В вооруженных силах Российской империи полководческая деятельность носила специальный термин – «управление высшим войсковым соединением». Понятие «управление» объединило два термина: военачальник и полководец, которые, несмотря на вполне очевидное сходство в понятийном значении, имели и имеют принципиальное различие. Военачальник – начальствующий, управляющий военною силою. Полководцем называли военачальника, стоящего во главе крупного отряда войск, предназначенного для самостоятельных и широких операций. Наличность стратегических действий являлась (и является) необходимым условием для придания деятельности военачальника полководческой составляющей. Под понятием полководческой способности подразумевали способность военачальника к составлению и исполнению широких оперативных соображений, способность разбираться в сложной обстановке войны и выбирать момент и направление для проявления своей воли. Таким образом, в мирное время в вооруженных силах государства всегда имелось вполне определенное количество военачальников, но из их числа далеко не все при ведении боевых действий проявляли себя как полководцы.

Управление войсковыми соединениями в мирное и в военное время имело разные цели, оставляя в то же время неизменным содержание процесса управления. «В мирное время управлять (командовать) значит воспитывать и обучать войска с целью выработать из них орудие, пригодное для решения всяких задач, которые могут представиться на войне». При этом административно-хозяйственная составляющая деятельности военачальника в рассматриваемый период не входила в данное понятие.

По словам немецкого военного теоретика К. Клаузевица, знания, которые требуются для ведения войны, «крайне просты, так как сосредоточиваются на небольшом количестве предметов и притом охватывают лишь их конечные выводы». Под «простотой» философ войны понимал легкость в познании предметов, составляющих суть войны, для чего, по его мнению (с чем трудно не согласиться), не требуется «аппарата научных формул и выкладок», а необходимы «меткое суждение и талант ясного восприятия». Тем не менее история человечества, несмотря на обилие войн, оставила в памяти потомков лишь крайне ограниченное количество военачальников, достигнувших громких (значимых) побед и ставших широко известными полководцами. К 1899 г. в России в списке «мировых великих полководцев» значилось всего восемь человек: Александр Македонский, Юлий Цезарь, Ганнибал, Густав-Адольф, Тюренн, Фридрих, Наполеон, А. В. Суворов. Это вполне согласуется с выводом того же К. Клаузевица, что применять эти «простые знания» является делом не легким.

Таким образом, управление являлось весьма сложной сферой практической деятельности военного человека, успех в которой достигали лишь избранные, посвятившие всю свою жизнь овладению военной наукой (знаниями) и военным искусством (навыками и умениями).

В исследуемый нами период теория военного управления как составная часть военной науки еще не сложилась. Тем не менее отдельные ее составляющие (принципы, правила, положения и методы) были осмыслены теоретиками военного дела и использовались в тактике. И лишь в начале XX в. военно-теоретические вопросы управления были сформулированы военной наукой в специальном курсе «Служба Генерального штаба», который был разработан профессором академии Н. Н. Головиным и впервые был прочитан в 1911 г. в академии Генерального штаба. Он являлся вспомогательной дисциплиной теории военного искусства и, исходя из общих положений стратегии и тактики и опираясь на опыт новейшей истории того времени, изучал техническую сторону их применения.

Структура военной науки (начало ХХ в.)

Для сравнения отметим, что в настоящее время военная наука включает в себя девять составляющих (теорий), одной из которых является Теория управления вооруженными силами. Она исследует закономерности, принципы и методы работы командования, штабов и других органов по управлению войсками при подготовке к ведению боевых действий (операций), а также по руководству боевой учебой, жизнью и деятельностью войск в мирное и в военное время.

В учебном курсе «Служба Генерального штаба» содержание управленческой деятельности было выражено через функции управления, которые военачальник выполнял совместно с офицерами подчиненного ему штаба. При этом распределение управленческих функций, по воспоминаниям А. И. Деникина, имело достаточно формальный характер и зависело от субъективных факторов, связанных со степенью подготовленности указанных должностных лиц, их волевых качеств и установившихся между ними взаимоотношений.

Как было отмечено выше, алгоритм управления при различии целей в мирное и военное время был одинаков и включал одни и те же управленческие функции: изучение обстановки в целом и анализ наиболее характерных для данной задачи данных; принятие решения; передача его в виде приказаний войскам.

Лаконичность формулировки сути процесса управления в совокупности с утверждением К. Клаузевица о простоте знаний, требуемых на войне, не должна вводить неискушенного человека в заблуждение мнимой легкостью в освоении полководческой деятельности. На самом деле успешная деятельность предполагает наличие огромного запаса знаний в большей степени широких, чем глубоких, подкрепленных умениями, приобретенными в ходе длительной служебной командной (управленческой) деятельности, и волевых качеств.

Объем работы, выполняемой военачальником в ходе подготовки и проведения операции, степень его влияния на ход и исход боевых действий сугубо индивидуальны. Поэтому проанализируем его деятельность в соответствие с тем, как это предписывалось теоретическим курсом «Служба Генерального штаба», рассмотрев функции управления.

Подготовку операции военачальник начинал с изучения обстановки в целом и анализа наиболее характерных для данной задачи данных, которые ему представлял штаб (управление генерал-квартирмейстера), систематизировав всю информацию в удобном для ее рассмотрения виде. На этом этапе управленческой деятельности военачальник должен был ответить на несколько вопросов, первым из которых являлся: какими силами и материальными средствами он располагает?

Это пункт является вполне определенным, и его анализ происходил на основе наиболее достоверной информации. Тем не менее реальная оценка своих сил и возможностей, получение информации о действительном состоянии и местонахождении своих войск – задача достаточно объемная и сложная.

Анализируя свои силы и материальные средства, военачальник должен был оценить:

● степень укомплектованности подчиненных соединений и частей офицерским составом и нижними чинами;

● качество командного состава, которое включало в себя уровень его теоретической и практической подготовки (учитывалось соотношение кадровых офицеров и подготовленных по сокращенной программе военного времени), наличие у него командного опыта в конкретной должности, в том числе боевого, знание им боевых свойств техники и вооружения и умения их применять практически;

● качество нижних чинов (кадровый состав или прибывшие в период мобилизации в составе второочередных соединений и частей, степень их индивидуальной обученности и слаженность в составе подразделений, их национальный состав, волевые качества);

● боевой дух войск, который, в свою очередь, зависел от множества факторов, требующих учета (в каких боях и сражениях перед этим участвовали – успешных или нет, вера в своих командиров и их взаимоотношения, физическое состояние, вызванное периодичностью отвода с передовых позиций для отдыха и т. д.);

● укомплектованность вооружением и боеприпасами;

● техническое состояние вооружения;

● укомплектованность необходимыми техническими средствами;

● наличие в войсках и в базовых магазинах (на складах) запасов, которые потребуются в ходе операции;

● удаленность базовых магазинов от переднего края;

● состояние дорог подвоза и наличие средств доставки;

● наличную сеть связи и ее возможности и др.

Вторым вопросом, решаемым военачальником, являлся анализ местности, на которой планировалась операция. При изучении театра военных действий военачальник анализировал местность как фактор, который может способствовать или препятствовать проведению операции (наличие естественных преград – рек, непроходимых болот; лесистая или гористая местность, оказывающая влияние на боевые действия кавалерии, артиллерии и пехоты; наличие и состояние дорожной сети и др.). При этом учитывалось время года и суток, которые также могли являться «союзником» или «противником» в ходе операции.

Значение местности для ведения боевых действий понимали еще в древности. Древнекитайский полководец и военный теоретик Сунь-Цзы сформулировал пять постоянных факторов военного искусства, одним из которых являлся фактор «земля». По его мнению, это означало «расстояния – малые и большие; открытую местность и узкие проходы; шансы жизни и смерти». О необходимости учитывать местность говорил и А. В. Суворов, давая сыну нравоучения: «…умей пользоваться местоположением…» По мнению К. Клаузевица, чувство местности полководца высокого ранга заключается в способности быстро и верно составить (не упуская из виду особенностей) геометрическое представление о любой местности в пределах обширной области или даже целой страны, уметь на ней хорошо ориентироваться.

С появлением и развитием механических средств передвижения (автомобильного, железнодорожного, воздушного транспорта) они были привлечены к сосредоточению войск как на театре военных действий, так и во время передислокации их в пределах фронта (группы фронтов). Кроме этого, мобильными средствами решались и другие задачи в интересах операций. А это потребовало развития и всей необходимой для эксплуатации механического транспорта инфраструктуры: автомобильных дорог и железнодорожных путей, учебных заведений для подготовки обслуживающего персонала, средств обслуживания, ремонта, хранения и т. д. Следовательно, речь необходимо уже было вести не просто об учете полководцем местности в интересах планируемых операций, но и о подготовке территории государства к вероятной войне (оперативное оборудование территории).

Следующим вопросом для военачальника являлась оценка противника. Она представляла собой наибольшую сложность, так как противостоящие силы и характер их действий находились в сфере неопределенных данных. Военачальнику требовалось проанализировать огромное количество информации, во многом взаимосвязанной, часто противоречивой, постоянно изменяющейся, чтобы отсеять недостоверную и превратить ее в простое решение, которое приведет к победе. И чем хуже работала разведка (штаб, который ее организует), тем данные о противнике были более противоречивыми и недостоверными. «Война – область недостоверного, три четверти того, на чем строится действие на войне, лежит в тумане неизвестности…» Офицеры штаба систематизировали для военачальника информацию, поступающую от всех видов организованной штабом (управлением генерал-квартирмейстера) разведки (агентурной, войсковой, артиллерийской, воздушной и др.), из других источников (военнопленные и перебежчики, местные жители, трофейные документы), от вышестоящих штабов (в качестве информационных сводок) и др.

О необходимости изучать противника свидетельствуют многочисленные источники. И это настолько очевидно, что мы ограничимся лишь одним примером. Достаточно емко об этом сказал А. В. Суворов в письме своему крестнику: «…не презирай никогда неприятеля своего, каков бы он ни был; старайся узнать его оружие и способ, как оным действует и сражается; исследуй силы и слабость его».

Важной качественной информацией о противнике являлась его национальная принадлежность, по которой можно было судить о «моральной упругости войск» – кровавых потерях, после которых войска неспособны к победе. Н. Н. Головин приводит данные, по которым для XIX в. этот показатель был в среднем 25 %, при этом русские войска побеждали в сражениях, имея потери до 43 % (Цорндорф), итальянская армия терпела поражения, теряя иногда менее 2 % (сражения у Кустонцы – 1,2 %, у Санта-Лючия – 2 % и т. д.).

Кроме количественных и качественных данных о противнике, получаемых по вышеперечисленным информационным каналам (по возможности в объеме, приближенном к своим войскам), учету и анализу подлежали:

● политическое положение в стране противника;

● отношение к войне различных социальных слоев населения, политических партий и других общественных организаций;

● качественный состав гражданского населения на театре военных действий с точки зрения их вероятных действий при наступлении наших войск и др.

К. Клаузевиц отмечал, что анализ имеющейся информации следовало проводить настолько, насколько ее приходилось принимать во внимание при применении, так как настоящая, неприкрашенная обстановка, действительное физическое и моральное состояние войск – решительные коэффициенты, «которые в своей сумме определяют боевую эффективность армий, их способность выполнения операции».

Следующей управленческой функцией в деятельности военачальника было принятие решения. Для любого человека это определенный волевой акт, связанный с сомнениями в конечном итоге, вызванными своими действиями. Для офицера принятие решения в ходе ведения боевых действий является волевым актом в гораздо большей степени, так как связано с жизнью и смертью подчиненных людей. Для военачальника это представляет еще большую проблему, так как его решение определяет жизнь и смерть десятков и сотен тысяч людей, а в целом и исход операции или военной кампании. Военачальник в ходе оценки обстановки, используя аналитические и синтетические свойства своего мышления, абстрагируется от второстепенных данных обстановки, выделяя главное, решающее условие.

Решение – это прежде всего выбор между действием или бездействием, а потом уже между вариантами решений. Природа войны не позволяет принимать решения в тот момент, когда вся обстановка станет полностью известна, достоверна. Следовательно, полководец, останавливаясь на определенном варианте действий, всегда в известной степени рискует.

Принятое военачальником решение оформлялось в виде приказов, директив, приказаний и передавалось в войска, являясь третьей функцией управления. Последняя функция имеет чисто техническую особенность, требующую «специальных познаний и большого практического навыка для выполнения ее в кратчайший срок и в наиболее совершенных, т. е. наиболее рельефно, ярко и четко передающих идею командира, формах для передачи ее в войска». Эту функцию выполняли офицеры соответствующих штабов, оформляя решения военачальника в оперативные документы, имевшие различные формы. Было бы ошибкой считать, что к данной функции управления военачальник не имеет отношения. Он, разгруженный штабом от техники работы передачи своего решения, может и должен сосредоточить свое внимание на том, чтобы дух приказа точно выражал идею его решения.

Уже древние византийцы понимали, что для успешной полководческой деятельности высшим офицерам чисто военных знаний не достаточно. По их мнению, были необходимы определенная литературная образованность, знание языков (латинского и персидского), знакомство с другими народами. «Византийский стратиг был исключительным офицером, знакомым с чужеземными народами… администратором… умело использовавшим добродетели, присущие его народу, благочестивым, как священник, проницательным, как полицейский, отлично контролирующим себя и очень популярным, словом – превосходным политиком».

Как отмечал А. И. Каменев, и наши предки были прозорливыми людьми – они предпринимали попытки учить будущих офицеров не частностям, а философии военного искусства, закладывая тем самым фундаментальную основу в подготовку офицерских кадров. В России достаточно рано пришло понимание истины – необходимость получения офицерами кроме чисто военных знаний широкого гуманитарного образования, формирования, приобретения и развития определенных свойств личности, что в последующем могло влиять на деятельность военачальника.

Большой объем знаний, получаемых в качестве базовых при изучении общеобразовательных и специальных дисциплин в военно-учебных заведениях, позволял офицеру-командиру сформировать у себя теоретическую готовность к управленческой деятельности. Затем, на протяжении всей военной (командной) службы, по мере должностного роста требовалось совершенствовать свою теоретическую подготовку, расширять и углублять знания, применяя их на практике при управлении все более крупными воинскими формированиями. При этом было необходимо, чтобы процесс овладения военной наукой и получения служебного опыта естественным образом сопровождался соответствующим воинским воспитанием, тем самым происходило бы формирование и развитие определенных свойств личности, полководческих качеств, что в последующем могло влиять на деятельность военачальника.

На протяжении многих веков военные действия между враждующими государствами ограничивались одним или несколькими крупными сражениями, в ходе которых, как правило, решалась судьба кампании или войны в целом. Большая себестоимость результатов отдельного сражения накладывала огромную ответственность на верховного военного лидера, к выбору которого относились чрезвычайно серьезно.

Уже в древности к качествам личности кандидата на этот пост предъявляли определенные требования, разделяя их на врожденные и приобретенные. Не случайно Сунь-Цзы в своем трактате «Искусство войны» определил одним из пяти факторов военного искусства фактор Полководец. При этом, определяя понятие «полководец», на первый план автор выдвигал его «добродетели» – мудрость, искренность, благожелательность, смелость и строгость.

Интересно отметить, что содержание понятия «добродетель» менялось на разных ступенях развития этического сознания человечества. Словарь церковно-славянского и русского языка определял добродетель как нравственную характеристику – деятельное стремление к добру и к избежанию зла, делание добра. Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона обозначал понятие «добродетель» как свойство характера, определяющее постоянный нравственный образ действий человека. «Нравственность» – русское слово, происходящее от корня «нрав». Оно впервые попало в словарь русского языка в XVIII в. и стало употребляться наряду со словами «этика» и «мораль» как их синоним.

Слова «нравственность», «мораль», «этика» близки по смыслу, но со временем они приобрели некоторые оттенки, отличающие их друг от друга и которые почти всегда можно уловить по контексту.

Перечисленные добродетели (кроме мудрости) автор относил к врожденным качествам. К приобретенным качествам Сунь-Цзы относил постоянную практику, так как «лишенные ее полководцы… не будут знать, что им делать в критической ситуации».

Природные добродетели – это добродетели естественных сил и способностей души, то есть ума, чувства и воли. Они даются человеку от рождения. Природными добродетелями являются ясность ума, быстрота мысли, надежность памяти, искренность чувства, стойкость воли. У всех народов во все времена уважались и высоко ценились такие природные добродетели, как одаренность, талантливость, творческие способности, открытость, честность, целомудрие, великодушие.

Приобретенные добродетели – это добродетели, усвоенные человеком в процессе интеллектуального и нравственного формирования, являющегося результатом полученного образования и воспитания.

В Древней Византии к необходимым чертам характера стратига (врожденным) предъявляли следующие требования: «…младшие офицеры должны обладать качествами командиров и инструкторов; высшие офицеры – способностью мышления; генерал – и теми и другими, а сверх того и моральными качествами: прежде всего – благочестием… Пусть он останется спокойным и невозмутимым при любой случайности… никогда он не должен выглядеть грустным или усталым; он не должен был ни бледнеть, ни дрожать; если солдат увидит его в подавленном состоянии духа – это предвестие поражения… необходимо сочетание врожденного благоразумия с бесконечной находчивостью».

Профессиональными качествами военачальникам Византии предписывалось овладевать не столько по книгам, сколько в военных лагерях – незнание чего-либо им не позволялось. «…Лучшим стратигом, как известно, является не человек знатного происхождения, а человек, блистательно проявивший себя на службе…» Византийские военачальники должны быть инициативными и свободными от рецептов на каждый случай. Считалось, что обращение к теории, собственный опыт и правильная оценка обстоятельств принесут пользы больше, чем все наставления в мире.

Генералиссимус Монтекукули, в XVIII в. сформулировавший качества, необходимые для полководца, выделял:

«I) Природные дарования.

1. Склонность к войне, здоровое и крепкое сложение, пригожество лица и стройность тела; здравый ум и чистое разсуждение, от котораго происходит безбоязненность в страхах, приязнь и снизхождение к людям в нужных случаях, и не утружденной дух в работе.

2. Лутчия лета. Великая молодость не имеет мудрости и практики, а в старом человеке живости и проворства нет.

3. Благородие. Что знатнее генерал родом, то больше подчиненные его почитают.

II) Приобретенные свойства.

1. Мудрость, правда, сила и воздержание.

2. Военная наука, по теории (наслышка, чтение) и по практике (на деле); искусство красно говорить и разумно командовать».

Здоровье является очень важным качеством для военного лидера. Не случайно А. В. Суворов очень много времени уделял своему здоровью, занимаясь закаливанием. Это сказывалось на его работоспособности. Уже в преклонном возрасте он провел военную кампанию в Италии, поразив всю Европу подвигами руководимой им русской армии.

К. Клаузевиц в своей работе «Война» рассматривал черты, которыми должен обладать полководец-гений. На первое место он ставил мужество: «Война – область опасности, следовательно, мужество – важнейшее качество войны». При этом мужество, по его мнению, бывает двух родов, одно из них в отношении личной опасности, другое – мужество в отношении ответственности перед судом внешней власти или внутренней – совести. «На войне идет речь о первом виде мужества – личной опасности. Это мужество также слагается из двух его видов: порожденное в силу личных свойств, вследствие пренебрежения к жизни или по привычке, и мужество может исходить из положительных побуждений (честолюбие, любовь к родине, всякого рода воодушевление; в этом случае мужество – не состояние, а проявление чувств). Первый вид надежнее, т. к. никогда не покидает человека, оставляя трезвым разум. Второй часто дает более высокие результаты, но порой разум ослепляется. Совпадение двух видов дают самый совершенный тип мужества».

Дюра-Ласаль разделял необходимые для полководца качества на физические и нравственные; говоря, что «между последними есть необходимые, много нужных и очень мало таких, которые были бы не полезны». Среди нравственных качеств на первом месте он ставил любовь к государю и верность ему, так как это тесно связано с любовью к отечеству. Далее Дюра-Ласаль формулировал такие необходимые качества, как честь, стремление к истинной славе, религия, храбрость, постоянство, твердость, терпение и решительность. «Мужественный начальник, недоступный ни припадкам зависти, ни сильному гневу ревности, всегда выслушает священную правду, отделит от себя низкую лесть, сумеет победить нежное чувство дружбы и даже в случае надобности заставит замолчать голос природы».

В русской армии со времени Петра I применительно к войскам, военному человеку, помимо перечисления его добродетелей ума, применялись понятия «воспитание духовное», «нравственные качества», «нравственный элемент», «воинский дух», «воинская добродетель», «нравственное образование войск» и т. п. Суть понятий определялась учением Православной церкви о высоких понятиях долга, чести и призвании воина, как солдата, так и военачальника, и отвечала религиозности русского народа. В военном человеке воспитывались преданность Отечеству, вера в святость приказов, храбрость и решительность, умение переносить трудности военной службы.

Военная школа Екатерининского времени, отмечал А. Морозов, придавала большое значение военному духу войск, который достигался не приказами, патриотическими чтениями или эффектными речами, а насаждался долгим и упорным трудом и выражался в воспитании прежде всего не солдата, а командного состава. Так как именно деятельность военного вождя, должного обладать непреклонной волей и, безусловно, высокими нравственными качествами, формировала духовно-нравственную атмосферу в подчиненных ему войсках.

Литературное наследие А. В. Суворова содержит достаточно много его мыслей о качествах, необходимых для успешной деятельности офицера. Военные добродетели А. В. Суворов подразделял на отважность для солдата, храбрость для офицера, мужество для генерала. В своих письмах военный гений рисует идеальный образ офицера, который мы приведем без сокращения, так как ни добавить, ни убавить к нижеприведенным словам нечего. Упомянутый герой

«– …весьма смел, без запальчивости;

– быстр без опрометчивости;

– деятелен без легкомыслия, покорен без уничижения;

– начальник – без высокомерия, любочестив – без гордости, тверд – без упрямства, осторожен – без притворства, основателен – без высокоумия;

– приятен – без суетности, единонравен – без примеси, расторопен – без коварства, проницателен – без лукавства, искренен – без простосердечия, приветлив – без околичностей, услужлив – без корыстолюбия, решителен – убегая от неизвестности. Он предпочитает рассудок разуму;

– будучи врагом зависти, ненависти и мести, он низлагает супротивников своих благодушием и владычествует над друзьями верностью;

– он утомляет свое тело, чтобы укрепить оное;

– он обладает непорочностью и воздержанием. Нравоучение его – вера, добродетели его – суть добродетели великих мужей;

– одушевляясь правотою, он гнушается ложью;

– простодушный – по склонности, он попирает ногами криводушие;

– он обходится с честными только людьми;

– честь и честность обнаруживаются во всех его деяниях. Он любим Государем своим и войском;

– ему все предано с полной доверенностью. В день сражения и в походе он все полагает на весы, все учреждает и неограниченно поручает себя Провидению. Он не увлекается стечением обстоятельств;

– он покоряет себе происшествия;

– действуя всегда с прозорливостью, он каждый миг неутомим».

С развитием русской военной теории вопросы «нравственного элемента», «воинского духа» рассматривались во многих работах русских прогрессивных теоретиков. Правда, с конца XVIII в. до середины XIX в. они представлялись как отдельные мысли или рассуждения описательного характера касательно нравственных свойств личности военачальника.

Так, например, полковник И. Г. Бурцов в 1819 г. в работе «Мысли о теории военных знаний» писал: «Для полного образования полководца недовольно даже одних военных знаний; все политические науки, действующие на безопасность народную, как сопредельные военным, а с другой стороны, все нравственные, подающие правила владеть человеческим сердцем, должны войти в состав общей, пространной теории, управляющей действиями истинных полководцев».

В 1842 г. в работе «Опыт теории стратегии» П. Я. Языков предпринял попытку проанализировать роль факторов (элементов, как он их называл), в том числе нравственного, в военном деле и пришел к выводу, что влияние «нравственного элемента» на военные действия исследовано менее других. По его мнению, для полного определения понятия «нравственный элемент», сформулированного Ллойдом как власть, которой главнокомандующий приводит в действие все составные части армии; способность ее сохранять, восстанавливая и успокаивая смущенный дух, владея умами, следует добавить воздействие религии, патриотизма, военных законов и всех нравственных причин, непосредственно действующих на войска.

Полковник Ф. И. Горемыкин в работе «Руководство к изучению тактики» в 1849 г. попытался выяснить природу понятия «воинский дух» и наметить путь его приобретения как высшим чином, так и низшим, считая это очень важным. Он отметил, что именно то высокое военное воодушевление, которое называют еще нравственной силой, на военном языке выражается как военный дух, который во всей полноте проявляется на войне и в других важных обстоятельствах, призывающих волю, способности и силу человека к исполнению его долга. Основанием воинского духа служит дисциплина или неуклонное, святое и безропотное, точное исполнение всех военных законов, постановлений, основанное не на опасении взысканий, а на чувстве долга, присяги и чести. При этом воинский дух не может появиться вдруг, сам собой, а должен воспитываться в мирное время. Добродетель военная, по мнению Ф. И. Горемыкина, производная воинского духа – внушающая единство духа и воли, не изменяющее долгу и призванию, доверие к самим себе, готовность на все усилия, твердость в преодолении всех препятствий и перенесении трудов и лишений – необходимейшее качество на войне и вернейший залог успеха.

Таким образом, не сложно заметить, что в тождественных по сути понятиях «нравственный элемент», «нравственные силы», «нравственная энергия», «воинская добродетель» и пр. речь идет о специфических качествах военного человека – воина, офицера, военачальника, полководца, – относящихся не к «добродетелям ума», а к «добродетелям характера», приобретенных в результате нравственного формирования личности. Мыслитель и философ Аристотель первый отличил добродетели воли (характера) от добродетели ума. По его мнению, добродетели ума (разумные) – развиваются в человеке благодаря обучению – мудрость, сообразительность, рассудительность; добродетели характера (нравственные) – рождаются из привычек-нравов: человек действует, приобретает опыт, и на основе этого формируются черты его характера.

Красной нитью в большинстве работ военных теоретиков ХVIII–XX вв. проходит мысль о том, что вред, наносимый недостатком характера, тем больший, чем выше военачальник, так как недостаток силы воли не позволяет ему вести по должному пути командования и самого себя, и подчиненные ему войска.

Отмечалось, что сила духа, т. е. воля, встречается реже ума, она иррациональна, исходит от сердца, которое, как считал маршал Франции граф Мориц Саксонский (1696–1750), «…есть отправная точка всех его военных дел…». Воля развивается воспитанием, что труднее, чем развить ум, имеющий рационалистическое начало, обучением.

Практически примирить две постоянно противопоставлявшиеся друг другу отрасли педагогики (воспитание и образование) смог А. В. Суворов. Не отделяя образование от воспитания, он обучал, воспитывая, и в то же время воспитывал, обучая. «…Однако основным стержнем его системы являлось воспитание, и уже вокруг этого стержня, тесно сплетаясь с ним, обвивались те или иные части солдатской и офицерской науки вести победоносную войну, науки побеждать». Так подчеркнул в одном из своих выступлениях А. К. Байов величие А. В. Суворова как военного педагога.

Во второй половине XIX в. в процессе глубокого реформирования армии и всей военно-образовательной системы начали разрабатываться научные основы подготовки военных кадров в России, в том числе и вопросы воспитания юнкеров военно-учебных заведений. Воспитание рассматривалось как целенаправленный, организованный процесс влияния на воспитанника, призванный обработать унаследованный от рождения духовный склад, восполнить недостатки воспитания в семье с целью выработки некоторого запаса нравственных сил (качеств), относящихся к области не ума, а «характера» или «воли». Вопросам военного воспитания будущих офицеров в военно-учебных заведениях придавалось ведущее значение, и они выносились на первое место.

При этом военные теоретики XIX–XX вв., признавая преимущественное значение воспитания в военных училищах, указывали, что одна военная школа, как бы совершенна она ни была, не в состоянии выработать необходимые для высших начальников качества. Они единодушно настаивали на том, что с выпуском из училища воспитание «нравственного элемента» офицера и подавление тех качеств, которые в сильной степени мешают его развитию, должно продолжаться долгим и упорным трудом в строевой службе, а не в военных канцеляриях и учреждениях. Служба и жизнь офицера должны стать как бы постоянной практикой развития твердого, непоколебимого нравственного характера, необходимого для будущего вождя, полководца. Полководец должен умело руководить армией, заставить солдат стойко переносить все тяготы и лишения, пробудить в них отвагу и решительность, вселить уверенность в победе и презрение к смерти. Чтобы командование было «воспитывающим, нравственным и сильным… надо, забыв о себе, проникнуться сознанием долга и помнить, что часть готовят не для парада, а для боя… Желательно, конечно, внешнее поощрение в виде наград и служебного повышения, но не этим побуждается человек возвышенных нравственных качеств. Отдаться полностью своему делу, смотреть всем прямо в глаза, ни перед кем не кланяться, создавать и обучать со страстью ту силу, которую когда-нибудь призовут на службу Родине, – вот дело офицера. Оно заключает в самом себе удовлетворение высокое, ни с чем не сравнимое. Такое понимание своего дела зажигает в душе деятеля священный огонь, который навсегда осветит ему служебный путь…»

Устав Полевой службы русской армии 1912 г. гласил: «Решение разбить неприятеля должно быть бесповоротно и доведено до конца. Стремление к победе должно быть в голове и сердце каждого начальника; они должны внушить эту решимость всем своим подчиненным».

В XX в. генерал от инфантерии В. Е. Флуг, обобщив качества, относящиеся к области «характера» или «воли», дал им общее название «сила духа» или «военная энергия». По его мнению, именно эти особые качества характера, представляющие собой душевные силы, обеспечивают военачальнику возможность применения природных дарований, специальной подготовки и творчества. И в этом, как он считал, заключается искусство ведения войны.

Все качества – нравственные силы и силы ума, – необходимые военному вождю, в порядке их важности для него он расположил следующим образом:

«а) мужество (храбрость, неустрашимость), непреклонная воля к победе, самоуверенность (удачливость), решимость (отвага, дерзновение), предприимчивость, находчивость, дух почина, настойчивость (энергия), упорство (постоянство), самообладание (присутствие духа);

б) обширный творческий ум, чуткий, трезвый, несуетливый, способный быстро оценивать настоящую обстановку (глазомер) и предвидеть будущую (воображение), а также просвещенный разносторонним образованием, знанием жизни и людей; полное владение техникой военного дела (практическая подготовка), опирающееся на сознательное усвоение его теоретических основ;

в) спокойный, глубокий и чуждый экспансивности темперамент;

г) способность влиять на других и подчинять их своей воле (личное обаяние), способность поддерживать свой авторитет и не подчиняться чужим влияниям (самостоятельность характера);

д) педантичная преданность долгу, строгость к себе и к другим, доброжелательность к подчиненным, отсутствие сентиментальности, мелочности, преувеличенной недоверчивости и мелкого самолюбия;

е) физическая выносливость, неутомимость».

Важно отметить, что, отдавая пальму первенства силе духа, как универсальному качеству для начальников всех рангов, теоретики и практики тем не менее признавали трудность установления относительной важности свойств ума и воли, тем более что между ними существует тесная зависимость.

Крупнейший исследователь, советский психолог Б. М. Теплов, приходил к выводу, что высказывание Наполеона, которым любят подкреплять учение о примате воли в деятельности полководца, относится вовсе не к самостоятельно действующим полководцам, а лишь к простым исполнителям, поскольку деятельность полководца предъявляет исключительно высокие требования к уму. Им обоснованно проводилась мысль о неразрывной связи, единстве ума и воли в деятельности военачальника, претендующего на роль полководца.

И это действительно так, ибо в ходе управленческой деятельности военачальник решал большое количество специфических задач, которые требовали от него на разных этапах проявления свойств личности, относящихся одновременно и к интеллектуальным, и к волевым.

Рассмотрим, например, связь свойств ума и воли в процессе управления на этапе «принятие решения».

Военачальник, от которого зависят жизни подчиненных ему людей и результат операции, при принятии решения должен обладать таким важным свойством ума, как решительность (решимость), которое психологи относят к волевым качествам. Решительность (решимость) обязана своим существованием особому складу ума. По мнению К. Клаузевица, «…решимость, побеждающая состояние сомнения, может быть вызвана только разумом, притом своеобразным его устремлением». Выдающийся военный теоретик называл это способностью устранять муки сомнения и опасности колебаний. Отметим, что в жизни, в том числе и в военной среде, встречается много людей, которые принимают решения не колеблясь, в условиях минимальной информации. Нельзя сказать, что они действуют решительно. Подобные действия, скорее всего, следует называть необдуманными, а таких руководителей отнести к категории людей, имеющих ограниченный ум, не способный оценить достоверность и полноту данных.

