лепился парень, сунувшийся с ключами в квартиру Смирновской.

Мысленно собрав вместе бывшего конторщика, неприкасаемого бандита и искусствоведа с газовым баллончиком, Антон перетасовывал эту троицу так и этак, пока не понял, что приговорил Исламбекова, как только прочитал его досье.

Раков отжался двадцать раз от пола. Выпил три стакана воды из графина. Вспомнил все рискованные моменты своей жизни и понял, что ему везло на экспромты. Получалось, что тщательная подготовка и много раз прокрученный в голове сценарий обычно заканчивались провальными результатами. Поэтому Антон перестал представлять общую картину задуманного, поставил цель номер один — алиби, вышел из кабинета и спустился на проходную. Двое охранников играли в шашки. Он поинтересовался, где можно ночью перекусить поблизости, пожаловался, что сидеть придется до утра. Охранники посоветовали ему заказать пиццу из кафе неподалеку — доставят горячую, и ходить никуда не придется. И показали номер телефона, записанный на общей бумажке с номерами кабинетов.

— Тогда — две, — «обрадовался» Раков. — Угощаю! Вот деньги, позвоните, чтобы доставили на вахту часикам к двенадцати, а? Нет лучше к двум, к двум я точно спекусь, нужно будет перекусить.

— На меня тоже от двух до трех самый жор нападает, — признался один из охранников. — Значит, в два? Тебе, какую заказать?

— Любую, — отмахнулся Раков. — Когда доставят, наберите по местному номеру 38 кабинет, я спущусь.

Он поплелся к лестнице, а когда пропал из поля зрения охранников, бросился через две ступеньки наверх, уговаривая себя думать сейчас только о технической задаче. Он не первый раз имитировал свое присутствие на работе, но тогда это было проще — не для охранников на проходной. Осторожно достал прикрепленную скотчем к выдвижному ящику стола коробочку с двумя микросхемами и соединил городской телефонный аппарат сигналом — через переходник — со своим мобильным.

Цель номер два — пистолет, который… лежал в квартире Смирновской в тайнике. Раков открыл окно и осмотрел фасад трехэтажного здания снаружи — информационный отдел находился на третьем этаже, окна на решетках были только на первом и втором — там располагались архив и бухгалтерия. На спуск вниз у него ушло тридцать секунд — дольше пришлось возиться, чтобы хорошенько прикрыть снаружи раму окна. В квартире на Фрунзенской набережной он был через сорок минут. В двадцать два пятнадцать Раков сел в электричку до Усково, накинул на голову капюшон спортивной куртки и сгорбился у окна.

В это время в вагоне электрички многие пассажиры смотрелись странно. Парочка потных работяг в майках допивала бутылку водки из пластмассовых стаканчиков. Пожилая женщина в сарафане и шлепанцах монотонно распевала псалмы возле двух цыганок, невозмутимо засыпающих пол вокруг себя шелухой от семечек. Но мужчина у окна, закрывший голову капюшоном, был вне конкуренции, потому что держал на коленях небольшой кочан капусты руками… в черных шерстяных перчатках!

Без пяти одиннадцать вечера он подошел к дому Ционовского. В окнах второго этажа горел свет. Раков прошел вдоль забора и забрался на участок после ворот для въезда, перемахнув через штакетник. С этой стороны дома была темень — фонарь на фасаде не горел. С задней стороны от участка Лукреции падал яркий свет, выхватывая угол пристройки.

Цель номер два — быстрое убийство. Добравшись до парадной лестницы, Раков решительно поднялся и постучал в дверь. Никакой реакции.

— Милейший!.. — крикнул он, достал «вальтер» в полиэтиленовом пакете и засунул ствол в кочерыжку капусты. — Исмаил!.. как вас там? Я от Лукреции, принес вам еду! — Раков приложил ухо к двери.

В доме — ни звука.

— Что тут поделаешь! — громко возмутился Раков и топнул ногой, — Вот же как приспичит, что сделать, так не отстанет! День, ночь — ей все одно. Говорил же, что поздно уже — какая может быть еда!.. А если человек сильно голодный, так сам придет.

Его представление сработало: приоткрылась дверь уличной пристройки, в щели образовалась высокая фигура человека, слабо подсвеченная изнутри.

— Ну слава богу! — крикнул Раков и начал быстро спускаться вниз по ступенькам.

— Что надо? — строго поинтересовался мужчина, рассмотрел кочан капусты в руках Ракова и открыл дверь пошире. — Ты кто?

— Да я сторож Лукреции, еду тебе принес, — Раков двинулся к пристройке, приподняв кочан и невидимый за ним пистолет. — Пристала — неси и неси еду родственнику… профессора!..

Он выстрелил за несколько шагов до цели. Попал в грудь. Мужчина упал.

Раков бросился в пристройку, увидел, что лежащий Исламбеков смотрит на него, в ярости разевая рот, и выстрелил второй раз в голову. Почувствовал через ткань спортивных брюк тугие брызги. Опустил глаза — кроссовки тоже оказались заляпаны. Его «глушитель» при падении треснул и валялся у самой головы Исламбекова.

Цель номер три — уйти чисто. Раков осмотрелся. Решил, что дальше хранить оружие в квартире Смирновской нельзя, кто знает, насколько вынослив его ангел-хранитель. Лейтенант решил оставить «вальтер» здесь, в пристройке, тогда в случае его обнаружения при обыске, нужно будет сильно потрудиться, чтобы связать этот пистолет с ним. Долго не размышляя, Раков переступил через тело, направился к газовой плите, и через минуту уже вышел из пристройки, тщательно прикрыв за собой дверь, для чего ему пришлось отодвинуть в сторону ноги убитого.

На улице он снял куртку, перчатки и кроссовки и только тогда вздохнул всей грудью, запрокинув голову и жадно заглатывая душную черноту неба. Сердце вдруг ударило пару раз невпопад — по ребрам, и погнало кровь эйфорическим выбросом, Раков вздрогнул и покрылся потом, накатило странное подобие восторга — бешенство и радость: у него все получится!..

Отдышавшись, он поднялся в носках по ступенькам к дому, толкнул дверь локтем — открылась. Раков взял из кучи на полу черный пиджак, надел его. Несколько секунд смотрел на брюки с поясом — пояс можно затянуть потуже, штанины, правда будут коротковаты… — и сел на табуретку снять свои, спортивные. Черная шляпа на столе притягивала взгляд, Раков взял ее в руки, понюхал внутри — воняет. Решил, что если подойдет по размеру… Подошла. Осталась последняя деталь. Раков осмотрелся в прихожей, для чего пришлось зажечь свет, и выбрал из обуви профессора замшевые мокасины, заполнив лишних два размера скомканными газетами. Загрузив свою одежду и обувь в большой пакет с надписью «Стокманн», он выключил свет. Спустился по лестнице вниз. Окунул голову в бочку с водой. Нацепил на мокрые волосы шляпу и не спеша направился к воротам. Последняя электричка на Москву уходила в одиннадцать пятьдесят, спешить ни к чему — лейтенант управился за тридцать минут.

У станции возле торговой палатки он заметил горящую бочку и несколько бомжей рядом с нею, разбивающих деревянные ящики. Раков кивнул себе — дуракам везет, и забросил пакет с одеждой в огонь.

У вокзала взял частника. Сидел на заднем сидении, опустив голову. Более идиотского наряда, притягивающего взгляды в эту теплую душную ночь, придумать было трудно. Водитель, собравшись закурить, еще раз осмотрел в зеркале странную понурую фигуру в черном, подумал и убрал сигарету. Вышел Раков за углом от нужного дома, расплатился с тщательностью скряги, долго ковыряясь с деньгами в полутемной машине.

Антон принял душ, переоделся, на перекус времени не оставалось. К информационному отделу он тоже добирался на частнике. В машине его слегка подташнивало, кружилась голова, нервно тряслось правое колено под ладонью. Пока не зазвонил мобильный. Тогда Раков сразу успокоился, тронул водителя за плечо и показал жестом выключить орущее радио. Звонил один из охранников, в пиццерии осталось только два виды пиццы — с сыром и грибами и ветчина-колбаса.

— Конечно, колбаса! — выбрал Раков и посмотрел на часы — час двадцать.

Похоже, служивые решили сделать заказ пораньше.

— А что у них еще есть съедобного? — спросил Раков, придумывая, как можно оттянуть время доставки. — Салатик какой-нибудь.

— Я обычно «столичный» беру, ничего так, — поделился охранник.

— А попросите, пусть помидорчиков еще порежут. Спасибо, ребята, звякните, когда принесут, — Раков отключился, еще раз тронул водителя за плечо и сказал, что если доедут за двадцать минут, он удвоит цену.

Выйти снова пришлось заблаговременно, триста метров Раков бежал, еле передвигая ноги. Когда он забирался во двор, телефон зазвонил опять. Раков нажал кнопку и закрыл рукой микрофон, стараясь успокоить дыхание. Голос в трубке:

— Ветчина-колбаса и два салата. Вроде кофе не заказывали, а нам тут еще два капучино добавили.

— Денег хватит — бери! — сказал Раков, уже подбегая к зданию.

Через ограду справа ему был виден пикап с яркой надписью и человек, куривший у открытой двери.

— Чего так дышишь? Зарядку делаешь? — слышно было, как охранники смеются.

— Я, пардон, в туалете, руки вымою и спущусь! — Раков отключился, убрал телефон и полез на решетку первого этажа.

На вахту он спустился на последнем издыхании. Охранники ели пиццу. Раков посмотрел на содержимое их коробки и побледнел, сдерживая рвотные потуги. Налег локтями на стойку, опустил голову, борясь с сильным слюноотделением.

— Ребята, извините… мне что-то нехорошо. Спасибо за помощь, но я — только кофе.

— С тобой все ясно, — сказал охранник. — Болезнь новичка.

— Точно, — поддержал его напарник. — Все признаки налицо. Сидишь в отделе по ночам, часам к трем накатывает паника, что все равно не справишься…

— Днем поспать толком не удается, — подхватил первый, — ходишь вареный, соображаешь плохо, боишься облажаться перед начальством. Со мной такое же было, когда я первый раз стрелял в человека.

Раков замер и пробормотал, не поднимая головы.

— Первый раз?..

— Ну да. Палил как бешеный, всю обойму вогнал, а он все дергается и дергается. И смотрит так остервенело!..

— Я тоже своего первого помню, — кивнул второй охранник. — Потом почти все забылись, а первый — нет. Ты стрелял уже?

— Я… да, — кивнул Раков и выдохнул с облегчением: — По мишеням.

— Значит, все впереди. Будут причины поважней для поноса, чем отчеты и компьютерные разработки. Ты, главное, одно уясни — ум, честь и совесть — это на любителя. Здоровье — вот основа нормальной жизни. Па-а-этому… — охранник достал откуда-то водочную бутылку и стукнул ею по стойке. — Здесь ровно сто пятьдесят осталось. Сейчас вернешься в свой отдел, махнешь это одним махом, три газеты на пол и — баиньки ровно на час. Обещаю, как только ляжешь и закроешь глаза, сразу вырубишься.

— На… на пол? — пробормотал Раков, вытирая потный лоб — смотреть на еду все еще было тяжело.

— Нет, если у вас в отделе для таких салаг, как ты, диван поставили…

— Или кресла мягкие притащили на колесиках, чтобы их сдвигать по-быстрому!.. — радостно дополнил второй охранник, — Тогда, конечно, устраивайся с удобствами. А мы так к полу очень даже привыкшие. Главное — никуда не свалишься.

— Спасибо… — Раков захватил бутылку и двинулся было к лестнице.

— Стой! — окликнули его. — Когда через час глаза откроешь, на тебя такой жор нападет, что любая мать прослезится от радости. Так что, бери пиццу с собой. С собой! — охранник через стойку настойчиво совал коробку в лицо Ракову.

В кабинете лейтенант скинул пиццу на тумбочке у входа, подальше от своего стола — она пахла даже через коробку. Отсоединил две микросхемы от телефона, упаковал их в коробочку, и положил на видном месте. Установил будильник на мобильнике. Постоял в задумчивости перед диваном, потом нашел три газеты, расстелил их на полу так, чтобы головой оказаться под своим столом, сел на газеты и большими глотками залил в себя водку. Медленно опустился назад, раскинул руки в стороны и моментально вырубился.

Он открыл глаза за минуту до звонка будильника. Живот подвело от голода. Раков встал не сразу, лежал и слушал тягучее подсасывание в кишках, совсем как в детстве. И улыбался — еда рядом! Заглотал, почти не пережевывая, пиццу, поставил чайник, залил две ложки растворимого кофе и, усевшись перед компьютером, сказал в оживший экран:

— Прорвемся!

В половине шестого он спустился вниз бодрый и веселый, с папочкой под мышкой, и спросил у сонных охранников:

— А чего, салатов не было? Шучу, шучу. Я ваш должник, — он помахал от дверей.

— Еще бы… — пробормотал охранник вслед Ракову, с доброй завистью глядя, как легко, почти невесомо, его стройная фигура из сумрака коридора влипает в яркий день.

— И куда поскакал?.. Все равно к девяти — обратно, — зевнул его напарник. — До одиннадцати продержится бодрячком, как раз до окончания планерки. Молодость… 

«Поскакал» Раков в квартиру, чтобы побыстрее избавиться от одежды Исламбекова. Коробочку с микросхемами он засунул в нишу за счетчик на лестничной клетке этажом выше. Подхватил у себя с пола пакет с черным прикидом, мокасинами и шляпой, вышел из подъезда, а там лязг стоит, которым обычно его будит от семи до полвосьмого мусоровоз, закидывая в себя содержимое бачков — ну как тут опять не вспомнить своего ангела-хранителя. Глядя на лопасти, уминающие пакет в вонючем зеве мусоровоза, Раков представил ангела как своего младшего брата в семь лет — нежным на лицо, с льняными волосами и крапинками веснушек на облупившемся от солнца носу.

Стоя в ажурных пятнах солнца сквозь тополиную листву, Раков вдруг вспомнил и Аглаю — реакция на «ангела», и неожиданно для себя захотел проговорить под этот жуткий лязг стихотворение, которое она частенько напевает при нем.

— Бог согнулся от заботы… как там?.. И затих. Тра-та-та… много ангелов святых… Сотворил. Есть с огро-о-омными крылами! А бывают и без крыл. А бывают и… без крыл… (Цветаева )

В три часа дня он плелся от станции к дому Лукреции. Встретили его шумно — Туся и Агля, и давай рассказывать про странного гостя, про его шляпу, саквояж, и как он денег попросил, а потом не взял. Раков под их рассказы разделся до плавок, в этот момент женщины как по команде замолчали и без единого звука просмотрели весь процесс обливания им холодной водой на траве у беседки. После второго ведра на террасе появилась Лукреция и откровенно залюбовалась мокрым мужским телом на фоне резных листьев винограда, забыв зажечь папиросу во рту. Раков взял с куста принесенное заранее полотенце, обернулся им ниже пояса, снял плавки, отжал их и посмотрел на женщин как уставший пес на охраняемое стадо — все на месте, можно подремать.

Он отказался от еды, пошел в комнату Аглаи и зарылся в ее постель.

— Однако!.. — заметила на это Лукреция.

Аглая только вытащила полотенце и нежно прикрыла его ягодицы простыней. На стене в изголовье кровати висели на одном крючке металлический обруч и наручники. Из обруча свешивался вниз гигантский колпак из цепочек с капроном. Аглая залезла коленками на подушку и тронула наручники, чтобы послушать их звяканье — для нее это стало что-то вроде обряда на удачу.

К вечеру зять встал, был проведен чуть не под руки к накрытому столу, где и продемонстрировал чудеса обжорства на радость Тусе. Семейную идиллию нарушала только нервозность Лукреции. Ей не терпелось сходить с визитом в дом профессора — проходимца совсем не видно, она с утра наблюдает за домом в бинокль — никакого движения. Раков отговаривал ее по-всякому — рабочий день, человек должен по своему делу кого-то посещать. Юриста, например.

— Зачем ему юрист? — возмущалась Лукреция, — Он же — мошенник!

— Значит, — вяло сопротивлялся Раков, — он где-то обговаривает план захвата наследства Ционовского со своими подельниками. Давайте дождемся выходного дня, и завтра, к вечеру…

— Да почему же к вечеру? — начала закипать Лукреция.

— Послушайте, вы сами дали ему ключи от дома. Дали?

— Дала! — злорадно внедрилась Туся. — И разрешила жить там, пока будет длиться тяжба.

— Вот видите. Сами разрешили пожить, а теперь хотите пойти и устроить разборки, чей именно он правнук.

— А может вызвать участкового? — предложила Туся. — Пусть проверит документы. Мы его попросим, чтобы пробил этого типа по базе мошенников, потому что у профессора нет никакого правнука. Логично?

— Отличный план, — одобрил Раков. — Участковый по субботам работает?

— По пятницам — точно работает! — уверенно заявила Лукреция.

В полвосьмого вечера подъехал участковый — ровесник Ракова, изнывающий от жары под форменной рубашкой. Он был новенький, Лукрецию видел впервые, и так устал за день упитанным телом, что даже не отреагировал на появление Аглаи в шортах и маечке.

— Зачем же вы дали ему ключи от дома? — потный мужчина с красным лицом долго отказывался понимать причину вызова. — Если знали, что он — не правнук профессора?

— Я это потом вспомнила! — оправдывалась Лукреция.

— Вы только запишите его данные и проверьте по своим каналам, — попросила Туся. Вдруг он вообще — в розыске и под предлогом иска по наследству притащился сюда залечь на дно. После какого-нибудь преступления.

Раков от такой активности женщин только тяжело вздыхал и даже потихоньку поинтересовался у Лукреции, зачем она настаивает на досмотре дома, если думает, что «правнук» заслан сюда ее бывшими соратниками.

— Пусть участковый зафиксирует пребывание этого человека здесь! — прошипела она в ответ.

Фиксировать пребывание пошли трое — участковый, Лукреция и Раков. Туся осталась дома с Аглаей. Троица прошла через участок Смирновской, подошла к дому профессора. Участковый поднялся на крыльцо. Постучал. Ни звука. Постучал сильнее, дверь поддалась под его кулаком. Участковый посмотрел на Лукрецию и проговорил:

— Установленная на данный период времени завещанием хозяйка помещения, пройдите со мной в принадлежащую вам постройку для ее осмотра.

После чего решительно направился в дом, пока Смирновская пыталась осознать услышанное. Во всех окнах зажегся свет. Раков остался на улице. Он хорошо отдохнул, был спокоен и собран — ни разу даже не покосился в сторону пристройки. Единственное, что его удручало — это сильно наполненный желудок, он надеялся, что заварушка с обнаружением тела Исламбекова произойдет завтра.

Свет в окнах начал гаснуть сверху, от второго этажа к первому. Минут через пять участковый с Лукрецией вышли, сержант милиции держал в руках паспорт, Лукреция выглядела раздосадованной.

— Мы осмотрели все помещения. Одежды, которую мне в подробностях описали, нет, — сказал участковый. — Получается, что человек куда-то… отошел.

— Куда он мог отойти без паспорта? — раздраженно заметила Лукреция.

— Однако же сумка его на месте, следы пребывания — налицо, может, он отошел искупаться на пруд? — сержант с тоской посмотрел вдаль и вздохнул.

— Искупаться? — не успокаивалась Лукреция. — В костюме и шляпе?

— Я заберу его паспорт, если объявится — звоните, телефон у вас есть, — посуровел участковый. — Можете осмотреться, все ли ваши вещи на месте. В любом случае, я не нахожу пока никакого состава преступления. Всего доброго, — он зашагал к воротам, потом резко развернулся — заметил на них замок — и пошел на участок Смирновской.

Раков сделал жест рукой, пропуская даму вперед, и Лукреция с неохотой направилась за участковым. Ей в голову не пришло заглянуть в пристройку. Раков про себя сказал «спасибо»… кому? Кому-то там, с крылами… за то, что дал отсрочку для спокойного переваривания пищи.

Отметив, впрочем, что становится циником.

Ночью Раков переступил через свое поклонение — что-то в нем изменилось после убийства человека. Это было осознание бессмысленной уязвимости жизни при всей ее гениальной конструкции существования. Последствием такого осознания стала неуправляемая ярость тела. Когда Аглая села к нему в кресло на колени, и ласкаясь, закрыла своими волосами, он стащил с нее шорты и посадил на кол своей похоти, отрекаясь в этот момент от любви.

— Вы больше меня не любите? — спросила Аглая после двухчасовых скачек, инициатором которых, кстати, стала она — после упражнения в кресле.

— Люблю… конечно… — прошептал Раков, лежа на мокрых простынях, и добавил в оправдание: — Просто — жара… 

Утром в субботу Раков решил не завтракать. Участковый мог оказаться человеком исполнительным и отослать вчера вечером в базу МВД ксерокопию фотографии из паспорта Блумера. Тогда с минуты на минуту — жди гостей с обыском всей территории у дома Ционовского. К одиннадцати — тишина. Половина первого. Есть хотелось ужасно. На террасу, где он с девяти утра изучал географический атлас, выползла Лукреция с обмотанной полотенцем головой. В буквальном смысле — еле передвигая ноги и цепляясь за стены. Она так посмотрела на зятя, что стало ясно — его с Аглаей ночные скачки будут основной темой дня.

— Ужасно выглядите. Как черепаха Тортила в коме, — Раков решил первым пойти в нападение и даже выделил себе три минуты на скандал — больше не выдержит.

Лукреция свалилась в плетеное кресло, налила из графина чего-то желто-зеленого с плавающими кусками лимонов. Выпила, разглядывая зятя, и неожиданно миролюбиво поинтересовалась:

— Она хорошая любовница?