Необходимым условием решительности являются большой ум (проницательность) и мужество. При этом не следует путать личное мужество, которым обладает большое количество военных людей, с мужеством полководца, под которым понимается мужество ума, т. е. его склад, в котором сочетается величайшая осторожность, критичность, с предельной смелостью. Не случайно биографы А. В. Суворова отмечают, что он никогда не упоминал о своем личном мужестве, но часто о своем мужестве как полководца. Следует еще раз повторить мысль русского военного гения, который говорил: «Офицеру храбрость, генералу мужество…» Показательным в этом является взятие Измаила, когда А. В. Суворов на приказ Г. А. Потемкина о взятии крепости впервые в боевой практике дал ответ: «…обещать нельзя; Божий гнев и милость зависят от Его провидения…» Тем не менее он, будучи не уверен в победе, решился на штурм без колебаний, извещая об этом Г. А. Потемкина в письме: «…мы бы вчера начали, если бы Фанагорийский полк сюда прибыл».

Подобное же свойство характера продемонстрировал М. И. Кутузов, приняв решение на оставление Москвы, проявив решимость, основанную на мужестве разума. Но при этом в русском полководце проявилась решительность в совокупности с предвидением и осмотрительностью. Источниками предвидения являются расчет и способность понимать замысел противника и включают в себя: 1) понимание момента, когда можно дать сражение (по словам М. Д. Драгомирова – результат великого понимания); 2) единство цели и действия; 3) эмоциональный аспект (единство чувств полководца и армии, что позволяет знать истинную силу армии, которую не подсчитаешь арифметически).

Полководцу должна быть присуща и осторожная смелость, что выражается в наличии равновесия между умом и волей и которые можно характеризовать как трезвость мысли. Трезвая оценка, писал А. А. Кокошин, является определенным ограничителем при принятии решения. В последние годы своей деятельности это равновесие стал терять великий Наполеон. Самоуверенность до крайности снизила осторожность, которая, в свою очередь, уничтожила здоровую уверенность в себе. Следствием этого явились поражения в военной сфере, которые стали преследовать полководца.

Говоря об этапах подготовки операции, Б. М. Теплов отмечал, что интеллектуальная деятельность военачальника имела две особенности: «колоссальная сложность материала, подлежащая анализу… и простота, ясность, определенность продукта этой работы, т. е. тех планов, комбинаций, решений, к которым приходит полководец». Итак, вначале анализ сложного материала, затем синтез, превращение сложного в простое. Этот многогранный переход – от единичного к общему и от общего опять к единичному – осуществляется благодаря познавательному психическому процессу, который называют мышлением.

Каждый человек, если он психически здоров, имеет в определенной степени аналитическое и синтетическое мышление. Но говоря о полководце, необходимо отделить его мышление от мышления массы людей, так как оно протекает в особых условиях (военные действия, масса противоречивой информации, ограниченное время для принятия решения в совокупности с огромной ответственностью за его результаты и т. д.). Следовательно, нужно говорить об особых свойствах анализа и синтеза и качественных характеристиках мышления, к которым относятся: глубина, целеустремленность, самостоятельность, гибкость, быстрота, широта и творчество.

Быстроту и широту английский военный историк и теоретик Г. Ллойд связывал с конкретностью мышления, в ходе которого удается увязать между собой всю совокупность условий обстановки, возможные способы действий и результаты их применения.

По словам Б. М. Теплова, творчество полководца – способность к максимальной продуктивности ума в условиях максимальной опасности. В. Е. Флуг, рассматривая, каким должен быть военный вождь, писал: «У полководца должен быть обширный творческий ум, чуткий, трезвый, несуетливый (суетливый ведет к поверхностному анализу), способный быстро оценивать настоящую обстановку (глазомер) и предвидеть будущую (воображение)…»

Рассматривая мышление полководца (способность к анализу и синтезу), некоторые авторы склонны выделять аналитические способности как наиболее важные в деятельности военного вождя. Другие считают это в определенной степени недостатком. В. Е. Флуг, анализируя их у высшего командного состава русской армии, говорил, что у него (высшего командного состава. – А. П.) сильное предпочтение анализа в ущерб синтезу. Это умаляет способность образованного русского человека к созидательной работе и к «смотрению на дело в целом». При наличии такого направления ума все исходившие от вышестоящей инстанции оперативные и тактические распоряжения подвергались критике. Именно этим отличался Н. В. Рузский, очень часто подвергая сомнению планы вышестоящего командования. Планы же, выдвинутые его штабом, зачастую грешили однобокостью. Они не учитывали иногда даже очевидные факторы, которые впоследствии оказывали свое отрицательное влияние на ход и исход операций.

Участник Первой мировой войны генерал-майор Г. М. Ладыженский, размышляя об уме полководца, за идеал брал А. В. Суворова. Он писал: «Ум Суворова был исключительно синтетический (обобщающий), хотя, когда нужно было, он умел анализировать. В каждом деле и в массе разнородных явлений войны он всегда умел подметить основную черту и никогда не отвлекался мелочами».

Практика показывает, отмечал Б. М. Теплов, что великие полководцы характеризовались определенным равновесием между аналитическим и синтетическим мышлением. Психологическая природа равновесия по терминологии психолога Е. Полана означает наличие «систем-анализаторов», лежащих в основе аналитической деятельности и созданных, в свою очередь, синтезом. Под «системами-анализаторами» подразумеваются руководящие идеи, замыслы операций, контуры будущих оперативных планов и т. д. Т. е. анализ с точки зрения полководца – это анализ с какой-то точки зрения, в свете комбинаций, идей. Их должно быть много, чтобы полководец не привязывался к одной, а при наличии информации умел найти другие с учетом новых условий. Т. е. надо быть хозяином идей, а не рабом их. Быстрота, но не торопливость, которая является следствием отсутствия терпимости и выдержки. Равновесие заключается в систематизирующем анализе.

Именно способность из «сложного» делать «простое», умение найти те информационные нюансы, которые окажутся решающими, говорит о наличии у человека больших способностей к анализу. Для военачальника важна и вторая часть мышления – умение увидеть все в целом, мощная синтетическая способность в соединении с конкретностью мышления.

С точки зрения современной психологии мышление – порождение нового знания на основе творческого отражения и преобразования человеком действительности. Т. е. источником мышления, его критерием истинности являются практика, труд, общение с другими людьми. В ходе социального развития и происходит развитие мышления.

Следовательно, говоря о мышлении полководца, необходимо говорить о его постепенном развитии (совершенствовании) при осмыслении получаемого опыта в ходе практической управленческой деятельности на основных командных должностях (начиная с низших). Наиболее динамичного развития этого важнейшего свойства личности можно достичь в боевой, реальной обстановке. Естественным образом оно развивается и в обстановке, имитирующей таковую, – на учениях, маневрах, в ходе тактических занятий.

Следует заметить, что практической деятельности полководца более свойственно наглядно-образное мышление. Боевые действия оперативно-стратегических формирований на театре военных действий складываются из операций и боев в зонах своей ответственности более мелких составных частей фронта. Чем больше у военачальника практических действий на предыдущих командных должностях, сведений и знаний о возможностях своих войск и техники, характере местности и противнике, тем вероятнее он в штабных схемах дислокаций и обстановке на карте увидит наиболее реальные условия предстоящих военных действий. В этом большое подспорье военачальнику оказывает его опыт как совокупность практически усвоенных знаний, навыков, умений.

Небезынтересно мнение французского военного деятеля Ж. Леваля о соотношении практики и опыта. Практику полководца он понимал как многократное воспроизведение в аналогичных случаях одних и тех же приемов с сохранением результатов в памяти, а опыт – как «приложение разума к событиям». По его мнению, не стоит возвеличивать войсковую практику до уровня опыта, так как последний играет значительно более важную роль в становлении полководца.

Говоря о творческом мышлении, отметим, что оно развивается в ходе подвижных сборов (т. е. сборов на незнакомой местности) с практикой неожиданных вводных на тактических учениях с последующим тщательным и всесторонним разбором действий участвующих в них войск и т. д.

По мнению Б. М. Теплова, с чем трудно не согласиться, одно мышление не дает великого полководца, но дает ценного работника. Кроме мышления в деятельности полководца в ходе анализа и оценки обстановки известное значение имеют и другие составные части познавательных психических процессов, к которым относят: внимание; представления; память; воображение; речь.

Важным качеством личности для успешной управленческой деятельности, особенно при дефиците времени, является воображение – процесс образования новых систем временных связей как результат сложной аналитико-синтетической деятельности мозга. Другими словами, воображение – процесс создания новых образов на основе имеющегося опыта.

К. Клаузевиц относил воображение (или фантазию) к важным факторам военного таланта, который развивается по мере повышения должностного уровня. При этом он относил воображение полководца к его представлению географических особенностей области или страны в целом. Это, по мнению К. Клаузевица, «придает всем действиям полководца более легкий и уверенный ход, ограждает от известной внутренней беспомощности и делает его более независимым от других».

Вообще, воображение полководца формируется и развивается в тех же условиях, что и мышление. Можно сделать вывод, что, получив известную практику служебной деятельности в конкретной должности, следует говорить об определенном уровне воображения для офицера (генерала), который в реальных условиях способен образно представить и спрогнозировать развитие действий в ходе боя (сражения).

Но воображение вызывает не только положительное психическое состояние, способное оказать серьезную помощь военачальнику. При определенных условиях, которые определяют уровень практического опыта, оно может вызвать отрицательное психическое состояние – чувство страха, неуверенность – и явиться серьезным препятствием в управленческой деятельности. Недостаточный опыт поможет воображению сформировать ложное представление о ситуации, имеющее мало общего с реальностью. Избежать этого можно привычкой активной деятельности в различных условиях боя (маневров, учений). Боевой опыт или проведение учений, максимально приближенных к боевым условиям, помогает вырабатывать способность управлять своим воображением.

Достаточно большое значение в деятельности военачальника в ходе подготовки и проведения операции имеет речь. Являясь важнейшим средством коммуникации в обществе, в военной среде она должна характеризоваться ясностью, определенностью, краткостью, категоричностью, логичностью. В противном случае нечеткость формулирования приказания со стороны военачальника приводит к ошибочным действиям исполнителей, что в конечном итоге может сказаться на результатах боя, операции.

Одной из составных частей многогранной деятельности военачальника, не выделенной в отдельную функцию существующей в тот период военной науки, являлось планирование. Этот вид деятельности, указывал Б. М. Теплов, требовал от полководца большого воздержания, так как противоречит сущности войны, во время которой происходят резкие изменения обстановки, сводящие на нет тщательное планирование. Невозможно спланировать дальше первого сражения. И если план не имеет в своей основе того, что можно предвидеть, то это вредный план. Планирование требует предвидения, которое прусский военный министр генерал Верди-дю-Вернуа понимал прежде всего как способность мысленно соотносить вариант замысла операции (сражения) с результатами, которые могут быть достигнуты в случае его осуществления, писал А. В. Лебедев. Военачальник должен понимать, до какой степени следует планировать ход событий, т. е. обладать чувством реальности.

При реализации принятого к действию плана военачальник должен проявлять упорство, степень которого определяется вновь поступившей информацией о действиях противника и состоянии своих войск. При резком изменении ситуации появляется необходимость изменить или скорректировать план действий своих войск. Но не стоит быть излишне впечатлительным, так как противник дезинформирует, имеется вероятность недостоверных докладов со стороны подчиненных командиров и т. д.

Об упорстве (и предусмотрительности) говорил эрцгерцог Карл Австрийский, отмечая, что без этих качеств можно вести речь лишь об образованном вожде или необработанном гении.

По мнению Б. М. Теплова, не следует упорство путать с упрямством, которое является следствием проявления не ума, а других мотивов: самолюбия, чрезмерной уверенности в себе, отсутствием мужества признать свою ошибку – эти качества достаточно опасные для полководца. Природа войны требует большой гибкости при планировании и в то же время известной твердости при реализации плана, пока не будет данных, не позволяющих реализовать принятый план. Ум – гибкий, воля – твердая.

Неизбежным практическим качеством «умного полководца», считал эрцгерцог Карл, является хитрость – умение вводить неприятеля в заблуждение относительно своих планов.

По словам Наполеона, не существует единого плана, но есть множество комбинаций. Военный вождь должен постоянно спрашивать себя, что он будет делать, если неприятель покажется слева, справа, с тыла и т. д. Великий полководец тратил очень много времени и энергии на анализ данных, которые являлись материалом для его плана. В этом ему помогали исчерпывающие знания армии противника и местности, на которой предстояло воевать. Наполеон мог приступить к боевым действиям, не имея конкретного плана, так как считал, что преждевременно связать себя планом плохо. Но при этом он имел весь материал для его создания и обладал свойством мгновенно создавать эти планы.

Относя эту способность к избранным военным гениям, заметим, что полководец должен четко понимать свои способности по принятию плана и не считать его за окончательный и неизменный вариант действий своих войск. Он должен быть свободен по отношению к плану, проявляя известную гибкость и свободу ума.

Рассмотренные качества личности являются важным компонентом успешного военачальника. Но сами по себе они не делают великого полководца, так как их можно приложить для достижения различных целей. Это отмечали еще в Средние века, говоря, что «всякий, кто, занимаясь военным делом, имеет в виду постороннюю цель, тем самым показывает себя дурным гражданином».

Не случайно существует выражение «злой гений», которым характеризуют выдающихся по своим отрицательным качествам людей, деятельность которых является разрушительной. Следовательно, цель определяет направленность в деятельности любого человека, в том числе и военачальника. Вполне очевидно, что в процессе своей многогранной деятельности он реализует множество целей, которые в современной психологии называют целями деятельности. Они раскрывают лишь отдельные стороны личности военного вождя, совокупные действия которого направлены для достижения его высшей цели, называемой жизненной целью. В ходе ее достижения происходит полное раскрытие полководческой сущности.

В свою очередь, цели базируются на мотивах, сфера которых очень разнообразна и условно подразделяется на две большие группы: материальную и социальную. Для многогранной деятельности военачальника уместней использовать более широкий термин – мотивация, которая стимулирует и поддерживает его поведенческую активность на определенном уровне. Мотивационная сфера характеризуется широтой, гибкостью и иерархизированностью и формируется из потребностей индивидов, которые также имеют свою иерархию. Чем выше потребности человека, тем выше уровень его духовных способностей, определяющих его поступки.

Следовательно, если у военачальника сформированы необходимые для полководца свойства личности и он реализует их в ходе своей военно-профессиональной деятельности, цель и побудительные мотивы которой будут соответствовать общечеловеческим ценностям и являться его собственными убеждениями, то вероятнее всего он будет успешным.

Псевдоценности, базирующиеся на потребностях низшего порядка и мотивированные материальной сферой, скорее всего, сделают деятельность военачальника несостоятельной.

Очень содержательным является высказывание русского философа, писателя и публициста И. А. Ильина, который говорил, что «…образование без воспитания не формирует человека, а разнуздывает и портит его, ибо оно дает в его распоряжение жизненно-выгодные возможности, технические умения, которыми он – бездуховный, бессовестный, безверный и бесхарактерный – и начинает злоупотреблять». На наш взгляд, эти слова точно определяют суть формирования офицера, военачальника, полководца.

Большое значение для должностного роста офицера, достижения высших военных должностей и званий в российской армии исследуемого периода имела система чинопроизводства. Она и способствовала карьерному росту офицера, и становилась непреодолимым препятствием в его служебной деятельности. Ее анализ позволит в какой-то мере понять служебную практику исследуемых генералов, так как на ее основе выстраивалась военная карьера офицера.

Еще до Петра I аристократия пустила глубокие корни на всех уровнях служебной иерархии, что являлось наличием у нее вполне обоснованных возможностей. Члены фамилий, вписанных в московское дворянство, имели заметное преимущество над провинциальными дворянами в назначениях на самые «теплые места», тогда как у простолюдинов вообще не было доступа к службе, т. е. отсутствовала возможность сделать себе карьеру.

Создавая регулярную армию, великий реформатор сформулировал и реализовал основной принцип успешной военной службы – продвижение в чинах в зависимости от знаний и реальных успехов офицера. Тем самым он разрушил древнюю традицию, существующую в России с незапамятных времен, – действие принципа «родовитости» при решении вопросов продвижения по службе. С этого момента, отмечал Л. Шепелев, служебная карьера каждого зависела не столько от «родовитости», сколько от знаний и активности.

Указами Петра I в 1707 и 1714 гг. был установлен определенный порядок производства офицеров – «чин за чином» – по свидетельствам старших начальников. Основанием для повышения в чине могли быть:

1) долговременная исправная служба;

2) военное образование;

3) боевые заслуги.

Император требовал от старших начальников проверять знания и опытность офицеров на поле, не останавливаясь перед тем, чтобы «верхнего сводить на низ, а нижнего на верх», что законодательно было закреплено 16 марта 1708 г. в Указе «Учреждение к бою». По воинскому уставу 1716 г. офицеры, получившие военное образование, «от других, которые в таковых науках неискусны, отменяются и скорее чин получат».

Главные черты законоположения Петра Великого о чинопроизводстве наиболее ярко выражены в указе от 1 января 1719 г. «О производстве в воинские чины и о замещении ваканций»: «1) …чтобы никакого человека ни в какой офицерский чин не допускать из офицерских детей и дворян, которые не будут в солдатах в гвардии, выключая тех, которые из простых выходить станут по полкам, 2) чтобы через чин никого не жаловать, но порядком чин от чину возводить, 3) чтобы выбирать на вакансии баллотированием из двух или трех кандидатов».

В указе 1720 г. «О вредности для государственного интереса порядка повышения по старшинству в службе и о неприменении его в России» подчеркивалось, что личные способности и достоинства стоят гораздо выше родовой чести и знатности происхождения.

Одним из важнейших учредительных актов в истории императорской России, сильно затронувшим жизнь служилого сословия и порядка продвижения по службе, была Табель о рангах, ставшая законом 24 января 1722 г. В ней устанавливалась система воинских, гражданских и придворных чинов, их соотношение, порядок прохождения государственной службы, а также последовательность чинопроизводства в России. Табель сохраняла воинские чины, закрепленные Воинским уставом 1716 г., и одновременно вводила новые «статские» (гражданские) и придворные чины вместо традиционных русских (бояр, окольничих и др.). В ней впервые было проведено различие между военной и гражданской службой. Табелью упразднялось старинное деление людей и сословий по родовитости и происхождению, искоренялось всякое значение аристократизма в русском государственном строе. Теперь всякий, достигнув личными заслугами известного чина, ставился на соответствующую должность; не пройдя служебной лестницы с низших чинов, никто не мог достигнуть высших.

Все, как дворяне, так и не дворяне, обязаны были начинать службу рядовыми, последовательно проходя все ее ступени: капрала, фурьера, подпрапорщика и сержанта. Производство в первые обер-офицерский и штаб-офицерский чины осуществлялось (по указу от 14 апреля 1714 г. «о непроизводстве в офицеры дворян, не служивших в гвардии солдатами») по выбору, баллотировкой (т. е. путем тайного голосования. – А. П.) всеми офицерами той части, где открывалась вакансия. Баллотировки в армии должны были производиться обязательно в присутствии особого члена от военной коллегии. Права по утверждению в чинах были предоставлены следующим должностным лицам: в чины до капитана включительно – полным генералам (генерал-аншефам); до подполковника – фельдмаршалам. Эти начальники обязаны были сообщать об утвержденном ими чинопроизводстве в военную коллегию, которая и выдавала на эти чины патенты. Производство в полковники и в генеральские чины зависело непосредственно от самого государя.

В «Табели…» продвижение по военной, гражданской и придворной службе увязывалось с присвоением дворянства. Уже по указу 16 января 1712 г. рядовой недворянского происхождения, дослужившись до обер-офицерского чина, получал потомственное дворянство. Указами 1714 и 1719 гг. подтверждалась возможность получения офицерского чина человеком низкого происхождения, а указом 1721 г. подтверждалось включение всех офицеров и их детей в состав дворянского сословия.

«Табель…» оказалась гибким инструментом, который, облегчая карьеру высшим слоям России, одновременно предоставлял реальную возможность служебного роста представителям непривилегированных сословий, открывая им путь в дворянство. Меры, предпринятые Петром I в отношении наиболее привилегированной части населения России, привели к укреплению положения служилого сословия, сделали его более самостоятельным и независимым от личной милости царя.

Дальнейшая политика, проводимая преемниками великого реформатора, повышала социальный статус дворян, расширяла их права, в то же время давая им послабления в службе вплоть до ее отмены. Это сказывалось в военных законоположениях, в частности в вопросах чинопроизводства. Продолжалась «девальвация» личных заслуг для служебной карьеры, что импонировало коренному дворянству, которому не нравились реформы Петра I. Поэтому оно способствовало тому, что даже при жизни первого императора основные положения Табели о рангах грубо нарушались. Если при нем была «…установлена очень правильная градация военных чинов, введены весьма рациональные положения о чинопроизводстве…», то «…после того все эти положения видоизменяются, совершенно теряют свое первоначальное значение, причем исчезает всякая систематичность; время от времени проявляется стремление, делаются попытки к установлению порядка по этой части, но самые попытки только усложняют дело нашего чинопроизводства, обременяя его множеством дополнений, нередко противоречащих друг другу».

Анализ состава высших четырех чинов – так называемого генералитета – показывает, что в 1730 г., через пять лет после смерти Петра I, 93 % их членов принадлежали к фамилиям, которые занимали высшие посты, а иногда и аналогичные должности еще в Московской Руси. Таким образом, отмечал Р. Пайпс, попытки Петра I видоизменить характер элиты путем вливания в нее свежей крови, оказались малоуспешными, во всяком случае в высших слоях служилого сословия.

Так, указом от 11 июня 1726 г. правительством Екатерины I предписано было повышать офицеров в чинах и по старшинству службы в прежнем чине, и по «достоинству» – когда особо отличившихся офицеров командование могло представлять к повышению в чине вне очереди.

Уже через пять лет Анна Иоанновна (5 февраля 1731 г.) восстановила выборность при чинопроизводстве офицеров, а в 1736 г., оставив баллотировку для первых обер-офицерского и штаб-офицерского чинов, повелела в прочие чины производить по «удостоению» начальства, а не по старшинству. Елизавета Петровна 25 февраля 1742 г. издала указ «О повышении чинами по старшинству и заслугам». Таким образом, отмечал С. В. Волков, во второй половине XVIII в. чинопроизводство стало осуществляться и по старшинству службы в прежнем чине, и «по достоинству» – когда особо отличившиеся офицеры могли получать повышение в чине вне очереди по решению командования.

Таким образом, в период с 1725 по 1762 гг. в интересах дворянства российскими самодержцами были приняты следующие меры по облегчению военной службы:

● ограничение срока службы 25 годами;

● создание Шляхетного корпуса (1732 г.), из которого дети дворян сразу выходили офицерами;

● распространение практики записи в армию дворян начиная с раннего детства («недоросли») вопреки указу Петра I об обязательной службе с солдата;

● манифест 18 февраля 1762 г. Петра III «о вольности» дворянства, освобождавший их от обязательной службы.

До 1762 г. бояре, дворяне и боярские дети «обязывались пожизненной поголовной службой», но она не была постоянной: служилые дворяне и боярские дети являлись к месту службы лишь во время войны или перед походом. В мирные годы они обычно жили в своих вотчинах и поместьях. С созданием армии характер воинской повинности менялся. Ее должны были нести все сословия государства, причем дворяне обязывались служить поголовно, так как пользовались дарованными им поместьями, а другие сословия поставляли лишь определенное количество рекрутов. Указом 1762 г. дворяне были освобождены от обязательной военной службы и могли выбирать: служить или не служить в армии.

В царствование императрицы Екатерины II усилились злоупотребления при чинопроизводстве. Так, например, установился обычай производства зауряд: нередко недворян производили в офицеры ранее необходимой по закону выслуги в 12 лет (с заслугой в прапорщичьем чине недослуженного срока); применяли заслугу для производства в сверхкомплект при неимении вакансии, что затрудняло Военную коллегию, которая должна была учитывать старшинство разных чинов и следить за штатным положением всех войсковых частей и пр.

Проповедовалась историческая и политическая теория дворянского сословия, согласно которой настоящие дворяне – это дворяне старинных родов, позади которых стоят ряды знатных славными делами предков, а не возведенные в потомственные дворяне разночинцы, дослужившиеся до офицерского чина. Екатерина II писала: «Хотя я и свободна от предрассудков и от природы ума философского, я чувствую большую склонность чтить древние роды, страдаю, видя здесь некоторые из них в нищете; мне хочется их поднять».

В 1785 г. Екатерина II подписала «Грамоту на права и преимущества благородного российского дворянства» («Жалованную грамоту дворянству»), юридически подтвердившую все права и преимущества российского дворянства, все вольности, приобретенные этим сословием после смерти Петра I, и добавившую новые. Формулировалось само понятие дворянства как наследственного привилегированного служилого сословия, устанавливался порядок приобретения и доказательства дворянства, его особые права и преимущества. “Жалованная грамота” сохраняла отличие прав личного дворянства от прав потомственного дворянства. Все потомственное дворянство обладало равными правами (личными, имущественными и судебными), независимо от разницы в титулах и древности рода.

Во время войн, которые почти непрерывно велись в эпоху Екатерины II, фактически теряли всякую силу все законоположения о чинопроизводстве и даже правила баллотировки; право жалования в чины до подполковника включительно бесконтрольно предоставлялось главнокомандующим армиями. Учитывая тот факт, что главнокомандующими были лица, обладавшие значительной властью при дворе и весомыми личными заслугами, они производили назначения по своему усмотрению, нередко и через чин, даже не сообщая коллегии о произведенных.

Правда, стоит отметить, что, несмотря на нарушения законодательства, фаворитизм и интриги в военных вопросах, армия во времена Екатерины II достигла весьма высокого уровня развития и имела много хорошего. Императрица сравнительно редко ошибалась в выборе своих помощников, и в числе характерных черт боевого генерала старой Екатерининской школы можно отметить необыкновенное благородство, удивительную способность подавить свое личное честолюбие, забыть свое личное «я» в те минуты, когда речь шла о пользе и славе родины. Н. Морозов приводит удивительный пример вышесказанному. В сражении при Кульме русскими войсками руководил Остерман-Толстой. После его тяжелого ранения в командование армии вступил Ермолов – личный враг Остермана-Толстого. Бой закончился победой русских войск, и в реляции императору Ермолов весь успех приписал мужеству войск и умелому руководству своего предшественника. Александр I по представлению Ермолова наградил раненого военачальника, послав своего флигель-адъютанта к Остерману-Толстому с орденом Св. Георгия II степени. Генерал сказал императорскому посланнику: «Этот орден должен принадлежать не мне, а Ермолову».

Система Екатерины II полного доверия исполнителю была на руку талантливым людям, получавшим широкое поле для развития своих сил и способностей, так армия вырастила целую «стаю славных Екатерининских орлов» с большим здравым смыслом, громадной независимой волей и энергией. Именно в этих условиях смог вырасти и развиться, например, оригинальный суворовский талант.

В 1796 г., в царствование Павла I, в системе военных чинов произошли изменения, имевшие целью, в частности, достичь большего соответствия между отдельными родами войск и систематизировать чинопроизводство. В первую очередь было указано, что повышение во все офицерские чины должно производиться не иначе как с утверждения самого государя, по представлениям Военной коллегии, основанным на аттестации полковых командиров и других начальников, которые имели равную с ними власть. Все чинопроизводство должно было объявляться в так называемых «парольных приказах», которые потом перешли в форму «Высочайших указов» или «Высочайших приказов о чинах военных», отмечал С. В. Волков. Тем самым отнимались прежние права главнокомандующих и фельдмаршалов производить в чины, минуя военную коллегию. Правило баллотировки, ранее служившее основанием для производства в чины и нарушаемое во время Екатерины II, постепенно уступило место производству, основанному на одном старшинстве, при особой аттестации ближайшего начальства. Р. Пайпс отмечал, что политика Екатерины II в отношении государственных чиновников привела к тому, что 13 сентября 1767 г. было принято решение, согласно которому вошло в правило повышать всех государственных чиновников, прослуживших в своем чине минимум семь лет, автоматически на следующую ступеньку, т. е. вне зависимости от их личных качеств, достижений или наличия свободных должностей. Павел I позже сократил этот срок для большинства чинов до четырех лет.

Дореволюционный историк В. А. Евреинов пришел к заключению, что «признание законом самостоятельного значения «табельного» ранга как чина» произошло при Екатерине II и Павле I; «сначала в виде частной меры, а потом в 1767 г. как общее правило установлено было отдельное от должности повышение в классах против класса, присвоенного занимаемой чиновником должности».

Порядок автоматического повышения чиновников по старшинству позднее был перенесен и в армию, что совпало и явилось как бы следствием мер правительства для недопущения недворян к производству в офицеры (воинский устав 1796 г., указ 17 апреля 1798 г.), и в числе прочего понизил качество офицерского состава в дальнейшем.

С конца XVIII в. производство в обер-офицерские чины совершалось по старшинству и на вакансии, рассчитывавшиеся по каждой части отдельно для каждого чина. Право представления к производству в следующий чин принадлежало командиру части, который обсуждал этот вопрос со всеми штаб-офицерами, но решение принимал единолично и нес всю полноту ответственности за правильность выбора.

Таким образом, прежнее, установленное Петром I производство по выбору окончательно исчезло из законодательства при Павле I, оставшись в нем только в виде исключительной награды за особые отличия в основном для военного времени.

При Павле I, считавшем, что главное в армии – механическая слаженность войск и исполнительность, а инициатива, самостоятельность вредны и недопустимы, военная служба стала не высоким призванием, налагающим тяжелые обязанности, а выгодной карьерой, дающей почет и наживу. Исчезли высокие идеи, истинный военный дух в воспитании армии (солдат и офицеров), высокое искусство управления войсками было сведено на степень простого ремесла командования. Изменились и взгляды руководителей армии. На первое место выступили личная выгода, собственное благополучие, опасение лишиться материальных благ, изменились отношения рядовых и командиров. Продолжала действовать теория дворянского сословия о приоритете дворянства старинных родов и в виде протекции влиять на продвижение по службе. Дальнейшие изменения, происходившие в русской армии, не только не устранили негативные явления «павловской гатчинщины», а, напротив, усилили их и возвели в порочную и нелепую систему назначений, чинопроизводства, влияние которой продолжалось до Великой войны.

Производство «по старшинству», применявшееся в русской армии и в период 1823–1867 гг., привело к старению штаб-офицерского состава и проникновению в него нежелательных элементов. Введенное в 1867 г. производство в штаб-офицеры исключительно по избранию «за отличие» вызвало ошибки, произвол, пристрастие и фаворитизм, отмечалось в прессе на рубеже XX в.

В середине XIX в. предпринимается несколько попыток упорядочить военное чинопроизводство, главным образом для сокращения числа чинов и установления их соответствия должностям. Возбуждался вопрос об уничтожении военных чинов, не имевших ни строевого, ни административного значения. Все соображения по изменениям чинообразования разработали в Военном министерстве, но они остались нереализованными.

В 1869–1871 гг. под руководством военного министра Д. А. Милютина работала особая комиссия для пересмотра правил военного чинопроизводства. Как результат, в 1884 г. провели ее общую реформу. Так, приказом по военному ведомству № 136 от 1884 г. изменялись правила вакансионного производства армейских капитанов в подполковники. В 1896 г. приказ № 187 показал, что распределение вакансий между тремя категориями производимых: «вне правил», «по избранию» и «по старшинству» – отводит на долю первых двух категорий 52,5 % (5 % и 47,5 % соответственно), т. е. более половины всех вакансий замещается по аттестациям начальства. Несостоятельность единоличной аттестации командира и вместе с тем недостатки правил производства в штаб-офицеры отмечались приказами по военному ведомству 1892 г. № 203, 1893 г № 25, 1894 г. № 205, 1895 г. № 279. Смешанная система производства 1884 г. не привела к уничтожению недостатков производства прежних лет, а лишь сократила поле для их применения.

Для производства в генералы срока выслуги не существовало, а с 1882 г. было запрещено полковников, которые не выслужили в данном чине 10 лет, представлять за отличие к чину генерал-майора, кроме особо выдающихся случаев. Тем, кто производился в генералы за выдающиеся отличия, давалось преимущество в старшинстве в чине генерал-майора перед сверстниками, произведенными в генерал-майоры обычным образом.

Для военного ведомства в царствование императора Александра III характерен застой в данном вопросе. Он привел к тому, что людей неспособных и дряхлых не увольняли, назначения шли по старшинству, способные люди не выдвигались, а, двигаясь по линии, утрачивали инициативу, энергию и в конечном итоге интерес к службе. Вследствие этого, добираясь до высших должностей, они мало отличались от окружающей массы посредственностей. Тем самым продолжал формироваться состав высших начальников, благодушных и приученных бояться инициативы и ответственности. С этим составом Россия впоследствии вступила и в Японскую войну.

Таким образом, до конца XIX в. чинопроизводство офицеров осуществлялось тремя способами:

1) по старшинству на вакансии по полкам (главным образом строевые офицеры);

2) за отличия (строевые офицеры и занимающие административные должности);

3) за выслугу лет в предыдущем чине (офицеры Генерального штаба, корпуса военных топографов, военно-судебного и военно-учебного ведомств, местных и конвойных команд, дисциплинарных батальонов и команд, делопроизводители управлений уездных воинских начальников, а также по всей армии из подпоручиков в поручики).

В 1900 г. система чинопроизводства была изменена более радикально. Ваканционная система для обер-офицеров была отменена, при чинопроизводстве по выслуге лет офицерам полагалось прослужить в каждом чине не менее 4 лет. Продвижение по службе выше VI класса (полковник) формально не связывалось с определенной выслугой лет и зависело исключительно от образования, заслуг и усмотрения начальства. Существовала возможность выслуги в офицеры нижних чинов с дальнейшим производством вплоть до генералов. Окончание военных академий создавало предпочтительные условия для производства в высшие офицерские и генеральские чины. Для производства «за отличие» в полные генералы требовалась выслуга в предыдущем чине 12 лет, в генерал-лейтенанты и в генерал-майоры – 8 лет; при производстве «вне правил» эти сроки сокращались на 2 года. Полковники, служившие в армии на административных должностях и вне военного ведомства, производились в генерал-майоры не ранее их строевых сверстников по службе.

Таков порядок чинопроизводства сложился из-за наличия ежегодно открывавшихся в войсках вакансий, количество которых было незначительным и соизмеримо с числом строевых командных должностей. Продвижение по службе в мирное время шло медленно. Объективно получалось так, что повышение в чинах шло успешнее для офицеров, служащих в штабах, управлениях. Это было связано с тем, что в них число штаб-офицерских и генеральских должностей было гораздо большим относительно общей численности офицеров.

В 1905 г., как отмечал военный министр генерал от инфантерии А. Ф. Редигер, «…офицерский состав представлял собой оригинальное явление: прекрасный на самых младших ступенях иерархии, он на высших становился все слабее и слабее. При прохождении службы ни знания, ни усердие и любовь к военному делу не могли кого-нибудь выдвинуть – все повышались по линии, вплоть до производства в штаб-офицеры. Неудивительно, что самые энергичные и способные офицеры спешили уйти из строя в академии, в штабы, а то и в гражданскую службу. Младшие офицеры, вообще, были очень хороши; хороши были и ротные командиры, хотя отчасти уже стары для своей должности, но штаб-офицеры в полках были самым слабым элементом: до чина подполковника мог дотянуть всякий офицер, даже малоспособный; дальнейшее движение, в командиры отдельных частей, доставалось лишь более способным, а все остальные на долгие годы оставались в полках, не принося пользы и задерживая служебное движение младшим. Столь же неудовлетворителен был состав бригадных командиров: у них было мало дела, а потому в бригаде не отказывали ни одному генералу; и многие из них, не способные для занятия других должностей, командовали бригадами долгие годы. Ввиду медлительности служебного движения в армии армейский офицер разве под старость мог в виде исключения попасть в генералы; высшие же генеральские должности были доступны только лицам, быстро прошедшим младшие чины, а именно – вышедшими из гвардии, особенно из Генерального штаба. Последние, однако, во многих случаях оказывались слишком штабными – недостаточно твердыми, с преобладанием ума над волей. Самое назначение на высшие должности производилось применительно к старшинству в чинах, без достаточной оценки пригодности к высшему назначению».

Это же констатировал генерал-лейтенант П. К. Кондзеровский, вспоминая, что до Русско-японской войны командиры пехотных и кавалерийских полков в подавляющем большинстве были не армейские «доморощенные», а переведенные из гвардии или с административных должностей. Кандидатские списки, составленные из этой привилегированной части русского офицерского корпуса, реализовывались гораздо быстрее, чем аналогичные списки армейских кандидатов. Тем самым прослеживалась явная несправедливость в чинопроизводстве. Далее он писал, что, будучи начальником отделения по назначению на должности, сразу же уничтожил карандашные отметки в кандидатских списках против фамилий кандидатов преимущественно из Генерального штаба и гвардии, суть которых была следующая: «ждет полка в Риге, в Москве и т. д.». Им был положен конец всяким ожиданиям, и назначения на должность командира полка производились по общей очереди. Так «Генерального штаба полковник Торклус получил предложение под угрозой исключения из кандидатского списка на год принять выпавший на его долю 194-й Мстиславский полк (около города Дубно) и принял его; следующему кандидату Генерального штаба достался по очереди 7-й стрелковый полк в Ченстохове и т. д.». Положив конец ожиданием желательных полков, было дано определенное движение в армии.

Вскоре после Маньчжурской кампании в бытность военным министром А. Ф. Редигера были сделаны конкретные шаги для уравнения армии с гвардией «путем уничтожения в армии чина подполковника». После утверждения данного предложения Николаем II в армейских полках была введена должность старшего штаб-офицера в чине полковника. Несколько позже во всех пехотных полках была введена вторая должность полковника. Таким образом, «постепенно все армейские подполковники должны были превратиться в полковников, и чин подполковника должен был быть упразднен, чем и уничтожалась вся разница между армией и гвардией. Вследствие особой секретности доклада, который был известен лишь очень немногим в Штабе, это мероприятие, вполне одобренное Государем Императором, осталось совершенно неизвестным, но я (П. К. Кондзеровский. – А. П.) могу совершенно определенно заявить, что решение это было действительно принято…».

Порочную систему чинопроизводства справедливо критиковали многие современники и продолжают критиковать исследователи российской истории. А. И. Солженицын возлагает на «повышение по старшинству» вину за катастрофическое поражение русской армии в начале Первой мировой войны. В своих трудах он пишет: «…губит русскую армию это старшинство! верховный неоспоряемый счет службы, механического течения возраста и возвышения по чинам. Только бы ты ни в чем не провинился неприлично, только бы не рассердил начальство, – и сам ход времени принесет тебе к сроку желанный следующий чин, а с чином и должность… И так уж приняли всю эту разумность старшинства, что полковник о полковнике, генерал о генерале первое спешат узнать – не в каких он был боях, а с какого года, месяца и числа у него старшинство, стало быть, в какой он фазе перехода в очередной чин».

Таким образом, к концу XIX – началу XX вв. в Российской императорской армии сложились условия, которые объективно не позволяли формировать высший командный состав, отвечавший необходимым требованиям для полководческой деятельности. Несмотря на отдельные попытки упорядочить должностной рост офицерского состава, в российской императорской армии сложилась порочная система чинопроизводства. Ее основой являлось старшинство в чине, что порождало застой и отток значительного числа офицеров из строевой службы – основы вооруженных сил любого государства.

По мнению современников (с чем трудно спорить), официальная система чинопроизводства переплеталась с неофициальной, включавшей в себя три пути для повышения в чине.

1. Служба в одном из дорогих гвардейских полков. Это требовало больших личных денежных средств. Прожившие средства товарищи, увольняясь, открывали вакансии. Помимо этого, великосветские развлечения создавали прочные связи, обеспечивающие быструю карьеру. Так, в своих воспоминаниях К. Г. Маннергейм отмечал: «Я считал большой честью оказаться в этом полку (кавалергардском. – А. П.), почетным командиром которого была сама императрица Мария Федоровна… Раз в году шеф полка императрица Мария Федоровна вместе со своим супругом императором Александром III принимала у себя всех офицеров полка… Я мечтал оказаться в Петербурге, где для молодого офицера было намного больше возможностей».

2. Причисление к Генеральному штабу. Офицеры этой категории имели отдельную линию чинопроизводства.

3. Придворный. Высокая по социальному статусу особа очень быстро проходила все ступени иерархической лестницы, и, как правило, столь же динамично получали повышения те, кто сумел попасть в ближайшее окружение знатной особы.

В результате наиболее независимые личности со здоровым карьерным устремлением – одна их лучших категорий для командной управленческой деятельности – вынуждены были искать служебные пути не в строю, а в тех ведомствах, где должностной рост был наиболее динамичным. Талантливые строевые офицеры в своей основной массе останавливались на низших ступенях карьерной лестнице, в результате чего русская армия, отмечал А. Керсновский, к Русско-японской (1904–1905 гг.) и Первой мировой (1914–1918 гг.) войнам подошла с «отлично применявшимися к местности взводами, великолепно стрелявшими ротами и проявлявшими частный почин батальонами», которые «оказывались заключенными в вялые дивизии, неуклюжие корпуса и рыхлые армии».

В таблице 2 (Приложение 2) представлены данные о чинопроизводстве исследуемых военачальников.

Чинопроизводство происходило на основе аттестаций, которые периодически составлялись начальником на своего подчиненного во всей иерархической системе в армии. Содержание аттестаций являлось достаточно субъективным и оказывало свое влияние на служебную деятельность и в конечном итоге на повышение в чинах и званиях.

Начало письменной аттестации было положено в 1742 г., причем первоначально исключительно с изложением отрицательных свойств аттестуемого с целью задерживать повышение в чине нерадивых офицеров в случае неудовлетворительного несения службы. С 1756 г. аттестации стали включать подробный перечень качеств офицеров, характеризовавших не только их недостатки, но и достоинства. Интересно, что в этот период в аттестации записывались демографические данные на офицера, обращалось внимание на внешние физические данные. Лишались производства в следующий чин офицеры, «имеющие гнусную фигуру, протчим того полку офицерам презрения наносят».

В 1838 г. право аттестования присваивалось единолично начальнику, пользовавшемуся правами не ниже командира полка. При этом на каждого офицера заполнялся специальный формуляр, в котором командир указывал, за что именно не аттестован тот или иной его подчиненный. В 1859 г. появляется уже прямое указание о праве начальников представлять к увольнению со службы без суда лиц, «неспособных к отправлению должностей». С 1869 г. формуляры заменили аттестационными списками, в которых были представлены сведения из послужного списка офицера и аттестация, составленная лично командиром части и имевшая четыре степени оценки офицера: выдающийся, хороший, удовлетворительный и неудовлетворительный.

Таким образом, отмечает С. В. Волков, с этого времени право представления к производству в следующий чин принадлежало командиру части, который обсуждал этот вопрос со всеми штаб-офицерами, но решение принимал единолично и нес всю полноту ответственности за правильность выбора. Но практика показала несостоятельность единоличной аттестации командира, что отмечалось приказами по военному ведомству 1892 г. № 203, 1893 г. № 25, 1894 г. № 205, 1895 г. № 279.

Русско-японская война 1904–1905 гг. доказала несостоятельность существовавшего порядка назначения на высшие должности без достаточной оценки пригодности военачальников, что потребовало реформирования системы аттестации офицеров в российской армии. В связи с этим военным министром А. Ф. Редигером в 1905 г. было предложено возложить рассмотрение аттестаций на генеральские чины армии на Совет Государственной Обороны. Кроме этого, Совету Государственной Обороны вменили в обязанность выяснение степени пригодности рассматриваемых к службе, представление достойных к зачислению в кандидаты на высшие командные должности. Эта мера была оправдана, позволяя в определенной степени уменьшить недостоверность аттестаций. В 1897 г. будущий военный министр А. Ф. Редигер, проходя «цензовое» командование бригадой в 37-й пехотной дивизии, получил аттестации начальника дивизии генерала Тилло и командира корпуса генерал-адъютанта барона Мейендорфа. В аттестации барона Мейендорфа, в частности, сообщалось: «…в лице генерала Редигера бригада имела выдающегося начальника, богатого знанием и опытом, столь кратковременное пребывание которого в ее рядах ярко сказалось блестящими результатами обучения полков бригады…» Позже А. Ф. Редигер признавал: «Эта выспренная похвала моей шестинедельной службы в корпусе была, очевидно, незаслуженна; но так уж писались аттестации, особенно лицам, занимавшим влиятельные должности. На основании этой аттестации я был занесен в список кандидатов на должность начальника стрелковой бригады».

А. Ф. Редигер

В 1906 г. приказом по военному ведомству № 216 при Совете Государственной Обороны создали Высшую аттестационную комиссию, «докладчиком и делопроизводителем которой состоял Дежурный Генерал». Ее возглавлял военный министр (с 1908 г. – А. П.). В состав комиссии входили: помощник военного министра, генерал-инспекторы артиллерии и кавалерии, начальники Генерального штаба и Главного штаба, а также все командующие военными округами. «В ведении комиссии было рассмотрение кандидатур на должности от начальников дивизий и выше и увольнение высших начальников. Кандидатуры на должность ниже начальника дивизии проводились Главным штабом по представлению округов, и им же проводились все назначения как на высшие, так и на низшие должности, строго по очереди кандидатских списков. Списки эти рассылались в штабы округов и корпусов, где, следовательно, кандидаты всегда могли следить за назначениями. Кроме того, информацию о кандидатуре можно было всегда получить открыто в Главном штабе у Дежурного Генерала, его помощника или начальника отделения, а не тайком у писарей, как это было раньше», – вспоминал П. К. Кондзеровский.

Высшая аттестационная комиссия стала работать достаточно продуктивно, хотя вопрос об увольнении за непригодностью еще не поднимался за неимением подобного механизма. Для очистки рядов от непригодных генералов пришлось их увольнять в дисциплинарном порядке, что применялось чуть ли не впервые и имело позорящий характер. Положительным в работе комиссии являлось то, что вырабатывалась общность взглядов на требования, которые должны предъявляться к кандидатам на высшие должности. По инициативе А. Ф. Редигера комиссией было принято принципиальное решение, что начальник, признанный негодным для данной должности, не может вновь получать такую же должность, хотя бы в другом округе. Это было важно потому, что до тех пор лиц, признанных непригодными, обыкновенно не увольняли, а переводили на равную должность в другом месте. Подобное прогрессивное отношение к кадровой политике готовило почву для изменения отношения к учреждению аттестационных комиссий в войсках.

Приказом по Военному ведомству было введено «Временное положение об аттестациях капитанов (ротмистров, есаулов), штаб-офицеров и обер-офицеров и генералов, состоящих в строевых частях, и в выборе кандидатов на некоторые должности (с 1 декабря 1906 г. по 1 января 1909 г.)». Впервые в русской армии официально был введен термин «предостережение о неполном служебном соответствии», отмечают В. А. Золотарев и Ю. Ф. Соколов, как один из пунктов (п. 7), по которым проводилась оценка служебных, физических, умственных и нравственных качеств аттестуемых. Предостережение о неполном служебном соответствии предусматривало следующие практические меры: тот год, в котором офицер получал данное взыскание, исключался из срока выслуги для производства в следующий чин; выслуга лет (прохождение службы в новом чине), не аттестованным офицерам по этому пункту, считалась только после изменения аттестации и со дня занятия новой должности; офицеры, не заслужившие удовлетворительной аттестации после получения в предыдущем году «предостережения о неполном служебном соответствии, подлежали увольнению из армии». Новые положения об аттестации офицеров вводились приказами № 82, № 341 от 1908 г., № 153, № 695 от 1910 г., № 405 от 1913 г. и действовали в годы Первой мировой войны. Аттестация офицеров производилась аттестационной комиссией коллегиально каждый год в ноябре-декабре. Жалобу на выводы комиссии разрешалось подавать старшему над начальником аттестационной комиссии в течение двух недель со дня извещения.

Введение аттестационных комиссий, нового порядка аттестования широко обсуждалось в военной среде, при этом существовали мнения как за, так и против. В работах В. И. Доманевского, Я. В. Червинки, Б. Панаева, Г. М. Ладыженского высказывались мысли о проблемах аттестации, которые нуждались в тщательном изучении, в первую очередь в вопросах объективности аттестаций и всесторонности характеристики аттестуемого. Г. Ладыженский писал: «Теперь создается высшая аттестационная комиссия. Эта прекрасная мера будет приносить пользу только тогда, когда в комиссию будут поступать аттестации беспристрастно, умно и точно характеризующие личность. Иначе весь командный состав наш будет опять делиться только на две категории: на «хороших знакомых» и «вовсе незнакомых».

А. З. Мышлаевский в качестве начальника Главного штаба, имевшего постоянное соприкосновение с бытом войск, указывал на новые явления: на «недоумение и беспокойство в верхних и средних слоях офицерского состава», вызванное, по его мнению, непопулярностью вновь введенного аттестационного порядка, принудительным увольнением по предельному возрасту и «неопределенностью новых требований»; на пропаганду среди «самого молодого офицерского состава», которая уже «достигла некоторых успехов».

Недостатки проводимой работы по упорядочению должностного роста офицеров были заметны в военной среде. Принимаемые попытки их устранения были очень инертны, так как они подвергались торможению и сопротивлению со стороны заинтересованных лиц. Вследствие этого протекционизм не был искоренен окончательно. Факты назначения на высшие должности по протекции продолжали появляться и в период Первой мировой войны. Тем не менее в основном аттестование командного состава положительно отразилось на повышении профессиональных качеств офицеров и генералов.

Е. Месснер и др. считали, что «…сознательной несправедливости и протекционизма при аттестовании не наблюдалось… редки были случаи составления необъективных аттестаций и не бывало выдвижений по службе на основе недопустимой, вредной протекции. Протекции не было. Привилегии были…». П. К. Кондзеровский признавал, что ошибки в назначениях были. Это он связывал с традиционной «русской добросердечностью» и с тем, что члены Высшей аттестационной комиссии весьма плохо знали большинство строевых начальников. Отрицая в принципе протекционизм, он в своих воспоминаниях противоречил себе. По его же словам, «…бывали случаи, что генералы, кандидатуры которых уже были однажды отклонены Высшей аттестационной комиссией и которые действительно не были достойны выдвижения, вновь настойчиво представлялись Командующими войсками на выдвижение».

Свое мнение по этому вопросу высказывал А. И. Деникин: «…чистка командного состава шла все же слишком медленно. Наша мягкотелость («жаль человека», «надо его устроить»), протекционизм, влияния, наконец, слишком ригористически проводимая линия старшинства – засорили списки командующего генералитета вредным элементом. Высшая аттестационная комиссия, собиравшаяся раз в год в Петрограде, почти никого из аттестуемых не знала. Этими обстоятельствами объясняется ошибочность первоначальных назначений (с началом Первой мировой войны. – А. П.): пришлось впоследствии удалить четырех главнокомандующих (из них один, правда, временный, оказался с параличом мозга…), нескольких командующих армиями, много командиров корпусов и начальников дивизий. Генерал Брусилов в первые же дни сосредоточения 8-й армии (июль 1914 г.) отрешил от командования трех начальников дивизий и корпусного командира. Бездарности все же оставались на своих местах, губили и войска и операции. У того же Брусилова генерал Д., последовательно отрешаемый, переменил одну кавалерийскую и три пехотных дивизии, пока наконец не успокоился в немецком плену…»

Выбор кандидатов на высшие должности производился по кандидатским спискам, составленным Высшей аттестационной комиссией, затем свои заключения комиссия «повергала на высочайшее усмотрение». А. Ф. Редигер считал, что введенный им новый аттестационный порядок, как единственный способ к улучшению командного состава, пользовался одобрением государя, так как журналы Высшей аттестационной комиссии он всегда читал весьма внимательно, за немногими исключениями для отдельных лиц, всегда утверждал ее заключения и никогда не высказывал какого-либо неудовольствия ее действиями. Однако Военный министр высказал предположение о влиянии на Николая II лиц, недовольных увольнением множества старших генералов, имевших родственников и защитников при дворе в лице матери императора – вдовствующей императрицы. А. Ф. Редигер предполагал, что именно протекцией подобных лиц, включая и супругу императора, можно объяснить тот факт, что император вносил свои коррективы в решения аттестационной комиссии.

Подтверждением этому являются многочисленные кадровые назначения в вооруженных силах. Так, А. Ф. Редигер вспоминал, что на одном из его «высочайших» докладов Николай II сказал ему, что П. К. Ренненкампфу следовало бы дать округ (при том, что Высшая аттестационная комиссия постоянно признавала его годным лишь для должности командира корпуса. – А. П.). В ответ на возражения Военного министра император не стал настаивать, тем не менее «…он через некоторое время вновь заговорил о том же, но мне вновь удалось отклонить повышение Ренненкампфа…». Вскоре после увольнения А. Ф. Редигера П. К. Ренненкампф был назначен командующим войсками Виленского военного округа. Позже, во время Первой мировой войны (в ходе Прусской операции), он был признан виновным в нераспорядительности (что является спорным вопросом) и отстранен от должности.

Много разговоров в военном мире вызвало назначение в мае 1914 г. на должность начальника Главного штаба генерала Н. Н. Янушкевича. Подобная неожиданность, по мнению генералитета российской армии, была явно не оправдана его предыдущим служебным опытом. Тем более что еще в 1909 г. сам же Николай II при назначении В. А. Сухомлинова военным министром рекомендовал тому на должность начальника Генерального штаба взять М. В. Алексеева.

В сентябре 1915 г. при содействии начальника штаба Ставки Верховного Главнокомандующего М. В. Алексеева на должность командира Гренадерского корпуса, а затем в начале 1916 г. и главнокомандующего армиями Северного фронта был назначен генерал А. Н. Куропаткин. И это несмотря на то, что еще в 1905 г., будучи Главнокомандующим русской армией в Русско-японской войне, он отрицательно зарекомендовал себя в руководстве и управлении войсками, чем, кстати, вызывал критические суждения того же М. В. Алексеева. В своем дневнике после очередного совещания, проводимого главнокомандующим А. Н. Куропаткиным на Дальневосточном театре военных действий, Михаил Васильевич записал: «Если теплится вера, то в массу, а не в личность, которая руководит и правит…» Несколько позже им же сделана следующая запись: «Выпустить из своих рук Главнокомандующий (А. Н. Куропаткин. – А. П.) ничего не хочет. Душит все стремлением руководить, даже дивизиями, не желая сознавать крайнего вреда такого управления…» М. В. Алексеев в своих дневниковых записях называл его горе-воеводой, лишенным всякого чутья истинного полководца, никогда не умеющим разбираться в обстановке. Тем не менее он способствовал его реанимации как военачальника во время Первой мировой войны.

И в первом и во втором случае командование А. Н. Куропаткина было неудачным, что вызвало в итоге раздражение самого М. В. Алексеева, способствовавшего назначению опального военачальника: «Баба ваш Куропаткин! Ни к черту он не годится! Я ему сейчас наговорил по прямому проводу».

А. И. Деникин писал: «…обиднее всего, что вся армия знала несостоятельность многих из этих начальников и изумлялась их назначению… Я не отрицаю крупных недостатков в системе назначений и комплектовании высшего командного состава… технические, профессиональные знания командного состава, в силу неправильной системы высших назначений… не находились на должной высоте».

А. Н. Куропаткин

Выше уже говорилось о том, что советская историография показывала офицеров русской императорской армии односторонне, неким однородным социальным слоем зажиточного дворянства. Анализ жизнедеятельности выбранной нами группы высших военачальников показывает, что она была далеко не так однозначна. Будущие главнокомандующие принадлежали не только к различным социальным слоям, существовавшим на тот период в России, но и к разным группам одного сословия. Так, А. А. Брусилов, Я. Г. Жилинский, А. Е. Эверт, Н. В. Рузский и А. Н. Куропаткин были выходцами из дворян, причем первые двое принадлежали к старинным дворянским фамилиям, а М. В. Алексеев и Н. И. Иванов при рождении не принадлежали к дворянскому сословию.

Алексей Алексеевич Брусилов родился в Тифлисе 19 августа 1853 г. Его отец происходил из дворян Орловской губернии. В общем гербовнике Российской империи, составленном графом А. Бобринским, куда внесены дворянские роды, записано: «Фамилия Брусиловых многие Российскому Престолу служили дворянские службы в разных чинах и жалованы были в 7184/1676 и других годах поместьями. Все сие доказывается разными справками и родословною Брусиловых, означенными с копии с определения Орловскаго дворянскаго депутатскаго собрания о внесении рода Брусиловых в дворянскую родословную книгу, в 6-ю часть, в число древняго дворянства (Герб. VII, 123)».

П. Космолинский отмечает, что дальние предки Брусиловых были выходцами из Польши и вели свою родословную от известного польско-украинского дипломата и воеводы Адама Киселя, недруга Богдана Хмельницкого и противника вхождения Малороссии в состав России. Многие из Брусиловых в XVIII – ХIХ вв. служили в Русской армии. Прадед будущего военачальника, Иван Иевлевич Брусилов, в период царствования Петра I служил вахмистром, затем занял должность полкового аудитора, впоследствии получил чин секунд-майора. Дед, Николай Иванович, окончил Сухопутный шляхетский корпус, служил в армии и в 1778 г. вышел в отставку также в чине секунд-майора. Отец А. А. Брусилова, Алексей Николаевич, происходил из дворян Орловской губернии, начал службу в 1807 г. сотником. Майором, а затем подполковником он участвовал в Отечественной войне 1812 г. (в Бородинском сражении был ранен) и в заграничных походах Русской армии 1813–1814 гг., за что получил боевые награды. Затем воевал на Кавказе. Будучи полковником Ямбурсгского уланского полка, перевелся на гражданскую службу. Крестным отцом А. А. Брусилова был наместник на Кавказе генерал-фельдмаршал князь А. И. Барятинский.

Не менее родовитым был и Яков Григорьевич Жилинский, который родился 15 марта 1853 г. в г. Михайлове Рязанской губернии в дворянской православной семье, русская ветвь которой происходила от польского шляхтича Петра Андреевича Жилинского, вступившего в русское подданство по взятии Смоленска в 1656 г. В уже упомянутом гербовнике записано: «Фамилия Жилинских происходит из Смоленскаго шляхетства. Потомки сего рода многие служили Российскому Престолу в разных чинах и жалованы были от Государей в 7194/1686 и других годах деревнями. Все сие доказывается справками Смоленскаго губернскаго архива, означенными в копии с определения Смоленскаго дворянскаго депутатскаго собрания о внесении рода Жилинских в родословную книгу, в 6-ю часть, в число древняго дворянства (Герб. VII, 142)».

Военная служба в роду была традиционна, и многие представители смоленской ветви рода Жилинских, так же как и из других его ветвей, служили в армии. Так, Жилинский Яков Митрофанович, из дворян Смоленской губернии, в 1762 г. поступил рейтаром в Конный лейб-гвардии полк. В этом же году 23 ноября произведен в капралы; 1 мая 1764 г. пожалован в кавалергардский полк кавалергардом с производством в прапорщики. В 1770 г. произведен в поручики. Выпущен из кавалергардского корпуса 29 октября 1773 г. с производством в капитаны и определением в городовые штатные воинские команды «по слабости здоровья».

В формулярных и послужных списках служащих Российской империи, отмечает Л. Лунина, упоминаются Жилинский Григорий Яковлевич и Жилинский Павел Григорьевич (место службы Харьковская губерния, 1833 г. и 1850 г. соответственно).

Отец, Григорий Иванович Жилинский, также пошел по военной службе и служил с 1824 г.; пожалован в прапорщики в 1829 г., выслужив в армии чин полковника. Его жена – Екатерина Петровна (урожд. Муромцева). В семье было два сына: Иван Григорьевич (род. 18.04.1852 г.), Яков Григорьевич. Будущий главнокомандующий крещен 24 марта в Московской Знаменской церкви близ Девичьего поля. Восприемники – майор Яков Алексеевич Гусев и дочь медика Екатерина Георгиевна Грейсер. Яков Григорьевич женился в 1882 г. на Варваре Михайловне Осоргиной. Их дочь Мария (род. 14.03.1883 г.) с 22.07.1905 г. являлась фрейлиной.

Николай Владимирович Рузский родился 6 марта 1854 г. в Калужской губернии в дворянской семье среднего достатка. По одной из версий, пишет Ю. Беличенко, он принадлежал к роду Лермонтовых и происходил от внебрачного сына Алексея Михайловича Лермонтова, бывшего в конце XVIII в. городничим в подмосковном городе Руза. Свою фамилию предок-отец сыну дать не смог: на то требовалось согласие государя.

Алексей Николаевич Куропаткин – выходец из потомственных дворян Псковской губернии, родился 17 марта 1848 г., был крещен в Витебской Иоанно-Богословской церкви. Его отец, Николай Емельянович, с 16 лет в армии: был военным топографом, рано вышел в отставку (в чине капитана) и всю оставшуюся жизнь посвятил службе в земстве. Дед Емельян Куропаткин на воинской службе получил унтер-офицерский чин.

Алексей Ермолаевич Эверт – из дворян, родился 20 февраля 1857 г. в Московской губернии.

Михаил Васильевич Алексеев родился 3 ноября 1857 г. в Тверской губернии в православной семье. Факт рождения был отмечен в послужном списке его отца, штабс-капитана 64-го пехотного полка Василия Алексеева. Он выслужился в офицеры из фельдфебелей и был участником Севастопольской обороны. Выслуженный чин давал В. Алексееву личное дворянство, что обеспечивало его сыну Михаилу по самому праву рождения принадлежность к Почетному гражданству потомственному.

Мать М. В. Алексеева, Надежда Ивановна, – дочь преподавателя словесности – происходила из весьма образованного дворянского рода Галаховых.

В послужном списке Николая Иудовича Иванова указано: из потомственных дворян Калужской губернии, православного вероисповедания, родился 22 июля 1851 г. в семье штабс-капитана. Однако, по воспоминаниям современников (в частности К. И. Адариди): «…Н. Ю. Иванов – был сыном фельдфебеля лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады, трагически погибшего во время парада на Царицинском лугу в Санкт-Петербурге, но успевшего перед смертью просить Великого Князя Михаила Николаевича, который в указанный период времени был генерал-инспектором артиллерии, не оставлять его сына. Великий Князь принял участие в судьбе мальчика, благодаря чему последний получил возможность достичь офицерского звания в армии». Можно предположить, что будущей военной карьере предшествовало определение малолетнего ребенка в дворянскую семью, давшую ему фамилию. По словам Н. А. Епанчина, распространенное мнение, что отец Н. И. Иванова был простым солдатом, совершенно неверно. Ивановы были мелкопоместными помещиками Тульской губернии, и в их имении жили две сестры Николая Иудовича.

По воспоминаниям сослуживца, «Н. Ю. не только никогда не скрывал своего происхождения, но до известной степени даже его подчеркивал, часто повторяя, что он из «мужиков». Это подтверждал и полковник Б. С. Стеллецкий, которому генерал открыл тайну своего происхождения незадолго до смерти: «…генерал Иванов родился в Чите и был сыном какого-то ссыльнокаторжного… фамилия его была совсем не Иванов». По воспоминаниям Г. И. Шавельского, он до 1920 г. разделял распространенное в Петербурге убеждение, что ген. Иванов – сын какого-то артиллерийского вахмистра, служившего при дворе великого князя Михаила Николаевича. А. И. Солженицын предполагал, что этот каторжанин вполне мог быть евреем-кантонистом[3] (учитывая отчество Иванова – Иудович, Юдович. – А. П.), выбившимся в фельдфебели.

Таким образом, факт рождения будущих военачальников в различных по своему социальному статусу семьях предоставлял им разные возможности в своем дальнейшем развитии. На становление личности подростков, усвоение преобладавших в социальной группе ценностей оказывало большое влияние семейное воспитание, которое в последующем во многом определяло их поступки.

Русская дворянская семья всегда была частью общества, качественно не отличавшейся от него. Сословность общества, доминирующее значение службы, личность, определяемая через место в социальной группе, иерархичность, недоверие к эмоциональной жизни и личности – все это определяло специфику дворянской семьи в России до середины XIX в. Воспитание детей в семье определялось идеей подготовки слуги общества и потому ориентировалось на благо отечества, соответствующей иерархии и службы. Оно начиналось с семи лет, когда, как считалось, у ребенка появлялся разум (врожденное качество) и он становился пригодным к обучению и восприятию моральных норм. При этом воспитание велось только на рациональном уровне, ребенок рассматривался сразу как маленький взрослый, без специфических эмоциональных особенностей. Сам разум культивировался не как самоцель, а как средство для воспитания нужного типа поведения. Послушание родителям, почитание старших выступали в качестве одного из основных элементов патриархального иерархического общества. В мальчике воспитывалось умение приказывать и повиноваться. Отец в раннем воспитании сына играл малую роль. В 5–8 лет, переходя в мужскую сферу, мальчик впервые входил в суровую русскую действительность авторитета и дисциплины, власть становилась важным обстоятельством в его жизни. Отец становился высшим авторитетом, который был безусловным и не подлежащим обсуждению даже в подростковом возрасте, хотя отношения с отцом менялись по мере созревания ребенка. В почитающей традиции дворянской семье считалось, что взрослым мальчик становится в конце второго десятилетия жизни, когда он начинает прямо служить обществу и царю вне зависимости от места приложения своих сил. Право выбора сферы деятельности для последующей карьеры сына принадлежало отцу, отмечал Д. Товров.