Раков напрягся, уставившись в карту Канады. Захотелось послать тещу в конкретное место и поругаться навек. С другой стороны… Он уже столько рисковал, чтобы находиться рядом с этими женщинами… Вздохнул и решил отделаться изощренным хамством:

— Аглая мне понравилась больше Натальи Петровны. Но я думаю, что Таисия Федоровна — вообще вне конкуренции.

Лукреция посмотрела на зятя растерянно, в глазах — детское изумление, Ракову даже показалось, что она сейчас заплачет от обиды. Поэтому…

— Я уверен, что вы им всем дадите фору! — поспешно заявил лейтенант, выставив перед собой ладони в предчувствии припадка ярости.

Но Смирновская засмеялась, схватившись за голову. Полотенце сползло, мокрые волосы упали на ее лицо и плечи, Лукреция хохотала самозабвенно, стуча босыми ногами в пол. В кухонной двери появилась Туся. Вытирая с нервным усердием высокий стакан, она прислонилась к притолоке и так посмотрела на Ракова, что он покрылся мурашками. 

Половина третьего. Пик жары. Отобедавший Раков в беседке играет с Аглаей в шашки. От нагретых сосен иногда просачивается приторный запах смолы — почти неощутимый ветер затягивает его в спасительную тень виноградных листьев. Раков тогда закрывает глаза и с тщательностью слепого ощупывает пальцами лицо сидящей рядом Аглаи, чтобы его счастье пахло сосновой смолой. А запах сосновой смолы всегда потом напоминал, что счастье было.

Таисия в это время стоит у границы участков и смотрит в профессорский двор настороженно, как собака, почуявшая опасность. Она пытается определить источник звука, который ей не нравится — странное прерывистое жужжание. Туся хотела просто посмотреть, не появился ли Блумер, простояла здесь минут десять — никакого движения, но теперь она не может уйти, пока не поймет, что жужжит.

Лукреция из чердачного окна в бинокль видит Тусю, видит ее озабоченное лицо и не понимает, что так насторожило домработницу. Вдруг Туся резко разворачивается и бежит от забора к дому. Лукреция на всякий случай обшарила в бинокль территорию у дома Ционовского, пристройку и видимый кусок дороги у въезда — никого. Когда она спустилась с крутой лестницы, Туся уже стояла на площадке второго этажа. В руках — полиэтиленовые пакеты и резиновые перчатки.

— Мухи, — прошептала Туся. — Много мух.

Лукреция всмотрелась в ее напряженное лицо, подумала и кивнула:

— Где?

— У пристройки.

— Подожди, я переоденусь, — Лукреция направилась в свою комнату. — Где Лайка?

— С мужем в беседке. Не надо ему ничего говорить, пока не посмотрим. Он и так сексом зашибленный.

Смирновская в холщовых брюках и мужской рубашке, Туся — в сарафане, с косынкой на голове, пошли на участок Ционовского. Прерывистое жужжание было слышно от пролома в заборе. У пристройки оно стало громким, рой мух показался тучей, и Туся прошептала:

— Не корова же там… сдохла, в конце концов? Участковый вчера осмотрел пристройку?

— Нет… — пожала плечами Лукреция.

— И почему же он ее не осмотрел?! — Туся с досадой дернула Лукрецию за руку, поворачивая к себе. — Его вызвали, чтобы он осмотрел все! Ничего нельзя доверить, за всем я должна следить, да?

— Давай сначала выясним, в чем дело, потом будем орать! — крикнула Лукреция и решительно открыла на себя дверь пристройки.

Окно в ней было все еще завешено, внутренность помещения сильно затемнена, поэтому самым освещенным оказалось лежащее у двери тело «правнука» в шортах и окровавленной рубашке и что-то у его головы, ослепительно-белое на фоне мрака комнаты. Женщины застыли. Туся подняла руку, показывая, и прошептала:

— Что это такое?

— Капуста, — прошептала Лукреция.

— Какая капуста?..

— Белокочанная ранняя, — все еще в ступоре прошептала Лукреция.

— Откуда ты знаешь, что ранняя? — Туся отлепилась глазами от капусты и с удивлением посмотрела на Лукрецию.

— Поздней еще нет, — сказала нормальным голосом Смирновская. — В Москву завезли раннюю капусту из Узбекистана. Я сама такую купила… — она замерла и посмотрела на Тусю с ужасом. — Когда ездила в Москву на прошлой неделе. Ты просила привезти капусту.

— А ты не привезла, — начала приходить в себя Туся.

— Забыла пакет с овощами в квартире. Я вообще-то ехала в поликлинику.

— Бред какой-то! Забыла и забыла! Мы что, опознание капусты будем проводить?

Женщины посмотрели на распухшее тело под роем мух, потом — друг на друга.

— Давай сядем… — Туся добрела до лавочки.

— Насчет опознания ты хорошо сказала, — заметила Лукреция, присаживаясь рядом. — Не нравится мне эта капуста. Кочерыжка выдолблена, заметила?

— Слушай, я тебя понимаю, у кого хочешь крыша поедет от этой чертовой пристройки, — возмутилась Туся. — Но давай сейчас говорить о трупе, о наших дальнейших действиях, я не знаю… о погоде! Только не о капустной кочерыжке! — закричала она в конце. Сама потом испуганно осмотрелась и сказала потише: — Позови зятя.

Лукреция посмотрела на нее, на тело в пристройке.

— А, может…

— Просто! Позови! Мужика! — сердито проскандировала Туся.

Раков осмотрел тело, не заходя в пристройку. Отмахиваясь от мух, покосился на женщин, напряженно следивших за его лицом, и спокойно констатировал:

— Как я понимаю, это и есть самозванец. По наружному осмотру — два выстрела, один — в голову. Убийца использовал случайный глушитель.

— Случайный?.. — Туся посмотрела на него удивленно.

— Конечно. Трудно представить, что какой-то идиот… вот именно — идиот, потащит с собой на убийство вместо нормального глушителя капусту… — Раков застыл в задумчивости. — Скорей всего это был спонтанный выбор. И правильный — капуста из-за своей слоистости лучше любого другого овоща гасит звук.

Заметив, как женщины переглянулись, он поспешил закруглиться:

— Я хочу сказать, что убийца использовал кочан капусты, который, вероятно, нашел тут же или в доме. Он мог прийти к… — Раков замялся, чуть не назвав фамилию Исламбекова, — к Блумеру как подельник, они поссорились…

От жары и смрадного запаха заболела голова, Раков вымученно улыбнулся женщинам и подвел итог:

— Предлагаю для разнообразия в этот раз вызвать милицию. 

Милиции приехало две машины с мигалками, плюс — УАЗик участкового. Он сам, сильно перепуганный, уже через минуту бегал по участку Ционовского, устанавливая оцепление. Потом шесть человек зашли в дом, а двое остались фотографировать и собирать улики. По крикам и ругани из дома было слышно, что участковый отбивается правдой — он послал ксерокопию фотографии на факс районного отделения милиции еще вчера вечером. А сарай не осмотрел, потому что причины не было осматривать все на первый взгляд не приспособленные к жизни постройки. Люди в форме ходили из дома на участок и обратно, матерились, изнывая от жары. Лукреция, стоя у прохода в заборе, помахала рукой, привлекая внимание, и сказала подбежавшему участковому посмотреть под крыльцом — она видела, как убитый что-то там прятал.

— Это вы тоже только сейчас вспомнили, да? — раздраженно спросил участковый.

— Да. Когда увидела, как во-о-он тот сержант мочится у крыльца.

Под крыльцо полез сержант, на которого указала Смирновская. Потом он вылез и бросился в дом. После чего под крыльцо залезло еще два милиционера, потом вдруг все девять человек бросились от дома к забору, где она стояла. Двое молодых людей подхватили обалдевшую Смирновскую под мышки, проволокли по ее участку к террасе и посадили на ступеньку.

— Неужели бомба?.. — оживилась Лукреция.

Один из притащивших посмотрел внимательно в ее лицо. Дочка генерала вела себя спокойно, в обморок падать не собиралась. Казалось даже, что она получает от всего этого удовольствие. Милиционер снял фуражку, вытер ее изнутри носовым платком и решился:

— Пластид. Грамм двести.

— Значит, теперь ждем людей из Конторы, — кивнула Лукреция, — Я знала, что этим все кончится.

— Из Службы безопасности, — поправил ее милиционер.

Серый фургон без надписи с четырьмя мужчинами в штатском приехал вместе с фургоном «скорой помощи». Одного из мужчин общими усилиями экипировали, после чего он стал похож на космонавта и ползком полез в тяжеленном комбинезоне и защитном шлеме под крыльцо отсоединять пластид от детонатора. Потом все вернулись на участок Ционовского. Милиционеры — закончить с телом, а федералы — обыскивать дом.

Лукреция и Туся напряженно отслеживали происходящее из окна второго этажа. Укрытое с головой тело занесли в фургон, вместе с ним туда же положили пакет с кусками капусты. Один человек в штатском достал из легковушки металлоискатель и пошел с ним по участку. Лукреция посмотрела на Тусю с озарением.

— Интересная мысль, — прошептала она.

— Нет, — покачала Туся головой. — Никто не стал бы зарывать что-то важное на чужом участке. Хотя…

— Согласись, будет очень смешно, если кто-то из нашей компании перепрятал Наташкину коробку на том участке, а не на моем, и федералы сейчас ее найдут.

Совместная жизнь сблизила этих женщин до понимания на уровне мыслей.

— Да, — уныло кивнула Туся. — Будет смешно.

Осмотр дома Ционовского и всех помещений длился еще часа три. Раков сидел у окна в комнате Аглаи в полнейшей отстраненности от происходящего, покачивая задремавшую у него на коленях жену. Он сам не знал — хочет или нет, чтобы «вальтер» нашли сейчас. В какой-то момент ему стало жалко молоденького милиционера, который в поисках оружия проверял выгребную яму за уличным туалетом. Милиционера вырвало и он потом засунул голову в бочку, как это сделал сам Раков в ночь убийства. Совсем стемнело. Милиционеры начали понемногу разъезжаться. Когда на участке Ционовского остался только серый фургон, в дом Смирновской пришел человек в штатском взять у нее и Туси показания.

Снизу доносился вкрадчивый мужской голос, располагающий к доверию. Голос уверял, что ситуация под контролем, дело об убийстве и покушении на убийство одного или нескольких лиц расследовать будет ФСБ. Раков услышал, как Смирновская твердым голосом задавала вполне профессиональные вопросы и получила на них исчерпывающие ответы.

Целью намеченного взрыва скорей всего являлась она или члены ее семьи. Пульт, который приводил самодельную бомбу в действие, был найден в саквояже, саквояж принадлежал члену бандитской группировки по кличке Бек. Участковый, проявивший халатность в ходе осмотра помещений и самого саквояжа, из которого он достал поддельный паспорт Бека, будет привлечен к административному расследованию. Точное время смерти Бека определить затруднительно из-за быстрого разложения тела. Оружие, которым убили Бека, не найдено. Оцепление оставят еще на пару дней и…

— Вот, распишитесь, пожалуйста.

— Что это? — спросила Лукреция.

— Расписка об изъятии принадлежащего вам пистолета, здесь указан номер регистрационного свидетельства… для проведения экспертизы на предмет исключения данного пистолет из следствия.

— Я что, останусь тут без оружия? — возмутилась Смирновская.

Тот же вкрадчивый голос предложил приставить к ее дому двух охранников. Лукреция отказалась:

— До утра понедельника здесь зять побудет. А там посмотрим.

— У зятя есть оружие? — заинтересовался голос.

Раков вздохнул и осторожно положил Аглаю на кровать. Он спускался, когда голос уверял Лукрецию, что «небольшой» досмотр ее дома и гаража не стоит считать обыском, а вот ее враждебность по этому поводу и нежелание помогать следствию…»

— Раков Антон Макарович, отдел по борьбе с бандитизмом ФСБ. — Сказал лейтенант, заходя в гостиную. — У меня нет оружия.

— Раков… Раков, — пожилой мужчина с серым лицом кабинетного человека, редко бывающего не свежем воздухе, начал листать свои бумажки. — Нашел. Вы в данный момент работаете в информационном секторе.

— Так точно.

— Тело… видели? — вкрадчиво поинтересовался мужчина.

— Видел. Женщины позвали меня, когда его обнаружили.

— А вы случайно не изучали материалы по делу некоего… Исламбекова? Боевик со стажем в группировке Слона.

— Так точно, изучал, — Раков вопросительно посмотрел на мужчину, потом, нахмурив брови — в пол. Потом — в озарении — на серое лицо. — Это… он?.. Извините, но тело некоторым образом…

— Да, конечно, сейчас его опознать затруднительно, — мужчина встал и чуть поклонился Смирновской. — Если возникнут вопросы или передумаете с охраной, звоните лично мне. Имя и должность — на расписке. Следственный отдел ФСБ.

И ушел, цапнув напоследок Ракова холодным взглядом. 

В воскресенье в восемь утра приехал Крылов. Он посигналил, обнаружив на воротах замок. Потом долго звонил. Таисия, набросив халат, поспешила к лестнице, пошатываясь спросонья.

— Нет! — крикнула Лукреция, заметив ее у открытой двери своей комнаты. — Я сама! — она встала от стола с компьютером, потянулась и посмотрела в окно с отчаянной решительностью.

— Неужели прогонишь? — не поверила Туся.

— На месте решу, — Лукреция отстранила ее и пошла к лестнице.

— В пижаме?..

— Плевать!

Полковник Крылов смотрел, как Лукреция идет к воротам. Босиком — по траве, в серой шелковой пижаме, с распущенными волосами шла женщина, из-за которой он когда-то бросил семью. И вот ему — пятьдесят четыре, а сердце опять дрогнуло, а сердцу… вредно уже так реагировать…

— Чего надо? — спросила Лукреция, не собираясь отпирать ворота.

— Поговорить.

— Говори.

— Я привез кое-какие записи Санитара… — Крылов показал тонкую бумажную папку с тряпичными завязками. — В общем, его жена отдала мне бумаги и фотографии, где вы — с ним, то есть, где мы все вместе… Через неделю после похорон отдала. Сказала, что умрет, а не продаст бумаги тебе даже за бешеные деньги. Ты что, ей деньги предлагала? — Крылов не выдержал холодного взгляда Лукреции и закричал, дергая калитку: — Открой, наконец!

— Будешь орать на радость соседям? — спокойно отреагировала Лукреция.

— Что ты хочешь доказать? У тебя на участке убит бандит, а ты звонила Наташке с выговором, что это она своего человека прислала. Сходи, наконец, к психиатру!

— Ладно, — кивнула серьезно Лукреция. — Схожу.

Повернулась и пошла к дому.

— Да подожди ты, черт тебя дери!

— В каком смысле «дери»? — повернулась Смирновская.

— Санитар выяснил по номерам машин, кто следил за твоей квартирой. У него есть запись, что это люди Слона. Вскрытый сейф и пропажа пистолета твоего отца тоже, вероятно, их дело. Во что ты вляпалась?

— Я?.. — Лукреция возмущенно ткнула себя в грудь пальцем.

— Короче, — устало отмахнулся Крылов. — Вся эта паранойя по поводу слежки… Можешь нас вычеркнуть. Ищи концы в другом месте.

Лукруция вернулась к воротам.

— Это же была твоя версия. Что обиженный Санитар мог проболтаться друзьям по отсидке о перепрятанных счетах.

— Не сходится, — помотал головой Крылов. — Если он привлек к поиску блатных, зачем заводить такую папку и потом следить за ними?

— Санитар взял с собой в колонию мою фотографию! Ключи от квартиры могли попасть к бандитам в девяностом, когда Санитар притащил туда раненого. Все сходится.

— Да ничего не сходится! Я знаю о взрывчатке под крыльцом профессорского дома. Зачем кому-то тебя убивать, если счета не найдены? Пусти меня, давай поговорим спокойно. Я твой друг, пойми!

— Нет, — помотала головой Лукреция.

— Ну почему?! — взвыл Крылов, подняв руки к небу.

— Ты не друг. Ты бывший любовник. Заразивший меня в пятьдесят лет гонореей!.. Знаешь, кто ты после этого?.. — прошипела рассерженная Лукреция, тяжело дыша. Осмотрелась, выдохнула злость и устало потребовала: — Давай сюда папку и убирайся. 

Проведенная по пулям из тела Исламбекова экспертиза дала неожиданные результаты. Начальник следственного отдела ФСБ срочно провел короткое совещание на эту тему. Подняли материалы о самоубийстве в 1984 году генерала в отставке Смирновского. По всему получалось, что Бек, на разработку которого ушло больше года, был застрелен из пистолета генерала, покончившего с собой выстрелом в висок из того же пистолета двенадцать лет назад — полное совпадение по баллистике. Поступил приказ изъять наградное оружие генерала.

Дело было в понедельник, после полудня. Первая группа оперативников Службы выехала в квартиру Лукреции для срочного обыска на предмет обнаружения «вальтера» генерала. Вторая — в Усково. Первая группа добралась быстро, но столкнулась с неожиданным препятствием — запертую дверь в квартиру не удалось взломать с помощью подручных средств.

— Это закаленная сталь! — отбивался от сердитых людей в штатском слесарь из ЖЭКа. — Весит, небось, килограмм двести! Вот тут, видите, как коробка дополнительно закреплена? Замки хитрые, я таких не знаю! Получается, ежели я их даже просверлю, только сломаю, запор останется. Такую дверь нужно сваркой резать. Или разве взорвать?.. — мечтательно предложил слесарь.

Подобное случалось частенько, когда федералы забирали дело у милиции для собственного расследования. Служащие МВД в силу давнишнего противостояния двух ведомств, делились с ФСБ материалами и информацией только после официальных запросов всех данных по делу. К обеду вторника Служба уже имела у себя все данные милиции по квартире Смирновской, а пока…

На шум вышли соседи, просили ничего не взрывать. Рассказали, что в последнее время к «генеральше» милиция частенько захаживает. И про драку в квартире рассказали, и про чугунную женщину, и про украденный пистолет, и что дочка у «генеральши» — дебилка, но жутко красивая, а зять — плейбой.

— Не плейбой он, а плебей, — поправила одна из женщин. — Смирновская взяла к себе в зятья безродного провинциала. Мне паспортистка сказала. Он один в этих хоромах теперь жирует.

— Подумаешь — провинциал! Он молодец парень, — заметила другая женщина. — Был плебей, а стал — плейбой!

— Молча-а-ать! — не выдержал испытание толпой старший оперативник.

Приказано было всем разойтись. После нескольких звонков начальника следственного отдела Службы в ГУВД по городу Москве сведения о краже «вальтера» генерала подтвердились, обе группы были отозваны. Начались переговоры на повышенных тонах с районным управлением МВД с требованием ускорить поступление данных о происшествиях и протоколах по квартире Смирновской.

Следователь Ипатова выписала на вторник повестку девушке Чарушина, чтобы расспросить ее о газовом баллончике. Узнав по сводкам, что в Усково произошло убийство бандита, и застрелен он был из «вальтера», похищенного в феврале из квартиры Смирновской… Галина Рамхатовна застыла за своим столом в задумчивости минут на тридцать, но улыбки на лице с азиатскими скулами и голубыми глазами не потеряла. После раздумий она выпила чаю и решила продлить свой рабочий день, чтобы побеседовать с девушкой Чарушина лично.

И уже в девять вечера понедельника в новостройке на Юго-западе Москвы заплаканная девушка искусствоведа призналась следователю Ипатовой, что видела у своего возлюбленного пистолет.

— Небольшой такой… — давилась она слезами, — с табличкой… Табличка металлическая, на ней — надпись. Красиво так написано, я только первое слово успела прочитать — «генералу…». Максим поэтому прячется, да? Потому что украл у какого-то генерала пистолет?

— Почему ты сразу не сказала о пистолете? Когда писала заявление о пропаже гражданского мужа, — Ипатова сходила к раковине и налила в кружку воды.

Они сидели в кухне. Сначала девушка, увидев следователя в глазок, не хотела открывать. Ипатова, с большим трудом разыскав нужный корпус нужного дома, поднялась на восьмой этаж пешком — лифт не работал, и сопение за дверью разозлило ее до крика. Кричала следователь, что посадит девушку как соучастницу убийства. Та тут же открыла дверь и свалилась на Ипатову почти в обмороке — пришлось волоком протащить ее по коридору и усадить за кухонный стол. После вопроса следователя, кого Чарушин боялся — собственно ради этого вопроса Галина и потащилась на окраину спального района, девушка начала давиться слезами, уверяя, что боялся Максим «конкретных людей».

Заливая водой тонкий халатик, девушка отпила из кружки и посмотрела на следователя с отчаянием.

— Он говорил, что это — конкретные люди, они очень опасны, им человека убить — раз плюнуть.

— И когда это началось? — Ипатова подсела к столу, достала папку и ручку и стала записывать.

— Сначала Макс стал часто задумываться с таким выражением на лице… как в отключке! Почти перестал спать. Я сразу сказала — хочет на кайф подсесть, это без меня, мне доучиться надо. Потом смотрю — ищет в интернете данные об аукционах. Я спросила. Максим сказал, что мы можем так разбогатеть, что до старости работать не придется. Мне стало страшно за него. А потом я нашла у него в куртке газовый баллончик.

— Значит, он начал интересоваться аукционами и купил газовый баллончик. И это было…

— Ноябрь?.. — девушка задумалась. — Да, в ноябре прошлого года. Я запомнила, потому что в ноябре у них в Третьяковке обнаружили пропажу из запасников каких-то гравюр. Я еще подумала… Я подумала, что он может…

— Но его гравюры не интересовали, так? — помогла Ипатова.