Вторая половина XIX в. занимает особое место в истории России. В частности, следует отметить важные изменения, вызванные влиянием Запада на жизнь русской семьи. По мнению Д. Товрова, к середине XIX в. общество в России изменилось, и начала меняться семья. Изменился ее статус: она по-прежнему ценилась высоко, но основа оценки стала другой – не значение семьи для общества, а значение семьи для личности. К середине XIX в. часть дворянства стала считать, что служит не государству, а «народу» или «культуре». Постепенно на первый план стала выдвигаться эмоциональная, а не рассудочная жизнь, и эмоция как основная характеристика детства стала цениться высоко. Дети старше семи переставали рассматриваться как маленькие взрослые, их особые эмоциональные потребности признавались и учитывались в воспитании. Новое отношение к детству как к специфическому этапу жизни обязывало родителей активнее заниматься воспитанием детей.

Дворянское воспитание и образование ребенка предусматривало разностороннее общегуманитарное образование, формирование духовных корней: православия и основанных на нем нравственности и национально-патриотического чувства.

Воспитание личности в России, не только в дворянских семьях, исторически традиционно опиралось на христианские православные ценности. Все будущие главнокомандующие воспитывались в православных семьях, в которых соблюдались нравственные принципы церкви, вере учили с детства, стремясь сделать ребенка «хорошим христианином». Посещение детьми церкви, соблюдение религиозных обрядов было обязательным. К этому они добросовестно и с волнением готовились, хотя в большинстве случаев суть обрядов для них оставалась непонятной.

Сослуживцы впоследствии отмечали убежденную религиозность М. В. Алексеева и необходимость для него церковной молитвы как поддержки в сверхчеловеческой работе; то, как «в церкви истово крестился» А. Е. Эверт; аккуратное посещение церкви даже в дни революции, выстаивание службы на коленях и усердное отбивание поклонов А. А. Брусиловым, подчеркнутую богомольность Н. И. Иванова.

Русская духовная культура наиболее ярко и концентрированно выражалась в народных песнях, сказках, деяниях святых и героев, произведениях писателей, поэтов, с которыми знакомили детей в семье. Через чтение вслух произведений религиозной, художественной и исторической литературы прививалась любовь к родному языку. Ребенок изучал историю своего рода и страны, армии, учился понимать природу, знакомился с характером окружающих его людей, с обществом, среди которого он жил, с его стремлениями, в итоге – с духовной жизнью народа.

Религиозное чувство, привитое ребенку в семье, внушенные с детства нравственные догмы (например, правило «служить честно», замечает О. С. Муравьева) получали дальнейшее развитие в кадетском корпусе (гимназии), военном училище и были фундаментом, на котором строилась личность будущего офицера. Формировалась система духовно-нравственных ценностей, связанная с их будущей военно-профессиональной деятельностью (патриотизм, воинский долг, воинская честь, воинская дисциплина и дисциплинированность, героизм, боевые традиции и пр.).

Так, впоследствии в аттестациях отмечалась замечательная добросовестность и безукоризненная нравственность А. Е. Эверта, отличные нравственные качества Н. В. Рузского. Выше было указано, что данные, указанные в аттестациях, не всегда соответствовали в полной мере реальности и зависели от личности, писавшей аттестацию. Это в определенной степени относится к Н. В. Рузскому.

О безукоризненной нравственности и честности сообщалось в аттестации от 30 ноября 1899 г. на Н. И. Иванова. Нравственные принципы не позволили Я. Г. Жилинскому в 1918 г. бежать из России без согласия на это Е. Н. Трубецкого, выручившего его из тюрьмы и поручившегося за него перед большевиками. В то же время некоторые поступки А. А. Брусилова, как, например, уже упомянутое угодничество перед Великим князем Николаем Николаевичем и перед Николаем II в апреле 1916 г. под Перемышлем, заискивание перед А. Ф. Керенским и показная простота в отношениях с солдатами после февральских событий 1917 г. (о чем ниже будет написано более подробно), вызывали справедливое негодование и возмущение его соратников и современников.

На детские годы главнокомандующих огромное воспитательное и дисциплинирующее значение оказали традиции их семей. К ним следует отнести передающиеся в аристократичных дворянских семьях из поколения в поколение незыблемые правила, принятый духовный кодекс поведения и стиль жизни или сложившиеся жизненные обстоятельства и формирующиеся традиции «молодых» дворянских и других семей. Бесспорно, что все семьи нельзя обобщать, отношения внутри каждой из них определялись личными качествами ее членов и тем, каких взглядов на воспитание и образование детей придерживались родители, сами воспитанные в традициях начала или первой четверти XIX в.

Примером воспитания в «семье для личности» может служить домашнее воспитание А. А. Брусилова и его братьев Бориса и Льва в семье их тетки Генриетты Антоновны Гагемейстер и ее мужа Карла Максимовича, не имевших детей, очень любивших племянников и не жалевших средств на их воспитание. Детьми занимались гувернеры с хорошим образованием, в том числе некто Бекман, кончивший университет, отлично знавший французский, немецкий и английский языки и великолепный пианист, имевший на детей громадное влияние. Сама Генриетта Антоновна славилась в то время своей игрой на рояле. Все проезжие артисты обязательно приглашались в семью, часто устраивались музыкальные вечера. Общение в детстве с интересными людьми, впоследствии прославившимися в литературе, живописи, музыке, – способствовало эмоциональному развитию детей и расширяло их кругозор.

Характеристики, которыми отмечали современники-сослуживцы Я. Г. Жилинского, дают возможность предположить, что его взгляды формировались в семье, не разделявшей западных веяний, и воспитание жестко определялось идеей служения личности социальной иерархии, царю и отечеству. Сословность общества, место личности в социальной группе, стереотип поведения имели для Я. Г. Жилинского важное значение. Он был ярым монархистом и искренне ненавидел все, что имело малейший запах демократизма.

Домашнее образование давало хорошие результаты. Этому способствовало благотворное влияние семейной обстановки и индивидуальность обучения, которое позволяло не только следовать программам гимназического курса, но и уделять больше времени и внимания иностранным языкам, благодаря чему, например, А. А. Брусилов и Я. Г. Жилинский свободно ими владели.

Для А. А. Брусилова французский язык был как родной, немецким он владел достаточно твердо, так как главное внимание в семье Гагемейстер было обращено на обучение различным иностранным языкам. Что касается Я. Г. Жилинского, то исполнение им свитских и дипломатических обязанностей при дворе, способность решать задачи, связанные с разведкой и военно-дипломатической деятельностью, было бы невозможно без общегуманитарных знаний, умения грамотно говорить, читать, писать на иностранных языках, привитых манер (правил хорошего тона), что позволяло ему появляться в высшем свете – всего того, что он получил изначально в семейном кругу и в Московской частной гимназии Франца Ивановича Креймана. По всей видимости, для состоятельных родителей Я. Г. Жилинского было важным дать сыну качественное образование и воспитание, которые не были доступны через государственную систему образования. При этом в выборе учебного заведения для родителей учеников большую роль играл преподавательский состав – кто и как учил в гимназии. В данном случае Закон Божий преподавал протопресвитер Успенского собора в Кремле, профессор богословия Московского университета и Духовной академии Н. А. Сергиевский, латинский и древнегреческий языки – И. Х. Вибер. Вместе с учениками он ставил на гимназической сцене трагедии античных авторов на языке оригинала. Вырученные от продажи билетов средства шли на помощь малоимущим ученикам и бывшим преподавателям. Математику, физику и географию преподавал Ю. Ф. Виппер, который, по словам его бывшего ученика, был одним из немногих педагогов, сумевших «предохранить высокое, но многотрудное звание от столь свойственной ему рутины. Разносторонняя начитанность по всем отраслям знаний, изумительная память, неистощимое остроумие, находчивость и замечательный дар слова Юрия Францевича поражали. Его уроки были праздником не только для нас, но и для него самого». Историю преподавал его сын Роберт Юрьевич – будущий член Академии наук СССР. Музыке и пению гимназистов обучал один из основателей Московской консерватории композитор Карл Карлович Альбрехт. Естествознание – К. Э. Линдеманн, профессор Петровской сельскохозяйственной академии выдающийся ученый. Астрономию – П. К. Штернберг, будущий директор Московской обсерватории.

К особенностям выбранной для обучения сына гимназии следует отнести: индивидуальный подход к возможностям каждого ученика; целенаправленное развитие способностей к самостоятельному труду. Это учебное заведение давало глубокие знания иностранных языков – немецкого, французского, английского, кроме того, латинского и греческого.

А. Н. Куропаткин воспитывался в семье до 10 лет, и с детства ему была привита любовь к чтению: дворянские дети рано начинали приобщаться к русской и мировой литературе. Его отец Н. Е. Куропаткин в 1845 г., еще до рождения сына, основал библиотеку в родовом имении в селе Шешурино. Во время пребывания в стенах кадетского корпуса в 1858–1864 гг. А. Н. Куропаткин сам начал собирать книги. Первыми экземплярами стали полученные в награду за благонравие и успехи в науках сочинения А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. В. Гоголя, Н. А. Некрасова, И. А. Крылова и А. В. Кольцова. Как и вся молодежь того времени, он увлекался учением народолюбцев – Н. Г. Чернышевского, Н. А. Добролюбова, В. Г. Белинского, Д. И. Писарева. Позже ему стала интересна литература по естествознанию. В библиотеке появились книги Г. Н. Люиса, Н. М. Федоровского и др. Впоследствии А. Н. Куропаткин продолжал приобретать и коллекционировать различные труды: книги с автографами видных ученых, военных, книги по родному краю, редкие рукописи. Его собирательская деятельность позволила значительно пополнить семейную библиотеку, заведующим которой он числился с 1918 г. после национализации.

Однако только любовь к чтению не могла дать общекультурного образования и конкурировать с воспитанием в тех дворянских семьях, которые имели в этом отношении давние традиции и большие средства. С. Ю. Витте, характеризуя А. Н. Куропаткина, отмечал наряду с его «отлично подвешенным языком» и то, что «европейски культурный человек скоро бы заметил невежественность и малокультурность этого субъекта, который ест рыбу ножом и не говорит на иностранных языках».

Н. В. Рузский читал, писал и переводил с французского и немецкого языков, но объясняться не мог, о чем отмечалось в его аттестационном списке от 1.01.1893 г., когда он был начальником штаба 32-й пехотной дивизии. А. Е. Эверт, согласно сведениям аттестационного листка № 289 на него, когда он был начальником штаба 10-й дивизии, также не свободно владел французским и немецким языками. По всей видимости, за время воспитания в семье языки Н. В. Рузским и А. Е. Эвертом не были достаточно освоены. В военной гимназии, где они воспитывались с юного возраста, в результате реформ 1862–1870 гг. была введена обширная общеобразовательная программа. Однако курс иностранных языков – качество его преподавания и недостаточная требовательность со стороны руководства учебного заведения – не давал возможности полного овладения французским и немецким языками, и, конечно, индивидуальность обучения не предусматривалась. В военно-учебных заведениях России в подготовке офицеров исходили из убеждения, что образование (это формирование личности в целом) включает в себя воспитание и учение. При этом воспитание (являлось приоритетным) – целенаправленный, организованный процесс влияния на воспитанника, призванный формировать совокупность свойств, составляющих нравственный элемент воина, его силу духа или военную энергию; учение – формирование интеллекта, развитие ума обучением.

Общеобразовательная программа кадетских корпусов, в одном из которых воспитывался А. Н. Куропаткин, тем более была несовершенна до их реорганизации в военные гимназии, исчерпала себя на тот период, что и являлось одной из причин реформы военного образования.

Детские годы М. В. Алексеева протекали в обстановке бедного армейского офицера в маленьком уездном городке Вязьме, где в то время стоял 64-й Казанский полк. Достаток в семье был небольшой, и это заставляло Михаила подрабатывать и помогать семье. В этой связи Н. В. Волков-Муромцев писал: «…он наш, вязьмич, начал свою карьеру как босоногий мальчишка, продавал газеты…» Полки часто меняли свои стоянки, и семье приходилось время от времени переезжать. Благодаря матери (вероятно, сказались ее дворянские традиции) М. В. Алексеев получил воспитание и некоторое начальное образование в семье. Н. А. Епанчин (один из современнков) считал, что в молодости М. В. Алексеев не отличался хорошим умственным развитием. Но позже самолюбие, наличие природного ума, необыкновенная добросовестность и неутомимая энергия позволили ему самостоятельно приобрести обширное общее образование. Он очень много читал, покупал и выписывал военные книги. С помощью жены освоил французский и немецкий языки и читал в оригинале иностранную военную литературу. Однако сам М. В. Алексеев отмечал свою отсталость от светской жизни.

У Н. И. Иванова в аттестации 1899 г. отмечались хорошие умственные способности, присущие ему усердие, энергичность, твердая воля, полная отдача служебным делам. Тем не менее недостатки воспитания и общекультурной подготовки, неоднозначность происхождения вызывали снисходительное отношение к нему в высших кругах Петербургского общества, «…его считали «goujat»[4] и никак не могли понять, почему Государь пожаловал его генерал-адъютантом».

Сословные и семейные традиции дворянства предопределяли будущее ребенка, не оставляя ему возможности делать самостоятельный выбор, сообразуясь со своими наклонностями и желаниями. Выбор профессии в других социальных слоях основывался на иных принципах, среди которых материальное состояние семьи было на одном из первых мест.

В дворянских семьях, где военное дело было традиционно (А. А. Брусилов, Я. Г. Жилинский), к выбору профессии побуждал дух семьи. Своими сложившимися порядками, привычками, отношением к военной службе семья оказывала влияние на развитие у мальчика интереса к армии. Ребенок с детства ориентировался, настраивался на военную службу, видя, как отец и (или) родственники увлечены ее особенностями и следуют идеалам воинской доблести. Родственники – ветераны-участники войн делились с подраставшим поколением воспоминаниями о боях, рассказывали о благородстве, стойкости, мужестве русского воина, что уже, по сути, было элементом патриотически-народного воспитания. В комнатах висели картины сражений и портреты героев войн. А. А. Брусилов упоминал, что «…самым главным впечатлением моей юности были, несомненно, рассказы о героях кавказской войны…». Многие подростки, наблюдая военные парады, учения, обращали внимание на знамена, полученные полками за победы в боях, мундиры, головные уборы. Военные атрибуты представлялись детскому воображению знаками благородства и воинской чести. Возможно, кого-то из ребят влекла романтика военной службы, а кто-то, увлекаясь военными играми в «солдатики» и постигая некоторые законы тактики, мечтал о славе. Как правило, дети офицеров становились также офицерами. С. Карпущенко писал: «…что такое сын офицера? В большинстве это человек, который с детских пеленок проникается оригинальной прелестью военной жизни. В младенческом возрасте он уже бывает счастлив, когда ему импровизируют военный мундир. Едва он начинает лепетать, как уже учат его военной молитве за царя, и образ государя, столь обаятельный в военном мире, чудно рисуется в его детском воображении. Он засыпает под звуки военной зари и далеко уносится в своих мечтах в область героизма, слушая солдатские песни, исполненные военной поэзии. Учения, маневры, стрельба, стройные линии солдат, военная музыка, знамя, окруженное своими защитниками, – все это становится ему близким, родным, он тоскует по этой обстановке, если отрывается от нее, и его совсем не тянет в какой-нибудь иной мир; он мечтает о кадетском корпусе…»

Приобщаясь к военному быту с детства, подростки впоследствии не так тяготились «полусвободным существованием» и режимом военного учебного заведения, как выходцы из невоенной среды. Среди источников информации о любом виде деятельности подростком всегда положительно воспринимается информация, исходящая от представителей «своей» группы лиц: родителей, близких родственников, друзей семьи. Однако в случае, когда в силу семейных традиций, или желания «закалить характер и укрепить волю», или по материальным соображениям ни у родителей, ни у подростков не существует ощущения необходимости в выборе профессии, подросток не самоопределяется, а его «определяют». Тем более что, имея романтический образ профессии, сформированный в раннем возрасте, часто отдаленный от реальности, ребенок, соглашаясь с мнением близких и значимых для себя людей, иногда может делать не вполне адекватный выбор. Но в семьях традиции не обсуждали, а соблюдали, писала О. С. Муравьева, и выбор профессии делался вполне определенный: военная служба или, по крайней мере, военное образование. По воспоминаниям А. А. Игнатьева, «…отец позвал меня как-то вечером в свой кабинет и, предложив мне впредь вместо гимназии готовиться к поступлению в кадетский корпус, взял с меня слово пройти в будущем курс Академии генерального штаба… Военная моя карьера была предрешена». Тем более, как было указано выше, за выбор карьеры для сына отвечал отец.

Император Николай II, великие князья и генералы обходят строй Лейб-гвардии Преображенского полка. 1902 г.

Такой выбор пути (военная служба) в дальнейшем мог стать источником разочарований и последующих сложностей адаптации в профессиональной сфере, во многом предопределяя уклад личной жизни, служебные успехи и неудачи – и жизнь, и смерть. Применявшаяся в процессе учебы военная дрессировка (весьма слабая) не в состоянии была возместить отсутствие призвания. Правда, после окончания кадетского корпуса можно было наравне с выпускниками реальных гимназий держать конкурсный экзамен в любое из высших технических учебных заведений. Однако для семнадцатилетнего мальчика после семи лет кадетского «монастыря» избрать себе самостоятельный, рискованный путь было не так-то легко, особенно при полном отсутствии денежных средств, что бывало часто. По утверждению Е. И. Мартынова, большинство офицеров русской армии поступало на военную службу, не имея никакого призвания к ней, они чувствовали, что попали не на свою дорогу. Для очень многих наступало разочарование. В некоторых глухих гарнизонах вне ограды полкового кладбища было и «кладбище самоубийц», вспоминал А. И. Деникин, на котором похоронены были молодые офицеры, не справившиеся с тоской и примитивностью захолустной жизни. Это только первые годы службы после производства в офицеры проходили в наслаждении непривычной свободой. Об этом писал и молодой прапорщик А. А. Брусилов, который по выпуску из Пажеского корпуса в период 1872–1877 гг. служил на Кавказе и «…в упоении от своего звания и сообразно с этим делал много глупостей…». За участие в дуэли в качестве секунданта он даже находился на гауптвахте в течение двух месяцев.

Во второй половине XIX в. идеальная схема становления офицера должна была выглядеть так: молодой человек получает общее среднее образование в кадетском корпусе (военной гимназии), затем – специальное военное образование в военном училище, далее образование дополняется курсом офицерской школы, затем, по желанию или необходимости, – получение высшего военного образования в академии. Выбор профессии и получение военного образования всеми исследуемыми военачальниками (за исключением М. В. Алексеева и Н. И. Иванова) полностью совпадает с предложенной схемой.

Для Я. Г. Жилинского военная служба была естественным продолжением дела его семьи как служилого сословия и способствовала развитию чувства самоуважения и внутренней уверенности в собственной ценности. В 1873 г. в возрасте 20 лет он поступил на службу в «1-й гусарский Сумской его Королевского Высочества Наследного принца Датского полк». Начало его пути практически укладывалось в классическую схему службы Петровской эпохи: дворянин, начавший службу в войсках рядовым, по выражению Петра – с «фундаменту».

Для М. В. Алексеева и Н. И. Иванова выбор военного пути был сделан вынужденно, из материальных соображений. М. В. Алексеев получал образование в Тверской мужской классической гимназии, куда принимались дети всех состояний, всех званий и вероисповеданий и где стремились развить до глубокой зрелости умственные способности, воспитать благородную религиозность, всесторонне и глубоко пробудить все силы мальчика и юноши и дать общее образование.

Для юношей, окончивших классические гимназии, существовали преимущества при поступлении в университеты. Можно предположить, что в силу того, что на семью не давило «потомственное дворянство» со служилыми традициями, гимназия для Михаила Алексеева была выбрана с целью получения в дальнейшем не военной, а гражданской профессии. Иначе можно было определить ребенка в кадетский корпус, что упрощало бы задачу получения образования и приобретения профессии. Для юношей из многих семей обедневших потомственных дворян или выслуживших личное дворянство и изначально малообеспеченных существовала возможность определять своих сыновей в кадетские корпуса (гимназии), армейские школы (прогимназии), юнкерские училища и не платить за обучение, пропитание и обмундирование. Следует отметить, что в кадетские корпуса принимались дети генералов, штаб– и обер-офицеров, военных врачей и священников, которые прослужили в военном ведомстве не менее 10 лет, а своекоштными (т. е. платно) – дети дворян и чиновников различных государственных учреждений.

В Тверской классической гимназии «…учение… шло не особенно блестяще, и будущий Верховный Вождь России особых успехов не оказывал…». Возможно, вина М. В. Алексеева в этом была частична. Правительственный циркуляр 1899 г. констатировал, что при излишестве механического труда классическая гимназия давала слишком мало знаний и охоты приобрести их, что воспитание личности было совершенно невозможно в ней вследствие канцелярского формализма, характеризовавшего отношения школы к семье и учителей к ученикам. Что касается педагогической стороны дела в классической гимназии, о ней красноречиво свидетельствовал такой статистический факт, что в 1872–1890 годах только 4–9 учеников из сотни кончали эту гимназию в срок, т. е. за 8 лет, и только 21–37 % добирались до конца с остановками; а от 63 до 79 гимназистов из каждой сотни, т. е. огромное большинство, выбрасывались из школы, как непригодные для нее. Таким образом, не школа существовала для учащихся, а учащиеся для школы. Факт неудачи классической школы пришлось признать в полном размере.

Изменившиеся семейные обстоятельства и нужда не позволили окончить полный курс и М. В. Алексееву. После шести лет обучения в гимназии в 1873 г. ему пришлось по экзамену поступить в качестве вольноопределяющегося[5] на службу во 2-й гренадерский Ростовский полк, где в звании унтер-офицера он находился до 8 сентября 1874 г. – даты поступления в Московское пехотное юнкерское училище.

Н. И. Иванов высоким покровительством великого князя Михаила Николаевича был определен в Павловский кадетский корпус, отличие которого от других корпусов заключалось в том, что он по преимуществу был предназначен для детей-сирот дворянского происхождения, увечных солдат и вдовцов-чиновников, служивших в отдаленных частях империи.

Выбор профессии предполагал и выбор учебного заведения, в котором предусматривалось получение специального образования. Здесь в полной мере сказывалось различие в социальном статусе семей будущих главнокомандующих, которое предопределяло выбор того или иного военного училища. Семейное решение не оставляло подросткам практически никакого выбора.

Ведущая роль в вооруженных силах в решении всех свойственных ей задач всегда принадлежала офицерскому корпусу, сфера деятельности которого очень многообразна. В соответствие со Сводом военных правил 1869 г. (издания 1907 г.), в русской армии XIX–XX вв. было установлено три вида офицерских должностей: строевые командные; строевые некомандные (по роду выполняемых служебных обязанностей и для удобства современного восприятия назовем их штабными); административные. Это разделение носило достаточно условный характер, так как многие должности в военной иерархии по характеру деятельности того периода можно было одновременно отнести к различным их видам. Так, например, Свод военных правил должности начальника Генерального и Главного штабов относил к строевым командным, хотя в большей степени суть выполняемых обязанностей генералами, занимающими их, относилась к штабной и административной деятельности. В такой же степени к строевым некомандным (штабным) следует, на наш взгляд, отнести должности начальников окружных военных штабов и генерал-квартирмейстеров, хотя тот же нормативный документ относил их к чисто командным строевым. С учетом этой поправки данные должности будут рассмотрены в общей совокупности штабных должностей.

В указаниях, изложенных в «Правилах о льготном производстве в генеральские чины», к строевым командным должностям (применительно к служебной практике главнокомандующих) относились должности: в стратегическом звене – Военного министра, командующего войсками военного округа; в тактическом звене – командира корпуса, коменданта крепости, начальника и командира крепостной артиллерии, командира и начальника бригады[15], начальника военной школы, командира полка и отдельного батальона. В тех же указаниях отмечено, что перечисленные должности в определенной степени можно отнести и к административным должностям, так как они несут на себе и административные функции. Это вполне очевидно, так как в деятельности любого командира кроме выполнения его основной функции всегда присутствует административная составляющая, направленная на решение задач повседневной воинской жизни и деятельности вверенного ему воинского коллектива.

Перечень командных должностей следует дополнить должностями командиров неотдельных батальонов (дивизионов), рот (батарей), которые не вошли в вышеупомянутые «Правила…». Так как они являлись по своей сути для офицеров низовыми строевыми командными должностями, то должны быть рассмотрены и проанализированы в числе вышеупомянутых должностей данной категории.

Таким образом, строевая командная служба офицеров в указанный период проходила в должностях командира роты[16] (батареи, эскадрона), батальона (дивизиона), полка, командира или начальника бригады, позволявших получить большой практический опыт работы с нижними чинами и офицерским составом, изучить специфику деятельности основополагающего войскового звена во всех видах боя. Далее она (строевая командная служба) продолжалась на должностях начальника дивизии и командира корпуса, что позволяло совершенствовать навыки управления и выработать у военачальника способность организовывать взаимодействие в бою (операции) всех существующих в то время родов войск, управлять тыловыми подразделениями при подготовке и ведении боевых действий (в случае выполнения корпусом отдельной задачи).

Должность командующего войсками военного округа предполагала получение военачальником опыта организации боевых действий в стратегическом масштабе, так как «Положением о полевом управлении армии в военное время» было регламентировано назначение военачальников этого ранга во время войны командующими вновь формируемых армий или главнокомандующими армиями фронтов.

Деятельность Военного министра включала весь спектр вопросов, относящихся к военному ведомству. По особому указанию императора он мог быть назначен Верховным главнокомандующим.

Прохождение строевых командных должностей предоставляло возможность офицеру последовательно получать необходимый для военачальника опыт, приобретать и совершенствовать знания и умения в управлении подчиненными войсками, а во время военных действий претендовать на роль полководца.

Генерал-майор Н. А. Корф, имевший большой боевой командный опыт, приобретенный в годы Русско-японской и Первой мировой войн, отмечал: «Важнейшее значение в деле управления войсками имеет опыт, полученный на предыдущих командных должностях. Опыт имеет троякое значение: а) он вырабатывает живые принципы деятельности; б) он создает привычки вообще; в) он дает практику в решениях, в результате которой является привычка решаться. Таким образом, опыт непосредственно воспитывает волю, надо только поставить его приобретение так, чтобы воспитание это было… в направлении, указываемом долгом».

Мировая военная история, биографии великих полководцев подтверждают очевидный факт, что успех военачальника во время войны основывался на беспрестанной практике в мирное время именно в строевой службе, на командных должностях. Чтобы в этом убедиться, достаточно проследить биографии великих русских полководцев А. В. Суворова, М. И. Кутузова, М. Д. Скобелева и многих др.

Генерал-лейтенант императорской армии П. С. Махров, также имевший богатый боевой опыт, писал: «Тот, кто хочет владеть каким-либо оружием и быть вполне уверенным в нем, должен хорошо изучить устройство его составных частей, не забывая, конечно, что практика в военном деле играет первенствующую роль. Отсюда естественный вывод – насколько опасно ставить во главе корпусов лиц, не командовавших полками, бригадами, не говоря уже о назначении на эти должности губернаторов, военных инженеров, начальников больших канцелярий и проч. Лица, не прошедшие всех командных должностей, не только никогда не справятся с корпусом на войне, но даже в мирное время не смогут подготовить его в боевом отношении». Это подтверждали и аналитические материалы немецкого Генерального штаба в период, предшествующий Первой мировой войне. В них констатировалось, что «начальники… которые не озаботились еще в мирное время самым обстоятельным образом с жизненными условиями маневрирования современных войсковых масс, должны оказаться беспомощными, когда на войне им придется разрешать такие задачи».

Им вторил известнейший советский полководец Второй мировой войны Маршал Советского Союза И. С. Конев, который в 1960-е годы изложил свое понимание того, как стать полноценным военачальником, способным командовать крупными соединениями (бригада, дивизия, корпус) и объединениями (армия). «Только долгая военная школа, прохождение всех ее ступеней – неторопливое, основательное, связанное с устойчивой любовью к пребыванию в войсках, проведению учений, к непосредственному командованию, к действиям в поле – может создать полководца». Без этого, по убеждению маршала, разносторонний человек с хорошим военным образованием, волевой и имеющий свой почерк в действиях на поле боя, не может родиться. Не покомандовав полком, дивизией, корпусом, трудно стать полноценным командующим фронтом. Подобного мнения придерживалось абсолютное большинство военачальников различных исторических эпох.

Таким образом, обязательным условием для военачальника, стремящегося стать полководцем, являлась длительная служба в строю с последовательным практическим освоением все более высоких с точки зрения военной иерархии командных должностей и получение твердых и устойчивых навыков в управлении подчиненными на каждом этапе строевой служебной лестницы.

Практическая деятельность офицеров, которые занимали должности военачальников в исследуемый период, показывает совершенно иной ее характер. С появлением в 1832 г. академии Генерального штаба в русской армии стал формироваться корпус офицеров с высшим военным образованием, который к концу XIX в. приобрел черты достаточно обособленной социальной группы – офицеров, причисленных к Генеральному штабу, – представители которой занимали ведущие посты в армии и центральных управлениях Военного министерства и Генерального штаба. Причисление к этой военной корпорации производилось с окончанием дополнительного курса академии Генерального штаба. Продвигаясь по обособленной от основной офицерской массы линии чинопроизводства, представители этой элитной группы имели небольшой практический опыт командования, считая, что их знания в области стратегии вполне могут его компенсировать. Практика показала обратное.

В ходе подготовки и проведения многоэтапной Милютинской военной реформы, явившейся следствием крайне неудачной Крымской войны (1853–1856 гг.), было высказано много здравых предложений, направленных на улучшение офицерского состава армии и корпуса офицеров Генерального штаба. В частности, Дежурный генерал Главного штаба генерал-адъютант Герштенцвейг высказал соображения, в которых предлагал, чтобы академия Генерального штаба при организации учебного процесса «приноравливалась к потребностям армии, а не Генерального штаба». Это являлось принципиальным вопросом в выборе направления подготовки офицеров с высшим военным образованием.

Вторым принципиальным соображением в плане подготовки начальствующего состава вооруженных сил была мысль Д. А. Милютина о необходимости ликвидировать образовавшуюся дистанцию между офицерами строевыми и причисленными к Генеральному штабу. По его словам, офицер Генерального штаба «признавал своей обязанностью водить, располагать батальоны, но видел в них только тактические единицы. Внутреннее же устройство войск, быт и потребности солдата едва были знакомы ему».

Для сокращения дистанции, образовавшейся между строевыми войсками и корпусом офицеров Генерального штаба, в шестидесятых годах XIX столетия в военном министерстве было принято решение, в соответствии с которым штабные офицеры по возможности получали практику в командовании отдельными частями войск (т. е. введен командный ценз). В 1872 г. в приказе Военного Ведомства № 236 это решение было конкретизировано и уже обязывало кандидатов на должность командира полка командовать в течение одного года ротами и батальонами в пехоте и эскадронами, дивизионами в кавалерии. Эти же условия были определены и при назначении на должность начальника штаба дивизии.

В Военном министерстве было ясное понимание недостаточности предпринятых мер. Предполагалось, что малая строевая практика офицеров Генерального штаба будет в какой-то степени компенсироваться их службой в войсковых штабах. При этом они будут организаторами занятий в поле и тактических занятий с офицерами, что позволит в определенной мере получать навыки строевой службы. Практика также показала явную несостоятельность изложенных предположений.

По мнению, сформировавшемуся в Военном министерстве, «данную проблему можно было решить при выполнении следующих условий: а) неоднократное пребывание офицера Генерального штаба в строю на различных ступенях строевой иерархической лестницы; б) при наличности высшего начальствующего состава, стоящего по своей подготовке (в том числе и теоретической) выше всех в армии и способного направлять деятельность офицеров Генерального штаба, а не подчиняться их руководству».