— Да! — с облегчением продолжила девушка. — Он сказал, что это мелочи, из-за которых глупо рисковать свободой. В декабре Максим вышел на нужного человека — он так сказал. Потом я увидела его у метро со странным типом. Даже издалека было заметно, что Максим боится. Я подошла, спросила, в чем дело, а он… — девушка тихонько заплакала, зажав рот рукой.

— Обозвал тебя мочалкой и сказал, чтобы отвалила?

— Подстилкой!.. — пропищала девушка сквозь ладошку.

— Потом пришел просить прощения и говорил, что это было необходимо, так?

— Откуда вы знаете? — удивилась девушка и перестала плакать.

— Твой парень связался с плохой компанией и не хотел, чтобы они знали о его слабых местах. Ты — слабое место. Когда видела пистолет — день, число? При каких обстоятельствах?

— Я не помню точно. Это было после восьмого марта… Или в конце марта. Да. В конце марта. Максим полез шваброй под ванну и вытащил оттуда что-то, завернутое в тряпку. Когда развернул, я заметила на пистолете табличку и первое слово надписи.

— Просто зашел, когда ты чистила зубы, и достал шваброй из-под ванны пистолет?

— Нет, я… Дверь была приоткрыта, я подсматривала.

— Квартира — чья? — Ипатова встала, подошла к открытой двери в ванную комнату и решительно взялась за стоящую в углу швабру.

— Моя, а что?.. — девушка за столом вытянула голову, отслеживая ее движения в коридоре.

— Соучастие в незаконном хранении похищенного оружия, — следователь стала на колени и пошарила шваброй под ванной, вытащив синий мужской носок в клочьях пыли. — Не реветь! — повысила она голос, поднимаясь с пола. — Сначала нужно найти твоего Максима, или хотя бы… пистолет, — Ипатова тоскливо осмотрелась в захламленной квартире.

Во вторник, к моменту получения следственным отделом Службы материалов по квартире Смирновской следователь отдела МВД по розыску пропавших Ипатова Г. Р. представила отчет по делу исчезновения Чарушина М. П. Ипатова указала на возможную связь пропавшего с криминальными структурами. При этом, Чарушин в ее отчете возможно был инициатором предполагаемого хищения ценностей из музея, в котором работал, а на криминальные структуры он вышел, отыскивая каналы продажи похищенного. Во второй версии Ипатова позволила себе предположить, что убийство члена бандитской группировки из украденного и оказавшегося потом у Чарушина пистолета также связано с планируемым хищением ценностей из музея. Преступление могло быть задумано бандитами под конкретный заказ для конкретного коллекционера, а Чарушин был выбран преступниками как человек, имеющий доступ к нужному материалу.

— И что мне делать с этим отчетом? — укоризненно поинтересовался начальник ее отдела. — «Предполагаемое хищение», «возможно, был инициатором»! — сердито процитировал он. — Сказка какая-то, а не отчет! И научный сотрудник музея, зачем-то выкравший пистолет из квартиры отставного офицера КГБ никак сюда не лепится.

— А вы отправьте отчет в ФСБ. К делу об убийстве Исламбекова. И мы избавимся от очередного висяка.

— И то верно! — начальник посмотрел на Ипатову с одобрением. — Думаешь, это висяк?

— Стопроцентный. Чарушин мертв. Не поверю, что искусствовед, падающий в обморок при сдачи крови в институте, через несколько лет убивает кого-то контрольным выстрелом в голову. Скорей всего не он вскрывал сейф в квартире генерала, а бандиты. Они же и всучили ему пистолет на хранение, чтобы замазать искусствоведа. Сейчас пистолет гуляет в чужих руках, а когда его скинут за ненадобностью, отпечатки на нем будут Чарушина, вот такая устроена подстава.

— Получается, что Чарушин в этом деле просто наводчик?

— Конечно! — уверенно заявила Ипатова. — Наводчик, на которого потом и скинули бы кражу. Вероятно, что-то пошло не так, и Чарушин погиб.

— Значит, мертв… Не хочешь покопаться дальше, тело поискать?

— Никак нет, товарищ майор. Чтобы искать тело, нужно завести дело об убийстве. Не моя тема, — улыбнулась Ипатова. — К тому же я за прошлое полугодие без дела Чарушина как раз попадаю под процент раскрываемости. Вы обещали подать на повышение.

— Какая ты у нас карьеристка, однако, — начальник задумчиво прошелся взглядом по всем фигурным выпуклостям Ипатовой. — Ладно. Если федералы заберут дело о пропаже Чарушина, готовь дырочку под старлея. А вообще… как ты отдыхаешь? В смысле, чем занимаешься для души? — удивил начальник вопросом и своим смущением.

— А для души, — задумалась Галина Рамхатовна и уточнила: — в свободное от основной работы время, конечно… я бы хотела узнать, зачем научный сотрудник из Третьяковки так рвался в квартиру Смирновской. А боевик из солнцевской группировки — в ее загородный дом, представившись правнуком профессора.

— Откуда столько информации? — удивился начальник. — Следишь за дочерью генерала? Это что-то личное?

— Никак нет. После заведения дела об исчезновении Чарушина я впервые узнала эту фамилию из протокола участкового о драке между ним и зятем Смирновской. Потом уже ко мне поступала информация из всех милицейских сводок, в которых упоминалась Смирновская или члены ее семьи. Товарищ майор, может быть вы хотели узнать, как я отдыхаю телом?.. 

В среду в Усково приехали двое из следственного отдела ФСБ. Уже знакомый следователь с нездоровым цветом лица и фамилией Войцах, и молодой оперативник, которого Войцах не счел нужным представить. Следователь достал из портфеля несколько листов, разложил их на столе в гостиной и предложил Лукреции «ознакомиться и подписать». Смирновская нашарила на груди очки. Туся принесла поднос с чаем и бутербродами.

Два постановления на обыск — этого дома и профессорского.

— Вы еще не все обыскали? — раздраженно поинтересовалась Лукреция, подписывая бумаги.

— В связи с новыми обстоятельствами, поскольку орудие убийства… некоторым образом имеет отношение… — начал пространно объяснять следователь.

Лукреция перебила:

— Орудие убийства? Собираетесь искать его в моем доме?

Услышав в ответ, что «убитый Исламбеков некоторым образом был… застрелен из «вальтера», принадлежащего вашему отцу и похищенного из сейфа в вашей квартире, как это указано…», Лукреция застыла в ступоре минуты на три. Таисия пришла в себя быстрее, сходила в кухню и принесла графинчик с двумя рюмками.

— Это ни к чему. Я не пью при исполнении, — Войцах брезгливо дернул рукой в сторону графинчика.

— Не для вас принесено, — спокойно заметила Туся.

— Вы уже знаете, кто стрелял из наградного пистолета отца? — спросила Смирновская, кое-как справившись со ступором.

— Вообще-то вопросы здесь задаю я. Но поскольку это напрямую касается следующего документа, требующего вашей подписи, отвечу. Предположительно… — Войцах посмотрел в папку и кивнул, — стрелял Чарушин М. П., находящийся в данный момент в розыске.

Таисия нашарила позади себя стул и села. Стараясь скрыть растерянность, она переставила на столе вазу с цветами и нефритовую пепельницу.

— Я не курю — многозначительно заметил Войцах. рассматривая подвинутую к нему пепельницу.

Туся вздрогнула, как будто ее застигли врасплох, потом медленно подняла голову:

— А вдруг вы захотите… плюнуть, — она посмотрела на Войцаха с презрением. — В вашем ведомстве разрешается жевать при исполнении? Вы вообще в каком звании?

Не сводя с Таисии тяжелого взгляда, Войцах медленно достал изо рта жевательную резинку и вдавил ее в пепельницу круговыми движениями большого пальца. Внимательно потом рассмотрел палец и продолжил:

— Так вот, Лукреция Даниловна. Касательно вашего вопроса. Наличие у Чарушина пистолета вашего отца подтверждается, как и факт его драки с вашим зятем. В связи с этим, кстати, подпишите вот здесь, — он постучал жестким ногтем указательного пальца по одной из выложенных бумаг.

Постановление о допросе Смирновской Аглаи Добрыничны.

— Можем провести допрос здесь и сейчас. А можем — официально, по повестке и в присутствии адвоката, — «расщедрился» Войцах.

Таисия налила коньяк в две рюмочки, подвинула одну Лукреции. Женщины посмотрели друг на друга и выпили.

— Я позову Лайку, — кивнула Туся и вышла.

Лукреция быстро налила себе еще одну рюмочку. В наступившем ожидании следователь и его помощник, не отрываясь, смотрели на хозяйку, и молодой оперативник так увлекся лицом женщины, что даже скривился и вздрогнул вместе с ней после выпитого. Лукреция, нервничая, смотрела в проем двери. Когда в нем появилась Аглая, Смирновская сразу успокоилась ее улыбкой, подписала согласие на допрос дочери и подтащила к себе стул. Аглая села рядом с матерью, зажимая что-то в кулаке, и посмотрела на гостей с любопытством. Войцах включил магнитофон.

— Аглая Добрынична… я правильно назвал ваше отчество? — начал он беседу. — Вашего отца звали Добрыня?

Аглая повернула к нему лицо, внимательно посмотрела в глаза и сказала:

— Не знаю. Мама говорила, что Добрыня — это сборный образ. Она сама точно не уверена, кто из трех мужчин мой отец. Вы — враг?

— Я… некоторым образом, — Войцах кое-как справился с растерянностью и изобразил улыбку. — Я помощник. Помогаю в трудных ситуациях. А как вы сами думаете, кто ваш отец?

— Зачем мне думать об этом? — удивилась Аглая, по-детски распахнув глаза.

— Вы не хотите знать точно?

— Нет. Чем больше мужчин могут быть моими отцами, тем интересней.

Лукреция, покосившись на оторопевшего Войцаха, опять взялась за графинчик.

— Пожалуй, лучше прейти к делу, — укоризненно посмотрел на Аглаю следователь. — Вы знакомы с Максимом Чарушиным? — он положил рядом с магнитофоном фотографию.

— Нет, мы не обменивались знаками, — покачала головой Аглая. — Не ознакамливались . — Она положила на стол сжатый кулак.

— Что там у вас? — кивнул Войцах.

— Гусеница-единорог, — ответила Аглая.

Молодой помощник следователя подошел к девушке сзади, наклонился, рассматривая через ее плечо сжатый кулак, и уверенно заметил:

— Таких не бывает.

— Бывает. Она большая и совсем лысая. Такие живут в кустах сирени.

— Не бывает! — с мальчишеским задором настаивал оперативник.

Аглая разжала руку и повернула голову к молодому человеку, чтобы видеть его выражение лица. На ее ладони, свернувшись, лежала толстая зеленая гусеница сантиметров восемь в длину с твердым острым отростком у одного из концов.

— Вот это да… — прошептал оперативник, ощущая своей щекой легкое прикосновение щеки Аглаи.

Аглая замерла, не отстраняясь, впервые обнаружив в своем теле стыдный интерес от постороннего прикосновения. Войцах решил нарушить их зоологический восторг и строгим голосом поинтересовался:

— Извините, конечно, Аглая Добрынична!.. Но может быть, вы все-таки вспомните Чарушина? Вы давали ему ключи от квартиры? Он когда-нибудь приезжал сюда?

Аглая посмотрела на него, изменившись в лице, и сердито прошептала, сжимая руку с гусеницей:

— Это ваше «когда-нибудь» давно прошло! Он мертв, а я еще жива, между прочим. И буду извинять вас все время, если не отстанете со своими вопросами! Вот вам мое извинение!..

Она стиснула ладонь в последнем усилии. Помощник следователя попытался остановить казнь, прошептал; — «Осторожно»!.. — и растерянно посмотрел на Войцаха. В следующую секунду что-то брызнуло ему в лицо, молодой человек резко выпрямился. С ужасом потрогал щеку. Девушка разжала руку, встала и потрясла ею, слегка забрызгав голубую рубашку следователя.

— Вот!.. Я убила гусеницу, — сказала она, пристально разглядывая желто-зеленое месиво на ладони. — Она уже не станет бабочкой. Вы этого хотели? — Аглая торжествующе посмотрела на следователя.

Лукреция наклонилась к магнитофону и проговорила:

— Допрос Аглаи Смирновской закончен в… — она подняла глаза к настенным часам.

— В двенадцать двадцать три, — опередила ее Туся, вытерла руку Аглаи полотенцем и им же прошлась по столу.

Оперативник бросился в сторону кухни, чтобы отмыть лицо. Следователь попробовал оттереть пятнышки со своей рубашки носовым платком, потом покосился на Смирновскую и пробормотал:

— Однако!.. Ваша дочь всегда готова подтвердить диагноз, да? Может, стоит провести ее психиатрическое обследование в институте судебной медицины? — прищурившись, он перевел взгляд на Аглаю.

— Судебной?.. Это по решению суда. После предъявления обвинения. Хотите обвинить мою дочь в убийстве? — Лукреция расслаблено улыбнулась.

— Исламбекова? Нет, что вы…

— Вообще-то я спрашивала о гусенице. Только что, на ваших глазах…

— Жаль, — проговорил Войцах, вставая. — Жаль, что между нами возникло недопонимание, — он собрал со стола листы, выключил магнитофон и уложил все в портфель.

— Что это значит? Вы еще вернетесь допонять ? — Лукреция захихикала.

Оставшись одни, женщины подошли к окну. Осмотрели двор. Пусто.

— Как такое может быть? — спросила Туся. — Мы же с тобой знаем, что тот мальчик не мог…

Лукреция многозначительно посмотрела на нее, приложив указательный палец к губам.

— Не расслабляйся. Здесь побывало много посторонних. Завтра Крези-бой обещал прислать своего специалиста проверить дом на предмет прослушки.

— Луша, мне страшно, — прошептала Таисия. — Я не понимаю условий игры, которую нам навязали.

Со стороны участка Ционовского через проход в заборе вышли двое мужчин с папками и направились к дому Смирновской.

— Ненавижу это наследство!.. — прошептала Лукреция. — Неужели у профессора не найдется никакой троюродной внучатой племянницы его отсудить?

— Что думаешь делать дальше? — тихо спросила Туся.

— Нанять трактор и экскаватор, — вздохнула Лукреция.

— Дом трактором не завалить.

— Согласна. Но пристройку эту я заутюжу, клянусь!

— А как же постановления на обыск? — покосилась на хозяйку Таисия. — Они собираются все там заново обыскать, и пристройку тоже.

— А я потороплюсь. 

В пятницу после тира Раков поинтересовался у своего бывшего начальника из следственного отдела, как идет расследование убийства в Усково, и узнал, что оружие все еще не найдено. Лейтенант разозлился. Злился по работе Раков редко, в основном, когда он, в делах дотошный и исполнительный, сталкивался с небрежностью своих сослуживцев. Столько дней бесконечных обысков, и не найти в газовой плите пистолет!..

Вечером отправился в Усково на электричке. С бутылкой пива и солеными орешками. Ничего не планируя, стараясь не думать о пистолете, ехал себе и ехал в подступающих сумерках. Днем в Москве прошел сильный ливень, жара спала. Свежий ветер пригорода метался по вагону — все форточки были открыты. На Ракова с интересом поглядывали молодые женщины, он улыбался в ответ, но строго контролировал продолжительность взгляда, чтобы не обнадеживать зря: смотреть долго он мог сейчас только на Аглаю, и не только на лицо, на любую часть тела — от ушка до пальчика на ноге… бесконечно… бесконечно долго. Раков тяжко вздохнул: все в ней — совершенство!.. к сожалению.

Когда вышел на платформе, совсем стемнело. К дому Смирновской лейтенант подошел со стороны калитки и заметил какое-то движение у террасы. Раков резко присел — тело само сработало, а потом стал думать. Может это быть кто-то из Службы? Например, с обыском?.. Поздновато для обыска, да и не обыскивают по одному. Огляделся — никаких машин на участке. Наружное освещение участка не включено. В доме свет горит только на первом этаже. Раков затаился. Человек пробежался от террасы вдоль дома, заглядывая в окна и прячась.

Стало ясно, что охранник не может так себя вести, что женщины — в опасности, и у лейтенанта появилась цель номер один — срочно достать оружие. Он отполз от калитки, выбрался из освещенного уличным фонарем места и бросился к забору Ционовского. Перемахнул через штакетник, оббежал дом и… с разбега застыл в шоке: на месте пристройки была пустота. Плоская поверхность без намека на строение.

На мгновение Ракову даже показалось, что он попутал участки, пробежал лишнее и перемахнул через чужой забор. Но подойдя к месту поближе, Антон обнаружил рядом с домом выскобленную зубцами экскаваторного ковша поверхность земли. В растерянности он осмотрелся и понял, что у него не глюки — пристройка была начисто снесена, и мусор вывезен. Это выглядело настолько невероятно, что Раков присел, потрогал обнажившуюся землю руками и схватился потом за голову: прощай, пистолет генерала! Он подошел к дому, сел на ступеньку лестницы, прислонился головой к перилам и застонал от досады. С момента, когда Раков утаил пистолет, обнаруженный у убитого искусствоведа, он дал себе что-то вроде обещания — оружие генерала должно вернуться к Смирновской. Тем или иным способом, путем обнаружения его в ходе расследования, или просто — подкинутым через пару лет. Но чтобы пистолет пропал так бездарно на мусорной свалке!.. Он почувствовал себя неудачником, постыдно провалившим важный тест.

К этому времени глаза его окончательно привыкли к темноте. У лавочки Раков заметил какую-то свалку и с надеждой вскочил. Так и есть — это был набор металлолома, заботливо отобранный из обрушенной пристройки для последующей сдачи. Вероятно, работниками, которые помогали грузить мусор. Антон сразу заметил белеющий бок газовой плиты рядом с небольшим обогревательным котлом. Начал раскидывать трубы, ведра и батареи, чтобы добраться к ней. Он был слишком ошарашен исчезновением пристройки, чтобы соблюдать тишину. Плита лежала на боку. Раков начал дергать ящик под духовкой, тот шел с трудом — приоткрывшись, застрял. Антон решил, что в правильном расположении он откроет его без труда, и, поднатужившись, поставил плиту на ножки. Присев, лейтенант получил сзади сильный удар металлической трубой по голове и упал.

Очнулся от того, что его обыскивали в четыре руки. Вытащили из нагрудного кармана удостоверение. Забегали огоньки маленьких фонариков.

— Черт!.. — сказал хриплый голос. — Бабам в доме оставили охранника! Оружия точно нет? — удостоверение засунули обратно в карман.

— Нет, — ответил другой голос.

Двое мужчин отошли к дому и тихо переговаривались, решая — звонить или нет какому-то Лысому. Стараясь двигаться осторожно, Раков попробовал лежа просунуть руку в приоткрытый ящик под духовкой. У лестницы зажегся огонек сигареты. Один из нападавших озаботился, зачем охраннику генеральской дачи тащиться на участок профессора — стоит позвонить Лысому. Второй был против звонка и настаивал, что дело должно быть сделано сегодня, поэтому охранника нужно связать и закинуть в дом профессора.

Когда один из них пошел по ступенькам в дом искать веревку, Раков сел, борясь с тошнотой, и рванул на себя нижний ящик плиты, не заботясь о тишине. Оставшийся мужчина включил фонарик и побежал на звук. Раков достал пистолет в пакете и выстрелил, примерившись к лучу света. Из дома выбежал напарник — второй выстрел Ракова. Человек упал, потом поднялся и двинулся к нему, паля очередями по куче металлолома. По звуку — из короткоствольного автомата. Раков перекатился в сторону, сказал сам себе: «осталось — три пули…», и выстрелил.

— Две…

Наступила тишина. Раков поднялся, пошатываясь, и пошел к лежащим на земле. Первый упавший стонал. Раков выстрелил ему в голову. Второй не двигался, но седьмую пулю из «вальтера» в голову все равно получил — проверять пульс было некогда.

— Цель номер три, — прошептал Раков, вытряхивая пистолет из пакета на землю. — Чисто уйти.

И потрусил к калитке профессора, стараясь приноровиться к вращающимся вокруг его головы деревьям и ярким фиолетовым сполохам перед глазами при каждом толчке ногой от земли.

Туся босиком пробежала по коридору в комнату Лукреции.

— Даниловна! — прошептала она, ощупывая кровать в темноте. — Стреляют!

Кровать оказалась пустой.

— Не то слово, — заметила Лукреция от окна. — А мы без охраны и без оружия.

— Очередями ведь стреляют! — заметила Туся.

— Да, — равнодушно кивнула Лукреция, — и это успокаивает. Потому что походит на бандитскую разборку. Есть еще версия: все побочные родственники забрались на участок Ционовского, чтобы там перестрелять друг друга за его наследство. Победитель придет пристрелить меня.

— Не говори ерунды! — помимо воли улыбнулась Туся.

— Не знаю, как ты, а я других причин, чтобы палить там из автомата, придумать не могу. Почему не у моего дома, спрашивается? Почему — не здесь? Но на всякий случай нам стоит вооружиться хотя бы ножами.

— У меня есть граната, — выдохнула Туся. — В банке с манной крупой.

— С ума сошла? — Смирновская сразу оставила свой насмешливый тон.

— Давай оденемся, разбудим Лайку и спустимся в подвал. Я знаю, там есть замаскированная яма, которую твой отец называл бункером. Отсидимся до утра. А утром… сходим и посмотрим, кто теперь валяется на месте пристройки… А что? — повысила Таисия голос, потому что хозяйка подозрительно молчала. — В первый раз, что ли…

После продолжительной паузы Лукреция заявила:

— Я звоню в милицию.

— Почему в милицию? Твоим делом занимается ФСБ. Звони в Службу этому следователю, как его?..

— Войцах мне не нравится. Он хам.

— А в милицию, наверняка уже соседи позвонили!

— Что, вообще никак не реагировать? — задумалась Лукреция.

Когда Раков добрел до пруда на окраине Усково, он стал подозревать, что Земля начала кружиться в обратную сторону — его то и дело заносило, и чтобы освободиться от тягостного ощущения невесомости, лейтенант, не раздеваясь, зашел в пруд и шел, шел по дну, пока не скрылся под водой с головой.

За этой процедурой наблюдали трое изрядно выпивших мужиков перед небольшим костерком на берегу. Когда парень целиком ушел в пруд, они встали и долго смотрели на неподвижную гладь воды, залитую лунным светом. Переглянувшись, сели и с молчаливым единодушием решили не обсуждать данное видение, поскольку сильно сомневались в его реальности. Однако, через некоторое время — как им показалось, через пару часов — парень так же медленно вышел из воды и, пошатываясь, пошел на огонь. Мужчины обступили его. На всякий случай каждый ощупал пришельца, после чего Ракову для доказательства его человеческой сущности было предложено согреться тем, что осталось в последней бутылке. Раков выпил, и Земля ускорила свое неправильно вращение, а потом и совсем сорвалась с оси, потому что в следующее мгновение он обнаружил себя, стоящим у двери дома Смирновской. Пока стучал, перебирал вслух варианты перемещения в пространстве при помощи временных скачков. Наконец, дверь открыли…

— А-а-а-пачему вы тут сидите в темноте? — поинтересовался Антон и свалился на женщин.

— Да он в стельку пьян! — возмутилась Лукреция, опустив безвольное тело зятя на пол.

— Совершенно мокрый и без ботинок, — озаботилась Таисия.

Женщины перестали думать о стрельбе, включили везде свет и затащили Ракова на диван в гостиной. Таисия, подкладывая под голову Антона полотенце, обнаружила ссадину и опухоль на затылке.

— Пьяный, избитый!.. — заметила Лукреция, вытаскивая из кармана рубашки зятя его удостоверение, — Только что не ограбленный… — она вывалила на ковер из карманов джинсов мокрые деньги, ключи от квартиры и пейджер.

— Плавки тоже снимать? — Туся посмотрела на Смирновскую.

— Откуда я знаю? — возмутилась Лукреция. — Хочешь — снимай! Почему ты меня спрашиваешь?

— Это твой зять, потому и спрашиваю! У него тина в брюках! И прочая микрофлора застойного болота.

— Я не собираюсь стаскивать с него плавки, даже если их наличие предполагает угрозу тому, что внутри! — категорично заявила Лукреция.

— Тоже мне, писательница! — рассердилась Туся: — «…их наличие предполагает угрозу тому , что внутри!» Это член называется, и помнится, именно ты проявляла перед свадьбой сильную заботу о здоровье этого самого члена.

Раков повернулся набок, поджал колени и пробормотал:

— Семь пуль…

Женщины переглянулись с тревогой. Таисия укрыла Антона пледом с головой. Вниз спустилась Лайка, настороженно осмотрела валяющуюся на ковре мокрую одежду, после чего буднично просила:

— Он жив?

— Жив, конечно!.. — поспешила ее успокоить Туся.

— Он в стельку пьян! — возмутилась Лукреция.

Лайка подошла к дивану, подняла плед и забралась под него, прижавшись к мужу. За окном стало светлеть. Таисия подобрала с ковра мокрые вещи. Лукреция помогла ей загрузить одежду зятя в стиральную машину. Женщины осмотрелись. Вроде — все?.. Поднялись наверх, постояли в коридоре, глядя друг на друга. Первой кивнула Лукреция.

— Ладно, — сказала она, — но только посмотрим! Даже если ничего не увидим, из дома не выходить!

И направилась к лестнице на чердак. Туся бросилась в ее комнату за биноклем.

На чердаке они по очереди осмотрели видимое пространство двора Ционовского.

— Два тела с выстрелами в голову. Один автомат на земле, — Лукреция передала бинокль Тусе.

— Аналогично, — сказала Таисия через несколько минут.

Обе сильно устали и зевали по очереди, заражаясь друг от друга.

— Я, пожалуй, сейчас засну от души, — заметила Туся, спустившись.

— Аналогично… — пробормотала Лукреция. — Чего нервничать? Утром, кому надо — разбудят. 

Разбудили Лукрецию в семь двадцать. Следователь Войцах со своим помощником предъявили Смирновской для опознания пистолет «вальтер ППК», номер… с наградной надписью на металлической пластине: «Генералу Смирновскому за честь и доблесть 1961». Опознание происходило на террасе, пока Туся срочно перемещала молодых супругов из гостиной в комнату Аглаи.

— Да, это пистолет отца, — кивнула Лукреция. — Где нашли?

— Валялся на земле недалеко от Кострова, он же — Штырь, он же — Коста. Был, — уточнил следователь, подумав.

— Еще кого-то убили? — меланхолично поинтересовалась Лукреция, подписав бумагу.

— Из этого пистолета убили еще одного члена банды, которая официально числится в документах как «организованная преступная группировка Солнцевского района города Москвы». По закону вы должны провести и опознание трупов как владелица участка, но поскольку тела уже вывезли… — Войцах великодушно выложил на стол две фотографии с частично обезображенными лицами убитых.

— Я не знаю этих мужчин, — сказала Лукреция после внимательного разглядывания снимков.

Войцах заметил, что другого ответа и не ожидал, и предложил показать фотографии всем присутствующим в доме. Узнав, что со вчерашнего вечера здесь находится зять Смирновской, он оживился и захотел немедленно с ним побеседовать.

— Зять появился до стрельбы, — заявила Лукреция. — К тому же сильно пьяный.

— А что об этом скажет ваша домработница? — прищурился Войцах.

Выход на террасу домработницы с подносом.

На подносе — чайник, три чашки и печенье в вазочке. На Тусе — облегающее платье, кружевной фартук и босоножки на каблуках. Одну чашку — Лукреции, другую — сидящему рядом с нею следователю. Третью… Туся вопросительно посмотрела на стоящего у ограждения террасы оперативника. Тот улыбнулся, отказываясь.

— И что, Таисия Федоровна… — начал следователь задумчиво, заблудившись при осмотре ее фигуры в месте перехода талии в бедра, — что вы нам скажете о времени появления зятя хозяйки?

— Пришел вечером, во сколько — не знаю, на часы не смотрела. Сильно пьяный и насквозь мокрый. Искупался где-то вместе с пейджером и служебным удостоверением. Он сейчас спустится и сам все расскажет.

Выход на террасу зятя Смирновской в шортах.

Раков, пошатываясь, добрел до стола и отрицательно покачал головой:

— Нет, это не те. Не те мужики, с которыми я вчера вечером выпил у пруда. Те постарше и… как это сказать — морды попроще. Выстрелы? Нет, извините, не слышал. Кого-то убили? Ах, да, вы же показали фотографии. А где убили, можно спросить? Нет, я на участок профессора не заходил — как сюда пришел, так сразу отрубился на диване.

Лейтенант сложил ладони под щеку и закрыл глаза, всхрапывая.

— Когда он успел выпить? — сердито спросила Лукреция у домработницы.

— А-а-аникогда он не успел выпить еще… — замотал головой Раков, — Он наоборот!.. Успел слегка протрезветь!

— При мне не пил, — пожала плечами Туся.

— Я хотел бы продолжить разговор с лейтенантом Раковым, — строгим голосом заметил Войцах. — Меня интересует одежда, в которой вы были вчера вечером. Я должен ее забрать на экспертизу.

— Одежда?.. — Раков осмотрелся. — Помню, что была мокрой и грязной, а куда делась?..

— Сохнет после стирки, — вступила Туся.

— Спаси-и-бо… — расплылся в улыбке Раков, двинувшись к Тусе. — Спасибо, что плавки не сняли. Хотите, — он повернулся к следователю, — исследовать мои плавки?.. Не подойдут? Да, я понимаю — нужна одежда на предмет поиска пороховых газов. И биологического материала? Это, какого? Ну да, понял — выстрелы в голову. Насчет исследования одежды, конечно, полный пролет после стирки… Руки? Пожалуйста. — Он протянул руки вперед. — Не хочу огорчать еще больше, но я вчера поехал сюда со стрельбища. Плановая сдача нормативов. Что?… Сдал, конечно, сдал. В электричке пива выпил, а потом у пруда… с мужиками, вероятно… водочки. С чего мне напиваться?! Вы правда хотите это знать? А вы жену мою видели? Нет, скажите, вы ее видели?..

Выход на террасу Аглаи в шортах и маечке, с распущенными волосами.

— Вот она, моя красавица! Моя радость сердца!.. — Раков пошатнулся в сторону жены, но после толчка Туси упал в кресло. Пьяно улыбнулся, обращаясь к следователю: — Уже ее видели? И даже общались? Ну, тогда вы меня понимаете, товарищ следователь!

— Заткнись, а то заработаешь! — медленно вставая, процедила Смирновская сквозь зубы.

— Вот! — указал на нее пальцем Раков. — Любимая теща. Чуть что — кулаком в морду! Вы женаты? — подался он через стол к Войцаху. — Понятно. И как женились — по любви? А я — по расчету. Нет, я — честно… Я от Таисии Федоровны торчу. Конкретно!.. Вы, я вижу, тоже?.. В смысле — глазами ее раздеваете. Не по теме? А какая у нас тут тема? Убийство? А что, кого-то убили?.. — прошептал Раков с ужасом, потом откинулся в кресле и ухмыльнулся: — Шучу. А серьезно… Я думал, что в браке по расчету не будет никаких страданий, претензий, но! — лейтенант поднял указательный палец вверх. — Не с тем лицом заключил договор, выражаясь юридически. И теперь Лукреция Даниловна считает своим долгом раз в месяц приложить свою ручку к моей морде… Дайте ручку поцелую… — Раков из кресла потянулся к стоящей рядом теще. — Правую, вы обычно — правой… — он с силой дернул к себе за руку возмущенную Смирновскую, та начала падать на зятя.

На помощь бросился оперативник, который приехал со следователем. Втроем они свалились на пол вместе с креслом. Таисия растерянно застыла на месте. Аглая запрыгала и захлопала в ладоши, смеясь. Следователь остался сидеть за столом и смотрел на нее во все глаза, не обращая внимания на свалку у стола. Аглая прыгала и кружилась, заполняя пространство возле себя золотым веером волос. Мелькали ее голые пятки и острые девичьи коленки, дергалась грудь под тонким трикотажем майки — вверх-вниз… вверх-вниз…

Когда Войцах устал от такого счастья фантастически прекрасной женщины, он поднялся и ушел, утащив с собой помощника за руку. Туся помогла подняться Лукреции. Вдвоем они кое-как усадили возбужденную Аглаю за стол. После чего, осмотревшись, Смирновская не обнаружила на террасе зятя. Все еще рассерженная, он пошла в кухню — никого, и тут услышала стон внизу позади себя. Сидящий на полу у двери Раков взял ее за руку.

— Лукреция, — прошептал он. — Что-то не так. Вызови «скорую». С утра не вижу правым… глазом…

И в обмороке медленно завалился набок. 

Тучный доктор в отделении нейрохирургии постарался объяснить проблему «бытовым языком» — как попросила Смирновская.

— Парня сильно ударили по голове металлическим предметом, скорей всего трубой. Имеем сотрясение мозга, трещину в черепе и гематому мозга, которая и может привести к плохим последствиям. Потеря зрения, похоже, связана с гематомой. Операцию на мозге, чтобы освободить давление на глазной нерв, я лично делать опасаюсь — случай сложный. Эту самую сложность бытовым языком, извините, передать не могу.

— Кто может сделать такую операцию? — спросила Лукреция.

— В Москве или — вообще? — задумался доктор.

— Вообще.

Доктор без колебания назвал имя.

— Какая страна?

— Израиль. Но чтобы заполучить этого хирурга в короткий срок, нужны деньги. Много денег.

— Это не важно. Лишь бы он был въездной.

— Он приезжал в Ленинград на конференцию два месяца назад. Я позвоню, поговорю с ним. 

На второй день госпитализации в палату к Ракову пришел посетитель. Представился полковником Петровым, отдел собственных расследований ФСБ. Коротко, тихим проникновенным голосом — его предупредили, что нельзя говорить громко — полковник рассказал Ракову, как тот завалил сложнейшую годовую операцию ФСБ по вербовке боевиков организованной преступной группировки. А самым интересным и полезным для Службы по мнению полковника было то, что причастность Ракова к трем убийствам доказать практически невозможно.

— По убийству Исламбекова я лично проверял твое алиби с пиццей. Охранники мамой клянутся, что ты всю ночь был на месте. Знаешь, почему? Просто ты им нравишься. Обоим! По убийству еще одного боевика, вербовкой которого занималась Служба, и подручного Слона твое алиби проверяли три агента и Войцах впридачу. Войцах получил по пять страниц рукописного текста от каждого из трех рыбаков, выпивавших в ту ночь на берегу пруда. Они с одинаковыми подробностями описали, как ты ушел на дно вечером, а вышел только к утру. Твоя семья в Усково клянется, что ты появился до стрельбы Косты из автомата, и вообще — ты им нравишься. Обеим! Знаешь, как я это понял? Твои грязные фирменные джинсы женщины на всякий случай постирали с отбеливателем.

— Ужас!.. — прошептал Раков, стараясь лежать неподвижно. — Теперь их разве что выкинуть…

— Найденный на месте двойного убийства пистолет, — невозмутимо продолжил полковник, — имеет частично смазанные, но вполне определяемые отпечатки научного сотрудника Чарушина — очень складно. У нас в отделе даже возникло подозрение, что ты выполнял задание некоторых… скажем так, вышестоящих офицеров Службы, несогласных с подобной практикой вербовки сильно замазанных кровью бандитов. Или — что хуже, задание некоторых вышестоящих офицеров другого силового ведомства, которым Слон перестал платить за крышу.

— Два раза — нет, — сказал Раков.

— Я так и думал, — кивнул гость. — Я давно служу. И верю в стечение обстоятельств.

— И что это за обстоятельства?

— Ты узнал, что твоей жене угрожает опасность и решил ее защитить.

— И как, по-вашему — получилось? — приподнял Раков. — Я ее защитил?

— Нет, конечно, — усмехнулся полковник. — У тебя же кончились патроны.

Раков закрыл глаза и лежал неподвижно минут пять. Гость сидел молча. Раков заговорил первым. Он спросил с надеждой:

— Вы знаете, что это за опасность?

Полковник резко выдохнул, помотал головой и вскочил. Прошелся по палате. Отбарабанил пальцами по подоконнику. Потом подошел к кровати, наклонился к Ракову и постучал себя по лбу:

— Ты что, совсем дурак? Отстреливаешь на всякий случай всех подозрительных рядом с женой и тещей? Хотя… — он выпрямился и оценивающе прищурился на лейтенанта. — В данной ситуации… это лучшее объяснение. Сделаем так. Если выживешь и не потеряешь зрение, отработаешь два года в контрразведке. Там самое место дуракам, вроде тебя, которым всегда везет. Потом — выбирай любой отдел.

— Вы что, предлагаете мне стать киллером?.. — Раков даже улыбнулся от такой нелепости.

— Будешь заниматься чрезвычайными обстоятельствами. А уж как ты их разрулишь — твое дело. Главное в чрезвычайке — ее неожиданность, отсутствие времени и сложность разрешения. Тебе понравится.

— А если не соглашусь?

— Тогда я предъявлю комиссии по расследованию две микросхемы из электрического щитка в подъезде на Фрунзенской набережной. И поставлю под сомнение алиби с пиццей. Появится предлог проверить координаты твоего мобильника в момент звонков той ночью. Когда ты отвечал охранниками якобы с местного телефона. На будущее запомни — ничего не оставляй про запас, уничтожай все. И чего только жильцы не засовывают в пожарные и электрические щитки!.. — мечтательно заметил полковник. — Не расстраивайся, с годами трудноопределимых тайников становится все меньше. Даже не представляешь, как иногда скучно бывает найти улику с первой попытки. Особенно, если ты сам ее спрятал в кресло мертвого профессора… — хитро прищурился полковник.

— От кого исходит угроза моей жене? — настаивал Раков.

— Обсудим после операции.

— Сейчас. Это основное условие, чтобы уговорить меня на чрезвычайку.

— Ладно. Сначала ответь на вопрос. Чарушина ты убил? — полковник склонился над его лицом, отслеживая малейшее движение глаз.

— Нет.

— И доказать свою непричастность сможешь?

Раков подумал, вспомнил, как передал Таисии упакованный нож Санитара и кивнул — он был уверен в его сохранности. Полковник выпрямился.

— Скажу без выводов, я этим вопросом специально не занимался. С ноября прошлого года солнцевские подвязались достать какую-то дорогую антикварную вещицу для одного олигарха. На него, как я знаю, сначала вышел сотрудник Третьяковки Чарушин. Я уверен — у искусствоведа этой вещицы не было, он просто знал, где ее найти. После их общения наш банкир — аптекарь-владелец-газет-и-пароходов, естественно, понял, что имеет дело с лохом. И решил привлечь более серьезных людей. Он готов выложить за вещицу огромную сумму, и для бандитов интересней ее выкрасть и продать ему через подставное лицо, чем просто найти владельца, уговорить его и иметь всего лишь процент посредников при законной продаже.

— Что коллекционирует этот… человек? — спросил Раков.

— Все! — воскликнул полковник. — В том и проблема — все подряд. С бессмысленной хищностью нувориша.

— Ладно… — лейтенант устало закрыл глаза. — Я так понимаю, что ваше предложение мы будем обсуждать после операции. Когда вы точно будете знать — инвалид я, или нет.

— Если ты согласен, можно и сейчас. Я абсолютно уверен в положительном результате операции, и поэтому взял с собой два постановления — на повышение лейтенанта Ракова в звании. И — перевод тебя в другой отдел.

— Повышение в звании? У меня теперь еще и слуховые галлюцинации… За что?

— Ну как же… — довольный произведенным эффектом полковник, прошелся перед кроватью, улыбаясь. — За успехи в борьбе с бандитизмом. Как-никак, а трое весьма нехороших граждан, двое из которых в момент убийства находились в розыске, убиты. Правда, при невыясненных обстоятельствах…

— Почему вы уверены, что операция поможет? — слабо улыбнулся в ответ Раков.

— Что, совсем не в курсе? Твоя теща оплатит самого дорогого нейрохирурга в мире.

— Лукреция?.. — удивился лейтенант.

— Я же говорил — ты всем нравишься.

Перед операцией Раков потребовал привести к нему жену. Он хотел попрощаться на всякий случай, заготовил целую речь, но…

Аглая вошла в палату стремительно, стала у кровати на колени и легла щекой на руку мужа.

— Аглая Добрынична, я хочу вам сказать… это важно. Не знаю, увижу ли вас еще. Вдруг, я ослепну…

— Это совсем не важно, — перебила Аглая. — Вы сможете меня ощупать в любое время, — улыбнулась она, сведя на нет серьезность момента.

— Или умру… — продолжил Раков уже без пафоса.

— Вы не умрете, потому что мама заплатила много денег доктору, который вскрывает черепа. Он все сделает аккуратно и правильно, — уверенно заявила Аглая.

— Что, очень много?

— Очень! — подалась к его лицу Аглая, понизив голос. — Тех, что лежат в сбербанке могло не хватить, поэтому я сразу предложила взять у меня из шкатулки. Мы взяли два камушка из яйца с птичкой, и Туся сказала, что такие камушки уговорят кого угодно.

— Яйцо в птичке… или птичка — в яйце… — пробормотал Раков, перебирая ее волосы. — С камушками…

— Птичка сверху. Она золотая, а яйцо зеленое и открывается.

— Что ты сказала?.. — прошептал изменившийся в лице Раков.

— Моя шкатулка, в которой я держу сокровища. Там было восемнадцать камушков. По одному на каждый день рождения, пока не стану совсем взрослой. А теперь — шестнадцать. Мне опять шестнадцать лет!

— Аглая, ты… вы говорили кому-нибудь об этом яйце? — взволнованно прошептал Раков. — Кому-нибудь постороннему?

— Мне нельзя разговаривать с посторонними, — строго заметила Аглая. — Но я написала письмо. Помните, вы еще в тот день возили меня и Нашу Ташу в город. Я заплатила за свет и газ, а потом на почте написала письмо.

— Письмо?.. Кому?!

— Моему отцу.

— И что вы написали?.. — затрясло Ракова.

— Я написала: — «Здравствуй, Добрыня. У тебя есть дочь, ей уже восемнадцать раз дарили по маленькому прозрачному камушку. Она хранит их в яйце. Яйцо стоит на подставке, оно открывается и очень красивое — зеленое с крошечной золотой птичкой наверху. Какого цвета твои глаза и волосы?» Наша Таша сказала добавить отчество — «Никитовичу», и фамилию — «Васнецову». Я до этого не знала, что у него такая фамилия.

— Адрес… какой? — прошептал Раков.

— Лаврушенский переулок, дом 10… — вспоминая, Аглая «писала» в воздухе пальцем. — «Отдел русской живописи Х — палочка — Х — века». Это Наша Таша сама написала, а я написала обратный адрес, который был у меня в паспорте на штампе.

— Вы когда-нибудь видели этого человека? В смысле — своего отца?

Аглая загадочно улыбнулась.

— Которого из трех? Недавно узнала от мамы, что Добрыня Никитич Васнецов — это псевдоним трех кандидатов на мое отцовство. Они с Нашей Ташей придумали так записать в свидетельстве о рождении. Чтобы не ставить прочерк, где указывается отец.