В этой связи были изданы приказы Военного ведомства 1884 г. № 123 и 1885 г. № 152, которыми предписывалось офицерам до получения звания подполковника в обязательном порядке командование ротой в течение одного года и батальоном в течение одного лагерного сбора. Для генералов Генерального штаба в виде исключения требовалось командование бригадами, которое происходило обычно во время лагерных сборов (т. е. в течение нескольких месяцев). Несколько позже срок командования бригадами для генералов Генерального штаба, не командовавших полками, был увеличен до года.

К концу XIX в. требования командного ценза выглядели следующим образом. Для получения чина подполковника необходимо откомандовать ротой. В течение 4 лет в звании подполковника или 2–3 лет в звании полковника требовалось вторично быть прикомандированным к строевым частям. Получение должности начальника дивизии происходило лишь после командования полком и бригадой. В кавалерии можно было быть прикомандированным для ознакомления со службой к полку, что принималось равным строевому цензу. Подобная подмена одного понятия другим значительно изменяла сущность первоначальной идеи самого ценза. Да и само «цензовое командование» по своей сути весьма отдаленно реализовывало мысли известных полководцев о формах и методах приобретения командного опыта для необходимых успехов в военное время.

Строевая служба командира в мирное время складывалась из двух составляющих. Первая из них заключалась в боевой подготовке подчиненного подразделения (части, соединения, военного округа) к войне, что и являлось основным предназначением строевого офицера (включая его личную подготовку – приобретение военных знаний и выработку навыков и умений прилагать их на практике). Вторая часть была заполнена повседневными делами, которые носили административный характер. Это относилось к организации караульной, внутренней службы и многочисленным хозяйственным делам (особенно в кавалерии по уходу за лошадьми), проверке внутреннего порядка в казармах в вечернее и ночное время, производству дознаний, заседаниям во всякого рода комиссиях, участию в гарнизонных мероприятиях и множеству других атрибутов военной службы и армейского быта мирного времени.

Очевидно, что эта вторая часть службы по своей сути не имела ничего общего с непосредственной подготовкой к будущим боевым действиям. В то же время администрирование прививало офицеру управленческие навыки вообще и формировало командира, ответственного за все многообразие деятельности вверенного ему коллектива. Характер отношений офицера к подчиненным в мирное время, к выполнению обязанностей повседневной деятельности, в свою очередь, влиял на массу рядового состава, подчиненных ему офицеров, подготавливая их по собственному подобию к боям в будущей войне.

Период между войнами Русско-турецкой (1887–1888 гг.) и Русско-японской (1904–1905 гг.) для русской армии был характерен преобладанием в ней второстепенной составной части строевой службы, что с сожалением констатировал военный писатель и педагог, генерал-майор Н. А. Морозов: «…служба мирного времени (ее административная часть. – А. П.) решительно доминирует над боевой подготовкой армии».

Личная подготовка строевого офицера в своей главной составляющей или отсутствовала или выполнялась крайне формально. Опытные боевые военачальники отмечали в строевой службе офицеров полное отсутствие занятий для их подготовки к предстоящей боевой деятельности. По их мнению, пресловутые тактические занятия (одна из форм боевой подготовки офицерского состава) являлись жалким намеком на них, так как бесполезность и неправильная постановка их в реальной службе хорошо и давно уже выяснены. «Решение тактических задач на плане в деле подготовки офицера не имеет большего значения, чем изучение букв без складывания слогов при обучении грамотности. Цель обучения офицера должна заключаться в выработке умения действовать и принимать решения в поле при различной обстановке… и в связи с другими частями: мы же приучаемся действовать в безвоздушном пространстве, без всякой обстановки, кроме местности плана…»

Обстоятельный анализ, подтверждавший крайне низкую подготовку обер-офицеров, приведен в статье, напечатанной в одном из периодических военных изданий того времени. В ней приводилась программа вступительных экзаменов в офицерской стрелковой школе. Автора статьи поразил крайне низкий уровень вопросов, выносимых на вступительные экзамены (в объеме программы унтер-офицеров), при том что в школу посылали лучших офицеров с целью подготовки резерва для замещения штаб-офицерских должностей. Автор пишет, что «не подлежит сомнению, что школа, разрабатывая программы, руководствовалась опытом ведения занятий с переменным составом и… не по капризу включила элементарные вопросы…». И это, по словам автора, с беспощадностью подтверждает тезис о крайне низком уровне подготовки младшего командного состава (обер-офицеров. – А. П.).

Занятия в поле в указанный период времени тоже имели свою специфику. Генерал от инфантерии А. Н. Куропаткин, анализируя причины неудач русских войск в Маньчжурской кампании, в своем многотомном отчете о Русско-японской войне писал: «Сама строевая служба наша с коротким летним сбором и лишь несколькими днями высокопоучительных занятий на обе стороны дает мало практики в командовании войсками в поле. По мере движения вперед наши начальствующие лица все менее и менее практикуются в непосредственном командовании войсками в поле…» Этот вывод в полной мере относился и к автору.

Приверженность к показной части в подготовке войск ощущалась даже на театре военных действий. По воспоминаниям командира Зарайского пехотного пока полковника Е. И. Мартынова, в районе сосредоточения русских войск в Маньчжурии в середине апреля 1904 г. было предписано заняться обучением войск. Во исполнении этого приказа «…управление бригады составило проект занятий, в коем видное место было отведено церемониальному маршу и уставным учениям…»?!

Главной причиной малой практики были бесконечные хозяйственные заботы командного состава и многочисленные отчеты, связанные с ними. При этом за упущения по хозяйственной части командирам грозила бо’ льшая, притом материальная ответственность, чем за недостаточную подготовку подчиненного подразделения (части, соединения). Доминирование хозяйственной составляющей армейской службы отмечали многие военачальники, в том числе и генерал от инфантерии А. Ф. Редигир. По его словам, «…хозяйственная работа поглощала массу времени у строевых начальников и невольно составляла главный предмет их заботы, так как неисправности в этом отношении больше бросались начальству в глаза и чаще влекли за собой ответственность, чем… упущения в воспитании и обучении».

В воспоминаниях авторов того периода отмечалось: «Как командир полка это был хороший хозяин, но плохой командир. И все же он был на хорошем счету у начальства, которому нравилось его хозяйство, покорность характера…» В. В. Изонов упоминает о парадоксальной ситуации, когда практически одновременно командир полка наказывался за недостаточную выучку подчиненных и поощрялся за отличное ведение полкового хозяйства. Так, командир 36-го Сибирского стрелкового полка полковник Быков одновременно получил благодарность «за расположение полка, содержащегося отлично и в полном порядке», и замечание «за неудовлетворительную подготовку обучения полка».

Должность командира неотдельной (входящей в состав дивизии) бригады не давала достаточной самостоятельности ее командиру. Специфика положения бригады в армейской иерархии позволяла ее командиру скорее отдыхать после командования полком, чем служить. Весьма актуальна была следующая мысль: «Очень часто начальники дивизий и их начальники штабов игнорируют бригадных, эту в мирное время как бы искусственно созданную и лишнюю инстанцию. Отсутствие бригадного (командира бригады. – А. П.) даже целый год… проходит совершенно незаметно для успеха подготовки подчиненных ему полков. При такой обстановке даже энергичные и желающие работать лица, попавшие в командиры бригад, опускаются, тяжелеют, облениваются».

Об этом же писал А. Ф. Редигер в бытность свою военным министром: «Столь же неудовлетворителен был состав бригадных командиров: у них было мало дела… не способные для занятия других должностей, командовали бригадами долгие годы… к этой, почти не нужной должности пригоден почти всякий генерал…» Подобное положение дел с командирами бригад бросилось в глаза и протопресвитеру Г. Щавельскому. Он пришел к выводу, что должность командира бригады существует в русской армии для того, чтобы «отучать военных людей от военного дела… В каждой дивизии имелось два бригадных командира. Никакого самостоятельного дела им не давалось… И они, обычно, занимались чем-либо случайным: председательствованием в разных комиссиях – хозяйственных, по постройке казарм и церквей и иных, имеющих слишком ничтожное отношение к чисто военному делу, а еще чаще – просто проводили время в безделье. И в таком положении эти будущие начальники дивизий и корпусов и т. д. проводили по 6–7, а то и более лет, успевая в некоторых случаях за это время совсем разучиться и забыть и то, что они раньше знали».

Одной из причин подобного положения вещей, отмечал А. Ф. Риттих, являлось расположение штаба бригад при одном из полков. В то же время другой полк бригады располагался на достаточно большом расстоянии. Служебная поездка для командира бригады оплачивалась один раз в год, что исключало более частое посещение отдельно дислоцирующегося полка. Поэтому «…все его (командира бригады. – А. П.) занятия ограничиваются кое-какими бумажками, одна инспекция и полная невозможность следить за другим полком…».

При сложившейся ситуации с командованием в полковом и бригадном звене, непродолжительные командировки офицеров Генерального штаба в войска для цензового командования подразделениями и частями еще в большей степени уменьшали вероятность получения надлежащей практики в главной составляющей – строевой командной службе.

Начальники дивизий были очень обременены текущей перепиской, отмечал А. Н. Куропаткин, «…они более присутствуют на занятиях войск, нежели командуют ими лично. Начальники дивизий имеют практику командования войсками в поле только во время крупных сборов войск. Этого совершенно недостаточно. В особенности нашим начальникам пехотных дивизий недостает знакомства с другими родами оружия вследствие малой практики в командовании ими». Этот парадокс объясняется тем, что подчиненность родов войск в пехотных дивизиях мирного и военного времени отличалась между собой. Дивизия военного времени (пехотная) являлась соединением пехоты, артиллерии и саперов – трех различных родов войск, подчиненных начальнику дивизии, который был обязан умело их применять в военное время. Практикой для этого являлись маневры мирного времени – модель реального боя. Штат же пехотной дивизии мирного времени не предусматривал для ее начальника подчинение ему артиллерии и саперных подразделений. Начальники дивизий в мирное время были обязаны не менее одного раза в четыре года прибыть на полигон на три недели для практического ознакомления с условиями артиллерийской стрельбы и ее материальной частью. С этой же целью с ними прибывали начальники отдельных пехотных и кавалерийских бригад, командиры бригад, входящих в пехотные и кавалерийские дивизии и начальники корпусных и дивизионных штабов. При этом офицеры указанной категории на полигоне исполняли роль зрителей, не получая никаких практических навыков в управлении артиллерией, которую они были обязаны применять в условиях войны!

Оценка подобному взаимодействию различных родов войск была дана в анализе причин поражения одной из пехотных дивизий русской армии в ходе Русско-японской войны 1904–1905 гг.: «…в числе причин трагедии 14-й пехотной дивизии 13 января 1905 г. (Сандепу) нельзя не упомянуть общую бессвязность действий, происходившую от неумения начальствующих лиц управлять боем, комбинируя действия различных родов оружия». Очевидно, что на войне получать первичные (!) навыки управленческой практики подобного рода уже поздно. Там следует их применять, комбинируя знания и опыт мирного времени.

Кровавый опыт Русско-японской войны мало чему научил общевойсковых командиров в плане организации взаимодействия с артиллерией и ее боевого применения. На маневрах, проводимых в период после войны в Маньчжурии и до Первой мировой войны, общевойсковые командиры также забывали об артиллерии и не хотели «…вторгаться в область управления им мало знакомую и почти чуждую». В военной прессе конца XIX – начала XX вв. неоднократно писалось, что для командиров корпусов и начальников дивизий насущно необходимо уметь управлять огнем артиллерии. Многие авторы статей делали обоснованный вывод о том, что, к сожалению, общевойсковые командиры ознакомлены с боевым применением артиллерии только понаслышке и совершенно не практикуются в нем.

Артиллеристы, понимая необходимость взаимодействия артиллерии и пехоты, поднимали этот вопрос в печати. Так в 1913 г. на страницах «Разведчика», одного из самых распространенных военных изданий того времени, отмечалось, что в процессе учений (маневров) артиллерийские начальники слишком много времени уделяют специальным артиллерийским вопросам, забывая, что они действуют в интересах пехоты. Почин (инициатива) с их стороны не применяется вследствие отсутствия связи с пехотой. И это несмотря на требования «Наставления для действия полевой артиллерии в бою» 1912 г. и «Полевого устава». Пресса констатировала, что сложившееся положение вещей видно на маневрах, а в будущем со всей очевидностью скажется на полях сражений.

Более того, в предвоенной печати неоднократно поднимался вопрос о слиянии офицерских школ (артиллерийской, стрелковой и кавалерийской) в одну, что, по мнению авторов статей, помогло бы преодолеть существующую в армии пропасть между родами войск. Но реализации данных предложений не последовало.

В полной мере отсутствие практики и, как следствие, неумение организовать боевое взаимодействие различных родов войск относилось и к командирам корпусов, административная часть службы которых еще более увеличивалась. Несмотря на тот факт, что за несколько лет до Великой войны артиллерию наконец-то и в мирное время подчинили общевойсковым начальникам, те продолжали благодушно ее игнорировать во время лагерных сборов. Подготовку артиллерии отдавали на откуп командирам артиллерийских бригад и инспекторам артиллерии в корпусах, которые занимались чисто техническими вопросами и собственно стрельбой, совершенно упуская из виду тактику ее боевого применения. Подобный стиль руководства подчиненными войсками вызывал законное неудовольствие и тревогу у неравнодушных людей, которые выносили их на суд общественности: «…необходимо же общевойсковым начальникам приучиться… руководить и развивать свое искусство по управлению тем “огнем”, по адресу несоответственного применения которого раздавалось после каждой минувшей войны столько сетований… Не повторять же “в будущем” опять одни и те же пробелы?!!»

«Нелюбовь» общевойсковых командиров была заметна не только к артиллерии. Знакомство с конницей у многих командиров корпусов, вышедших из пехоты, было явно недостаточное. Практику в применении технических сил и средств управления и боя (телеграфов, телефонов, мин, моторов, воздушных шаров и пр.) командиры корпусов не имели вовсе или имели недостаточную. Многие из них, обремененные обширной текущей перепиской по личному составу, хозяйственными вопросами, инспекторской частью, ответами на различные запросы, имели недостаточную практику в управлении подчиненными войсками в поле. Интересные наблюдения о подготовке высшего командного состава отмечал Г. Щавельский. «В массе офицерства царил взгляд, что суть военного дела в храбрости, удальстве, готовности доблестно умереть, а всё остальное – не столь важно. Еще менее интереса проявляли к науке лица командного состава, от командира полка и выше. Там уже обычно царило убеждение, что они все знают и им нечему учиться… в нашей армии были возможны такие факты, что в 1905–1906 гг. командующий Приамурским военным округом, ген. Н. Линевич, увидев гаубицу, с удивлением спрашивал: что это за орудие? Командующий армией не мог как следует читать карты (ген. Куропаткин обвинял в этом ген. Гриппенберга)… тот же ген. Линевич не понимал, что это такое – движение поездов по графикам».

Следует сказать, что в мирное время на подготовку дивизий, корпусов практически не обращалось внимание. Это же можно отнести и к создаваемым во время войны штабам армий. Исследователи отмечали, что на больших маневрах формирование армейских штабов носило случайный характер, хотя в военное время они формировались из военно-окружных управлений, которые в мирное время к подобным так необходимым тренировкам не привлекались!

Усугубляло положение отсутствие объективного отбора кандидатов на эту основную в мирное время должность военачальника. Получив назначение на должность командира корпуса в результате очередности «списка по старшинству», командиры корпусов в абсолютном большинстве занимали ее до своей смерти или до собственной их просьбы об увольнении. Поэтому вполне правомерно ставить под сомнение полководческие способности большинства из них.

Характерным примером деятельности корпусного командира этого периода служит описание начальником штаба корпуса К. И. Адариди рабочего дня своего командира, генерала от кавалерии А. С. Карганова, служба которого ежедневно заканчивалась к 12 часам. «Вся его военно-научная подготовка ограничивалась знаниями, полученными в военном училище. Знание уставов и наставлений, по его мнению, вполне достаточно для успешной службы… На проверках смотрел лошадей, манежную езду и рубку лозы. Присутствовать на тактических занятиях и стрельбах избегал. Общение с должностными лицами и поручения, даваемые корпусным адъютантам, ничего общего со службой не имели».

Должности командующего войсками военного округа (особенно совмещенные с генерал-губернаторством) и Военного министра по сути выполняемых обязанностей и служебной практики в большей степени носили административный характер. Это является вполне очевидным, принимая во внимание административную загруженность их подчиненных – начальников дивизий и командиров корпусов.

Военачальники от командира корпуса и выше имели возможность практиковаться в управлении войсками только на больших маневрах. Необходимость этого неоднократно подчеркивалась авторами на страницах военной печати того периода, которые отмечали, что «…особенно незаменимая практика является для начальствующих лиц, и чем на маневре участвует более войск, тем для начальников более крупных. Только на больших двухсторонних маневрах могут развиться у этих начальников инициатива, решительность, энергия и сообразительность (так называемый глазомер). Приходится рассчитывать, комбинировать, взять во внимание действия противника и два важных фактора – время и пространство, влияние коих может проявиться только на больших маневрах». Но они в мирное время «…чрезвычайно редки и дают… ничтожную практику». Малая поучительность проводимых маневров, неоднократно критикуемая военной печатью, объяснялась многими причинами. К основным из них авторы относили: отсутствие неизвестности (на маневрах. – А. П.), что являлось следствием ознакомления офицерского состава с заранее составленной диспозицией войск и вызывало шаблонные действия войск; отсутствие мер охранения войск на сборных пунктах; обязательность оборонительных тактических действий для одной из маневрирующих сторон, что вырабатывает стереотип оборонительных действий, несмотря на отсутствие противника; суетливость во время розыгрыша непосредственно боя, связанную с тем, что наступающие войска в отсутствии реального ружейного и артиллерийского огня не выбирают наиболее уязвимые места обороны «противника», а наступают напролом, приобретая привычку делать именно то, что не следует во время реального боя.

Условность маневров, по словам М. Гареева, была особенно заметна там, где они проходили в присутствии высших чинов, членов императорской фамилии, самого императора. Условности же способствовало и то, что на маневрах не привлекался войсковой тыл в качестве обучаемых как составная часть маневрировавших войск. Пищу и фураж везли туда, где руководством учений планировался отдых, и зачастую действия войск зависели не от тактической необходимости, а от спланированного приема пищи. Ночью в основном отдыхали, лишь изредка отрабатывая отдельные элементы ночных действий.

Необходимо отметить, что Петр I является основоположником наиболее совершенной формой боевой подготовки – тактических учений (маневров). При этом в ходе учений он требовал создавать условия, максимально приближенные к реальным. Так, во время «Кожуховского похода» – маневров, проводимых под руководством императора в сентябре 1694 г., – при отработке учебного вопроса «штурма» крепости брешь в крепостной стене была сделана с помощью настоящей мины. Для подавления осажденных к крепостной стене были подведены трубы, и крепость заливалась водой. Еще более ожесточенные маневры были проведены императором в том же году возле села Коломенское. «Завязалась схватка серьозная; бумажныя гранаты обжигали лица, деревянные штыки наносили удары. Все забыли, что они не в дествительном сражении. Многие из солдат были убиты» (орфография и стиль сохранены. – А. П.). М. Гареев отмечал, что подобные приближенные к реальности учения стали проводить впервые во французской армии лишь с 1778 г.

Добавим, что перед Первой мировой войной достаточно широко в кавалерии были известны отношение и взгляды гр. Ф. А. Келлера (последователя Петра I и А. В. Суворова) на боевую выучку солдата в мирное время, что оборачивалось во время маневров с участием его кавалерийских подразделений и частей неслыханными ранее случаями. Они прочно застревали в памяти людей, даже переживших Первую мировую и гражданскую войны, нелегкое эмигрантское существование. «Неприятель» всегда боялся графа Ф. А. Келлера, который «воевал» по-настоящему, проявляя смелую и неожиданную инициативу. Подобное реалистичное отношение к выучке своих подчиненных способствовало тому, что возглавляемая им 10-я кавалерийская дивизия с началом войны многократно была отмечена высшим начальством своими решительными и успешными действиями. Об отменной выучке дивизии написал в своих мемуарах и А. А. Брусилов, бывший одно время начальником Ф. А. Келлера и относившийся пристрастно и явно негативно к личности своего подчиненного.

Большинство военачальников в течение нескольких лет ни разу не командовали войсками и на таких маневрах, достаточно условных, с элементами бутафории. Характерно, что на них русская армия выступала соединениями и частями штатной численности мирного времени, что заметно отличалось от немецкой практики. Прусские войска к моменту производства маневров призывали резервистов, преследуя две цели: резервисты получали практику в составе частей, в которых они должны были воевать, а части выступали на маневрах в штатах военного времени, давая практику командирам в управлении реальными частями военного времени.

Ф. А. Келлер

Накануне Первой мировой войны в 1910, 1911, 1912 гг. проводились маневры для войск западных округов с привлечением Иркутского военного округа. В ходе них, отмечали В. А. Золотарев и Ю. Ф. Соколов, у командного состава было выявлено много недостатков, к основным из которых относилось неумение: оценивать местность, выбирать позиции, оценивать обстановку и отдавать приказания. А это основные вопросы управленческой деятельности в ходе подготовки и ведения боевых действий.

Одной из форм подготовки высшего командного состава являлись военные игры, которые в исследуемый период вошли в быт российских войск. Порядок их проведения, методы разработки военных операций, организация маршей, применение войск в бою был изложен в «Указаниях по ведению военной игры», вышедших в 1907 г. по приказанию военного министра Ф. Ф. Палицына. В 1909 г. было издано новое «Наставление для занятий с офицерами». Ведение военной игры и полевые поездки стали обязательны.

Но среди высшего командного состава военные игры и командование на больших маневрах не пользовалось особой популярностью. Попытка В. А. Сухомлинова в 1911 г. провести игру в Зимнем дворце для проверки оперативных планов и способности будущих командующих армиями и фронтами грамотно выполнять свои обязанности провалилась. За час до ее начала императором под нажимом его дяди – великого князя Николая Николаевича (младшего) она была отменена. Только накануне Великой войны ее провели в Киеве в период 20.4–3.5.1914 г. с целью проверки утвержденного в 1912 г. плана развертывания сил на предстоящем театре военных действий. Игра выявила много ошибок в оперативно-стратегической подготовке высшего командного состава, которые в абсолютном большинстве были повторены и с началом войны.

В Таблице 7 (Приложение 5) представлены данные об участии военачальников на маневрах и в военных играх. Ее анализ подтверждает полное отсутствие у них в мирное время практики управления крупными войсковыми соединениями на командных и штабных (ведущих) должностях. Их роль в этих важных военных мероприятиях ограничивалась в основном ролью посредников, офицеров штаба руководства и выполнением других, отнюдь не основных функций (за исключением А. Е. Эверта, участвовавшего в маневрах на штабных должностях).

Неподготовленность высшего военного руководства не оставалась незамеченной среди компетентных в военном деле людей. Современники, оценивая подготовку военачальников, писали: «Военной науке и тренировке в управлении войсками не уделялось внимания именно в тех высших слоях генералитета, на которые было возложено руководство войной…» «Мы совершенно игнорировали подбор и подготовку старшего командного состава и, проводя в войсках в жизнь идею дерзновения и маневра, ограничили ее только уставами и мелкими войсковыми соединениями, не практикуя в этой идее крупных войсковых начальников и крупные соединения».

А. И. Каменев отмечает, что многие старшие начальники вовсе не имели командного ценза, например, в начале XX в. из 46 начальников пехотных дивизий не командовали:

ротами – 22 чел. (47,8 %);

батальонами – 14 чел. (30, 4 %);

полками – 8 чел. (17,3 %);

бригадами – 13 чел. (28, 2 %).

Руководство государства оценивало высший командный состав армии по формальным признакам, одним из которых был служебный стаж. Так, отправляя генерала от инфантерии П. А. Плеве в отставку, Николай II в своей приветственной телеграмме связывал его военные успехи лишь с 40-летним служебным стажем, что с горечью констатировал один из предвоенных военных министров А. А. Поливанов. Тогда как, по его словам, этот генерал был известен в армии в числе немногих своим постоянным военным самосовершенствованием.

Таким образом, прохождение всех (или большинства) командных должностей офицером (генералом) еще не означало, что он получал практику управления подчиненными именно в главной составляющей строевой службы – боевом применении подчиненных ему войск. Т. е. строевая служба являлась обязательным, но недостаточным условием для становления полководца. Очевидно, что, кроме службы на командных должностях, необходимо желание соответствующего командира заниматься именно тем, что понадобится в военное время, выбираясь из рутинной повседневной деятельности мирного времени, созданной рядом объективных и субъективных факторов и уводящей строевых офицеров (командиров) от сердцевины военного дела. «Кто предполагает действовать стратегически-наступательно с… войсками, начальники которых не имели случая приобрести хотя бы некоторую необходимейшую практику на маневрах мирного времени, тот строит здание без фундамента, заранее обреченное на разрушение».

Ниже проанализирована строевая командная служебная деятельность главнокомандующих до начала Первой мировой войны, систематизированная и представленная в Таблице 8 (Приложение 6).

Служба М. В. Алексеева до академии Генерального штаба проходила типично для офицера, не имевшего протекции и покровителей. По окончании Московского юнкерского училища в 1876 г. он в чине портупей-юнкера был направлен в 64-й пехотный Казанский полк, в котором 1 декабря того же года был произведен в прапорщики.

Молодой офицер с первых месяцев офицерской службы обратил на себя внимание командования полка добросовестным отношением к выполнению служебных обязанностей. Об этом определенно можно судить по назначению уже через год офицерской службы на некомандную, но ответственную должность адъютанта батальона (ближайшего помощника командира батальона).

Доблесть, выказанная им в Русско-турецкой войне (1877–1878 гг.), где был приобретен «…первый, хотя и весьма ограниченный, боевой опыт…», и последующие назначения на ответственные, но не командные должности заведующего оружием в полку и затем адъютанта полка не сократили время до получения первой ответственной строевой командной должности командира роты. Это являлось обычной практикой службы в армейской пехоте, где ожидание вакансии командира роты растягивалось на долгие годы.

Назначение отважного и уважаемого в полку офицера на должность ротного командира – первую самостоятельную командную должность – произошло лишь на десятом году армейской службы. Будучи командиром роты, М. В. Алексеев много времени уделял образованию и воспитанию нижних чинов. По словам сослуживца, М. В. Алексеев «зарекомендовал себя у начальства одним из лучших офицеров. У однополчан был любим за сердечное и простое отношение. Всегда готов прийти на помощь. Любим и уважаем был и подчиненными. Роту обучал не только в отведенное время, но и в выходные дни (образовывал солдат, не афишируя)». Это опровергает воспоминания многих недоброжелателей, представляющих М. В. Алексеева в своих воспоминаниях как «кабинетного чиновника». Так, великий князь Андрей Михайлович пишет: «Да и солдата Алексеев в лицо не видел». На этом же акцентирует внимание и А. А. Брусилов: «…он (М. В. Алексеев. – А. П.) был генерал по преимуществу нестроевого типа, о солдате никакого понятия не имел, ибо почти всю службу сидел в штабах и канцеляриях…» Можно согласиться с мнением А. А. Брусилова, что М. В. Алексеев был генерал «по преимуществу нестроевого типа», но трудно поверить, что он «…о солдате никакого понятия не имел…». Следует заметить, что сам А. А. Брусилов непосредственно в полку служил на два года меньше М. В. Алексеева, а весь его командный стаж в полковом звене был всего 4 месяца (!) в должности исполняющего обязанности командира эскадрона.

Двухлетнее командование ротой позволило М. В. Алексееву дважды пройти годовой цикл боевой подготовки в полку, состоящий из зимнего периода обучения (включавшего одиночную подготовку солдата, слаживание отделения, взвода) и летнего периода, в котором проходило боевое слаживание роты, батальона и полка. Это помогло достаточно глубоко изучить жизнь солдата, получить хорошую практику в подготовке роты к ведению боевых действий. Характерно, что двухлетнее командование ротой проходило до поступления в академию Генерального штаба и не носило на себе отпечаток «цензового пробегания» по командной должности лишь для отметки в послужном списке.

По окончании академии Генерального штаба служба приобрела обычный характер для офицера, причисленного к Генеральному штабу. Дальнейшая командная практика ограничилась кратковременным цензовым командованием батальоном (5 мес.) во время летнего периода обучения. Характер приобретенных навыков подобного командования, по мнению офицеров войскового звена, был следующим: «Офицер Генерального штаба, командуя батальоном 4 месяца (ценз), приобретет привычку командовать батальоном в строю и несколько освоиться со своим положением, как командир четырех рот, в которых между подчиненными его будет более 10 офицеров. Только освоиться, ибо четырех месяцев для приобретения привычки управлять… слишком мало, особенно если припомнить, что в течение этого времени будет 6 недель горячего лагерного сбора… а затем наступит время летних или осенних вольных работ, во время которых каждый офицер претендует на отпуск. Привыкнуть управлять офицерским обществом и быть его начальником крайне важно для командира полка. Часто бывает, что офицер с высшим образованием, принимая полк, не умеет стать главой офицерского общества. Нужно иметь служебный опыт…»

Таким образом, М. В. Алексеев только успел освежить уже имевшиеся навыки в управлении подразделениями и ознакомиться с возможными изменениями, произошедшими в методике обучения армейских подразделений, вызванных появлением новых нормативных документов. Цензовое командование бригадой через восемь лет со дня предыдущей командировки для командования батальоном оставило лишь отметку в послужном списке М. В. Алексеева, так как 4-месячное пребывание в данной должности сопровождалось регулярными командировками на полевые поездки с офицерами Генерального штаба (общее время которых составило два месяца).

Последующее двухлетнее управление (1912–1914) 13-м армейским корпусом Московского военного округа (штаб в г. Смоленске), принятого им от А. Е. Эверта, командиром которого он был назначен через пять лет после предыдущего командования (бригадой), дали возможность М. В. Алексееву приобрести вполне определенный опыт в руководстве соединениями и частями. К исполнению обязанностей командира он относился ответственно. Об этом свидетельствует то, что, командуя корпусом, М. В. Алексеев вывел его в число лучших. Данный факт вполне объясним, так как успешное обучение подчиненных явилось следствием его устойчивых педагогических навыков, сформировавшихся в ходе длительной преподавательской деятельности в совокупности с высокой ответственностью за порученное дело, отмечавшейся всеми сослуживцами, соратниками и даже недоброжелателями.

Полковник Цешке, вспоминал, что мнение о командире корпуса сложилось самое благоприятное. «Русское серьезное лицо дышало не строгостью, а доброжелательностью… Мы, молодежь, прониклись большим уважением к новому Командиру Корпуса, но не страхом перед большим начальником, столь обычным в то время». По его словам, М. В. Алексеев много бывал в полках на тактических занятиях, которые были очень интересны с его участием. Офицеры прислушивались к каждому его слову. Командир корпуса был для многих из них идеалом, к которому нужно стремиться военному человеку. Полковник Сергеевский, будучи командиром роты в одном из пехотных полков корпуса, вспоминал, что М. В. Алексеев требовал методически правильного обучения войск боевым действиям, того, чего офицеры в большинстве случаев ранее не видели в обучении пехоты.

Вместе с тем, если говорить о совершенствовании собственных навыков в управлении соединениями и частями в полководческой составляющей, то в послужном списке не отмечено участие М. В. Алексеева в маневрах в исполняемой им должности командующего корпусом, в которой он встретил Первую мировую войну. Будущий главнокомандующий не приобрел опыта боевого управления подчиненными войсками – именно того, что требуется от военачальника на войне.

*Общий стаж строевой командной службы до начала Первой мировой войны около 5 лет (4 года и 9 месяцев), что составило 12 % всей довоенной службы.

Начало офицерской службы А. А. Брусилова сложилось очень удачным назначением на должность адъютанта 15-го драгунского Тверского полка, дислоцирующегося на Кавказе. Адъютант полка являлся ближайшим помощником командира полка, заведовал строевой частью полка, в его ведении находились ординарцы, писарские, музыкальные и трубаческие команды. Занятию этой ответственной некомандной должности в полку молодым и неопытным офицером, вероятнее всего, способствовало происхождение А. А. Брусилова и бывшие связи его отца. Первый самостоятельный командный опыт А. А. Брусилов получил через несколько лет службы в полку в обер-офицерских званиях, исполняя временно (в течение 4 мес.) обязанности командира эскадрона. Характерно, что весь командный стаж в полковом звене, дающий офицеру основу всей командной службе, ограничился этим временным командованием эскадроном. Видимо, строевая служба, требовавшая большой ответственности и скрупулезного безустанного офицерского труда, на данном этапе офицерской карьеры не очень прельщала будущего главнокомандующего. Да и сама служба в полку через несколько лет стала его тяготить. Об этом он писал в своих воспоминаниях: «Мне надоело все одно и то же, и после войны (Русско-турецкой 1887–1888 гг. – А. П.) начинать опять старую полковую жизнь я находил чрезмерно скучной. Поэтому следующим летом я постарался уехать на воды в Ессентуки и Кисловодск…»

Следующей командной ступенью стала должность начальника офицерской кавалерийской школы. Хотя она и относилась к строевой, но специфика заведения, предназначенного обучать переменный состав (офицеров) отдельным элементам профессии военного кавалериста, накладывала отпечаток на командование. Приобретая опыт в управлении подчиненными в повседневной жизни учебного заведения (навыки административного управления), другая сторона (главная полководческая) оставалась за рамками должностных обязанностей. Тактическое командное звено (полковое) не оставило у будущего главнокомандующего необходимого фундамента в практической командной деятельности.