— Псевдоним?.. Что еще за ерунда?

— Это не ерунда. Вы видели картину «Три богатыря»?

— Аглая, умоляю, говорите по делу, я и так ничего не понимаю!

— В семьдесят шестом году моя мама занималась сексом с тремя мужчинами. А художник Васнецов описал в Добрыне Никитиче черты трех родственников — самого себя, дяди и брата. Знаете, сколько он работал над этой картиной? Семнадцать лет!

— О, господи, — простонал Раков. — Просто скажите, что вы знаете о человеке, которому написали письмо!

— Я и говорю. Человека с таким именем не существует. Это сборный образ. Как у художника Васнецова. Маму тогда любил дядя Паша, еще Крези-бой… — Аглая начала загибать пальцы, — и еще военный летчик, который стал предателем родины, когда угнал самолет на американскую базу в Японии. С тех пор она его не видела. Но он узнал о рождении дочери и смог передать средства на мое воспитание. Передал их… как это?.. Контра… бандой! Те самые камушки. Они давно у мамы, просто она отдавала их мне по одному в год. Дядя Паша сделал ей вечную розу, Крези-бой подарил кольцо с изумрудом, а военный летчик, наверное, продал самолет и…

— Аглая, давайте реально по фактам, ну какой еще самолет?..

— МИГ-25, — уверенно заявила Аглая. — Мама сказала, что для американцев в семьдесят шестом году это была бесценная вещь.

Раков посмотрел на нее диким взглядом, прокашлялся — горло пересохло, и заметил:

— Тогда получается, что Лукреция… ваша мама имела еще одного кандидата в отцы, который подарил ей шкатулку для камушков. Яйцо Фаберже, я имею в виду.

— Нет, яйцо дедушкино. Он давным-давно купил его в Америке у русского эмигранта. Правда, красивое слово — эм-м-ми-грант!

Раков взял руку жены и прижал к губам, закрыв глаза. Голова была тяжелой, мысли путались — приходилось тщательно обдумывать каждую фразу.

— Вы написали письмо псевдониму, — сказал он. — Зачем, если псевдонимы сами по себе не существуют?

— А кому мне было писать? Девушка, которая продала конверт, сказала, что письмо, отправленное по почте, обязательно найдет адресата. А если не найдет — вернется по обратному адресу.

— Аглая, пожалуйста, позовите сюда Лукрецию, — попросил Раков, с силой сжав ее пальцы.

— Мама разговаривает с этим важным доктором. Могу позвать Тусю, она тут, за дверью. Очень грустная. Почему-то уверена, что вы обязательно умрете. — Аглая оперлась в кровать локтями, приблизилась лицом к лицу мужа и доверительно прошептала ему в губы: — Она надела свое лучшее черное платье, вам понравится.

— Нет, только не Тусю!.. Приведите ко мне Лукрецию под любым предлогом.

Лукреция с порога осмотрела бледного зятя долгим изучающим взглядом и вздохнула.

— Давай без паники, — сказала она. — Все пройдет нормально.

— Вам вернули ваше оружие? — спросил Раков.

— Зачем тебе?

— Позвоните своим друзьям полковникам, пусть срочно найдут, кто из крупных предпринимателей коллекционирует яйца Фаберже. Пока они будут искать и думать, как выйти на этого человека и отговорить его от покупки зеленого яйца с золотой птичкой, переселитесь в квартиру и держите оборону. Квартира ваша укреплена лучше, чем дом в Усково, но парочка профессиональных охранников не помешает. Обещайте, что наймете двух охранников.

— Хочешь сказать, что эти трупы рядом со мной… — Лукреция, не сводя глаз с Антона, нащупала стул и села.

— Обещайте, что наймете сегодня же и профессионалов!..

— Ладно. С этим проблем не будет — мне помогут найти лучших. Ты перестань нервничать, а то…

— Отвечаю на ваш вопрос, — перебил Раков. Да. Им нужно было яйцо, и содержимое в придачу. Не вздумайте идти на переговоры о продаже. Вас обманут или убьют. Пусть полковники срочно ищут компромат на коллекционера и продумают стратегию переговоров, чтобы он вообще отказался от мысли купить именно это яйцо.

— Как ты узнал? — не может прийти в себя Лукреция.

— Попросите Аглаю зачитать письмо, которое они с Ладовой написали и отправили с почты. Если можно, не возвращайтесь сегодня в Усково.

— Да мы вообще-то из-за тебя уже третий день живем в Москве.

— Уж извините за беспокойство, Лукреция Даниловна.

— Постараюсь, Антон Макарович, — ехидно пообещала Смирновская, вставая. — Вот завтра увидимся, тогда и извиню.

— Буду жив, увидимся.

— Куда ты денешься за такие-то деньги!

Раков после ухода тещи закрыл глаза, тяжело дыша. Романтическое прощание с женой закончилось для него шоком. Он перенервничал и до сих пор никак не мог упорядочить в голове услышанное. Лейтенант постарался расслабиться, вытер простыней пот с лица и вздрогнул: в палату вошла Таисия в длинном облегающем платье. Ее голова была выбрита. Раков даже приподнялся, рассматривая, не померещилось ли ему. Нет, не померещилось — оранжевый ежик сантиметра в три. Черное платье усиливало прозрачную бледность кожи и зелень глаз. Таисия неуверенно направилась к нему. У лейтенанта сбилось дыхание, он изобразил улыбку и начал болтать, чтобы справиться с паникой.

— Какой у вас оказывается дивный череп, Таисия Федоровна!.. Надеюсь, вы обрились не из-за вшей с грязной одежды, когда меня раздевали…

Женщина уже совсем рядом, она наклоняется… Лейтенант крепко зажмурился. Таисия захватила его губы своими в сильном и долгом поцелуе. Лежащему Ракову пришлось срочно согнуть ноги в коленях. И еще прижать к груди ладонь, чтобы сердце не выскочило. Главное в этот момент было не открывать глаз, а то накатившие страх и восторг обозначатся реальными контурами женского тела, и тогда… Он замер и прошептал, чувствуя, как дергается ладонь от толчков ошалевшего сердца:

— Таис, Таис, Таис!.. Не надо, пожалуйста. А то придется… еще и дорогущего кардиолога оплачивать.

— Милейший! Вы же молодой и сильный парень, нельзя так паниковать перед операцией, у вас пульс за девяносто! — сказал доктор через десять минут. Раков очнулся, перестал бессмысленно таращиться перед собой, убрал руку от губ и вспомнил, куда его везут — сверлить череп. Он вздохнул, успокаиваясь, и даже подумал, что многое, наконец, объяснилось, он почти счастлив как хорошо поживший старик и ничего не имеет против смерти, особенно, если придется выбирать между нею и неподвижным слепым телом. 

Почти три часа операции женщины сидели в холле на диване под любимым деревом больниц и поликлиник. Аглая рассказала о содержании отправленного ею письма, ответила на вопросы — в основном Лукрецию интересовало, знает ли Ладова, что там было написано — и потом задремала под фикусом, положив голову на колени матери. Смирновская, анализируя полученную информацию, машинально гладила волосы дочери. Она почти все поняла. Остался нерешенным вопрос кто именно воспользовался ключами от ее квартиры, чтобы взломать там сейф.

Женщины составляли странную группу, ни один посетитель не прошел мимо, чтобы не свернуть головы. Это был тот редкий случай, когда все смотрели на обритую Таисию в вечернем черном платье, а уже потом, напоследок — на лежащую рядом с ней девушку со свесившейся до пола косой.

Туся на рассказ Аглаи никак не реагировала, она вообще была грустна и вся в себе, вернее — в поцелуе. Со стыдом вспоминая о нем как о неконтролируемом желании, Туся с покорностью приняла новый приговор судьбы — осуждена любить. И ведь не отделаться стандартным — «пока смерть не разлучит нас», Туся точно знала — в этот раз она так влипла, что даже смерть лейтенанта не поможет. Этот приговор — последний и пожизненный. От мысли, что Раков умрет, ей стало жалко себя до выступивших слез. Потом ей стало жалко Ракова — как он будет выкручиваться, если выживет? А когда посмотрела на Аглаю под фикусом, от безысходности начала подвывать.

— Прекрати сейчас же, — устало вздохнула Лукреция. — Думай о хорошем.

— Что тут может быть хорошего?.. Лучше мне умереть, честное слово!.. — Туся закрыла лицо ладонями.

— Опять — сначала! — рассердилась Смирновская. — Тебе не надоело после каждой безответной любви собираться на тот свет?

— Ты что, ничего не понимаешь? — теперь и Туся рассердилась. — Ослепла?.. В этот раз она — не безответная!

— Антону Макаровичу очень нравится Туся, — подтвердила Аглая с закрытыми глазами.

— Ты хоть помолчи! — возмутилась Смирновская. — Давайте без выяснений и страданий дождемся результата операции. Потом придумаете, как делить его тушку. Живую или мертвую!

— Тушку!.. — улыбнулась Аглая. — Смешно.

Операция прошла успешно. Возможность повидаться с Раковым семье обещали уже утром следующего дня. Женщины уехали из больницы, и Аглая, заметив из окна машины знакомые места, попросила:

— Если у нас все хорошо, можно, наконец, сходить в зоопарк?

Смирновская нашла глазами в зеркале глаза домработницы.

— Ты как, в ы ходишь на каблуках и в таком платье?

— Сто лет не была в зоопарке, — улыбнулась Туся.

— Не сто, — поправила Аглая. — Всего шесть. За сто лет там даже слоны бы умерли. 

В квартиру вернулись поздно вечером. Уставшая Аглая сразу легла спать. Лукреции позвонили, что охранник будет у нее к шести утра. Осмотрит территорию, установит камеры и обговорит линию поведения охраняемых объектов. К двенадцати дня его сменит другой.

— Почему к шести? — удивилась Смирновская, что придется встать в такую рань.

— Извините, этот парень раньше не может — освободится с задания к пяти тридцати. Можем сейчас для спокойствия прислать парочку других, но начальник…

— Нет-нет, все нормально. Пусть работают те двое, которых мне обещал ваш начальник. Без проблем.

Однако, после этих переговоров она слегка забеспокоилась и проверила свой пистолет. Туся предложила выпить. Лукреция согласилась, но только по рюмочке — хотела быстрей устроиться в комнате зятя у компьютера «ковырять» свои мемуары — перечитывать написанное и исправлять. Она в упор не замечала безысходной грусти Таисии, а ее рассеянность и ответы невпопад списала на усталость. В полночь, отметив, что ничего хорошего из ковыряния не получается, Лукреция попыталась лечь и заснуть.

После Ускова она с трудом засыпала в Москве. Шум города, звуки работающего лифта, сигнализация у машин возле подъезда… В половине третьего — Лукреция посмотрела на часы — ей стали слышаться подозрительные звуки. Она встала, обошла квартиру, задержалась у стола отца в кабинете, рассматривая в свете уличного фонаря фотографию в рамке — она с дочкой. Лайке пять лет, ей — тридцать восемь, и это была настоящая, уже с управляемыми желаниями и оттого осознанная молодость: здоровое тело, расчетливый ум, множество планов и неожиданный мешочек с бриллиантами в темном зале кинотеатра после анонимного звонка: «Приходите с дочкой на детский сеанс. Обязательно — с дочкой, ей понравится…». После мультфильмов фотограф в ателье смешил Аглаю писком резинового зайца. Она не хотела улыбаться и на фотографии получилась настороженной — пыталась рассмотреть, кто пищит у фотографа под черной накидкой.

Вот!.. Опять это ощущение, как будто дышат в затылок. Лукреция, стараясь ступать бесшумно, еще раз обходит комнаты. В коридоре она уже почти уверена — кто-то стоит на лестнице за дверью, она физически ощущает угрозу, и в то же время боится признаться самой себе в паранойе. Чтобы прислушиваться, приходится все время сдерживать дыхание, от этого кружится голова. Шорох за дверью. Лукреция прошептала: «…сверла медленно водят в затворы и сейчас оборвут провода…» и решительно направилась посмотреть в глазок. В этот момент она отчетливо услышала звук вставляемого в замок ключа, развернулась и побежала в кухню за пистолетом.

«Если это враг, то в тамбуре будет темно… — твердила она себе. — Дверь откроется, но света не будет».

Фонарь лежал в выдвижном ящике с отвертками и другой ерундой для мелкого ремонта.

Дверь медленно открылась. Света на лестнице не было. Лукреция стала в коридоре, прижавшись спиной к стене. Как только в проеме входной двери образовалась плохо различимая темная фигура, она включила фонарь. И выстрелила через секунду, которой ей хватило, чтобы заметить человека в маске на лице с оружием в левой руке. Правой он в этот момент вытаскивал из нижнего замка ключи. Человек вскрикнул, бросился вперед и, ослепленный лучом фонаря, влепился в чугунную женщину. Вероятно — лбом, потому что удар прозвучал гонгом. Пара секунд тишины и — страшный грохот от падения чугунки вместе с врагом.

— Когда-нибудь это прекратится, наконец! — раздался возмущенный крик из-за двери соседней квартиры. — Вы же дом обрушите!

От соседей снизу пошел металлический лязг по трубам батарей.

В коридор выбежала Туся в ночной рубашке. Лукреция включила свет, ногой отбросила пистолет врага под стойку с обувью и присела возле мужчины в объятиях чугунки. Медленно стащила маску с его головы. Наклонилась рассмотреть рассеченный лоб.

— Семен?.. — прошептала Туся с ужасом. — Что он тут делает?

— Мне тоже очень интересно, что тут делает Бакенщик в лыжной шапке с прорезями для глаз. Может, зашел вернуть ключи? — Лукреция встала и вытащила ключи из замка.

После чего сердито захлопнула дверь. Вдвоем женщины взяли по мужской ноге и попытались вытащить Бакенщика из чугунки. Вышла Аглая, голая, с распущенными волосами и задала уже привычный вопрос:

— Он жив?..

— Уже не важно… — пробормотала Лукреция, дергая на себя ногу.

— Так это ты стреляла в него!.. — наконец, поняла Туся. — Зачем?

— Зачем я стреляла в мужика в маске, который пришел ночью в мою квартиру с пистолетом наготове? — уточнила Лукреция.

— А если ты его убила? — домработницу затрясло.

— Тогда мы так и не узнаем, зачем он пришел убить нас! — раздраженно ответила Лукреция и бросила ногу Бакенщика.

Туся осторожно опустила на пол другую ногу и полезла на четвереньках к голове Семена. Наклонилась близко — лицом к лицу.

— Он дышит… Точно — дышит!

После этих слов Аглая зевнула и ушла досыпать. Бакенщик пошевелился, застонал и неуверенно потрогал окровавленный лоб рукой в кожаной перчатке. Лукреция решительно подхватила Тусю под мышки и оттащила от Бакенщика. Стала над мужчиной, пнула его ногой в бок.

— Сейф — твоих рук дело? Говори, а то пальну в здоровое колено.

— Лучше уж сразу пристрели… — Бакенщик кое-как выбрался из рук чугунки, сел у стены и начал осторожно стаскивать перчатку с левой руки.

Лукреция нервно прошлась по коридору и приказала Тусе:

— Спроси этого гада, где он сейчас работает! Спроси, я могу не сдержаться.

— Где… он работает?.. Зачем тебе? Ну ладно, ладно… Семен, где ты работаешь, скажи нам, пожалуйста, а то я ничего не понимаю.

— Охранник я, сколько можно говорить! Кроме разборок мелких нарушений среди посетителей музея я еще корреспонденцию контролирую при поступлении и разношу по отделам, — тихо сказал Бакенщик. — Анонимные письма без обратного адреса уполномочен вскрывать и просматривать. А также те, в которых что-то прощупывается помимо бумаги. Я заметил письмо Аглаи Смирновской, вскрыл, прочитал и разработал план. Надо же!.. — он, наконец, стащил продырявленную перчатку и с удивлением посмотрел на Лукрецию. — Ты мне руку прострелила. В темноте, после секундной вспышки!.. Браво. Хоть что-то умеешь делать качественно при таком звании. Туся, принеси бинт, — Бакенщик поднял левую руку и обхватил окровавленное запястье правой.

— А мне — стул! — приказала Лукреция. — Значит, это ты подсунул письмо искусствоведу Чарушину?

— По девятнадцатому веку было три кандидата. Я выбрал того, у кого мать болела.

— А зачем потом с бандитами связался?

— С бандитами я связался сначала, как только план разработал, это к Чарушину пошел потом. За неделю подготовил идеального подставного — он лично в интернете вышел на Курочку. Я так назвал собирателя яиц. От Наташки давно знал, что у тебя есть сейф. Предполагалось, что яйцо будет в нем. Облом. Зато я смог всучить парню пистолет из этого сейфа. Он потом без моего ведома зачем-то еще раз полез в квартиру, напоролся на Флигеля. Думаю, тогда твой зять и отобрал у него оружие, а тело потом закопал где-нибудь по-тихому. Что скажешь, Лакрица? Это твой Флигель замочил парня из музея? — Бакенщик задрал голову и посмотрел на женщину с кривой усмешкой.

— Нет, — спокойно ответила Смирновская.

— Ладно… — кивнул Бакенщик и неожиданно добавил: — Значит, его Санитар положил. Я заметил за собой слежку. Несколько раз показалось, что машина знакомая… Кто положил мужиков Слона, даже не спрашиваю, поскольку вариантов осталось всего два — ты да твой лейтенант.

Женщины переглянулись.

— Семен, а почему ты вообще решил нас грабить? — Туся поспешила сменить тему.

— Нас!.. — ухмыльнулся Бакенщик. — Я всегда был уверен, что бумаги из кейса перепрятала ты. Пока полковники дом слушали и землю рыли, я следил за тобой, дурой! Ты что думаешь, тебя генеральская дочка пожизненно содержать будет? Попользуется и выбросит, как раньше. Нас!.. Не скажу, что у меня с яйцом этим не было шкурного интереса, все же — полтора миллиона баксов, даже если их поделить на всех братков, которые в деле, навар неплохой… Но куда важней лишить двух баб заначки на старость, тогда они точно достанут то, что перепрятали. Я — хороший стратег, — Бакенщик отпустил запястье и погрозил ей пальцем. — Своего дождусь.

— А почему, по-твоему, я перепрятала эти бумаги? — с подозрительным интересом спросила Туся.

— Это и дураку ясно — обиделась. За то, что с Наташкой загулял. Мотивы у тебя мстить по жизни те же, что у всех баб: ревность и обида. Только у тебя эта обида всегда экстремально срабатывает.

— Точно, — кивнула Туся. — Экстремально. Но ты ничего не дождешься и зря следил за мной, потому что бумажки ваши я достала и сожгла. Что?.. Съел, стратег? Ровно через неделю после твоего загула, шестого ноября восемьдесят девятого года выкопала кейс, достала бумажки и сожгла. Кейс закопала в то же место, а коробку металлическую выбросила на помойку у выезда из Усково. Сказать, что было написано на коробке? Там наклейка была заводская о диаметре сверл.

— Ты врешь… — Бакенщик с отчаянием всмотрелся в лицо Таисии. — Знаешь, сколько там было! На предъявителя!

— А мне-то что? Моего там ничего не было, а вот ваши с Наташкой рожи наблюдать было очень даже приятно, особенно когда вы пустой кейс достали и подрались. Я свое получила — увидела, как вы с Наташкой друг друга загрызаете, и уехала со спокойным сердцем. Все забыла, обиду затоптала, вернулась к Лушке через четыре года, а тут ничего не изменилось. Как на заказ — повторное представление! Обиженная четверка в тех же позах — ищут пропажу.

— Сидеть! — приказала Лукреция со стула, когда Бакенщик со свирепым лицом попытался подняться. — Зачем ты полез к нам сегодня?

— Мужики Слона позавчера у тебя на даче… короче, шмон провели. Я пришел для конкретного разговора.

— Значит — ничего не нашли! — приободрилась Туся.

— Насколько конкретного? — спросила Лукреция. — Кого из нас троих вы решили оставить в живых? Надеюсь, Лайку?

— Ну, ты!.. Палача из меня не делай!.. — Бакенщик посмотрел осуждающе. — Есть другие методы договориться, без летального исхода.

— Ах ты, сволочь!.. — прошептала Таисия и — Лукреции: — В милицию позвонила?

— Нет, — пожала плечами Смирновская. — Половина подъезда, наверняка уже позвонила по два раза.

Четыре двадцать — никакого намека на милицию. Таисия забинтовала руку Бакенщику, заклеила пластырем лоб, помогла Лукреции его связать и уложить на полу — одна подушка под голову, другая — под больную ногу.

Смирновская сварила кофе. Женщины несколько раз ловили взгляды друг друга на телефон в коридоре, но никто не решался позвонить. Они бродили по квартире с тягостным ощущением жалости и отвращения к Бакенщику.

— Отпустите меня, — попросил Бакенщик в шестом часу. — Похоже, соседи не позвонили — привыкли к разборкам в твоей квартире. Я найду, куда свалить подальше от Москвы. Тут теперь все равно оставаться нельзя, Слон меня спишет после сегодняшнего. А так исчезну тихо и без следа. Возьми в правом кармане штанов, — посмотрел он на Тусю. — Там бумажка с именами последних контактов Слона за месяц. Все, что смог подслушать.

— Подстраховщик хренов! Всегда на страже собственных интересов, да? — Лукреция достала из-под стойки с обувью пистолет Бакенщика и разрядила обойму. — Обыщи его хорошенько, — посоветовала она Тусе.

— Сколько дадите за бумажку? — спросил Бакенщик, криво усмехаясь. — Месячишко пропитаюсь?