Многолетняя служба в офицерской кавалерийской школе, находившейся в ведении генерал-инспектора кавалерии великого князя Николая Николаевича (младшего), с которым сложились хорошие служебные и личные отношения, позволила занять высокую должность командира 2-й гвардейской кавалерийской дивизии – практически первую войсковую командную должность! Но это произошло лишь через 34 года службы.

А. А. Брусилов

Затем А. А. Брусилов командовал XIV армейским корпусом в Варшавском военном округе и с 15.08.1913 г. – XII армейским корпусом Киевского военного округа под началом Н. И. Иванова.

Современники отмечали большую полезную деятельность в обучении подчиненных соединений и частей А. А. Брусиловым в бытность его командиром дивизии и корпусов, которыми он суммарно командовал более 4 лет. А. А. Брусилов обладал хорошими методическими навыками в обучении подчиненных, что являлось закономерным после 25-летней службы в военном учебном заведении, девять лет из которых в качестве ее преподавателя.

Однако способность к обучению подчиненных не означает такую же способность к боевому управлению соединениями и частями. Следует отметить, что А. А. Брусилову в первые годы его самостоятельной армейской деятельности управлять несколькими тысячами людей на маневрах (модели реального боя), не имея в этом никакого практического опыта, было очень сложно. Очевидец вспоминал: «Вскоре после назначения на должность командира дивизии состоялись маневры. Отрабатывали действия кавалерии против пехоты. Пехоту представлял лейб-гвардии Семеновский полк под командованием прославленного командира генерал-майора Г. А. Мина. В мелком кустарнике, перемешавшемся с небольшим лесом, пехота Мина окружила конницу Брусилова, и на этом эпизоде был закончен маневр. Помню, как В. К. (великий князь Николай Николаевич (младший). – А. П.) при всех собравшихся офицерах учил (А. А. Брусилова. – А. П.), как необходимо действовать в таких случаях». Неудача, которую видели все окружающие офицеры (в том числе подчиненные), была большим ударом для самолюбия А. А. Брусилова. Вероятно, этот факт послужил поводом для него написать рапорт об увольнении, которому не был дан ход, а в дальнейшем много и усердно работать над изучением тех сторон военного дела, которые выходили за пределы специальной кавалеристской службы.

Впоследствии он заслужил репутацию грамотного командира корпуса и талантливого руководителя, что отмечали аттестации за 1909, 1910 гг.: «Выдающийся корпусной командир. Глубоко понимает военное дело и быстро его схватывает. Прекрасно руководит корпусом… ведет его твердой, решительной и грамотной рукой. Весьма интересуется военным делом, знает его… на военной игре с кавалерийскими начальниками проявил себя отличным руководителем…» «…На больших маневрах проявил себя отличным старшим посредником (но не командиром! – А. П.) …»

Отсутствие командного опыта явно сказывалось на его практических делах и даже явилось основанием для выводов представителя австро-венгерской агентуры, пишет В. Петренко, который характеризовал А. А. Брусилова в своих донесениях как военачальника, вряд ли способного справиться в годы войны со своими обязанностями.

Революционные выступления, повсеместно проходившие в России после Русско-японской войны, заставили высшее руководство страны привлечь к их ликвидации армию. Далеко не все из командиров соединений и частей, участвовавших в ликвидации революционных выступлений, справились с возложенной задачей. Подвергся подобному испытанию в должности командира дивизии и А. А. Брусилов и, по словам В. Н. Воейкова, назначенного в 1907 г. командиром лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка для приведения его в порядок, не справился с ним. В. Н. Воейков вспоминал, что один из приездов в его полк командира дивизии (А. А. Брусилова. – А. П.) совпал с серьезным нарушением воинской дисциплины, квалифицированным автором этих воспоминаний как бунт. В. Н. Воейков предложил А. А. Брусилову провести расследование данного факта по праву старшего начальника или оставить это право за командиром полка, покинув в таком случае полк. Автор воспоминаний пишет, что, не успев закончить фразу, «увидел пятки убегавшего из манежа Брусилова. Тот вскочил на первого попавшегося извозчика и… полетел на вокзал». Подобное поведение генерала А. А. Брусилова, несколько сгущенное в воспоминаниях бывшего подчиненного, вряд ли стоит отнести к проявлению трусости. Вероятнее всего, командир дивизии предоставлял возможность командиру полка проявить себя в управлении частью, чем показывал не трусость, а командирскую мудрость. Командир, который не может взять под контроль вверенное ему подразделение (часть) и докладывает об этом старшему начальнику, прося у него помощи, навсегда теряет авторитет в глазах подчиненных.

В воспоминаниях Н. В. Вороновича, офицера, служившего в дивизии А. А. Брусилова, приводится подобный случай, когда младшие офицеры одного из полков забаллотировали при выборе суда чести несколько старших офицеров. По мнению командира полка, растерявшегося и доложившего об этом инциденте командиру дивизии (А. А. Брусилову. – А. П.), это был своеобразный бунт. В этом случае приехавший в полк А. А. Брусилов разобрался с ситуацией и нашел путь примирения между офицерами полка, выразив неудовольствие его командиру генералу Роопу, не справившемуся (!) со сложившейся ситуацией.

Командный опыт управления всеми подчиненными войсками у А. А. Брусилова был крайне мал. В его послужном списке отмечено лишь участие в качестве командующего армией в игре старших начальствующих лиц, проходившей в Киеве с 10.01. по 19.01.1914 г., которая развивала тактическое мышление, но не давала практики в управлении соединениями и частями.

*Общий стаж строевой командной деятельности 7 лет и 5 месяцев, что составляет 18 % общего служебного стажа.

Н. И. Иванов по окончании Михайловского артиллерийского училища получил назначение в 3-ю гвардейскую артиллерийскую бригаду, где 19.8.1869 г. начал офицерскую службу младшим офицером 2-й гренадерской (не гвардейской) батареи. С первых дней службы зарекомендовал себя с положительной стороны, о чем свидетельствует скорый последующий перевод в 1-ю гвардейскую батарею той же бригады (в гвардейские части и подразделения был очень тщательный отбор личного состава, как офицерского, так и солдатского).

Специфика артиллерийской службы позволила ему стать в 1881 г. командиром батареи, которой он прокомандовал более трех лет. Таким образом, была заложена база глубоких знаний в области боевого применения артиллерии, о которых неоднократно в последующем говорили сослуживцы Н. И. Иванова, и получен базовый опыт командования первичным структурным артиллерийским подразделением.

Следующей командной должностью Н. И. Иванова стало назначение в Русско-японской войне 1904–1905 гг. командиром Восточного отряда, вскоре переименованного в III Сибирский корпус. Парадокс заключается в том, что этому назначению предшествовал ряд административных должностей по артиллерии (в большинстве своем крепостной, тактика действий которой отличалась отсутствием маневра и была сугубо специфической). Таким образом, не имея никакой теоретической общевойсковой подготовки (Н. И. Иванов не заканчивал академию Генерального штаба), артиллерийский офицер с опытом управления артиллерийской батареей получил в ходе ведения боевых действий в командование общевойсковой корпус.

Для артиллерийских офицеров существовала сложность в постижении пехотных навыков, так как программа артиллерийского училища не включала общевойсковые знания. Это усугублялось тем, что управление артиллерийским подразделением в бою принципиально отличалось от управления общевойсковым подразделением, и продолжительная служба в артиллерии крайне мало могла дать артиллерийскому офицеру в плане приобретения навыков общевойскового командира. В известной степени это компенсировалось в ходе полевых поездок, в которых Н. И. Иванов участвовал 8 раз с 1878 по 1883 гг. и суть которых будет раскрыта ниже.

Став командиром корпуса, он вступил в боевое управление многотысячным коллективом военнослужащих, принадлежавших к различным родам войск, при отсутствии специального образования и практических навыков по организации их взаимных действий. Боевой опыт управления корпусом в течение 5 месяцев являлся большим приобретением для военачальника и стоил многих лет командования подобным соединением в условиях мирного времени.

Вскоре по окончании Русско-японской войны Н. И. Иванов благодаря приобретенной популярности в армии был назначен командиром 1-го армейского корпуса (с 16 мая 1906 г.), срочно передислоцированного с Дальнего Востока в Санкт-Петербургский военный округ. Тогда царское правительство перебрасывало в район Свеаборга и Кронштадта значительные воинские соединения для подавления июльского восстания солдат и матросов Кронштадта 1906 г. В ноябре 1906 г., будучи назначен временным Кронштадским Военным генерал-губернатором, а затем в апреле 1907 г. Главным начальником Кронштадта, решительно продолжил «наведение порядка». При этом проявил свои волевые качества, чем заслужил особое расположение царской семьи, а его карьера получила мощный толчок для роста.

Полученный в Русско-японской войне командный опыт способствовал успешному командованию Восточной армией на армейских маневрах войск Красносельского, Владимирского и Усть-Ижорского лагерных сборов, за что Н. И. Иванову была объявлена Николаем II «Высочайшая благодарность». Напомним, что маневры, как правило, проходили с большими условностями, что для начальствующих лиц требовало соблюдения в основном внешней, парадной формы маневрировавших войск.

Красносельские маневры. Дежурный офицер пробует пищу

С декабря 1908 г. и до начала Первой мировой войны Н. И. Иванов командовал Киевским военным округом, предварительно подготовившись и сдав на больших маневрах в Красном селе экзамен на командование. Он серьезно относился к службе, был предан своему долгу и занимался подготовкой войск к войне согласно условиям современного на то время военного дела. Однако служба носила в большей степени характер административный. Оперативные вопросы были в полном ведении начальника штаба военного округа М. В. Алексеева, которому в этих вопросах Н. И. Иванов доверял полностью. Об этом свидетельствуют сослуживцы по Киевскому военному округу: «…У Н. Ю. (генерала от артиллерии Николая Иудовича Иванова. В воспоминаниях современников его называют Николай Юдович. – А. П.) Михаил Васильевич пользовался неограниченным доверием и громадным авторитетом, особенно в вопросах стратегического характера…»

Отсутствие общевойсковой теоретической и оперативной подготовки, в чем Н. И. Иванов сознавался в кругу сослуживцев, достаточно односторонняя практическая служба (преимущественно в артиллерии) заставляли его восполнять пробелы своего военного образования. С этой целью, будучи командующим войсками военного округа, он участвовал в ежегодных полевых поездках офицеров Генерального штаба не в качестве руководителя или старшего начальника, как он сам это подчеркивал, а для того, чтобы учиться. Односторонность его профессиональной подготовки способствовала рождению прозвища «заведующий артиллерией» и «артиллерийский каптенармус». Тем не менее в 1909 г. Н. И. Иванов, протежируемый великим князем Николаем Николаевичем (младшим), считавшимся человеком сильной воли и желавшим принимать активное участие в военном управлении, рассматривался как кандидат на должность военного министра.

*Общий командный стаж был чуть более пяти лет (5,3 года), что составило 12 % общего стажа армейской службы.

Строевой командный опыт А. Н. Куропаткина — будущего главнокомандующего и военного министра – ограничился двухлетним командованием ротой и более чем трехлетним – бригадой. Почти все управление проходило в боевых условиях, что позволило приобрести большой боевой опыт командования в тактическом звене и боевую известность. Возглавляя на маневрах в 1888 г. сводную пехотную дивизию, был удостоен «Монаршего благоволения».

В течение восьми лет он совмещал административную и военную власть в Закаспийской области, где проявил себя отличным администратором, и около шести лет возглавлял Военное министерство. Программа деятельности на последней должности была четко сформулирована Николаем II, который предписал улучшить: положение офицеров; состав начальствующих лиц; казарменное расположение войск.

Две последние должности носили административный характер и не прибавили А. Н. Куропаткину полководческого мастерства. Несмотря на то что военный министр достаточно успешно проводил преобразования в несколько застоявшихся вооруженных силах, что вполне характерно для армии мирного времени, отметим, что его деятельность была направлена в основном на выживание в окружении императора. Выстраиваемая им линия поведения в большей степени ориентировалась на получение высочайшего благоволения – залог служебного долголетия, – чем на выполнение обязанностей по подготовке армии к предстоящей войне. В высочайшем благоволении А. Н. Куропаткин преуспел, находя и поддерживая знакомства с людьми, близкими к императорскому двору. Так, его дипломатические ходы помогли использовать близость Е. Г. Шереметьевой к вдовствующей императрице Марии Федоровне, вследствие чего военный министр был неоднократно удостоен обеда у императора с императрицей. Монаршая благосклонность произвела впечатление на дворцовую знать, которая стала поддерживать военного министра. Возрастающее влияние, по воспоминаниям окружающих, А. Н. Куропаткин использовал в большей мере на борьбу с Витте и его влиянием на императора.

Подобное администрирование не прибавило А. Н. Куропаткину полководческого мастерства, что стало очевидно в Русско-японской войне 1904–1905 гг., в которой его первоначальное командование всеми вооруженными силами на театре военных действий и 1-й Маньчжурской армией после снятия с должности главнокомандующего не снискало ему лавров полководца. Исчерпывающий вывод о «полководческих» способностях А. Н. Куропаткина сделал А. Керсновский: «Он забывал о корпусах, интересуясь батальонами… распоряжался отдельными батальонами через головы войсковых начальников, передвигал охотничьи команды, орудия, разменивался на мелочи и ничего не замечал за этими мелочами».

Таким образом, имея большой военный опыт тактического звена, А. Н. Куропаткин в силу сложившихся черт характера и приобретенного командного опыта остался тем же командиром сводного отряда, которого интересовали события тактического характера в ущерб оперативно-стратегическим действиям вверенных ему войск. По итогам Русско-японской войны в 1906 г. А. Н. Куропаткин был отправлен в отставку, где занялся научной деятельностью.

*Общий стаж командной деятельности 5,5 лет, что составило 14 % довоенной армейской службы.

Служба на строевых командных должностях Н. В. Рузского являлась крайне непродолжительной. Опыт командования ротой был кратким, в течение 2,5 месяцев, но приобретался во время Русско-турецкой войны. На фоне командного опыта большинства из исследуемых военачальников это являлось достаточно серьезной базой в тактическом звене.

По окончании академии Генерального штаба отбывал командный ценз в должности командира батальона (шесть месяцев) и командира полка (три месяца). Командуя батальоном во время летнего периода обучения, получил кратковременную практику в его управлении на батальонных и полковых учениях, которыми завершался летний лагерный сбор. Командование полком в зимнем периоде обучения позволило приобрести лишь определенные административные навыки, лишив главного – получения практики управления полком во время маневров. Небезынтересно узнать об отношении самого Н. В. Рузского к строевому опыту, которое он высказал, будучи генералом, в частной беседе с полковником Генерального штаба Ф. П. Рербергом. Николай Владимирович отговаривал его принять полк, так как это не нужно, быт армии тому и так достаточно известен!

После длительного перерыва в столь кратковременной строевой службе Н. В. Рузский был назначен командиром общевойскового корпуса, которым командовал 2 года и 3 месяца. Очень характерным является тот факт, что все время командование корпусом прерывалось длительными командировками и продолжительными отпусками, общее время которых составило около года (350 суток). Подобное командование вверенными соединениями и частями позволяет сделать естественный вывод, что вряд ли будущий главнокомандующий был озабочен ростом своего профессионального мастерства и боевой подготовкой вверенных соединений и частей как будущий полководец. Даже если бы он и хотел, объективно сделать это было очень проблематично из-за постоянного отрыва от выполнения прямых функциональных обязанностей командира корпуса.

Маловероятно, что 2 года и 7 месяцев командования до начала войны (6 % от всего служебного стажа) позволили основательные теоретические знания академии Генерального штаба превратить в устойчивые командные навыки. Цензовое (кратковременное) командование частями, длительные перерывы в командной практике объективно сводили на нет приобретаемые умения, знание армейского быта и боевых потребностей армии. В последующей командной деятельности в годы Великой войны ему вменяли полную зависимость от своего штаба в лице В. М. Драгомирова и М. Д. Бонч-Бруевича.

Командный стаж А. Е. Эверта складывался так же, как и у остальных главнокомандующих. Полковое звено было пройдено цензовым командованием батальоном (в течение одного года) в лейб-гвардии Волынском полку и после десятилетнего перерыва цензовым же командованием полком в течение года и трех месяцев. Это позволило в какой-то степени соединить теоретические знания, полученные в академии Генерального штаба, с практическим командным опытом. Временное командование бригадой оставило лишь след в послужном списке из-за своей скоротечности.

Четырехлетнее командование корпусом должно было дать значительный опыт в управлении соединениями, но, вероятнее всего, административный, так как очень проблематично глубоко вникать в суть боевого обучения подчиненных соединений и частей, не имея для этого соответствующих твердых навыков и умений. Это подтверждает своими воспоминаниями полковник Цешке, бывший подчиненный Алексея Ермолаевича, подметив один интересный штрих в его служебной деятельности: «Я не помню, чтобы Эверт посещал наш полк (3-й Нарвский полк, входивший в состав корпуса – А. П.)». Закономерен вывод, что командир корпуса А. Е. Эверт должного внимания боевой подготовке подчиненных ему войск не уделял!

В послужном списке не отмечено его участие в маневрах в качестве начальника вверенных войск. Имеется запись об его участии в военной игре старших военачальников, суть которой описана выше.

Главный штаб

С 18.04.1906 г. по 21.05.1908 г. А. Е. Эверт возглавлял Главный штаб, однако рвался в строй и мечтал, как вспоминал А. Редигер, «…лишь о командовании дивизией…». Последующая должность командующего Иркутским военным округом, как и предыдущая – начальника Главного штаба, – лишь формально являлась командной и добавить что-нибудь к командным навыкам и умениям в полководческой составляющей она ничего не могла.

*Командный стаж 6,4 года, что составляет 17 % довоенной службы.

Строевая командная служба Я. Г. Жилинского явилась подтверждением наличия явных служебных привилегий, существующих для офицеров Генерального штаба. Как уже отмечалось, закончив Николаевское кавалерийское училище в 1876 г., он был выпущен в Кавалергардский полк корнетом. Служившие в нем офицеры вспоминали, что своеобразие службы в Кавалергардском полку, заключавшееся в обязательном присутствии кавалергардов на торжественных выходах императора и прочих церемониалах, накладывало отпечаток на непосредственно воинскую службу в полку. Офицеры благодушно игнорировали строевую службу, рутинная подготовка кавалерии проходила в отрыве от действительных требований военного дела. Только под действием реформ, которые затронули перед Русско-японской войной кавалерию, в ней началось обучение по новым строевым уставам. Они были разработаны начальником штаба генерал-инспектором кавалерии Ф. Ф. Палицыным. Вследствие этого русская кавалерия постепенно начала менять свое лицо.

Шеф полка императрица Мария Федоровна[17] вместе со своим супругом императором Александром III раз в году принимала у себя всех офицеров полка. Полковая жизнь тесно переплеталась с жизнью высшего светского общества. Знакомство с особами императорской фамилии, завязывание связей при дворе и приобретение знатных покровителей имело значение при прохождении службы в дальнейшем: «…полк и высший свет только трамплин…»

Цензовое командование подразделениями (эскадроном, дивизионом) прошло у него в форме командировки сроком на полтора года в лейб-гвардии Уланский полк Ее Величества Государыни императрицы Александры Федоровны для практического изучения всех условий кавалерийской службы. Эти условия Я. Г. Жилинский изучал с декабря 1896 г. по прибытии в полк в качестве наблюдающего за общим обучением разведчиков и теоретическим обучением унтер-офицеров полка. Вполне очевидно, что обязанности наблюдающего, а не организующего и отвечающего за ход обучения офицера Генерального штаба дали ему весьма небольшой строевой опыт. Тем более что характер этого рода деятельности в большей степени относился к одной из функций штабной службы – контролирующей.

Первый опыт самостоятельного командования Я. Г. Жилинский получил в должности командира полка, которую занимал в течение года. Следует заметить, что в полк для выполнения обязанностей его командира Я. Г. Жилинский прибыл через два месяца (19.10.1899 г.) после приказа о своем назначении (18.8.1899 г.) по окончании летнего периода обучения, в конце которого в войсках происходило боевое слаживание полка. Офицеру, не имеющему до этого никакого командного опыта, очень сложно (если не сказать – невозможно) организовывать боевую подготовку и повседневную деятельность сложного полкового организма.

Об этом же свидетельствуют воспоминания офицеров. «В настоящее время управление полком – слишком трудное и ответственное дело. Вся совокупность хозяйственных забот, сложной отчетности, строевого образования и канцелярской процедуры требует предварительного знакомства, и весьма понятно, что для самого способного и энергичного штаб-офицера первые месяцы командования полком являются невольно пробными месяцами, сопровождаемые невольными промахами…»

Но и за это весьма непродолжительное время командного ценза Я. Г. Жилинский неоднократно отвлекался от командования полком. В течение двух месяцев с перерывами исполнял обязанности командира бригады (7.11–17.11.1899 г., 20.1–26.1. 1900 г., 27.3–6.5. и 6.6–20.7. 1900 г.). В феврале 1900 г. на две недели убыл в отпуск.

Общее время командования полком вместо указанного года в послужном списке реально составило около 6 месяцев. Подобное командование (с перерывами на отпуск и управление бригадой) способствовало, вероятнее всего, приобретению лишь административных командных навыков, да и то в очень скромном объеме.

Командование кавалерийской дивизией тоже имело своеобразие. Эту должность Я. Г. Жилинский, по словам его шурина, выбил с трудом, так как после бесславной Маньчжурской кампании ее военачальники были не в чести у императора. Назначение состоялось 27 января 1906 г., а Я. Г. Жилинский к месту службы прибыл 1 марта 1906 г. Во время следования в дивизию был издан приказ, в соответствие с которым Я. Г. Жилинский был назначен временным генерал-губернатором и начальником войсковой охраны Келецкой губернии по случаю военного положения, объявленного в связи с революционными событиями 1905–1906 гг. Часть полков дивизии находилась на территории Привислинского края, так называемой русской Польши, а 41-й драгунский Ямбургский полк 14-й кавалерийской дивизии дислоцировался в г. Пинчеве Келецкой губернии. Таким образом, приняв командование дивизией, Я. Г. Жилинский одновременно вступил в должность временного генерал-губернатора края, в котором дислоцировалась небольшая часть подчиненных полков. Эту должность он занимал в период с 24 февраля 1906 г. до 23 июля 1907 г. Учитывая, что в данный период войска повсеместно привлекались к подавлению революционных выступлений и в течение длительного времени (практически до 1910 г.) не занимались боевой подготовкой, можно сделать следующий вывод о характере служебной деятельности Я. Г. Жилинского: командование дивизией в условиях особого положения, при выполнении войсками полицейских функций, ничего ему не дало в плане совершенствования своих навыков и умений в управлении. Тем более что за этот 16-месячный период три месяца (с 14.8 до 14.11.1906 г.) Я. Г. Жилинский исполнял обязанности командира армейского корпуса, а два месяца (28 суток с 12.6 по 9.7.1906 г., 7 суток с 3.8 по 9.8. 1906 г., 10 суток с 8.12 г. по 17.12.1906 г., 14 суток с 10.3 по 24.3.1907 г.) находился в отпуске. Общий стаж командования дивизией составил 11 месяцев, что, по сути, являлось лишь отметкой в послужном списке.

Я. Г. Жилинский

По окончании командировки Я. Г. Жилинский был назначен командиром корпуса, которым командовал 4 года и 7 месяцев. Длительное командование корпусом позволило получить некоторые командные навыки и умения в управлении подчиненными войсками. Но отсутствие невосполнимого опыта на предыдущих должностях, вероятнее всего, не позволяло глубоко вникать в процесс обучения войск, и, как следствие, процесс командования являл собой в основном администрирование.

Маловероятно, что четыре месяца пребывания в должности командующего и генерал-губернатора Варшавского военного округа позволили что-либо добавить к командному опыту в полководческой составляющей главнокомандующего. Занятие этой хорошо оплачиваемой и зависимой лишь от Николая II должности, скорее всего (учитывая служебный опыт Я. Г. Жилинского), носило представительский, административно-бюрократический характер.

*Командный стаж 5 лет 11 месяцев, что составило 15 % всего срока довоенной службы.

Образование штабов явилось следствием формирования постоянных армий, ростом их численности, технической оснащенности, развитием организационных форм и увеличением масштабов военных действий, что значительно усложнило для строевых офицеров управление подчиненными войсками. Со временем штаб превратился в основной орган управления в военное и мирное время. При этом в боевой обстановке его основными видами деятельности были: оперативная, разведывательная, организация связи и управление работой тыла и снабжения (в широком смысле все перечисленные виды деятельности объединим термином – оперативная). В мирное время штаб занимался организацией и руководством обучения и воспитания войск в их повседневной деятельности.

Рассмотрим деятельность исследуемых генералов в ходе их штабной службы, а именно наличие или отсутствие главной составляющей штабной деятельности – оперативной, т. е. деятельности, направленной на всестороннюю подготовку предложений командиру (командующему) для принятия решения на бой (операцию) и проведения его в жизнь. Именно оперативная функция имеет самое непосредственное отношение к дальнейшей полководческой деятельности военачальника, так как приобретенный опыт работы дает ему возможность глубоко понять план, разработанный его штабом, и принять верное решение.

В русской армии в XIX в. с формированием Генерального штаба и штабов нижестоящих инстанций сложилась определенная система организации штабной службы, в которой руководящую роль выполняли офицеры Генерального штаба, являющиеся ближайшими помощниками соответствующих командиров в управлении подчиненными войсками. Штабная служба данного периода в императорской армии подразделялась на службу в войсковом Генеральном штабе (штабы бригад, дивизий, корпусов, военных округов) и службу в Большом Генеральном штабе, центральном органе, ведающем общей подготовкой к войне, – Главном управлении Генерального штаба[18]. Характер деятельности офицеров был различен. В батальоне и полку штабов практически не было, но батальонные и полковые адъютанты выполняли служебные обязанности, которые относились к штабной службе мирного времени. На эти должности назначались офицеры, не имевшие высшего военного образования, получаемого в академии Генерального штаба. Круг их обязанностей был следующий: адъютант батальона вел делопроизводство в батальоне и исполнял различные служебные поручения; адъютант полка (как это уже было отмечено в строевой деятельности А. А. Брусилова) заведовал строевой частью полка, полковыми архивами и литографиями, управлял командами конных ординарцев, писарской, музыкантской, вел журнальную часть и переписку полка, за исключением хозяйственной. Несмотря на канцелярскую направленность деятельности адъютантов батальонного и полкового звена, к личности претендента на эту должность предъявлялись не только деловые, но и нравственные качества. В руководстве для адъютантов всех родов оружия, а также для начальников команд, делопроизводителей в батареях, секретарей и письмоводителей военных управлений и заведений было отмечено: «Желательный адъютант должен быть: нелицеприятен и не интриган; толков, грамотен, деятелен; должен уметь жить в ладу с дивизионным (бригадным) штабом; должен все помнить, не надоедать с пустяками; должен знать, что доложить, а о чем и умолчать. Доброе товарищеское согласие в офицерской семье много зависит от полкового (батальонного) адъютанта».

Оперативной работой занимались командиры батальона и полка.

В штабах отдельных бригад с 1910 г. имелась должность штаб-офицера Генерального штаба. Исключение составляли штабы 1-й и 2-й кавалерийских бригад, где было по одной должности обер-офицера Генерального штаба. Обязанности офицеров Генерального штаба были аналогичны обязанностям соответствующих офицеров в штабах дивизий.

В штабах дивизии и корпуса существовало деление лишь на оперативную и административно-хозяйственную часть. При этом в дивизии за оперативную часть отвечал начальник штаба, не имея никакого аппарата для ее проведения. Он выполнял следующие обязанности: представлял лично начальнику дивизии дела и бумаги для рассмотрения и подписи; принимал и объявлял приказы и приказания начальника дивизии и следил за точным их исполнением; разрабатывал мобилизационный план дивизии и отвечал за его состояние. Штаб дивизии отвечал за обучение и службу войск; мобилизационную и боевую готовность; ведал военно-статистическими, военно-топографическими и другими сведениями; данными о численном составе частей дивизии, переменами в их составе, наградами, чинопроизводством и др. вопросами инспекторского характера.

Непосредственно старший адъютант дивизии из числа офицеров, причисленных к Генеральному штабу, вел всю текущую переписку и срочную отчетность по строевой и инспекторской части. К строевой части относилось делопроизводство: по расквартированию войск; по передвижениям; по обучению войск вообще и по летним занятиям в особенности; по службе войск; в военное время по военным действиям. К инспекторской части относилась вся текущая переписка и срочная отчетность: по поступлению на службу; по укомплектованию войск офицерами и нижними чинами; по распределению последних в полки и по уравнению и поверки численности вообще; по прохождению службы; по приведению на военное положение и обратно; по формированию и расформированию новых частей; по инспекторским смотрам; по составлению годового отчета о состоянии войск дивизии; по ссудной части. Объем переписки и срочной отчетности был таков, что вместо активного помощника командира дивизии и его начальника штаба в главной составляющей деятельности офицеров армейского звена всесторонне подготовленный офицер невольно превращался в канцелярского деятеля, на что неоднократно обращалось внимание в военной прессе и самих офицеров Генерального штаба, и их начальников.

В корпусе также не было узкой специализации в деятельности офицеров Генерального штаба, и они (штаб-офицер для поручений, старший адъютант и два обер-офицера для поручений) не имели определенного круга обязанностей. Их работа была импровизацией, зависящей полностью от начальника штаба.

Штабы армий (образовывались с началом мобилизации при объявлении войны) и военных округов (фронтов, формирующихся на базе штабов соответствующих военных округов) были более специализированы и делились на управления: генерал-квартирмейстера (оперативная часть), дежурного генерала (производство, назначения на должности, награды, переводы, ведение списков обо всех офицерах) и этапно-хозяйственную часть.

Ближайших помощников начальников штабов, начиная с армейского звена, объединяла квартирмейстерская служба. Ее характерной особенностью в русской армии было то, что она на себя замыкала обязанности оперативной службы. Управление генерал-квартирмейстера состояло из трех отделений: строевого, мобилизационного и отчетного – и топографической части. В каждом отделении было две должности офицера Генерального штаба – старшего адъютанта и его помощника. Строевое отделение занималось составлением расписаний и перепиской по распределению войск; составлением квартирных и лагерных расписаний, маршрутов, дислокаций и инструкций войскам; перепиской по размещению, передвижению и обучению войск; планированием всех видов занятий; службой войск. Мобилизационное отделение, отмечал А. Кавтарадзе, ведало всеми вопросами, относящимися к мобилизации. В сферу деятельности отчетного отделения входило: сбор военно-статистических (разведывательных) и военно-топографических сведений, относящихся к району расположения округа, ближайшим областям соседних государств; получением, хранением и рассылкой в войска и учреждения карт и планов; перепиской по соответствующим вопросам.

Служба в различных управлениях и отделах Большого Генерального штаба была еще более дифференцирована. Прямое отношение к оперативной деятельности имело оперативное отделение, входившее с 1900 г. вместе со статистическим отделением и канцелярией военно-ученого комитета во вновь образованную часть генерал-квартирмейстера, с 1903 г. оперативное управление 2-го генерал-квартирмейстера, в ведении двух отделов которого были вопросы военной статистики, изучение театра военных действий (ТВД), разработка оперативных планов и мобилизация.

Таким образом, на ближайшем помощнике начальника штаба (генерал-квартирмейстере) в оперативно-стратегическом звене лежала основная, наиболее ответственная часть работы штаба. Это ослабляло влияние на нее самого начальника штаба, который занимался менее важными, второстепенными обязанностями, к которым относились административные, инспекторские и хозяйственные вопросы. Следует сказать, что в армиях наиболее развитых государств того периода начальник штаба непосредственно отвечал именно за оперативную, основную работу штаба.