— Придурок!.. — покачала головой Туся. — Думаешь, не знаю, что у тебя две квартиры в Москве?

— И две иномарки, — добавила Лукреция. — Крылову и Наташке — ни слова.

— Я, конечно, сволочь изрядная, но не идиот.

Туся принесла нож разрезать веревки. Женщины помогли Бакенщику подняться. Вышла Лайка, замотанная в простыню.

— Что ты несешь? — спросила она, хитро улыбнувшись.

— Дверь на запоре… — отвел глаза Бакенщик.

— Куда ты идешь?

— За кудыкину гору… Есть помидоры.

— Убери запоры, а то придут воры! — радостно закончила Лайка.

— Запомнила, коза…

Лукреция оттянула ворот свитера Бакенщика и закинула ему за пазуху пустой пистолет. Он вздрогнул от прикосновения металла к груди и все топтался у двери. Ему стало боязно, что с уходом из этой квартиры навсегда исчезнет прошлое с осмысленным различием добра и зла. Все пытался заглянуть в глаза женщинам в поисках памяти о себе, молодом и щедром, пока Лукреция не сняла демонстративно трубку с телефона и не посмотрела выжидающе.

— Ухожу, ухожу… Бакенщика больше нет.

Ровно в шесть утра в дверь квартиры позвонили. Пошатываясь, Лукреция вышла в коридор с пистолетом в руке. Молодой человек со спортивной сумкой представился, показал свое удостоверение и осторожно вытащил из руки Смирновской оружие. Понюхал ствол, осмотрелся и тихо спросил:

— Недавно стреляли?..

— Стреляла, — кивнула Лукреция, забирая пистолет. — Спасибо, ваша помощь, скорей всего не понадобится. Я позвоню насчет расторжения контракта. Проблем не будет — все оплачено.

Охранник достал свое оружие и легкими скользящими движениями стремительно обошел всю квартиру в ритме вальса. Убедился, что спящие в разных комнатах женщины живы. Осмотрел ванную и туалет. Присел над пятном крови в коридоре, посмотрел на Смирновскую холодными глазами и объявил:

— Лукреция Даниловна, вы должны мне довериться, только тогда я смогу помочь.

Смирновская убрала пистолет в карман халата, прикрыла рукой зевок и заметила:

— Вы слишком молоды и красивы… конечно, не как мой зять, но довериться я вам не могу. Потому что это история долгая и скучная, я лучше вам в бюро пришлю потом свои мемуары. А насчет помощи… Раз уж вы здесь, помогите поднять чугунку. Она тоже участвовала в задержании врага.

— Это — пожалуйста, — растерялся охранник. — Я приехал с аппаратурой. Полный набор. Давайте хоть квартиру проверю на прослушку.

В девять часов женщины собрались за столом. Туся уговаривала Аглаю позавтракать плотнее — в больнице не поешь, а одним чаем сыт не будешь. Смирновская разлила кофе в две чашки и посмотрела потом на Таисию так грустно и нежно, что та застыла в испуге:

— Что случилось?..

— Нет, ничего. Я привыкла к тебе как к себе. А мы, оказывается, такие разные…

— Антону стало хуже, да? Тебе позвонили из больницы? Он не пришел в сознание?..

— Я хотела сказать, что никогда не думала о твоей причастности к исчезновению счетов! — начала закипать Лукреция. — Потому что сама никогда бы не так не поступила из-за того, что меня мужик бросил.

— Откуда ты знаешь? — рассердилась и Туся. — Тебя же никогда не бросали! Это ты, разборчивая наша, самолично производила отбор — естественный и неестественный!

— Я сейчас говорю о наших с тобой отношениях…

— А я — о мужиках! — перебила Туся. — Нет, серьезно, давай, вспомни хоть одного, из-за которого хотела умереть. Что?.. Склероз? Или в жизни никогда не любила?

Лукреция встала, взяла папиросы и отошла к окну.

— Ты иногда бываешь такой дурой!.. — покачала она головой.

— Я не сжигала эти бумажки. Я их перепрятала. Ну и кто из нас теперь дура?

Лукреция закашлялась, поперхнувшись дымом.

— А Семену так сказала, чтобы свалил куда подальше! Бедолага столько лет ищет. С бандитами сошелся, чтобы своего добиться. Сюда притащился в маске и с пистолетом! — Туся обхватила голову ладонями. — Ты еще могла бы попрекнуть меня мертвецами в Усково, сегодняшним визитом Бакенщика, но не мотивами, по которым я лишила вашу теплую компанию украденных американских денег. Мои мотивы для тебя — из области неизведанного.

— Где они?.. — спросила Лукреция, затягиваясь.

— Координаты те же — твой участок. А где ты спрятала нефритовое яйцо в доме, что его не нашли?

— Ну… — задумалась Лукреция, — если бы оно осталось в доме, профессионалы бы нашли. Но я привезла его с собой в Москву. Сейчас оно в сейфе. В том самом сейфе, который Бакенщик взломал. Я поменяла дверцу и замок. Сейф, как сама знаешь, поменять трудно — без разрушений стены не обойтись.

— Отличная мысль — взять с собой. Просто взяла и положила в сумочку?

— В футляре от туалетной воды.

— Это был мой парфюм из Нью-Йорка! Большой пузырек в металлическом футляре, — вспомнила Туся.

— Точно. А в доме мы с Лайкой яйцо в разных местах прятали — что-то вроде игры на сообразительность. В перилах лестницы, например.

— Внутри деревянной шишки на балясине, — уточнила Лайка. — А потом я придумала положить его в телефонный аппарат, еще дедушкин, и сама закрутила дно винтиками.

— Знаю я этот аппарат, — кивнула Туся. — На нем вместо вертушки с цифрами герб Советского Союза. Постойте… последний раз я видела этот телефон на полке в гараже среди всякого хлама. Вы что — держали в гараже эту штуковину в полтора миллиона…

— Теперь твоя очередь, — перебила Лукреция. — Если бумаги в земле, в чем же они упакованы?

— Правильный вопрос — в чем, но мне давно пора в больницу, — решительно встала Туся. — Предлагаю сыграть в игру на сообразительность. А еще вы можете просто бегать по участку, а я буду говорить — горячо или холодно.

— Ты хотя бы понимаешь, что пластмасса разлагается в земле? Семь лет прошло! — Лукреция не могла успокоиться до больницы.

У палаты Ракова Туся остановила ее выставленной ладонью:

— За столько лет с ними и в банке и в письменном столе могло случиться что угодно. Все. Закончили. Ты меня совсем не знаешь. Я могла соврать, когда говорила, что сожгла, а могла — когда говорила, что перепрятала. Насколько для тебя важны эти бумажки? Отдашь меня на растерзание своим друзьям молодости? Когда скажешь полковникам?

Лукреция выдохнула и прислонилась спиной к стене.

— Так получилось, что ты самый близкий для меня человек. И я не собираюсь ничего говорить полковникам. Деньги здесь не при чем.

— Тем более, что у тебя их и без того много, правильно? Этим ты отличаешься от меня и Бакенщика! — Туся ткнула Лукрецию пальцем в грудь. — Но я никогда тебя не предам. И этим отличаюсь от тебя и Бакенщика.

— Когда я тебя предавала?.. — опешила Лукреция.

— Ты пишешь о том, что я рассказала только близкому человеку. Тебе. 

В сентябре 1997 года директор издательства «Стилет» получил сильно удивившее его предложение.

Полковник Крылов, договорившись предварительно о встрече, приехал в издательство заранее, чтобы осмотреться. Он с трудом нашел нужное здание на улице Краснопрудной. Четырехэтажное Строение Б находилось в глубине неосвещенного двора. Металлическая входная дверь не имела ручки, звонок тоже отсутствовал. Потоптавшись на невысоком крыльце, Крылов обошел здание, обнаружив на первом этаже два освещенных окна. Полковник стал на цыпочки и заглянул в одно из них. В небольшой комнате за столом сидел молодой человек, которого Крылов тут же определил про себя как тип пионервожатого — юный и бурно активный. Вся комната была захламлена толстыми папками, они лежали стопками на полу, на полках и стульях, и «пионервожатый» вертелся между этими папками, декламируя что-то горячо с листка бумаги. Вероятно, сам себе, потому что никого больше в комнате не было. В особо напряженных местах он широко раскрывал рот, изображая хохот, а через секунду хватался с трагизмом за голову и даже стукнулся пару раз лбом об стол.

Крылов прошел к другому окну и погрузился в его спокойное свечение как загипнотизированный. Показалось, что время застыло — в комнате за столом с горящей настольной лампой неподвижно сидела женщина с сигаретой в руке и смотрела в одну точку. Перед ней лежала пачка листов, рядом в граненом стакане стояли ландыши, женщина не шевелилась, не моргала, и жизнь на этой картине в раме оконного стекла определялась только струйкой дыма от сигареты. Крылову стало не по себе, он тихонько постучал пальцем в стекло. Женщина встала и вышла из комнаты. Крылов пожал плечами, потоптался, потом сообразил и быстро прошел к металлической двери. Женщина ждала его в освещенном проеме и молча, кивком головы позвала за собой на второй этаж.

В дорого обставленном кабинете за большим столом сидели двое мужчин. Крылов сразу узнал Стива Лепетова, хотя они не виделись больше десяти лет. Лепетов встал, развел руки в показном намерении обняться. Крылов на расстоянии сделал то же самое и, сочтя приветствие законченным, устроился на диване в углу комнаты.

Лепетов, выждав паузу, представил второго мужчину — «мой главный по текстам». Юркий худощавый мужичок лет сорока изобразил на лице насильственную улыбочку, больше похожую на гримасу «больного зуба», встал, поклонился, беспокойно повертелся и сел.

Поговорили о домашних. О здоровье. О погоде. Крылов откровенно посмотрел на часы через четыре минуты — он выделил пять на предварительную болтовню. Главный по текстам намек понял, встал, повертелся на месте и вышел из кабинета, раскланявшись. Оставшись вдвоем, мужчины помолчали, откровенно разглядывая друг друга, потом Лепетов улыбнулся и покачал головой.

— Полнота тебе идет. Ты стал похож на матерого зубра, — заметил он, гордо выпрямившись за столом.

— А ты молодец — держишь форму, — оценил его любование собой Крылов и, сочтя на этом вступительную часть встречи законченной, перешел к делу: — Меня интересует одна рукопись, которая была отправлена в твое издательство по электронной почте.

— Без проблем! — встал Лепетов. — Найдем за две минуты. По электронной почте — это большая редкость. Мои редакторы дискетам радуются как празднику, потому что тексты в основном приносят машинописные, а бывает, что и рукописи — в тетрадках.

Он нажал кнопку, в комнату вошла женщина-неподвижность и застыла у порога.

— Эвита, это мой старый знакомый полковник Крылов. Эвита — помощница, секретарь и боевая подруга в одном лице.

Крылов встал и молча кивнул головой. Эвита не пошевелилась, только перевела на него длинные цыганские глаза.

— Большое произведение. Роман или мемуары. Автор — женщина. Было отправлено три дня назад, — коротко обрисовал задачу Крылов.

— Мемуары. Название «Мои заклятые друзья шпионы», никаких сведений об авторе кроме имени — Лукреция, и номера телефона для связи, — с неожиданной для Крылова резвостью ответила Эвита. — Я передала все Тамарину. Он у нас на исторических романах.

— Смирновская? Лукреция — это же… Лакрица! — радостно изумился Лепетов, — Я ее помню! Даже пару раз говорили, а познакомиться поближе так и не удалось! — наткнулся на мрачный взгляд Крылова и пятерней как расческой в волнении провел по волосам. — Позови Тамарина, — приказал он Эвите, нервно дернув рукой в сторону двери.

Через минуту вошел запыхавшийся пожилой человек с усталым лицом добросовестного ученого.

— Нет, — покачал головой Крылов, как только Лепетов протянул руку в его сторону, чтобы представить. — Не пойдет. Нужен молодой, увлекающийся всем подряд и дурак.

— Позови Гвидона, — кивнул Лепетов оторопевшему историку. — Позови, позови. И дай ему мемуары автора Лукреции.

— Вы читали? — спросил Крылов.

— Не успел, — пожал плечами историк, открывая дверь — Мне только вчера принесли распечатку.

Крылов посмотрел на закрывшуюся дверь с ощущением чего-то пропущенного.

— Ты назвал имя, только что. Странное, — он потер лоб пальцами. — Или я ослышался?

— Наш новый сотрудник, младший редактор Гвидон, — улыбнулся Лепетов.

— Серьезно?..

— Я тебе больше скажу. Он Гвидон Романович Пушкин. Повеселились родители с имечком сына от души…

Крылов прошелся по кабинету, оценил карликовую японскую сосну на подоконнике и дорогие дубовые панели шкафов с книгами. Усаживаясь потом на диван, поинтересовался, почему сотрудники издательства после девяти еще на рабочих местах.

— Ты позвонил, сказал, что дело у тебя литературное, я попросил их задержаться — какой из меня литератор. Как видишь, не зря… — Лепетов с интересом следил за Крыловым цепким веселым взглядом.

У двери раздался шум, какая-то возня, в кабинет вошел молодой парень, прижимающий к груди почти развалившуюся пачку отпечатанных страниц. Крылов удовлетворенно кивнул, не скрывая улыбки: он сам у себя выиграл, предположив, что Гвидон — тот самый «пионервожатый», который декламировал и бился лбом о стол. Лепетов заметил его улыбку и озаботился, не улавливая ее причины.

— То, что надо, — кивнул Крылов. — Поручи парню мемуары Лукреции. За сколько твой младший редактор прочтет текст, не углубляясь в него особо?

Он внимательно осмотрел Гвидона Пушкина и задумчиво хмыкнул. Розовощекий породистый блондин в очках — круглые стеклышки на голливудской мордашке — располагал к себе с первого взгляда. В сером костюме, белой рубашке с галстуком, начищенных до блеска ботинках он смотрелся удачливо рванувшим из комсомола в капитализм функционером. Пока не начал говорить. Завораживающий баритон и театральная четкость произношения сразу определили в нем любимца всякой компании, заводилу и утешителя всех несчастных. Мужикам такого хочется проучить, чтобы избавить от излишней доверчивости, а девушкам — накормить и соблазнить.

— Филфак МГУ, — отрапортовал Гвидон, заметив напряженное внимание к своей персоне. — Французский — свободно, английский — тексты, немецкий — со словарем. Здесь четыреста тридцать страниц через полтора интервала, — он слегка встряхнул пачку, отчего та начала угрожающе расползаться. — Я за час прочитываю девяносто — сто страниц. К утру оформлю рецензию.

— Напрягаться не стоит, — усмехнулся Крылов. — Не спеши.

— Да… Не спеши, читай то, что идет легко, — кивнул Лепетов. — Спотыкач отмечай, главный потом посмотрит.

— Ну тогда… До послезавтра?.. — спросил филолог, пятясь к двери.

— Работать в издательстве, — посуровел Крылов. — Текст не выносить. С другими редакторами не обсуждать.

Закрывание двери далось молодому человеку с трудом — управляться пришлось локтями, ногами и плечом. Когда возня за дверью прекратилась, полковник посмотрел на Лепетова в задумчивости.

— Говори, раз уж пришел, не томи! — потребовал тот, опасаясь, что Крылов перенесет беседу до появления рецензии. — Есть коньяк и водка, что будешь?

— А прослушки у тебя в кабинете есть?

— Нет, — не удивился Лепетов. — Проверяю пару раз в месяц, уже полгода — чисто.

— Тогда — коньяк. А где находится кнопочка, которую ты нажимаешь, если хочешь записать разговор с автором, например?

— Она мне не нужна. На память пока не жалуюсь, авторов на деньги не кидаю, потому что издательство открыл для души, то бишь, забавы ради. Вот в ресторане у меня в кабинете есть и кнопочка и оружие в столе, там я напряженно работаю. Ты-то — где?

— Служу пока, — коротко ответил Крылов.

Они выпили, не чокаясь и молча, после чего Крылов коротко изложил цель своего прихода.

— Лакрица написала мемуары, хочет их издать. От тебя требуется мнение по поводу ее литературных данных и информационный анализ текста. Работа будет мною полностью оплачена. Завра с утра позвони ей, восхитись мемуарами, наплети, что хочешь по поводу ее талантов и назови сумму за договор с твоим издательством. Навяжи аванс, сделай все, чтобы она его подписала. Как там дальше дела пойдут, неизвестно, но аванс и все дальнейшие затраты я беру на себя.

Выслушав это с бесстрастным лицом, Лепетов поинтересовался:

— Какой тут мой интерес?

— Могу только предполагать, почему ты захочешь, чтобы эта книга не была издана никаким другим издательством, — заметил Крылов. — Например, сауна с хорошенькими сотрудницами в 79-ом году, которую ты организовал генералу Кулагину. Вернее, информация и подробности о развлечениях там, попавшие потом к его руководству. От кого, интересно?.. Я подумал, что ты захочешь отредактировать подобное.

— Она не может писать о таком, это губит ее же репутацию!.. — опешил Лепетов.

— Лакрица всегда ставила на первое место достижение важных с ее точки зрения целей, даже ценой своей карьеры и репутации. За что и слыла дурой.

Лепетов нервно прошелся по кабинету и задумчиво подвел итог:

— Ладно, задача ясна — не дать Лакрице издать свои мемуары в другом издательстве. А какой финал? Как любой автор она будет требовать их скорейшего издания.

— Финал по обстоятельствам, — с трудом поднялся из мягкого дивана Крылов. — Будете с автором работать, обсуждать… советовать, и все это — не спеша. Вон у тебя какой специалист имеется — филолог! Уверен, у него наберется много претензий к тексту. 

Спустя два дня в кабинете Лепетова младший редактор филолог Гвидон радостно объявил с порога:

— Восхитительно! Смешение стилей, шокирующие откровения, оригинальность текста! Это — бомба!

Стив Лепетов и Крылов ошарашено переглянулись.

— Что, вообще — никаких замечаний? — уныло поинтересовался Крылов.

— Я не могу правильно оценить тождественность исторических фактов, но манеру письма можно считать открытием!

Гвидон Пушкин решительно направился к столу, вывалил на него пачку листов с мемуарами, и начал говорить, в возбуждении шлепая по столешнице ладонями:

— Автор умышленно — я уверен — подает основной текст казенным циркулярным языком. А начало каждой главы написано в манере подписей ребенка лет пяти-шести под рисунками!.. Все это к тому же разбавлено сводками из новостей тех лет, плюс краткие описания действующих лиц в манере сатирического гротеска! Например!.. Минуточку, я тут отметил… — он начал копаться в распечатке. — Персонаж Крези-бой. Вот… «Медлительный оленеподобный верзила, задиравший каждую попадающуюся ему юбку, оказался женатым человеком, к тому же отцом маленькой дочери, которую он таскал с собой в рюкзаке в сомнительные места наших сборищ. Нередко в шумном ночном споре, с одним косячком на всех — по кругу, вдруг раздавался плач ребенка и все замолкали и замирали от первобытного страха несвободы — откуда здесь ребенок?.. почему — ребенок?.. А Крези-бой доставал девочку как колдун из мешка и уходил по коридорной кишке коммуналки искать кран с водой со словами «наше будущее уже обкакалось от таких разговоров».

Гвидон на выдохе чуть поклонился, театрально, с вывертом кисти, махнул страницей как мушкетер — шляпой и растерялся, обнаружив одинаковое выражение на лицах директора издательства и его важного знакомого. Застыв, они напряженно смотрели перед собой как в пропасть, которой не миновать — лихорадочно соотнося в уме ее размеры со своими возможностями прыжка. Первым пошевелился директор.

— Текст, конечно, интересный… — задумчиво заметил он, покосившись на неподвижного Крылова, — но требует некоторой… я бы сказал… отшлифовки.

— Хотите — пари? — возбужденно спросил Гвидон.

Тут уж и полковник очнулся от своего оцепенения и уставился на младшего редактора тяжелым взглядом, загасив его энтузиазм.

— Просто я уверен, — растерянно пожал плечами Гвидон, складывая разворошенные листы, — что это писал мужчина. От имени женщины, которой не существует. Сборный образ!

— Пари принято, — процедил сквозь зубы Крылов и положил на стол двадцать долларов. — Я говорю, что это написала зрелая женщина. Несостоявшаяся как профессионал в своем деле и потому обиженная и злая.

Гвидон растерянно посмотрел на зеленую бумажку, потом — с детским изумлением — на директора.

Лепетов пожал плечами и сочувственно улыбнулся — сам напросился.

— Я… — засуетился Гвидон, к удивлению мужчин снимая пиджак. — У меня нет долларов, но вот… минуточку, — он сосредоточенно занялся манжетами своей рубашки и через несколько секунд стукнул по столешнице массивными запонками. — Они дорогие. Девятнадцатый век.

Крылов посмотрел на запонки, на смешного в своей торжественной серьезности Гвидона. Опять — на запонки.

— Одной достаточно, — заметил он, подкатив к себе запонку. — Побереги другую на следующий спор.

— Да, — кивнул Лепетов. — И начни уже серьезно работать над текстом, чтобы обсудить моменты с автором. Например, из зачитанного только что — первобытный страх несвободы от плача ребенка. Странная конструкция, тебе не кажется?

— Не кажется! — с вызовом заявил Гвидон. — Плач ребенка для мужчины — это навязанная ситуация его обязательной ответственности. За еду, безопасность и комфорт ребенка — вот вам и определение несвободы! Он больше себе не принадлежит. У человечества это отложено на подсознании, как и у животных в отношении своего потомства. Но описать подобное так коротко и емко может только хорошо чувствующий подобное состояние мужчина. Вот почему я считаю…

— Меня не надо убеждать, — с раздражением перебил Крылов, вставая. — Надеюсь, в ближайшие дни автор мемуаров лично посетит издательство. Что касается плача ребенка… Спросишь у нее самой, как она связывает это со страхом несвободы. Много начеркал?