Одним из структурных подразделений Главного управления Генерального штаба (до 1903 г. Главного штаба в соответствие с «Положением», введенным в действие приказом 1903 г. № 133 по военному ведомству) являлся Военно-ученый комитет, который в 1812–1863 гг. и 1867–1903 гг. входил в него на правах отдельного комитета. В его функции входило: «1) составление соображений и рассмотрение инструкций по частям: военно-ученой, статистической и геодезической; 2) рассмотрение предположений, изобретений и сочинений, относящихся до усовершенствования частей генерального штаба и корпуса топографов и рассмотрение книг и изданий для общевоенного образования офицеров; 3) наблюдение за собиранием подробных сведениях о способах России и иностранных государств в военном отношении; 4) попечение о пополнении библиотеки главного штаба и военно-ученого архива новыми сочинениями, картами и т. п.; 5) наблюдение за соответственным ходом образования в академии генерального штаба и в военно-топографическом училище».

Прохождение службы на штабных должностях предоставляло данной категории офицеров определенные преимущества перед армейскими офицерами, связанные с отдельной служебной линией производства в чины и звания. Хотя следует заметить, что причисление офицера к Генеральному штабу не гарантировало его реальной пригодности к выполнению служебных обязанностей. Подготовка каждого отдельно взятого офицера генерального штаба как в войсках, так и в штабах зависела от случайностей.

Отметим, что этого в значительной мере избегали в Германии, где причисление к Генеральному штабу осуществлялось после окончания академии, но через несколько лет службы под педантичным наблюдением и оценкой его деятельности со стороны кураторов – достаточно высоких чинов немецкого Генерального штаба.

Для офицера Генерального штаба русской армии второй половины XIX в. требовалось умение печатать на печатной машинке, управлять автомобилем, вести воздушное наблюдение и читать аэроснимки, использовать радиотелеграф и радиотелефон. Необходимо было также знание языков (прежде всего немецкого, французского, английского) для собственной проработки иностранных изданий в области военного искусства и выработки точки зрения на основные вопросы военного дела.

Владение перечисленными навыками и умениями позволяло штабным офицерам качественно выполнять главную, основную обязанность офицера Генерального штаба – согласование действий отдельных родов войск. Правильное руководство возможно лишь при условии согласования стремлений, возможностей, достоинств и недостатков отдельных слагаемых столь сложного сейчас военного механизма. Умение согласовать действия различных людей с их слабостями, самолюбием, свойствами, характером было более существенным делом и осуществлялось органом, обслуживающим интересы целого. Это и являлось уделом офицера Генерального штаба и его основным полем деятельности.

Опыт в этом роде деятельности приобретался в мирное время при выполнении обязанностей, возлагаемых в штабах на офицеров Генерального штаба в ходе войсковых маневров и в ежегодных полевых поездках строевых офицеров и слушателей академии Генерального штаба. Руководителями в таких поездках назначались, как правило, офицеры, причисленные к Генеральному штабу.

Полевые поездки имели цель: «а) подготовить высших начальников к решению стратегических задач преимущественно на предполагаемом театре военных действий; б) утвердить в строевых начальниках способность к быстрой оценке тактического положения и свойств местности; в) доставлять генералам, офицерам и врачам практику в распоряжении войсками в поле, не отвлекая для того войска от занятий».

Полевые поездки подразделялись на дивизионные, корпусные, крепостные и окружные. Для кавалеристов в дивизиях проводились специально-кавалерийские поездки. Полевые поездки, как правило, заканчивались двухсторонними маневрами. Корпусные, дивизионные, специально-кавалерийские поездки проводились ежегодно. Крепостные – в разное время года. Окружные по мере возможности, решением командующего с уведомлением военного министра.

Содержание полевых поездок раскрывает «Инструкция для занятий с офицерами в полевой поездке (1903 г.)». В соответствии с ней главной целью полевых поездок являлось ознакомление с той связью, которая должна существовать между всеми родами войск при разрешении одной общей задачи. В ходе занятий руководители партий (на которые разбивались обучаемые офицеры) давали лично каждому офицеру четыре или пять тактических задач следующей тематики: 1) оборона и атака позиций; 2) разведывательная служба и действия малой войны; 3) различные виды расположения на отдых: квартиры, квартиро-бивак с мерами для охранения внутреннего порядка и внешней безопасности; 4) походное движение, подготовка движения и исполнение его.

Каждый обучаемый докладывал решение заданных ему задач в присутствие всех офицеров. Реальность действий проверялась на отряде, состоящем из 2 полков пехоты, 2–3 батарей и 2–3 эскадронов, специально выделенном в распоряжение обучаемых.

В Таблицах 9/1, 9/2 (Приложение 7) представлены данные о полевых поездках, в которых участвовали исследуемые военачальники. Их анализ показывает, что наибольшее количество поездок приходилось на долю М. В. Алексеева и Н. В. Рузского. Причем при приблизительном их равенстве у первого география охватывает практически весь европейский театр военных действий. В то время как у Н. В. Рузского она ограничена в основном Киевским военным округом. Невелик подобный опыт у Я. Г. Жилинского и весьма мал у А. А. Брусилова и А. Н. Куропаткина. Н. И. Иванов на полевые поездки привлекался в качестве офицера артиллерийского подразделения, обеспечивающего практическую часть занятий. А. Е. Эверт участвовал в полевых поездках только тактического звена – дивизия, корпус.

Уровень поездок для их последующей практической значимости для военачальников на фронтах Великой войны также свидетельствует в пользу первых двух названных военачальников, так как в окружных полевых поездках решались стратегические задачи. В то время как на дивизионных и корпусных, что отличает А. Е. Эверта и несколько Я. Г. Жилинского, – задачи тактического уровня. Очевидно, что впоследствии в годы Первой мировой войны при анализе обстановки знание районов предстоящих сражений и полученный опыт помогали главнокомандующим в какой-то мере при принятии решения.

Таким образом, офицеры штабов выполняли многообразные обязанности, характер которых был то узко профессиональный (в штабах военных округов, Главном штабе), то многоплановый, включающий в себя весь спектр обязанностей штабной службы (тактические штабы).

Можно было длительное время прослужить на штабных должностях, практически не занимаясь оперативными вопросами, и быть в глазах несведущих людей большим знатоком штабной службы, пригодным к занятию важных командных постов в армии. Это подтверждается мыслью А. Н. Куропаткина, высказанной при анализе неудач в ходе Русско-японской войны 1904–1905 гг.: «Многочисленные штабы корпусов, особенно по специальности генерального штаба, имеют весьма недостаточную практику (оперативной деятельности. – А. П.)».

Исходя из вышеизложенного, проанализируем сущность приобретенного опыта штабной службы исследуемых главнокомандующих.

Служба главнокомандующих на штабных должностях представлена в Таблицах 10/1, 10/2 (Приложение 8). Выше мы упоминали, что в полковом звене оперативная работа была сосредоточена в руках командира полка. Следовательно, опыт адъютантской службы в батальоне и полку, полученный М. В. Алексеевым, А. А. Брусиловым и Я. Г. Жилинским, был вне сферы оперативной деятельности.

Алексеев М. В. штабную работу, в том числе и оперативную, изучил наиболее системно, так как последовательно прошел все звенья штабной службы (тактическое, оперативное и стратегическое).

Первый опыт оперативной работы приобрел в должности старшего адъютанта корпуса. В Главном штабе на должностях младшего и старшего делопроизводителя канцелярии военно-ученого комитета занимался анализом военно-статистических сведений о России и иностранных государствах. Далее последовательно на должностях начальника оперативного отделения и 1-го обер-квартирмейстера управления генерал-квартирмейстера занимался разработкой плана сосредоточения вооруженных сил России в случае войны. Принимал непосредственное участие в разработке плана предстоящей войны с Японией. Т. е. охватил весь спектр оперативных вопросов, решаемых в Главном штабе.

Получив богатейший практический опыт мирного времени, применял его в ходе Русско-японской войны на должностях армейского генерал-квартирмейстера, временно исполнявшего должности начальника штаба 3-й армии, начальника полевого штаба 3-й Маньчжурской армии.

Плакат, посвященный Русско-Японской войне

После войны, обладая огромным практическим, наиболее системным в русской армии штабным опытом мирного и военного времени при планировании, подготовке и организации боевых действий (именно оперативной деятельности), был назначен начальником штаба Киевского округа. Там целенаправленно занимался разработкой оперативных документов и подготовкой войск округа к войне. По воспоминаниям очевидцев, работал очень много и напряженно на службе до 18.00 и в личное время в домашнем кабинете до 23.00 и позже. Его деятельность была сосредоточена не только на войсках Киевского округа по разработке плана мобилизационного развертывания вооруженных сил на театре военных действий против вероятного противника – Австро-Венгрии, но включала в себя подготовку вооруженных сил России на европейском театре военных действий. Так, на совещании руководящего состава в Москве в 1912 г. его мысли были положены в основу плана мобилизационного развертывания русской армии. Сопротивляться глубоко проработанным мыслям представители Главного штаба не смогли, несмотря на явное неудовольствие по поводу «вмешательства» в их прерогативу. В последующем, по словам генерала В. Н. Доманевского, этот план был уточнен и носил характер компромиссного.

Один их сослуживцев отмечал важный недостаток в его деятельности в бытность его начальником штаба округа. По его мнению, М. В. Алексеев был безразличен к делу разведки. Что особенно было заметно по сравнению с его предшественником на этой должности.

М. В. Алексеев очень тщательно изучил европейский театр военных действий, участвуя с 1890 г. около 20 раз в качестве руководителя в полевых поездках с офицерами Генерального штаба. География поездок включала Киевский, Варшавский, Виленский, Одесский военные округа, Волынскую губернию, крепости Севастополь и Новогеоргиевск.

Достаточно продолжительная служба в Военно-ученом комитете исходя из его предназначения позволила М. В. Алексееву быть вооруженным самыми новейшими знаниями в области военного дела как в российской армии, так и в иностранных армиях. Служба в нем научила разбираться во всех сложностях подготовки и ведения современной войны. «Там приучали все предусмотреть, все взвешивать, на все обращать внимание».

Таким образом, к началу войны М. В. Алексеев по праву являлся одним из авторитетнейших штабных теоретиков и практиков русской армии, что отмечали многие его сослуживцы.

Занимая должность адъютанта полка, Брусилов А. А. приобрел определенный штабной административный опыт, который был пополнен в должности адъютанта кавалерийской школы. Штабного оперативного опыта он не имел. Вероятно, отсутствие высшего военного образования и практического опыта штабной службы, понимание ее важности выражалось у А. А. Брусилова в большом уважении, которое он испытывал на всем протяжении своей службы к должности начальника штаба – ближайшего помощника командира. Об этом свидетельствуют многочисленные документы. Генерал-лейтенант С. А. Сухомлин отмечал: «А. А. (А. А. Брусилов. – А. П.) очень высоко ставил должность начальника штаба и усвоил себе совершенно правильное отношение к характеру его деятельности…» Офицер штаба 8-й армии вспоминал, как один раз чины штаба увидели гуляющего начальника штаба генерала П. Н. Ломновского. …Увидел его и А. А. Брусилов, который сказал офицерам, чтобы они не мешали начальнику штаба. «Для меня видеть нашего труженика спокойно гуляющим самое большое нравственное удовлетворение…»

Из письма Н. В. Желиховской (второй жены А. А. Брусилова) А. А. Брусилову 26 апреля 1916 г.: «…ты… никогда не прислушиваешься к мнению не только преданных людей, но даже собственной жены… У тебя никто не играет такой роли, как Начальник штаба, это величина недосягаемая…»

Штабной вид деятельности не нашел отражения в послужном списке и практической деятельности Н. И. Иванова. Выше уже отмечалось, что в оперативных вопросах он полностью доверял М. В. Алексееву, длительное время бывшему у него начальником штаба (Киевского военного округа и Юго-Западного фронта). Отсутствие системных знаний и навыков в оперативной штабной работе вызывало у Н. И. Иванова соответствующее уважение к должности начальника штаба, схожее с тем, что и у А. А. Брусилова. Поздравляя М. В. Алексеева в ноябре 1911 г. с днем ангела, Николай Иудович писал: «…дай Бог, усердно прошу Его, чтобы Он Сам возместил Вам… все труды и заботы, которые Вы так самоотверженно и щедро уделяете трудам и заботам на пользу службы… между тем как огромное большинство из нас поступает обратно… Верьте искреннему уважению и полной преданности глубоко преданного Вам Н. Иванова (подчеркнуто Н. Иудовичем. – В. Борель)».

Опыт штабной службы А. Н. Куропаткина мал и бессистемен. По окончании академии Генерального штаба он был причислен 5 апреля 1874 г. к штабу Туркестанского военного округа, а уже 1 июня того же года убыл за границу в длительную командировку. По возвращении из нее 16 декабря 1875 г. Куропаткин был назначен исполняющим должность старшего адъютанта того же штаба, а уже 21 января 1876 г. принял новую должность – «состоять для поручений при штабе Туркестанского военного округа». К сведению читателя, офицер штаба округа для поручений выполняет отдельные поручения по предметам ведения Генерального штаба. В сферу его деятельности входит: собирание военно-статистических и топографических сведений о местности военного округа и составление военных обозрений и описаний с картами; выбор районов квартирного расположения, лагерных и маневренных мест; разбор на месте жалоб по расквартированию войск; тактические занятия с офицерами округа и т. д. Таким образом, опыт окружной штабной службы А. Н. Куропаткина никоим образом не связан с оперативной деятельностью (один месяц в должности старшего адъютанта – должностного лица, занимавшегося оперативными вопросами, – едва ли можно принимать во внимание).

В течение одного года во время Русско-турецкой войны он исполнял должность начальника штаба дивизии, что позволило получить боевой опыт штабной деятельности в тактическом звене. Около года служил в должности заведующего Азиатской частью Главного штаба, занимаясь систематизацией информации о состоянии своих войск и вооруженных сил других государств данного региона.

Вероятно, Н. В. Рузский, будущий главнокомандующий, не имел склонности к штабной службе. Это видно из текста аттестации на Начальника штаба 32-й пехотной дивизии полковника Н. В. Рузского, где отмечено, что «…более способен к строевой и административной деятельности». Несмотря на это, большая часть военной службы прошла на руководящих (не исполнительских) штабных должностях.

Имея достаточно большой служебный опыт в должностях начальника штаба тактического звена (в пехотной и кавалерийской дивизиях), он занимался в большей степени организаторской работой (не оперативной). В оперативно-стратегическом звене (штаб военного округа) длительное время непосредственно руководил оперативной деятельностью и, возглавляя штаб военного округа, координировал деятельность всех его управлений. Приобрел боевой штабной опыт в ходе Маньчжурской кампании, будучи начальником штаба 2-й армии.

Более, с 1905 г. до начала Великой войны, не имел опыта ни штабной, ни командной службы.

В аттестационном листке № 289 на начальника штаба 10-й пехотной дивизии полковника А. Е. Эверта отмечено: «Самый примерный штабной деятель…» Склонность к данному виду служебной деятельности отразилась в его практической службе. Последовательно прошел штабные должности на всех уровнях военной иерархии, приобретя большой опыт оперативной и руководящей службы в тактическом и стратегическом звеньях, исполнительской – в оперативном звене. Единственный из исследуемых главнокомандующих перед Великой войной получил последовательный практический опыт на больших маневрах в должности начальника штаба: 6-го армейского корпуса под Белостоком, южного отряда на маневрах Варшавского военного округа. Участвовал в 1903 г. в окружной военной игре старших воинских начальников. Неоднократно являлся руководителем полевых поездок (9 раз с 1901 по 1904 гг.).

В ходе Русско-японской войны получил боевой опыт оперативной службы (около трех месяцев) в качестве генерал-квартирмейстера 1-й армии в Маньчжурии.

Русско-японская война

В течение двух лет возглавлял Главный штаб. Занимая штабную должность, выполнял в большей степени административные обязанности, как это требовалось от него руководством. Об этом можно судить по воспоминаниям военного министра, в непосредственном подчинении которого находился А. Е. Эверт. «Эверт пробыл в должности (начальника Главного штаба. – А. П.) два года. Он оказался безукоризненно честным и хорошим человеком, но не выдающимся администратором; человек добрый, он Главного штаба не вычистил и не подтянул».

Склонность к штабной деятельности сказывалась у него и во время Первой мировой войны, где он, будучи главнокомандующим, глубоко вникал в работу штаба, производя самолично оперативные расчеты (в частности, по необходимости боеприпасов для артиллерии подчиненных ему войск).

Первый опыт оперативной работы тактического звена Я. Г. Жилинский получил в дивизии. Большая часть его продолжительной штабной службы прошла в Главном штабе, где он длительное время служил в Военно-ученом комитете. В должности делопроизводителей (младшего и старшего) канцелярии Военно-ученого комитета занимался, как и М. В. Алексеев, сбором и анализом военно-статистических сведений о России и иностранных государствах. За время службы неоднократно выполнял служебные поручения, связанные с разведывательными и дипломатическими функциями. Длительное время возглавлял генерал-квартирмейстерскую службу Главного штаба, организуя оперативную службу.

Необходимо отметить, что, несмотря на покладистость, «не позволяющую» ему спорить со старшими в должности, Жилинский иногда занимал принципиальную позицию. Так, будучи генерал-квартирмейстером Главного штаба, он был явно не согласен с мнением военного министра А. Н. Куропаткина о мнимой слабости и неготовности японской армии к войне с Россией и донесениями военного агента Г. М. Ванновского и начальника штаба 1-го Сибирского корпуса генерал-майора Иванова (не путать с Н. И. Ивановым), услужливо или близоруко подтверждающими ошибочное мнение министра.

Вторая часть (специальная) программы изучалась в полковых учебных командах, в которых обучение происходило с середины октября до середины апреля. За это время администрация учебной команды должна подготовить из малограмотных солдат расторопных унтер-офицеров. В программу подготовки входило изучение огнестрельного и холодного оружия, письмо, чтение, четыре правила арифметики, чтение и черчение карт.

В обязанности заведующего оружием в полку входило наблюдение за пороховым погребом, организация хранения и ремонта оружия в полку и сбережения более 1000 запасных винтовок, предназначенных для мобилизационного развертывания полка. Кроме этого, он же вместе с состоящим в его ведении оружейным мастером руководил работами в оружейных мастерских.

Две последние должности также облегчали офицеру при его становлении командиром полка управление им в мирное время, так как чем больше было знаний и навыков у командира, тем целенаправленнее он занимался обучением, воспитанием подчиненных, содержанием полка и его подготовкой к предстоящим боевым действиям.

Должность командующего войсками военного округа – единицы военно-административного деления российской империи – относилась к строевым командным. Характер же исполняемых им обязанностей был в подавляющей части административным. Это связано со спецификой и практикой служебной деятельности командующих войсками военных округов, которые могли практиковаться в поле в управлении войсками только исключительно при благоприятных условиях. К ним следует отнести большие маневры, проводимые совместно с другими военными округами крайне редко. Причем основная масса военачальников пыталась дипломатично «уйти» от командования, предпочитая быть в качестве наблюдающих, советующих и других малопричастных к настоящему делу лиц.

По словам Редигера, «…командующие войсками, которые одновременно несут и генерал-губернаторские обязанности, совершенно не в силах посвящать достаточно времени войскам, даже по инспекторской части (имеется в виду отсутствие возможности проверять подчиненные войска. – А. П.), не говоря уже об усовершенствовании себя в военном деле. Наши генерал-губернаторы, отдавая главную часть своего времени и сил делам гражданским, значительную часть своих обязанностей возлагали на начальников штабов округов. Нетрудно судить, в интересах ли армии такое перемещение обязанностей».

Нередко старшие воинские начальники в областях и округах служили весьма вольготно, пользуясь отдаленностью от центральной власти. Очевидец оставил воспоминания о службе старшего воинского начальника и губернатора Ферганской области. «Военным губернатором и командующим войсками области был тогда А. Н. Повало-Швейковский, обленившийся до последней степени. Достаточно сказать, что в дни моих докладов… приходя к нему в 11 часов, я часто вынужден был поднимать его с постели; он не только ничего не делал, но и не интересовался ничем: даже большие доклады по принципиальным вопросам он подписывал не читая».

А. Н. Куропаткин описывал ситуацию в русской армии, которую в качестве упрека можно адресовать и его собственной деятельности на посту Военного министра: «Можно привести примеры, что командовавшие продолжительное время войсками в округах ни разу не командовали частями войск на маневрах, по несколько лет не садились верхом на лошадь».

Административная служба главнокомандующих представлена в Таблице 11 (Приложение 9).

Более 16 лет посвятил этому виду службы Н. И. Иванов, почти половину из них возглавляя крепостную артиллерию. Суть этой должности являлась командной, но специфика данного вида артиллерии (стационарной) и тактика ее применения были очень далеки от действий пехоты и даже армейской артиллерии. Почти пять лет административной службы прошло при генерал-фельдцейхместере в качестве «состоящего для поручений». Название должности предопределяло характер служебных обязанностей, которые, естественно, были связаны с узкопрофессиональными задачами артиллерийского ведомства.

Навыки административной деятельности у Н. И. Иванова совершенствовались в Кронштадте. Причем это происходило в период крупных революционных выступлений, и назначение временным Кронштадтским генерал-губернатором и главным начальником Кронштадта состоялось после достаточно успешных действий Н. И. Иванова в Маньчжурской кампании в качестве командира корпуса. Это назначение показало, что он входил в круг доверенных лиц Николая II, который лично назначал генералов для подавления революционных выступлений. По словам А. С. Лукомского, «восстание в Кронштадте внесло панику в петербургские верхи. Подавлено оно было и быстро ликвидировано Николаем Иудовичем Ивановым (был комендантом крепости. Его решительные действия в Кронштадте в значительной степени способствовали его дальнейшему выдвижению на пост командующего войсками Киевского военного округа, а затем на пост главнокомандующего [армиями Юго-Западного фронта] во время мировой войны)…».

Очевидно, что деятельность, направленная на организацию подавления беспорядков, по своему содержанию лежит вне сферы полководческой деятельности.

Весьма продолжительный опыт административной службы имел и А. Н. Куропаткин, занимая высшие командные должности империи. В послужном списке не отмечено его практических действий по руководству войсками на маневрах – этой единственной для военачальника его ранга возможностью получить практический опыт по руководству войсками. Будучи начальником Закаспийской области, он занимался административным и хозяйственным устройством края, весьма нужным, но не связанным со своим полководческим совершенствованием.

Деятельность Н. В. Рузского на административном поприще характерна тем, что она занимала последние перед Первой мировой войной 7 лет службы. Отсутствие строевой практики столь длительное время, когда в войсках после поражения в Русско-японской войне проходили существенные изменения в обучении войск и других отраслях военного дела, играло не на пользу совершенствованию его полководческих навыков.

Служба порученцем командующего не могла много прибавить А. Е. Эверту как военному профессионалу-управленцу. Близость к высокопоставленному начальнику способствовала приобретению связей и, как следствие, карьерному росту. Послужной список не отметил практических действий А. Е. Эверта в управлении войсками на маневрах в качестве старшего воинского начальника. Вполне очевидно, что год командования войсками Иркутского военного округа был насыщен решением в основном административных вопросов.

Административная служба М. В. Алексеева и А. А. Брусилова была кратковременна, и ее суть (начальник учебной команды, заведующий оружием) описана выше. Кроме этого, А. А. Брусилов в течение года в чине генерал-лейтенанта был помощником командующего Варшавским ВО, занимаясь решением военных вопросов, спектр которых находился вне оперативной деятельности.

Административный опыт Я. Г. Жилинского в начале офицерской карьеры был непродолжителен и включал знакомство с тыловыми вопросами и подготовкой унтер-офицеров. В течение короткого срока накануне Великой войны он совмещал командование Варшавским военным округом и генерал-губернаторство – должность, которой будущий главнокомандующий целенаправленно добивался. Назначение Я. Г. Жилинского в марте 1914 г. на эти должности предусматривало в случае войны с Германией автоматическое утверждение его главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта. Однако такое назначение вызывало недоумение в военных кругах, так как кандидатура Я. Г. Жилинского для этого мало подходила. Тем не менее для достижения цели им было использовано все возможное влияние, так как генерал-губернаторство, по-видимому, составляло смысл всей его карьеры. Отметим, что совмещение двух вышеуказанных должностей предполагало выплату и двух окладов, что являлось очень существенным. В своих воспоминаниях военный министр В. А. Сухомлинов писал, что ему очень не хотелось уходить на должность начальника Генерального штаба с должностей командующего Киевским военным округом и киевского генерал-губернатора именно из-за потери двух окладов денежного содержания!!!

Привлекательность должности генерал-губернатора для Я. Г. Жилинского подтверждается интересной деталью из воспоминаний командира корпуса жандармов П. Г. Курлова, который писал, что представителям верховной власти России пришлось поправлять уже в период мировой войны деятельность Я. Г. Жилинского, считавшего себя генерал-губернатором и на временно занятой российскими войсками германской территории!

Одной из составляющих службы военачальника в мирное время являлось обучение своих подчиненных, что представляло определенную сложность. При анализе военно-учебных заведений нами было отмечено, что в программах подготовки юнкеров военных училищ отсутствовала методика обучения нижних чинов (в отличие от юнкерских училищ). Следовательно, молодой офицер осваивал азы обучения своих подчиненных самостоятельно, имея в памяти педагогические приемы, преподносимые ему преподавательским составом в военном училище и наблюдая методику своих товарищей по полку. Отрадно, если на служебном пути офицеру попадались образцы педагогической деятельности офицеров, основанной на врожденном предрасположении к данной сфере приложения сил и глубоких знаниях ее теоретических основ. В противном случае его ожидал продолжительный интуитивный поиск пути, позволявший методически правильно обучать своих подчиненных воинскому мастерству. И высокая должность не являлась гарантией наличия твердых педагогических и наставнических навыков.

В русской армии достаточно широко распространялась практика приобщения офицеров Генерального штаба к научно-педагогической деятельности. Эта разрешенная и поощряемая военным министерством работа имела привлекательную сущность. С одной стороны, преподавательская деятельность в военно-учебных заведениях (особенно в академии Генерального штаба) способствовала развитию специальных знаний, расширяла военный и общий кругозор. Это связано с тем, что предоставлялась возможность изучать специальную военную литературу русской и зарубежных армий, которой педагоги пользовались при подготовке к занятиям. Этот вид деятельности также способствовал выработке и совершенствованию педагогических качеств, необходимых военачальнику.

С другой стороны, педагогическая деятельность приносила существенную добавку в семейный бюджет, что было важно для большинства офицеров и генералов, живущих на сравнительно небольшую зарплату.

Еще одним фактором, способствующим занятиям преподавательской деятельностью, была возможность на определенном этапе ускорить свое чинопроизводство. В 1870 г. с образованием Главного управления военно-учебных заведений офицерам военно-учебных заведений, занимающим должности по учебной и воспитательной части, предоставлялось преимущество в чинах (на один чин выше против армии) наравне с офицерами специальных родов войск.

В Таблице 12 представлен этот вид служебной деятельности, в которой принимали участие некоторые из главнокомандующих. Из таблицы следует, что наибольшую практику в преподавательской деятельности имел А. А. Брусилов, прошедший последовательно практически все должности преподавателя в офицерской кавалерийской школе.

Таблица 12

Военно педагогическая деятельность Главнокомандующих армиями фронтов Первой мировой войны[19]

Очень позитивно эту сторону его деятельности характеризовал будущий президент Финляндской республики К. Г. Маннергейм: «Офицерское кавалерийское училище представляло собой технико-тактическое учебное заведение, им руководил кавалерийский генерал Брусилов… Он был внимательным, строгим, требовательным к подчиненным руководителем и давал очень хорошие знания. Его военные игры и учения на местности по своим разработкам и исполнению были образцовыми и донельзя интересными».

Свои педагогические способности А. А. Брусилов применял впоследствии в служебной деятельности, будучи в должности командира дивизии и корпуса. Один из подчиненных будущего главнокомандующего (С. А. Сухомлин, впоследствии начальник штаба армии и фронта у А. А. Брусилова) вспоминал: «На тоскливо ведшиеся тактические занятия офицеры шли уныло, как на “заклание”. Тактические занятия рот, батальонов, полков не выходили за пределы скучного шаблона… А. А. все перевернул вверх дном, всех расшевелил, всех заставил с интересом заняться тактической подготовкой. Этого он достиг тем, что сам являлся талантливым руководителем». Сущность преподаваемых А. А. Брусиловым предметов имела специфику данного учебного заведения, требовала практических (достаточно ограниченных по теоретическому содержанию) специально-кавалерийских знаний.

Большой опыт преподавательской деятельности имел М. В. Алексеев, преподавая в нескольких военно-учебных заведениях. Сослуживцы оставили полярные мнения в оценке его деятельности. Так, К. Г. Маннергейм писал: «…в кавалерийском училище было очень много прекрасных педагогов. С особой благодарностью я вспоминаю преподавателя тактики полковника Алексеева, серьезного и требовательного человека, который во время Первой мировой войны дослужился до начальника штаба Ставки и даже стал верховным главнокомандующим».

Генерал-лейтенант А. П. Богаевский вспоминал, что, когда он был юнкером Николаевского кавалерийского училища, М. В. Алексеев преподавал в нем администрацию и был руководителем съемок. «Он искренне хотел и умел научить нас своей скучной, но необходимой для военного человека науке… отметки ставил хорошо, и я не помню случая, чтобы он кого-нибудь провалил на репетиции или на экзамене. Злейший враг лени и верхоглядства, он заставлял нас тщательно исполнять заданную работу, не оставляя без замечаний ни одной ошибки или пропуска. Ни одно его замечание не было пустой фразой: постоянно была ссылка на параграф устава или на практический совет».

Еще один выпускник Николаевского училища вспоминал М. В. Алексеева в бытность его преподавателем следующим образом: «…пунктуален и настойчив в своих требованиях, он допекал нас в выполнении задач в поле».

Интересны воспоминания об М. В. Алексееве, которые оставил Б. В. Геруа: «…лектор он был плохой… но практическими занятиями руководил превосходно…» Таким же образом об М. В. Алексееве как о лекторе отзывался и А. С. Лукомский, говоря, что «полковник Алексеев как лектор был очень слаб».

Генерал А. А. Игнатьев, окончивший академию Генерального штаба в 1902 г. и перешедший после Октябрьской революции на сторону большевиков, отметил педагогические лекторские способности М. В. Алексеева следующим образом: «Чтение второй части этого предмета (истории военного искусства. – А. П.), посвященной послепетровской эпохе, было поручено тихому и незаметному полковнику Алексееву… чем больше он их нам преподносил, тем меньше мы получали представления…»

Более мягкую оценку дал другой слушатель академии Генерального штаба А. А. Самойло: «Военную историю читали по эпохам несколько профессоров. Невзрачный на вид, косоглазый М. В. Алексеев (будущий генерал-адъютант и начальник штаба Верховного главнокомандующего – царя) содержательно и просто читал турецкие войны XIX века».

По воспоминаниям сослуживцев, М. В. Алексеев, будучи командиром корпуса, неоднократно присутствовал на тактических занятиях с офицерами в полках, «…занятия эти для нас были интересны, мы прислушивались к каждому его слову…»

Таким образом, М. В. Алексеев был знающим и требовательным преподавателем, обучая прикладным, практическим предметам. Это было свойственно чертам его характера – скрупулезность, педантичность. Что же касается искусства, что, несомненно, требуется для лектора, то в нем явно проглядывалось отсутствие творчества – он был скучен.

Офицерский состав русской императорской армии в ходе служебной деятельности выполнял обязанности, не предусмотренные занимаемой должностью. Определенную часть службы офицера составляли командировки. Они касались не только тех, кто проходил службу в различных управлениях центрального аппарата военного министерства, но и офицеров строевых частей и соединений. Характер выполняемых задач при этом был очень разнообразен. Не подвергая сомнению служебную необходимость подобной практики, заметим, что в принципе длительный отрыв от выполнения обязанностей по основной должности, связанной с командованием различными воинскими формированиями (подразделениями, частями, соединениями, объединениями), неизбежно влияет на качество их подготовки. Добавим, что имели место случаи, когда отдельные командировки устраивались военными чиновниками центрального аппарата в угоду родственникам или друзьям, желавшим сменить обстановку и отдохнуть от выполнения основных служебных обязанностей. Так, А. Ф. Редигер пишет в своих воспоминаниях, что, желая помочь брату и ослабить его психологическую напряженность после смерти сына, предложил устроить ему командировку в Петербург. Получив согласие брата, «…я зашел в Главный штаб к Гарфу, который мне сказал, что брата можно вызвать в комиссию Гончарова по сокращению письмеводства… и назначение состоялось…».