— Извините, что?.. — тоже встал Гвидон.

— Пометки в тексте делал? — полковник показал жестом на мемуары. Гвидон подвинул ему пачку листов через стол.

— Я отмечал места… — начал он, но Крылов опять перебил, листая страницы.

— Вижу. Много восклицательных знаков. И мало вопросительных. Ты плохой редактор, — полковник вернул ему через стол распечатку.

— Что это значит?.. — Гвидон растерянно посмотрел на Лепетова.

— Да… — поднял тот голову и в замешательстве посмотрел на нависающего над столом Крылова. — Что это значит?

— Работать придется по-новому, филолог, — кивнул полковник. — Отстранись от стиля и манеры письма. Ищи нестыковку сюжетных линии, откровенные ляпы и все, что тебе покажется странным. 

Дождавшись, когда Гвидон Пушкин, наконец, покинет кабинет, Лепетов достал коньяк и рюмки.

— Ты прочитал? — спросил Крылов.

— Прочитал. Текст тяжелый, много информации и никакого связующего смыслового стержня. Позиция автора агрессивна, но без последствий — ни выводов, ни агитации. Что касается информационной базы, могу сказать одно — я не рискну это печатать без соответствующей директивы. Существуют сроки давности по громким шпионским делам, рисковать своим спокойствием я не готов даже ради большой прибыли.

— Такое возможно?

— Если начнется шумиха в прессе, можно неплохо заработать. Кто у нас выпустил первые разоблачительные мемуары, помнишь?

— Посол… как там его…

— Шевченко. Наш представитель в ООН. Попросил убежища США в 78-ом, в 85-ом там вышли его мемуары. Казалось бы — написал и нехай себе . А у нас — шесть арестов одних только чиновников из Международного отдела за месяц после выхода книги. Генерал Кул, кстати, с позапрошлого года консультирует в Америке сериал о борьбе КГБ и ЦРУ. А после его разоблачительных публикаций было арестовано почти двести человек. Якобы двойных агентов. Не только в Америке и в Канаде, даже в Австралии. Ты только представь — двойные агенты в Австралии!.. Ну и бред.

— Австралия — ерунда, а вот когда у нас выясняется, что генерал-майор Главного разведуправления был агентом ЦРУ!..

— А полковник внешней разведки — агентом МИ-6! — азартно подхватил Лепетов.

— Это — полный провал системы, — подвел итог Крылов.

— Поляков и Гордиевский, кстати, упомянуты в книге Лакрицы. Но больше всего откровений о генерале Куле.

— Говорят, Кул мечтает открыть Музей Шпионажа, — усмехнулся Крылов. — Уважаю. Этот человек любое дело доведет до абсурдного патриотизма.

— Хорошо ему разоблачать нас там, за горизонтом! — заметил Лепетов. — А как эта самая Америка отреагирует на разъяснения Лакрицы, куда делись сто миллионов долларов, выделенные Рейганом в 83-ем на «программу демократии в СССР»? На создание, так сказать, внутренних оппозиционных сил? Мы-то знаем, что за внутренние силы нужно было профинансировать для развала Союза, сами ими были, — он нервно прошелся по кабинету. — Какой человек с образованием тогда не мечтал о демократии и открытых границах? Увидеть Париж и умереть!

Лепетов заметил выражение лица Крылова, сбился, подошел к застывшему полковнику и шепотом спросил:

— Ты что, не читал?..

— Нет, — помотал головой Крылов. — Не читал. Теперь чувствую — придется.

Лепетов задумался.

— Понимаешь, она ничего не говорит конкретно, как бы предлагает варианты отсечения денег от структур, занимающихся переориентацией на Запад. Своего рода патриотический поступок — увести миллионов пятьдесят-шестьдесят от подрывной компании развала Союза. Кстати, у нее в книге это было сработано по методу Хаммера. Это он предложил создавать на Западе подставные акционерные фирмы-посредники, чтобы вытащить деньги из Союза.

— Лакрица Хаммера терпеть не могла, между прочим, — заметил Крылов.

— Она рассказала в подробностях, как можно было бы! .. обмануть американцев тем самым доверенным лицам — акционерам, на счета которых и были положены деньги в банках. Элементарно, — завелся Лепетов, видя растерянность на лице Крылова. — Завербованные оперативники Конторы, которые должны обеспечить эту самую переориентацию на запад, получив доступ к счетам, воспользовались ими для личного обогащения. На благо Родины, так сказать.

— Она… указала имена и даты? — осторожно поинтересовался Крылов.

— Никаких имен и дат. Ничего, кроме навязчивых предположений, как это могло бы произойти. Надо отдать должное приему, которым Лакрица описала сам процесс закапывания этого… ящика со счетами — записи почти неграмотного ребенка, его комментарии, — тихо заметил Лепетов. — Я купился на интересную сказку о запрятанных и куда-то пропавших сокровищах, но… Как бы потактичней спросить… — он подтащил стул и сел рядом.

— Не стесняйся, — вздохнул Крылов. — Спрашивай, и я пойму, насколько ее писанина опасна.

— Как раз хотел спросить об опасности — это что, правда? Ваша компания смогла вычислить эти деньги внутри страны, перевести их на заграничные счета и обрубить все концы? Ты ведь тогда работал в контрразведке? — Лепетов пристально посмотрел в лицо Крылову.

— Наша компания все могла. Могла скинуть эти деньги, могла — другие. Раз спрашиваешь, значит — сомневаешься в реальности. Поэтому, думаю, можно подождать с ликвидацией майора в отставке Смирновской, ее дочери-подмастерья и домработницы Масленкиной.

— Все шутишь? — усмехнулся Лепетов. — У нее в книге тоже смешно получалось, когда один агент перевербовывался дважды. Она называла таких тройными агентами и обыграла эту тему с названием одеколона. И то и другое, с ее точки зрения ужасно пахнет.

Крылов вздохнул обреченно и предложил выпить. Выпили. Лепетов после этого устало перебрался на диван и прилег, закинув ноги в итальянских ботинках на валик.

— Ты всегда считал меня мелкой сошкой, — заметил он. — Почему обратился? Потому что я бывший конторщик?

— Лукреция отправила мемуары в твое издательство.

— Как и в четыре других. Ты мог предложить сделку любому издательству.

— Мог, — кивнул Крылов. — Я мог открыть свое, нанять секретаря, директора и Гвидона Пушкина для имитации бурной издательской деятельности. Но Лукреция не заслуживает подобной стратегии. Эта женщина дорога мне. Можно даже сказать… — он задумчиво посмотрел сквозь Лепетова, — что она бесценна в своем роде. Поскольку помнит обо мне даже то, чего не было. Но… не будем отвлекаться на личности.

— Не будем, — кивнул Лепетов.

— Предположим… — задумался Крылов, — что Лакрица в этих «друзьях шпионах» описала свои условные предположения, куда и каким образом могли исчезнуть деньги американцев по их директиве № 75…

— И деньги партии в конце 80-х., — продолжил Лепетов. — Описанная ею схема пчелиных сотов, стандартный текст расписки рабочей пчелы — «…я, член КПСС, обязуюсь хранить доверенные мне средства партии до назначенного срока…» Я не знал, что так было.

— А кто знал? Никто, кроме узкого круга сотрудников УД и Международного отдела.

— Еще я не знал, сколько партийцев из самых разных структур покончили с собой осенью 91 года. Что их было почти две тысячи, и что совместных предприятий и всяких ООО тогда было создано почти столько же. Кстати, описание Лакрицей «убийств по телефону», как она это назвала, тянет на осведомленность соучастника. Это тоже для меня новость.

— Как и для всех, кто не в курсе, чем на самом деле занималось Управление делами ЦК, — снисходительно объяснил Крылов. — Я лично подробности о Службе стратегической разведки, которая подчинялась только этому управлению, узнал в девяносто первом, когда в ней спецгруппа букву «зет» в названии меняла на другую. А две близкие мне бабы служили там с 82-го, и — ни полслова, вот и задумаешься потом, кто болтливей.

— Да уж… — усмехнулся Лепетов. — Зато я знаю кое-что такое из расследования Гайдара в 92-ом, чего она не описала. Я знаю, кто завалил в Америке двух детективов из агентства «Кролла», которых он нанял искать деньги партии в зарубежных банках.

— Я тоже знаю, — равнодушно заметил Крылов, разливая остатки коньяка.

— Еще бы… — пробормотал Лепетов и, тяжко вздохнув, подвел итог: — Как видишь, нас таки тоже есть, за что валить. А если серьезно, простому обывателю по фигу, насколько достоверными могут быть подобные разоблачения. Ему сейчас мяса и скандалов на эту тему хватает в газетах. Нужна интересная история с завлекательным финалом и шокирующими подробностями — любовные страсти, оригинальные убийства. Такую я у Лакрицы нашел только одну. Думаю даже предложить ей выделить эту тему в любовно-криминальный роман. 

— Отличная мысль, — одобрил Крылов. — Ты что, раньше не слышал о скандальном романе генерала Кула в 86-ом?

— Не слышал. Я тогда был в местах, как говорят, весьма отдаленных. Вышел в 89-ом. Лакрица все достоверно описала?

— Почти, — уклончиво ответил Крылов, потом подумал и уточнил: — Она тактично не упомянула про аборт с отягчающими последствиями.

— Эта женщина реально потом жила с Лукрецией как домработница и няня?

— Все верно.

— Няня чужого ребенка, прислуга… — Лепетов задумался, потом решительно покачал головой. — Нет, это лишнее, а остальное — отменный сюжет, — он, кряхтя, сел. — Генерал КГБ заводит шашни с молодой женщиной-историком, которая собирает для него в архиве нужные статьи…

— В библиотеке, — уточнил Крылов.

— Ну, пусть в библиотеке. Она весьма привлекательна, генерал очарован, проявляет настойчивый интерес…

— Он почти в два раза старше, — опять внедрился Крылов.

— Он офицер и бабник! — воскликнул Лепетов. — Конечно, женщина влюбляется. Бросает своего мужа — чиновника какого-то министерства, уходит жить на съемное жилье.

— Насколько я помню, это муж ушел от нее еще до генерала, — уточнил Крылов. У них была большая разница в возрасте…

— С генералом тоже была разница лет в двадцать. Любительница мужчин в возрасте — это важно. А с мужем все-таки для романа будет лучше, если она изменила. Итак. Генерал устраивает ее на работу в представительство американской авиакомпании. Новая жизнь — она летает в разные страны, в том числе и в Америку стюардессой.

— Сопровождающей групп советских делегаций, — поправляет Крылов, встает и дальнейшую стратегию сюжета уточняет, прохаживаясь по кабинету. — На стюардессу нужно учиться и потом еще зависеть от графиков полетов. А сопровождающих тогда назначали по рекомендации сверху.

— Ладно, сопровождающей. И вот она летает, летает в разные страны…

— Дались тебе эти разные страны. В основном она летала в Америку. Генерал Кул сильно привязал ее к себе и мог использовать как курьера для связи с ЦРУ.

— Это рано еще, это выяснится в конце!.. Пока она летает, себе и генералу в удовольствие, и тут появляется… кто появляется?

— Секретарь горкома партии с докладной начальству, — продолжил Крылов.

— Отлично! Звучит гр-р-ромогласно, как «кар-р-рдинал Р-р-ришелье». Итак, нашего генерала обвиняют в использовании служебного положения в личных целях…

— В «принуждении молодой женщины к сожительству», между прочим, как записано в проколе заседания.

— Да-да, — кивнул Лепетов, — генерал нервничает, истерит… Еще были злодеи, препятствующие их счастью?

— Руководитель главного офиса “Пан Американ” доложил, что его служащая сожительствует с местным генералом КГБ, который давит на него. Всплыла нигде в документах не зафиксированная поездка парочки на Канары. Женщину взяли в разработку. На «доверительных» беседах она рассказывает о своих встречах в Америке. Ей дают понять, что она была для генерала всего лишь необходимым рабочим материалом. Женщина не верит, стойко выдерживает все беседы, но, будучи потом уволенной из компании и потеряв связь с возлюбленным, решает избавиться от ребенка.

— Па-па-па-пам! — подвел итог Лепетов. — Остались нюансы. Быт, любовные сцены, ее встречи за границей, устная передача каких-то слов, а это, оказывается, были коды и информация, беседы-допросы и в конце — попытка самоубийства у женщины…

— Откуда ты знаешь? — напрягся Крылов.

— Я не знаю, — удивился Лепетов. — Я так логично закончил. Или — убить?.. Пусть умрет в конце под поездом. 

Прошел месяц. В тот день шел дождь. Октябрь медленно смывал цветные декорации, обещая затяжную осень. Во двор на Краснопрудной въехала дорогая иномарка, из нее вышла стройная женщина в строгом облегающем костюме и раскрыла зонтик у задней дверцы. Вышла другая женщина, выше первой, так что зонт водителю пришлось поднять вверх до почти выпрямленной руки. Филолог Гвидон, стоя у окна своего кабинета, наблюдал, как женщины обходят лужи и пытался рассмотреть ту, что под зонтом — к десяти утра в издательстве ждали автора мемуаров о шпионах.

Бесстрастная Эвита открыла входную дверь. Лепетов придирчиво осмотрел напоследок в зеркале свой костюм и галстук, вышел из кабинета и…

— Аглая Смирновская, — юное создание на голову выше его протянуло руку в тонкой перчатке.

— Очень приятно… — машинально взял ее ладошку Лепетов и слегка потряс. — А вы, извините… — он быстро пробежал глазами по старинному — до щиколоток — платью под длинной накидкой с капюшоном и прорезями для рук.

— Мы договорились о встрече. По поводу мемуаров, — уточнила девушка. — Лукреция — это мой псевдоним.

Она с царственной небрежностью сбросила накидку своей спутнице, та передала Эвите. Девушка повернулась, осматриваясь. Эвита увидела косу и расширила глаза в затаенном восхищении.

— Не может быть… — неуверенно усмехнулся Лепетов, — это исключено… Как же так? Извините, мне нужно срочно позвонить. Эвита, проводи дам в мой кабинет и пригласи Гвидона. А вы?.. — он растерянно посмотрел на стильную женщину рядом.

— Таисия Федоровна, — кивнула та, не пряча насмешки в глазах. — Консультант Лукреции. Историк по образованию и в некотором роде героиня ее шпионских дневников.

— Лукреции, которая… Ну да, — кивнул Лепетов, пятясь. — Я на минутку…

Войдя в свой кабинет через десять минут, он вздрогнул: младший редактор Гвидон стоял на одном колене перед креслом с Аглаей Смирновской, держал ее руку в своей и уверял, что именно таким он и представлял автора мемуаров. Консультант-историк, присев боком на стол Лепетова, болтала ножкой в изящной туфле и улыбалась. При появлении Лепетова она посмотрела на часы и объявила Аглае:

— Две минуты, тридцать секунд! Для тебя — рекорд физического контакта с посторонним мужчиной. Все нормально?

— Нормально. Правда, он замечательный? Именно такой, каким я представляла по нашей переписке. — Аглая осторожно отняла свою руку и провела ею по волосам Гвидона.

— Теперь точно уверена — я хочу его, — с улыбкой кивнула Аглая Таисии.

Редактор Пушкин побледнел и поспешно поднялся.

— Минуточку!.. — внедрился Лепетов и решительно направился к столу, чтобы хоть как-то забаррикадироваться от всех этих странностей. — У нас на сегодня подписание договора… Надеюсь, вам хватило трех недель согласования…

— Лукреция хотела сказать, что будет работать именно с этим редактором. — Пришла на помощь Таисия. — Он нам подходит, — женщина слезла со стола и подвинула Лепетову бумаги. — Это окончательный вариант договора. Мы с ним согласны. Готовы подписать.

— Лукреция… которая, где?.. — совсем запутался Лепетов.

— Которая сейчас сидит в вашем кабинете. Лучше, если вы так будете к ней обращаться. Именно она подпишет договор и продолжит работать с текстом. Надеюсь, как и раньше — по электронной почте! — заметила Таисия строго и кивнула Гвидону, как бы предупреждая о невозможности в дальнейшем подобных коленопреклонений.

— Извините, но для подписания договора… Садитесь, прошу вас, не стойте. Я нервничаю… — Лепетов ослабил узел галстука, дождался, когда Таисия сядет и вытер вспотевший лоб платком. — Не сочтите за грубость, но является ли присутствующая здесь Лукреция достаточно ответственным лицом для подписания подобных документов?

— Лист сверху, — показала Тасия на бумаги. — Постановление суда 1996 года о признании Аглаи Смирновской полностью дееспособной.

— Хорошо, — кивнул Лепетов, понемногу приходя в себя. — Допустим. Но тогда в договор придется ввести пункт о том, что псевдоним будет принадлежать редакции и использоваться ею в случае…

— Мы согласны, — не дала закончить Таисия.

Лепетов почувствовал, что во всем этом кроется подвох, но не мог определить, какой. Пока он думал, пролистывая вариант договора, редактор Пушкин вдруг подошел к нему, наклонился и заявил, понизив голос:

— Передайте своему другу полковнику, что он проиграл пари. Автор — не озлобленная зрелая женщина, несостоявшаяся профессионально. Но и не мужчина, я готов признать ошибку. Каждый остается при своем. Вот его доллары. Пусть вернет запонку.

Лепетов застыл на вздохе, потом прошептал, изменившись в лице:

— Заткнись, болтун!

— Это какой друг полковник? — весело спросила Таисия. — Это Бориска, что ли? Который в книге — Крези-бой?

Теперь изменился в лице редактор Гвидон, с оторопью уставившись на Лепетова.

— Вы не можете уволить редактора Пушкина, — заметила из кресла юная Лукреция. — Мне с ним понравилось общаться по тексту, поэтому в договор введен пункт о расторжении в случае отстранения от работы либо увольнения Гвидона Романовича. Я буду работать только с ним. 

После дефолта в августе 1998 года Лукреция потеряла все свои рублевые сбережения. Крылов, спустя несколько лет спросит: — «Разве Наташка тебя не предупредила?..», и Смирновская, наконец, осознает, что Наша Таша затаила пожизненную обиду.

Аглая в это время уже почти год занималась с редактором Пушкиным книгой, и под влиянием его восторга от всего, что она говорила, начала всерьез задумываться о перестройке жанра. Аглая редко виделась с мужем — у него важная работа, отъезды в любое время суток, выходные не угадать. Как-то зашла в полдень в московскую квартиру (Аглая теперь сама могла ездить по городу, брать такси и ходить в кино) и обнаружила там Ракова с Тусей. Обрадованная, она с разбега бросилась к ним, упала поперек кровати, обняв четыре ноги, и сказала дрогнувшим голосом:

— Я скучаю без вас, а вы все время прячетесь!

В ноябре после ревизии своих ценностей, Лукреция объявила домашним, что на бриллианты им всем можно будет прожить лет пять с прежним размахом — ни в чем себе не отказывая. Или — десять со скромными запросами.

— Я против продажи камней жены, — уверенно заявил Раков. — Со следующего месяца больше не беру у вас денег и начинаю отдавать две трети своих заработков, как мы договаривались. Одна треть — моя, — он выложил на стол фотографии. — Сестра и два брата. Младший в этом году закончил школу. Он последний, кому я должен помочь.

Лукреция и Туся разложили фотографии, жадно осмотрели каждую.

— А где ваша мать? — спросила Лукреция. — Ее нет на фотографиях.

— Спилась, — коротко ответил Раков.

— Лайка, смотри, младший, очень похож на Антона… — с нежностью заметила Туся.

— Я уже видела, — кивнула Аглая.

— Пусть твой брат поступает в Москве, — придумала Лукреция, — жить есть где, и под присмотром будет.

— Моя кровная родня никогда не будет жить с вами. Это не обсуждается. У вас другие ценности и способы выживания. К тому же он уже поступил. В военное училище.

— Ну что ж… Твое дело. — Лукреция разочарованно пожала плечами. — Еще можно продать участок с домом Ционовского. За тем и другим нужен уход, а сил и времени нет. Что скажете?

Туся встала, осмотрела всех и решительно заявила:

— Не надо продавать дом профессора. Если он никому из вас не нужен, отдайте мне. А что?.. Буду присматривать за тобой через забор, когда выгонишь, — кивнула она Лукреции. — Я серьезно. Мне — дом профессора, вам — бумаги из кейса. Звони полковникам, пусть приезжают выкапывать.

Раков затрясся в тихом смехе:

— Браво, Таис!..

Опешившая после слов домработницы Лукреция вздрогнула и переключилась на него.

— Что тут смешного?

— С вами всегда как на войне, честное слово, — покачал головой Раков. — Только расслабишься, как где-то обязательно рванет. Дорогие мои женщины, если я скажу, что светиться владельцам этих счетов очень опасно, вы все только плечиками дернете, да? Заметили? Каждая из вас одинаково дергает левым плечиком на тему «там посмотрим!» и «не твое дело».

— Ты смеешься, потому что тебе Туся уже сказала, где они, так? — начала заводиться Лукреция. — Она всегда была слаба к мужскому полу!..

— Не надо, мама, — строго заметила Аглая. — Тебе она тоже сказала. В больнице у палаты Антона Туся сказала, что и в банке, и в письменном столе со счетами тоже могло случиться что угодно. Я сразу поняла, что они — в банке.

— Ерунда!.. — возмутилась Лукреция. — В каком банке?.. Эти счета раскиданы по десятку банков, только бумажек с цифрами восемь штук! Туся не могла…

— Я понял! — азартно перебил Раков. — Они — в банке! Они в банке с крышкой! Сколько ваши друзья с металлоискателем обнаружили в земле закаточных крышек, Лукреция Даниловна?

— Где?.. — прошептала Смирновская, глядя на Тусю.

— Я закатала их в литровую банку и бросила в яму уличного туалета, — пожала та плечами. — Потом ты яму засыпала. Надеюсь, ваша троица достаточна умна, чтобы выделить Бакенщику его пятую долю. Ради безопасности всех нас.

— Пятую?.. — удивленно посмотрела на нее Лукреция.

— Жене Санитара тоже не помешает к старости подлечить нервы на пляже с пальмами, — заметила Туся.

Летом 2000 года книга Смирновской все еще болталась в редакции «на рассмотрении». Аглая упрашивала Лукрецию разрешить ей выделить из мемуаров одну тему — историю Туси и генерала — и издать любовно-криминальный роман отдельной книгой. Лукреция не разрешила. Она трепетно относилась к своему произведению о шпионах, и перестала нервничать на тему задержки с изданием книги только когда Туся напомнила о сроке договора со «Стилетом». Три года заканчивались через несколько месяцев. В конце сентября Гвидон Пушкин написал Лепетову заявление об уходе из издательства. Лепетов насторожился, связался с Крыловым. Тот отвечал рассеянно, и в какой-то момент Лепетов вдруг понял, что описанная Лукрецией история с пропажей счетов, из-за которой так нервничал Крылов, близка к развязке.

— Когда кончается срок договора? — уточнил полковник.

— Через три месяца. Лукреция не собирается его продлевать, я уверен, потому что Гвидон Пушкин написал заявление по собственному желанию.

— Три месяца… — пробормотал Крылов в трубку. — В другом издательстве даже при самом лучшем для нее раскладе пройдет еще три, итого — у меня есть полгода. Решено — прощаемся. Подъеду на днях, посидим, подведем итоги.

И Лепетов понял, что за полгода перевод денег с найденных счетов будет завершен, их след окончательно потеряется. Он обнаружил в себе странное чувство досады, как будто по приказу в общем-то постороннего человека отказался от заманчивого приключения и теперь вряд ли повидается с Лакрицей.

Однако они встретились в аэропорту в декабре. Лукреция летела в Тель-Авив, чтобы… обсудить с израильским издательством возможность выхода там ее мемуаров на русском языке. Лепетов узнал женщину сразу, но немного струхнул, когда она остановила на нем взгляд в озарении узнавания. Стив улыбнулся и кивнул смущенно. Она надменно кивнула в ответ и отвернулась. В самолете Лепетов сильно напился и долго растолковывал пожилому немцу в кресле рядом, что «та сауна с генералом была — чистый заказняк».

Весной 2001 года Раков был ранен третий раз и после лечения почти месяц отсиживался в Усково. Таисия все это время старалась проводить в Москве. Приезжала только на выходные, когда собирались гости — Крылов с внучкой, Лайка с филологом Пушкиным и Галина Рамхатовна, с которой Лукреции очень нравилось петь романсы на два голоса. За вечер «Ивушку» иногда приходилось исполнять по три раза — на бис. Галина аккомпанировала на старом пианино и частенько импровизировала, выводя негромким тонким голосом совершенно дурманящий вокал на фоне низкого контральто Смирновской.

Ипатова как-то заехала в 97 году поделиться со Смирновской размышлениями на тему исчезновения искусствоведа Чарушина. Лукреция, осмотрев завтракающую у нее в кухне женщину, спросила, поет ли она.

— Откуда вы знаете? — удивилась Галина.

Тем же вечером спели вдвоем под гитару Смирновской. Через неделю Ипатова попросилась сесть за пианино. Через два месяца Лукреция показала ей яйцо с птичкой и рассказала о письме дочери в Третьяковку. Смирновской нравилось наблюдать за выражением лица этой женщины, когда она узнает что-то в подтверждение своих догадок и замирает при этом так же, как Лукреция — без какой-либо мимики, но расширив глаза и затаив дыхание от затаенного восторга где-то внутри тела, под ребрами. Она даже впала в странную зависимость от Галины — ждала с нетерпением, чтобы удивить поинтересней, загадать сложную загадку или просто рассказать эпатажный случай из молодости.

Галина Рамхатовна вызывала и у Туси и у Ракова настороженность и желание проверить после ее посещений, не прилеплено ли чего под кухонным столом.

В будни теща с зятем оставались одни. Бывало за несколько дней — ни слова друг другу не скажут. Раков вставал рано, делал зарядку, гулял с костылем по двору и часам к двенадцати, заслышав наверху шевеление, варил кофе и ждал Лукрецию за столом в гостиной. Спустившись, она всегда замирала на несколько секунд при виде кофейника, чашек и обязательного цветка в стакане — если Ракову не удавалось найти распустившийся тюльпан или нарцисс, он приносил белую ветреницу, одуванчик или цветок земляники на длинной ножке. Постояв, Лукреция благодарственно кивала и, проходя к своему стулу, чуть касалась рукой плеча Ракова.

Как-то он задержал ее руку своей и, глядя снизу, попросил:

— Поговорите со мной. Я скоро уеду месяцев на пять, наверное. Если вернусь живым, попрошу перевода в другой отдел. Что посоветуете?

— Ладно, — кивнула Лукреция, усаживаясь и разливая кофе. — Но прежде — извинись.

Раков сначала посмотрел на нее удивленно, потом подумал, улыбнулся и встал, опираясь о стол.

— Извините, Лукреция Даниловна, что использовал без разрешения пистолет вашего отца в целях спасения жизней трех дорогих мне женщин.

— Извинения приняты, Антон Макарович. Садись. Кофе стынет.

— Обещайте больше не извинять меня по этому поводу, а то буду стоять, пока не упаду, — Раков демонстративно поднял обе руки вверх.

— Обещаю, — серьезно кивнула Лукреция. — Льстивый дипломат… Что, навоевался?

— Под завязку, — кивнул Раков. — До бессонницы и галлюцинаций. Устал. Полное привыкание организма — выбросов адреналина на удачное попадание больше нет. Хочу интеллектуальных войн за компьютером, нормированную рабочую неделю и отпуск — очередной, а не по ранениям.

— Самые интеллектуальные сражения, если не ошибаюсь, сейчас в отделе «К» и в экономических преступлениях. Выбирай. Я свадебный договор выполню — будешь устроен.

— Вы теперь на эту тему будете меня извинять? Что я женился по расчету?

— Никогда!.. — удивлено посмотрела на него Лукреция. — Браки по любви — это утопия. Но все-таки, согласись — в том, что расчет оказался верным, заслуга больше Лайкина, чем твоя.

— Согласен, — кивнул Раков.

— И кто из вас не хочет детей? Ты?

— Так точно, товарищ майор.

— Это… из-за Туси? — тихо спросила Лукреция, стараясь не смотреть на Ракова.

— Никак нет. Из-за моего многодетного детства.

Аглая полгода назад настояла на покупке отдельной квартиры для ее творчества. Лукреция, опасаясь, что дочь решила таким образом поправить жилищные условия Гвидона Пушкина, решила поговорить с филологом напрямую. Не договариваясь заранее, приехала в «творческую мастерскую» к часу дня с пирожными из «Праги».

Гвидон Романович в закатанных домашних шароварах мыл пол. Появление Лукреции испугало его до большой лужи в коридоре — он открыл дверь на звонок, и, пятясь при виде Смирновской, опрокинул ведро. Аглая в это время еще спала.

— Если можно, не будите ее. Пусть поспит, пока я завтрак сделаю. Мы вернулись в пять утра. Слушали «Аукцион» в ночном клубе… — нервно объяснял Пушкин. — Извините, я спешу все домыть, мне еще кашу приготовить нужно и сок отжать…

Лукреция принюхалась и поинтересовалась, кого недавно стошнило? Оказалось, по возвращению из клуба стошнило Аглаю, Гвидон наскоро убрал, а потом поспал и решил вымыть все как следует.

— Все нормально, просто… — бормотал Пушкин, — Аглая перепила немного. Я говорил ей не смешивать шампанское с вином. Я вообще-то не пью, но знаю некоторые особенности химических реакций от смешивания спиртного…

— Перепила?.. Лайка? — опешила Лукреция.

— Вы не беспокойтесь, я от нее не отхожу ни на шаг, с вашей дочерью ничего плохого не случится. Я всегда рядом. Не подумайте чего, я не нуждаюсь. У родителей большая квартира на Якиманке и бабушкин дом за городом, недалеко совсем… Аглая, она… Я с ней… — Пушкин завис, заблудившись в себе мыслями и тиская в руках мокрую тряпку. Вздохнув счастливо, он заметил пристальный взгляд Лукреции, пакет в ее руке и очнулся: — Вы, случайно, не принесли хлеба? Бородинского. Аглая овсянку любит только с ним. Проходите, прошу вас, инспектируйте тут все. Я быстро — в булочную и обратно.

Лукреция прошла. И проинспектировала! В квартире — больничная чистота и минимум мебели. Две комнаты имеют по полуторной кровати, на одной из них спала ее дочь. Привычно голая, скинув одеяло во сне на пол. В другой комнате кровать была поспешно заправлена, на комоде — золотые запонки древнего исполнения, фотография немолодой женщины, швейцарские мужские часы и брелок с ключами — янтарное сердце с застывшим внутри жучком. В выдвижных ящиках лежало рассортированное и уложенное с маниакальной тщательностью мужское белье. Рабочее место с компьютером, принтером и сканером было в этой комнате. В стойках у стола — аккуратно сложенные стопки листов. На отдельной полке — все тетрадки Аглаи, заботливо подобранные по толщине. Тетрадь для пряток со стихами — снизу. Лукреция только вздохнула, вспомнив свою захламленную «творческим процессом» комнату при написании мемуаров.

В кухне — та же тщательность в сортировке предметов, что и в комоде. Огромное блюдо с фруктами на столе. В чистейшем холодильнике — неплохой набор деликатесов, молоко, кефир и творог. Лукреция открыла крышку ковшика на плите и обнаружила там заранее залитый для намокания геркулес. Это оказалось последней каплей. Сраженная, она решила не будить дочь и тихо уйти. Но желание прикоснуться к Лайке и вдохнуть ее родной запах пересилило подстегнутую стыдом спешку. Смирновская стала на колени у кровати дочери и легла щекой на ее спину.

— Ма-а-ам… — протянула Лайка буднично. — А я к тебе собралась сегодня… Гвидон придумал из моих дневников потрясающий сюжет детского триллера. Мы ходили к его знакомым художникам, чтобы договориться об иллюстрациях. Моя синяя корова… Она будет на обложке. Дашь денег книжку издать?..

Книга «Синяя карова », заботливо сверстанная и полностью подготовленная к печати Гвидоном Пушкиным, с иллюстрациями в стиле западного примитивизма, так и не была издана. В 2002 году, через шесть месяцев после выхода в Израиле мемуаров Смирновской, Аглая наконец получила разрешение от матери использовать материал книги по своему усмотрению, и они с Пушкиным сразу «вошли в тему», понимая друг друга без слов и истязая себя азартом открывшихся им на бумаге возможностей вершителей судеб. Первый криминальный роман «Женщина для генерала» вышел в издательстве… «Стилет». Автор — Аглая Васнецова. Лепетов в один из сумрачных ноябрьских дней настолько удивился неожиданному посещению его издательства Аглаей под ручку с филологом Пушкиным, что не смог прийти в себя и через год, после третьего романа «Флигель-адъютант для Дурочки». Тиражи били все рекорды, а генеральный директор замирал и терялся каждый раз, когда видел в издательстве это чудо природы — высокую красавицу в платье начала прошлого века с золотой косой — короной — на голове.

С этого романа началась серия книг о жизни и невероятных приключениях лейтенанта… старшего лейтенанта… майора… и, наконец, подполковника ФСБ «Сомова».

К 2008 году Аглая написала двенадцать криминальных романов, покоряя читателей оригинальной манерой письма, эпатажной подачей образов и детской интерпретацией добра и зла, которая вводила в экстаз женскую аудиторию. Лукреция боялась книг дочери до нервных припадков и не могла читать больше десяти-пятнадцати страниц в каждой.

Ее стали раздражать газеты — обнаружив фотографии дочери в желтой прессе, она бесилась и выговаривала Тусе за неправильное воспитание Лайки.

— Тебя колбасит, что ты уже не можешь как раньше зайти в комнату дочери и чего-нибудь приказать, — отбивалась Туся.

Таисия к этому времени стала замечать за собой странное подчинение внезапной грусти, слезливость и панический страх от возможной смерти Ракова. Лукреция обозвала ее состояние климаксом и посоветовала в этот раз подготовиться к расставанию с любимым мужчиной осознанно и заранее. Раков, выслушав запутанные объяснения его Таис, почему и как им пора расстаться, обхватил ее затылок ладонью, притянул к своему лицу, вдавился в губы женщины губами и прошептал:

— Бросишь меня — убью.

И через пару месяцев Лукреция заметила, что Туся перестала красить волосы и при этом не скрывает нежного блеска глаз и лицом стала куда красивей чем в 86-ом, когда пришла к ней после неудачной попытки свести счеты с жизнью. Она взяла руки подруги, сильно сжала их и попросила:

— Я в любви профан. Никогда больше не спрашивай у меня совета.

— У кого мне его спрашивать? Не у Лайки же! — возмутилась Туся.

— У Лайки пока не стоит. Узаконенное ею в отношениях с мужчинами их рабство вряд ли тебе понравится. Ты всегда балдела от полного подчинения. Вот! Заметила?.. — Лукреция в ужасе подняла палец. — Я опять советую и руковожу. Помнишь здание издательства «Стилет»? Там есть комната, в которой сидит красавица цыганка.

Туся удивленно пожала плечами, потом кивнула:

— Наверное, это Эвита. Она испанка. И что?

— Окно комнаты выходит во двор. Вечером оно ярко освещено, женщина сидит там до десяти вечера каждый четверг. Крэзи-бой по четвергам подходит к этому окну и смотрит в него с улицы. С девяти тридцати до десяти. Стоит как вкопанный и смотрит.

— Откуда ты знаешь? — прошептала Туся.

— Я подвозила его туда дважды. Он сказал — каждый четверг, пока не умрет. Шестьдесят шесть лет мужской жизни стоят всеми своими ста двадцатью килограммами под окном женщины, которой он ни разу не коснулся. Женщина знает, когда он придет и сколько простоит. Она сидит, не поворачивая головы к окну. Курит или просто смотрит перед собой. Такая вот любовь. Я сказала Крылову — разбей окно. Возьми камень и разбей окно. Она ждет поступка! Знаешь, что ответил Крези-бой? «Дура, — сказал он, — это же икона!»

— Что это значит? — Туся вздрогнула и обхватила себя за плечи.

— Это значит, что я икон в своей жизни разбила — не меряно!

В марте 2009 года Аглая сказала матери, что беременна.

— Правда — здорово?.. — прошептала она. — Это похоже на перевоплощение. Я по другому вижу, по другому слышу.

Лукреция пришла в бешенство. Она к этому времени уже смирилась с отсутствием внуков и потому восприняла новость как издевательство над ее попытками выживания без возможности влиять на что-либо.

— Тебе уже тридцать два! Кто отец ребенка? Антон сказал, что не хочет иметь детей!.. Как ты посмела… — выдохлась от крика Лукреция, — сотворить такое без моего ведома…

Аглая кое-как справилась с задрожавшей нижней губой и спокойно ответила на все вопросы:

— Тебе столько же было, когда забеременела. Кто отец — точно не знаю, это не имеет никакого значения. Антон Макарович согласился, что у меня есть право иметь ребенка, а твоего согласия мне не требуется.

— Почему ты так разговариваешь?.. — очнулась от своего возмущения Лукреция, заметив холодный взгляд дочери.

— Потому что ты к старости становишься вздорной и несправедливой. Я тебя в детстве очень любила, даже когда осталась одна с дедушкой и пистолетом. Он ведь в последний год своей жизни был совсем… как это сказать? Дурачок. Правильно? Разговаривал сам с собой на чужих языках и разбивал зеркала.

— Лучше заткнись, а то поссоримся… — прошептала Лукреция.

— Ты столько раз меня этим пугала, а теперь я согласна, — кивнула Аглая. — Давай поссоримся. Я видела, как застрелился дедушка. Мне было семь лет. Он сказал: — «Детка, побудь в своей комнате, через полчаса придет мама».

— Нет!.. — с ужасом крикнула Лукреция и закрыла лицо ладонями.

— Да. После выстрела я просидела возле него целый день, ты не пришла, тогда я вышла из кабинета и позвонила по телефону из бумажки на стене. Сказала, что дедушка заперся и не отвечает. С семи лет я точно знаю, как выглядит смерть. Неужели ты думаешь, что после этого разные мелочи — кто отец ребенка, и насколько я стара его рожать — имеют значение? Как ты глупа. Мне придется все время быть начеку, чтобы моя дочь не осталась наедине со смертью и не стала дурочкой. Для этого нужны не просто силы и время. Нужны крылья!

— Нет… — прошептала Лукреция и упала со стула на пол.

На грохот прибежала Туся и вызвала «скорую».

Предварительный диагноз — инсульт.

— Что такого ты ей сказала?.. — заплакала Туся при выносе Смирновской на носилках.

— Что жду ребенка.

Лукреция провела в больнице два месяца. Выписалась в инвалидной коляске. Чтобы Таисия не сорвала спину, в Усково был выписан здоровенный медбрат, которого Лукреция отвергла в первый же день — она так посмотрела на зятя… Как в тот день, когда он связал ее и заклеил пластырем рот. И Раков написал заявление на отпуск за свой счет.

Когда до конца отпуска осталось два дня, Лукреция продемонстрировала, что может потихоньку вставать, делать в раме на колесиках десять — двадцать шагов и пользоваться унитазом, если ей помогут сесть на него и встать потом.

Неожиданно для всех в сиделки попросилась Ипатова — переехала в Усково и почти месяц демонстрировала чудеса выхаживания Лукреции. Ее сменил филолог Пушкин, с которым Смирновская ленилась делать упражнения для рук и ног, зато в блаженном экстазе слушала, как Гвидон с выражением и пионерским задором читает Дидро на французском. В эти моменты она больше всего напоминала двуликое существо, одна половина лица которого тянула угол рта в улыбке и хмурила бровь над любопытным глазом, а другая застыла в злобной маске, застигнутая предупреждением о вездесущей смерти в момент скандала с дочерью.

— Почему она совсем не разговаривает? — допытывалась Туся у доктора. — Пусть промычит мне что-нибудь!

К августу состояние Лукреции пошло на поправку, лицо выровнялось, в глазах даже появилось насмешливое любопытство, но она по-прежнему не говорила ни слова. Раков к этому времени почти каждый день после работы приезжал в Усково чтобы, как выразилась Аглая «злить и раздражать маму для полного ее выздоровления».

Отужинав, он усаживался на пол возле коляски, с которой Лукреция никак не хотела расстаться, и начинал вести провокационные беседы. Сильно исхудавшая к этому времени Смирновская держалась стойко. В особо напряженных местах могла резко откатиться в сторону и потом наехать на зятя колесами.

Когда Антон переносил куда-нибудь ее легкое сухое тело, она смотрела в близкое лицо зятя с пристальным изучением. Это был взгляд Аглаи, так же пристально рассматривающей в день сватовства куриный желудок на его ложке. Раков в такие моменты отворачивался и прижимал голову тещи к своему плечу, чтобы не путаться сердцем.

В один из тихих золотистых дней на исходе августа — со щекотной грустью паутинок и яблочным стуком в землю, Лукреция с Раковым сидели на террасе и смотрели на Аглаю, которая водила на поводке белую козочку, позволяя ей самой выбирать упавшие яблоки. Иногда Аглая закидывала голову в небо и прогибала спину, потирая свободной рукой поясницу. Ее живот в такие моменты казался огромным, Раков боялся этого живота и желал бедной Аглае два больших крыла — представлял как она семенит с ними ножками, едва касаясь травы, а выше и не надо…

Антон почувствовал руку Смирновской на своей голове и посмотрел на нее с пола. Лукреция легонько ворошила его поседевшие волосы и с нежностью улыбалась вдаль, то ли дочери, то ли козе.

— Хочешь, скажу кое-что смешное?.. — тихо произнесла она вдруг.

— Лукреция!.. — дернулся Раков и стал на колени у коляски. — Ты разговариваешь?..

— Фамилия доктора из Израиля, который делал тебе операцию — Блумер.

— Серьезно?.. — опешил Раков. — Он имеет отношение?..

— Дальний родственник… — затряслась в тихом смехе Лукреция. — По второму браку дочки профессора от первого брака… Не могу, это очень смешно, как вспомню!.. — она наклонилась, подвывая от хохота.

На террасу выбежала Туся. Подошла Аглая с козочкой. Лукреция выпрямилась с мокрыми от слез щеками и все никак не могла остановиться — тряслась, кусая губы.

— Что?.. — побледнела Туся. — Припадок? Говори, в чем дело! — закричала она Ракову.

— Лукреция сказала, что фамилия нейрохирурга из Израиля — Блумер. Дальний родственник Смирновского, а может, и не родственник — этих Блумеров как собак нерезаных… Ну вот, как всегда я — не в теме!.. Аглая Добрынична, скажите хоть вы, что тут смешного?

— Там, понимаешь, все умерли!.. Даже адвокат Шульц… некоторым образом… тоже умер! — простонала Туся, согнувшись, и, смеясь, бросилась обнимать Лукрецию.

Все.