Еще одна привлекательная сторона командировок заключалась в ее экономической составляющей. При отправке в командировку офицер получал прогонные деньги, сумма которых была значительна и существенно пополняла бюджет командированного. А. С. Лукомский так описывал суть прогонных денег: «При командировках прогонные деньги выдавались в России по расчету проезда на лошадях: обер-офицерам на две лошади, штаб-офицерам и генералам на три лошади, генералам, занимающим должности командиров корпусов и выше, – на шесть лошадей. При командировках по Высочайшему повелению прогоны выдавались вдвойне. Расчет денег на “лошадей” производился по особому почтовому дорожнику. Ездили же, конечно, по железной дороге. При переводах из одной части (или штаба, управления) в другую и при новых назначениях время прибытия на новое место службы исчислялось опять-таки из расчета, как будто данное лицо ехало на лошадях. Этот архаический расчет так и продолжал действовать до мировой войны».

Попытка военного министра (А. Ф. Редигера) после окончания Русско-японской войны для уменьшения малообоснованных командировок убрать прогонные деньги не увенчалась успехом. Это было связано с общей системой оплаты командировочных расходов, существовавшей во всех министерствах Российской империи, и не встретило понимания в чиновничьей среде Петербурга.

Некоторые командировки, связанные с участием в работе отдельных комиссий, продолжались с перерывами довольно длительное время. Одной из причин такой медлительности было то, что чины ее получали суточные: председатель в течение года, а члены комиссии в дни заседаний (в частности, комиссия по организации войсковых обозов, заседавшая в течение нескольких лет). Участие в многомесячных заседаниях комиссий отрывало должностных лиц от выполнения обязанностей по штатной должности, являясь своего рода отдыхом в столичном городе. Подобные командировки в совокупности с получением приличной денежной суммы превращалось в приятное времяпрепровождение.

Характер нештатных обязанностей, выполняемых будущими главнокомандующими, представлен в Таблице 13/1, 13/2 (Приложение 10).

В связи с вышеизложенным определенный интерес представляет полугодовая командировка Н. В. Рузского в Петербург в 1907 г., куда он был вызван в Главный штаб для подготовки «Положения о полевом управлении войсками в военное время». Достаточно трудно объяснить служебной необходимостью подобную длительную отлучку Н. В. Рузского от исполнения обязанностей командира корпуса. Отметим, что эта командировка в Петербург в совокупности с другими командировками и длительными отпусками в период командования корпусом на треть уменьшила и так весьма небольшой стаж его службы в строю.

Небезынтересно, что предыдущее «Положение о полевом управлении войсками в военное время», принятое в 1890 г., рассматривалось небольшой комиссией, состоящей из членов центрального аппарата, без отрыва войсковых командиров. И по окончании работы в период согласования с различными военными ведомствами «Положение…» было разослано в войска для критических замечаний компетентных военачальников.

Достаточно много нештатных обязанностей выполнял Я. Г. Жилинский. В основном их спектр носил дипломатический характер. Так, в апреле 1896 г. он участвовал в церемонии коронации Николая II, находясь при герцоге Виртембергском, и за отличное исполнение возложенных обязанностей был отмечен Высочайшим благоволением. В мае 1898 г., будучи полковником генерального штаба, Я. Г. Жилинский был назначен в распоряжение начальника Главного штаба и во время испано-американской войны 1898 г. командирован на Кубу военным агентом (разведчиком) для наблюдения за действиями испанских войск. По итогам командировки в 1899 г. им была написана работа «Испано-американская война. Отчет командированного по высочайшему повелению к испанским войскам на остров Куба». С 18.5 по 29.6.1899 г. Я. Г. Жилинский представлял Россию на конференции мира в Гааге. Из дневника второго секретаря российского посольства в Вене М. Ф. Шиллинга: «Гаага, 4/16 мая 1899 г. …Теперь съезжаются и остальные члены нашей делегации: военные – полковники Жилинский и граф Баранцев… 13/25-го… Полк<овник> Жилинский, на основании своих инструкций, внес предложение пересмотра Женевской Конвенции…»

За отличное исполнение особого поручения в Гааге Я. Г. Жилинский был отмечен «Высочайшей благодарностью».

Вероятно, опыт дипломатической деятельности был одним из аргументов при назначении Я. Г. Жилинского на должность представителя русской армии во Франции после отстранения его от должности главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта.

А. Н. Куропаткин также имел опыт дипломатической деятельности, что, очевидно, способствовало установлению и им, и Я. Г. Жилинским работоспособных отношений с военными агентами дружественных государств, аккредитованных во время Русско-японской и Первой мировой войн при штабах главнокомандующего.

Наряду с выполнением дипломатических миссий А. Н. Куропаткин на протяжении всей службы был членом множества комиссий, имевших отношения к различным сторонам военной службы. Безусловно, это расширяло его военный горизонт и давало разносторонние знания в военном деле. Активная внештатная деятельность А. Н. Куропаткина созвучна деятельности А. А. Брусилова, который также в качестве члена многих комиссий расширял свое образование в области кавалерии, причем кавалерию военачальник изучал не только в Российской армии, но и в иностранных армиях, как союзнических, так и в армиях вероятного противника.

А. А. Брусилов и М. В. Алексеев были членами судов: первый – членом суда чести офицеров, второй – членом полкового суда. Отличие состояло в том, что суд чести офицеров занимался делами офицерского состава, и его члены избирались всем офицерским составом. К избираемым офицерам предъявлялись требования высоких нравственных качеств. Они должны были стоять вне всяких группировок в коллективе, быть чуждыми симпатиям и антипатиям, проявлять беспристрастность при принятии решения, не поддаваться влиянию начальников, давать отчет только своей чести. Выборы были анонимными. Каждый офицер писал на листке предлагаемые им фамилии членов и кандидатов в члены суда, не подписывал свои предложения. Многократное (шесть раз) избрание А. А. Брусилова членом суда чести говорит о том, что тот пользовался уважением офицерского состава.

Полковой суд, учреждаемый в каждой части, разбирал дела нижних чинов (солдат и унтер-офицеров). Суд состоял из председателя – штаб-офицера (назначался на один год) и двух членов суда – обер-офицеров (назначались на полгода). Состав суда назначался командиром полка. Назначение М. В. Алексеева свидетельствует, вероятнее всего, о доверии к нему командира полка.

Деятельность А. Е. Эверта, выходящая за рамки должностных обязанностей, была связана с мобилизационными вопросами – важнейшей составляющей боевой готовности войск, что определенным образом расширяло его военный кругозор и должно было помогать ему в собственно командной службе.

Практический опыт будущих главнокомандующих изображен нами в виде графиков в Таблицах 14/1 – 14/7 (Приложение 11), которые позволят более наглядно представить основную направленность их служебной деятельности до начала Первой мировой войны.

Лейб-гвардии 1-я артиллерийская бригада. Принятие присяги. 1913 г.

Офицеры, получив в военно-учебных заведениях теоретические знания и определенные навыки в своей профессии, всю жизнь должны совершенствовать их для того, чтобы в военное время управлять вверенными войсками с минимальными потерями, достигая при этом максимального результата.

Особое значение для них приобретает боевой опыт, так как участие в реальных боевых действиях позволяет переосмыслить имеющиеся знания и умения, понять уровень своей профессиональной компетентности и в дальнейшем скорректировать свою служебную деятельность. В этой связи представляет интерес изучение боевого опыта, приобретенного исследуемыми военачальниками в ходе их службы до назначения их на должность главнокомандующего армиями фронта.

Первым из них получил кровавый опыт А. Н. Куропаткин. Будучи батальонным квартирмейстером, юный подпоручик проявил себя в боевых действиях, которые во второй половине XIX в. велись под руководством генерал-губернатора Кауфмана воинскими частями Туркестанского военного округа против Бухарского ханства. Молодой офицер участвовал в многочисленных боях, к которым следует отнести: «дела под Яны-Курганом», штурм в 1868 г. Самаркандских высот, «дела под Катты», бой на Зирабулакских высотах и участие во вторичном взятии Самарканда. Отвага Александра Николаевича была отмечена первыми наградами и внеочередным воинским званием. Он был награжден орденами Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом и Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом, что было отмечено в приказах от 30 мая и 27 июня 1869 г. соответственно «за отличия в делах 1 мая и 27 мая 1868 г. против Бухарцев». Приказом от 15 июня 1869 г. А. Н. Куропаткину было присвоено воинское звание поручик «За отличия в делах 2 июня 1868 г.».

По окончании академии Генерального штаба молодой капитан был назначен в штаб Туркестанского военного округа и вскоре «по воле начальника» отправлен в длительную заграничную командировку, в которой пришлось участвовать в военной экспедиции в алжирской провинции Медеа. За участие в ней А. Н. Куропаткин был удостоен иностранной награды. Служба при штабе Туркестанского военного округа была насыщена военными действиями против Хивы и Коканда, в которых А. Н. Куропаткин вновь отличился. Командуя полуротой охотников и сотней спешившихся казаков, первым ворвался в Урду. За участие в Алжирской экспедиции был пожалован 14 июля 1875 г. маршалом Мак-Магоном кавалерийским крестом ордена Почетного легиона. Участие в военной экспедиции против Коканда было вознаграждено 29 декабря 1876 г. орденом Св. Георгия 4-й степени. Таким образом, становление молодого офицера проходило в жестких условиях военной службы, насыщенной боевыми действиями, в которых он неоднократно демонстрировал личную храбрость.

Русско-турецкая компания (1877–1878 гг.) застала А. Н. Куропаткина в должности начальника штаба 16-й пехотной дивизии. Кроме личной храбрости, вновь показанной в боях против турок, старшие воинские начальники отмечали и его штабную распорядительность, умение организовать подготовку подчиненных подразделений и управлять ими в бою. Это послужило основанием для очередного представления опытного офицера тактического звена к отличию. 16 декабря 1877 г. «За дело на Веленых горах» А. Н. Куропаткин пожалован золотой саблей с надписью «За храбрость» и за храбрость же награжден князем Сербским офицерским крестом «Такова» и золотой медалью «За блокаду Плевны». Кроме того, в делах при взятии Ловчи отмечен: 20 ноября 1877 г. орденом Святого Станислава 2-й степени с мечами; 10 июля 1878 г. воинским званием «полковник» по совокупности в делах против турок; 28 декабря 1878 г. за дело при Шейново награжден орденом Святой Анны 2-й степени с мечами; 17 апреля 1879 г. отмечен орденом Святого Владимира 3-й степени с мечами; за участие в обложении Плевны награжден Румынским железным крестом 26.10.1880 г. В военных действиях получил сильную контузию при взрыве снарядного ящика. Его посчитали погибшим и в № 220 за 1877 г. «Московских ведомостей» был помещен о нем некролог. В последующих боях был тяжело ранен в левое плечо.

В боевых действиях против турок участвовали все исследуемые нами военачальники (за исключением Я. Г. Жилинского). Первая для них война застала их в обер-офицерских чинах, и боевой задор, что было свойственно абсолютному большинству русского офицерства, увлекал на подвиги. Молодые офицеры сражались доблестно, о чем свидетельствуют боевые награды. Должности, которые они занимали, требовали непосредственного соприкосновения с противником, поэтому война с турками позволила им на полях сражений впервые увидеть воочию ее кровавую суть. Это должно было сформировать и на всю последующую службу оставить у них в памяти понимание того, что от действий командира зависит жизнь и смерть множества людей.

Необходимо отметить, что Н. И. Иванов и Н. В. Рузский в эту войну уже возглавляли структурные подразделения артиллерии и пехоты соответственно, что накладывало на их действия особую ответственность за жизнь подчиненных им военнослужащих. Молодые командиры показали себя достойными начальниками. Н. И Иванов отличился, командуя: с 30.4 по 16.7.1877 г. осадными батареями при румынских войсках у г. Калафата против крепости Видина; с 25.8. – правой 8-орудийной осадной батареей при 9-м армейском корпусе западного отряда под Плевной; с 29.8. – левой 4-орудийной батареей при 4-м армейском корпусе; с 3.9. – осадной батареей № 7 при 9-м армейском корпусе. Кроме способности к управлению огнем артиллерии в бою, Н. И. Ивановым были продемонстрированы и хорошие навыки административной деятельности, что было проявлено при приеме имущества в крепости Рущук и также отмечено командованием. За боевые действия в Русско-турецкой войне 1887–1888 гг. Николай Иудович был награжден орденами Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом, Св. Станислава 2-й степени с мечами и производством в капитаны за отличия в боевых действиях. За полезную деятельность по приему имущества в крепости Рущук он был отмечен орденом Св. Анны 2-й степени.

Боевой опыт Н. В. Рузского был менее длителен. В сражении с турками у с. Горный Дубняк он в должности командира 9-й роты 13 октября 1877 г. был ранен в правую ногу и убыл на излечение. По возвращении снова принял роту, но в боевых действиях больше не участвовал, уехав вскоре поступать в академию Генерального штаба. Отвага командира роты в Русско-турецкой кампании была отмечена двумя орденами, полученными за отличия, мужество и храбрость: Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» и Анны 3-й степени с мечами и бантом.

Очередной раз военные действия были развязаны на южных рубежах Российской империи, постоянно подвергавшихся нападкам со стороны свирепых текинских племен, которых историк А. Керсновский назвал «чеченцами Средней Азии». Для удержания политического равновесия в государстве потребовалось принятие кардинальных мер по усмирению «неспокойного соседа», что и было предпринято в 1880–1881 гг. сводными отрядами императорской армии под руководством знаменитого М. Д. Скобелева. Один из отрядов от Туркестанского военного округа возглавлял полковник А. Н. Куропаткин. Для соединения с главными силами отряд совершил по пустыне беспримерный марш протяженностью около 700 верст, в котором его командир продемонстрировал выдающиеся организаторские и административные способности. По воспоминаниям участника событий, в этом тяжелейшем переходе в отряде А. Н. Куропаткина из 884 человек заболел лишь один!

При штурме крепости Геок-Тепе Алексей Николаевич командовал штурмовой колонной. При этом кроме личного мужества, вновь проявленного в сражениях, он продемонстрировал и вполне определенную командирскую распорядительность. За что в совокупности был награжден орденом Св. Георгия 3-й степени 25.2.1881 г., серебряной медалью 12.1.1881 г. и произведен в генерал-майоры 29.1.1882 г. Ахалтекинские походы навсегда связали имена М. Д. Скобелева и А. Н. Куропаткина. Последняя военная экспедиция «Белого генерала», как называли Михаила Дмитриевича, обессмертила его имя и способствовала блестящей военной карьере А. Н. Куропаткина.

Маньчжурская компания 1904–1905 гг. застала будущих главнокомандующих уже в генеральских званиях, и боевой опыт был ими получен на другом, более высоком уровне, потребовавшим от них кроме личной храбрости – «низшей из воинских добродетелей» – проявления иных свойств личности военного деятеля. Действующую армию на театре военных действий возглавил Военный министр, генерал от инфантерии А. Н. Куропаткин. Над ним «сиял ореол» ближайшего помощника легендарного М. Д. Скобелева, и общее мнение в военных и общественных кругах по его назначению было явно позитивным. Тем не менее вновь назначенный главнокомандующий счел необходимым телеграфировать Николаю II: «…Только бедность в людях заставляет Ваше Величество остановить свой выбор на мне». Вероятно, это обращение вызвано желанием «подстелить себе солому».

Николай II

Прибыв на Дальневосточный театр военных действий, А. Н. Куропаткин стал формировать Полевой штаб Маньчжурской армии, мобилизация которого, по словам автора воспоминаний об этой войне генерал-майора Ф. П. Рерберга, проходила «как у папуасов – кустарно». На ведущие должности Полевого штаба были назначены люди, не отличавшиеся ни знаниями в данной области деятельности, ни предыдущим опытом службы. Явным претендентом на должность начальника штаба А. Н. Куропаткина был генерал Холщевников, бывший начальником штаба у Н. П. Линевича на Дальневосточном театре военных действий, много сделавший в плане подготовки к военным действиям с Японией. В частности, он подготовил мобилизационный план и план стратегического развертывания на театре военных действий, одобренный А. Н. Куропаткиным. Логично было бы оставить человека-специалиста, бывшего в курсе дел. Но А. Н. Куропаткин отверг эту кандидатуру под предлогом того, что ему дана директива выбрать в начальники штаба или «полного генерала», или старого генерал-лейтенанта, так как корпусами командуют «тоже старые генералы». Он же обещал генералу Холщевникову дать под командование корпус, но так и не нашел должности этому уважаемому в военных кругах на Дальнем Востоке генералу. А начальником штаба был назначен командир Корпуса пограничной стражи (?) генерал-лейтенант В. В. Сахаров. Его брат Виктор Викторович Сахаров занял пост военного министра вместо А. Н. Куропаткина. Этим фактором в совокупности с тем, что, по мнению сослуживцев, Владимир Викторович Сахаров не имел своего мнения, вероятно, и было обусловлено данное назначение.

На должность генерал-квартирмейстера был приглашен генерал-майор В. И. Харкевич. Начальником же военных сообщений был назначен начальник канцелярии военного министра генерал-лейтенант А. Ф. Забелин. Санитарную часть возглавил губернатор Ф. Ф. Трепов, не связанный ранее с этим видом деятельности. Начальником транспортов армии был назначен полковник Ухач-Огорович, никогда не имевший в мирное время дел по этой части. Начальником военно-дорожного управления стал строитель Либавской крепости И. И. Шевалье-де-ла-Серр, «…отличный игрок в шахматы, знаток по ухаживанию за дамами и за начальством, но полный невежда в смысле знания военного дела вообще». Подобные назначения комментировались соответствующими высказываниями современников. «Удивляюсь я… как тот же Куропаткин мог окружить себя такой плеядой бездарностей, неужели же все из угодливости желаниям высокопоставленных лиц?!» Об этом же вспоминают аккредитованные при штабе А. Н. Куропаткина иностранные корреспонденты: «Свита Куропаткина за исключением двух-трех лиц поражала меня своей тупостью. Она состояла из больших бар, прямо от Двора, все из князей и графов…»

Вполне естественно, что подобные назначения вызывали и вызывают удивление. Но вряд ли стоит относить это к ограниченности А. Н. Куропаткина. Пребывание в должности военного министра в предвоенное время и вращение в атмосфере перманентных дворцовых интриг приучили его к осторожности в выборе окружения. Скорее всего, свое окружение А. Н. Куропаткин собрал исходя из желаний влиятельных людей получить боевую награду, отметившись на ничем не обременявшей, по общему мнению, «военной прогулке». Да и наличие «под рукой» влиятельных сановников со связями могло быть полезно в последующем А. Н. Куропаткину, превратившемуся из храброго сподвижника легендарного М. Д. Скобелева в царедворца и «придворного дипломата».

Современники отмечали желание многих столичных лиц съездить на театр военных действий за получением ощущений и высочайших наград, находясь в Главном штабе вдали от сражений. Об этом говорили и окопные офицеры, которые оставили воспоминания, в частности, и о вымышленных подвигах столичных «героев». В связи с вышесказанным небезынтересно, что в декабре 1904 г. А. Н. Куропаткиным был отдан приказ по армии: «Мною замечено, что командиры частей представляют за боевые заслуги орденом Св. Владимира с мечами и золотым оружием таких лиц, которые не оказали особых подвигов личного мужества». Между тем, отмечает А. И. Любинский, весь штаб А. Н. Куропаткина уже был украшен золотым оружием и орденом Св. Владимира с мечами. Личный секретарь А. Н. Куропаткина титулярный советник Задорожченко был награжден орденом Станислава с мечами. Тем же орденом был награжден чиновник Шевцов, занимающийся перепиской на печатной машинке в вагоне главнокомандующего и за время войны даже японца не видевший.

Сформированный подобным образом штаб являлся малопригодным к выполнению своих прямых функций и в совокупности с устойчивой привычкой А. Н. Куропаткина вмешиваться во всевозможные второстепенные вопросы своих подчиненных (в данном случае своего некомпетентного штаба и подчиненных ему начальников) обрекал войска на бессмысленные потери. За время ведения боевых действий в прошлом храбрый офицер противопоставил себя мелочной и малокомпетентной опекой над своими непосредственными подчиненными, показав полную неспособность к управлению высшими тактическими соединениями. Дневниковые записи участников той войны полковника С. А. Рашевского и генерала М. В. Алексеева соответственно оставили потомкам краткие, но емкие характеристики главнокомандующего: «…жданный и хваленый Куропаткин, что он сделал в течение почти 5 месяцев? – ровно ничего». «Горе той армии, которая вместо головы имеет кочан капусты, нерешительный, боязливый, гадкий. Он не допускает и мысли, что это он не способен мыслить, действовать, кипеть разумными распоряжениями… Решений много, но самое скверное из них – ничего не предпринимать…»

Итог деятельности А. Н. Куропаткина как стратега, писал А. И. Любинский, подвели японцы. В одном из номеров японской газеты отмечено: «Вникая в план действий Куропаткина, мы приходим к заключению, что после каждого сражения, потерпев неудачу, он ждет подкреплений и опять стремится дать новый бой с целью вновь отступать. Значит, он пассивно отступает. Если это так, то мы думаем, что план Куропаткина во всем потерпит неудачу».

Командную должность в Русско-японской войне занимал и Н. И. Иванов, который, как было отмечено выше, был назначен командиром Восточного отряда, затем переименованного в 3-й Сибирский корпус. Эта война подтвердила личную храбрость Н. И. Иванова и необходимое для старшего начальника спокойствие в сражениях, не выявив, однако, других его военных дарований, что, как уже нами отмечалось, являлось вполне закономерным. Но боевые действия позволили Н. И. Иванову зарекомендовать себя в определенной степени успешным военачальником. Что, по мнению военного историка А. Керсновского, скорее всего было связано с деятельностью начальника штаба 3-го Сибирского корпуса генерал-майора Е. И. Мартынова.

Боевой опыт А. Е. Эверта, Н. В. Рузского и М. В. Алексеева приобретался в должности начальников полевых штабов (Эверт, Рузский) и генерал-квартирмейстера 1-й, 2-й и 3-й армий соответственно. Генералы не были самостоятельными фигурами в этой войне и организовывали боевые действия, основываясь на порочной стратегии главнокомандующего (А. Н. Куропаткина), пропитанной нерешительностью, пассивностью и отступательной направленностью.

Русско-японская война выявила «малую образованность в военном деле» командующих армиями, непонимание ими новой техники управления и неподготовленность к управлению соединениями и частями в современной войне. М. В. Алексеева удивляла и возмущала безыдейность совещаний, проводимых командующим армии Каульбарсом. Он вспоминал: «Для чего было вчера совещание у Каульбарса, я не знаю, до такой степени не было идеи… тона рассуждений… У нашего полководца нет решимости…» По его же мнению, «Генерал Линевич, по виду милый и любезный человек, – но как военный, это батальонный, в лучшем случае полковой командир, чуждый всяких знаний и сведений, необходимых для старшего начальника…» М. В. Алексееву вторят современные исследователи Русско-японской войны В. А. Золотарев и Ю. Ф. Соколов, резюмируя, что командующий 1-й армией Линевич был ярким представителем старой и уже изжившей военной школы. Он совершенно не понимал, «как поезда могут ходить по расписанию, если они перемещаются по рельсам». Его уму была неподвластна стрельба артиллерии по невидимому противнику.

Военно-стратегическая немощь представителей высшего командования компенсировалась интригами. В. А. Золотарев и Ю. Ф. Соколов приводят в контексте вышесказанного очень показательный пример управленческой практики главнокомандующего. А. Н. Куропаткин, минуя командующего 2-й армии Гриппенберга, поставил задачу начальнику штаба армии на разработку одной из операций. Начальник штаба Н. В. Рузский из своих личных соображений не доложил об этом своему непосредственному начальнику (командующему армией) и стал разрабатывать план в двух вариантах: по А. Н. Куропаткину и по Гриппенбергу. Командующий армией, получив анонимное письмо, в котором акцент был сделан на то, что подчиненные подобными действиями игнорируют волю командующего и прибирают власть в свои руки, поставил Н. В. Рузского в крайне неприятное положение, запретив тому вскрывать всю почту с оперативной информацией, доверив это своему адъютанту капитану Мельгунову. Тот, не желая бодрствовать ночами (в ночное время, как правило, передавалась основная масса оперативных документов), перепоручил эту задачу ординарцу командующего – молодому подпоручику Кутепову. В результате чего весь штаб, в обязанности которого было принимать информацию, ее систематизировать и готовить предложения командующему, был лишен возможности выполнять свои основные функции. Все было дано на откуп 19-летнему офицеру. Можно предположить, как это отражалось на оперативности в действиях подчиненных частей, ожидавших распоряжений штаба армии.

Маньчжурская компания ярко высветила Н. И. Иванову, А. Е. Эверту, Н. В. Рузскому и М. В. Алексееву порочный стиль руководства командующих армиями и главнокомандующего русской группировкой на ТВД А. Н. Куропаткина, показав разрушающую деятельность управления, пронизанного клеветой и интригами в оперативно-стратегических штабах. Судьба предоставила им шанс осмыслить свой боевой опыт и внести коррективы в последующую деятельность. Однако Н. В. Рузский в должности главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта в Лодзинской операции в 1914 г. применит негативный Маньчжурский опыт дробления штатных войсковых единиц на импровизированные отряды без средств управления с вновь назначенными командирами, совершенно не знавшими обретенных перед боем подчиненных, что не приводило русские войска к успеху в операциях.

Несмотря на участие Я. Г. Жилинского в Маньчжурской кампании, ему не представилось возможности приобрести реальный опыт ни в непосредственном управлении подчиненными войсками в качестве их начальника, ни в разработке оперативных планов проводимых операций. Это было связано с пребыванием его на войне в должности начальника штаба наместника и особой (дипломатической) миссией будущего главнокомандующего. Более подробно характер опыта данной военной компании был рассмотрен выше при анализе служебной деятельности Я. Г. Жилинского.

Следует отметить, что А. А. Брусилов не участвовал в Русско-японской войне. По словам К. Г. Маннергейма, который рвался на нее с целью попробовать свои силы, тот не только отговаривал его от данного поступка, но считал совершенно бесполезным участие в такой незначительной (?) войне, мотивируя необходимостью поберечь себя для будущей мировой войны! Несколько странное мнение для генерала, если учитывать общеизвестные факты, что А. В. Суворов постоянно хандрил без военных действий, а М. Д. Скобелев, будучи в отпуске, ездил в Америку на театр военных действий с целью приобретения опыта и изучения особенностей ведения боевых действий. Небезынтересно, что на Русско-японскую войну убегали и мальчишки, охваченные патриотизмом.

Несмотря на неутешительные итоги Маньчжурской кампании, боевые действия исследуемых генералов, участвующих в ней, были вознаграждены очередными знаками воинской доблести. М. В. Алексеев по итогам своей деятельности был награжден золотым оружием «за разновременные отличия» и орденом Св. Станислава 1-й степени «За отличия в делах против Японии». Н. В. Рузский участвовал в сражениях: при Сандепу, Чжаньтань (12–15 января 1905 г.); при Матурань-Шуанго (17 февраля 1905 г.); при Сатхеза (19 февраля); у Императорских могил, Вазые, Умантунь, разъезд № 97 и Цуэртунь (25 февраля). За участие в боях был награжден 13.7.1905 г. орденом Св. Анны 1-й степени с мечами и 23.8.1905 г. – орденом Св. Владимира 2-й степени с мечами. А. Е. Эверт 3.3.1905 г. был награжден золотым оружием «За храбрость» и 28.2.1906 г. за отличия в делах против японцев – орденом Св. Станислава 1-й степени.

При изучении боевых действий исследователи в абсолютном большинстве победу или поражения в операции (сражении) соотносят с военачальником, возглавлявшим войска. Но это формальная сторона вопроса. В реальности же история знает случаи, когда военный руководитель лишь номинально возглавлял войсковую группировку, а фактическое руководство в ходе боевых действий осуществлял его ближайший помощник – начальник штаба или генерал-квартирмейстер. Это являлось следствием личных взаимоотношений указанных лиц, их знаний, служебного опыта, черт характера – что в совокупности нарушало установленный порядок управленческой деятельности. Представляется интересным исследовать операции, проводимые в ходе Первой мировой войны главнокомандующими, с точки зрения влияния их на подготовку боевых действий, их развитие и окончание.

В соответствии с мобилизационным планом России (мобилизационное расписание № 18, измененное, с поправками, введенными к 16 мая 1912 г.) на западном театре военных действий было образовано два фронта: Северо-Западный и Юго-Западный.

Первоначальные назначения на высшие командно-штабные должности были утверждены императором 15 июля 1914 г. по представлению начальника Генерального штаба Н. Н. Янушкевича. В соответствии с ними главнокомандующими были назначены командующие Варшавским и Киевским военными округами соответственно генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский и генерал от артиллерии Н. И. Иванов. Штаб Юго-Западного фронта возглавил М. В. Алексеев, служивший под руководством Н. И. Иванова в течение 4 лет (1908–1912 гг.) начальником штаба Киевского военного округа. На должности командующих армиями Юго-Западного фронта были назначены: помощник командующего войсками Киевского военного округа генерал от инфантерии Н. В. Рузский (3-я армия); командир 12-го армейского корпуса генерал от кавалерии А. А. Брусилов (8-я армия), который сначала стал 19.7.1914 г. командующим Проскуровской группы, преобразованной в 8-ю армию уже 28 июля; командующий Омским военным округом генерал от инфантерии А. Е. Эверт (10-я армия), уже 12.08.1914 г. сменив на должности командующего 4-й армией неудачливого барона А. Е. Зальца в ходе частной Люблин-Холмской операции, проводимой на фоне «Галицийской битвы». Факт смены военачальника свидетельствует о том, что М. В. Алексеев не ошибся в своей оценке, когда в 1912 г. писал о А. Е. Зальце по поводу его назначения на должность командующего войсками Казанского военного округа: «Высоко ценя Антона Егоровича, как человека, я считаю, что для войск округа и для их боевой подготовки он будет зело бесполезный человек…».

Первым боевым опытом для русской армии стала печально известная Восточно-Прусская операция войск Северо-Западного фронта, проходившая в период 4.8.–2.9.1914 г. Она оказалась единственной операцией в этой войне главнокомандующего Я. Г. Жилинского. Разработанный Ставкой Верховного Главнокомандующего план с целью нанесения поражения германским армиям в Восточной Пруссии и создания условий для вторжения русских войск в глубь Германии изначально был обречен на поражение. Поясним, что в первоначальном виде военная конвенция, подписанная в 1892 г. в Петербурге между Россией и Францией начальниками генеральных штабов (Н. Н. Обручевым и Буадефром) и ратифицированная в декабре 1893 г., не указывала даты наступления русских войск. Н. Н. Обручев предпринял все меры к тому, чтобы оставить за Россией свободу стратегических действий, приводящих в конечном итоге к разгрому Германии. Этого же придерживались и последующие начальники российского Генерального штаба Ставки Верховного Главнокомандования. Но в бытность В. А. Сухомлинова (военный министр) и Я. Г. Жилинского (начальник Генерального штаба) на совместных совещаниях представителей России и Франции в 1911–1913 гг. в конвенцию были внесены изменения, которые точно указывали дату выступления русских войск – 15-й день мобилизации – и обязывали их наступать в конкретном направлении. Данные обязательства, принятые Россией в лице Я. Г. Жилинского (вполне очевидно, по согласованию с В. А. Сухомлиновым, если учесть, что последний выбрал Я. Г. Жилинского на должность начальника Генерального штаба по критерию его несамостоятельности в действиях) были совершенно не согласованы с действительностью. Эта крупнейшая стратегическая ошибка связывала руки Верховному главнокомандующему и, подкрепленная неумелым управлением со стороны главнокомандующего Северо-Западного фронта Я. Г. Жилинского, вылилась в огромные потери русских войск на первоначальном этапе военных действий в Пруссии.

Выполнение обязательства перед союзниками о наступлении русских войск на 15-й день мобилизации обрекло соединения и части фронта с началом войны на боевые действия с противником без необходимых запасов материальных средств, хлеба, фуража и пр. Неподготовленность тыла была обусловлена нереальными для России сроками для мобилизации тыловых подразделений и формирования всей тыловой системы готовящегося к наступлению фронта. Игнорирование вопросов тылового обеспечения на учениях и маневрах предвоенного периода было характерной чертой в управленческой деятельности военачальников. Примером этому являются Курские маневры и военная игра, прошедшая накануне мировой войны, на которых тыловые вопросы практически не отрабатывались.

План мобилизационного развертывания, разработанный в 1912 г., предусматривал для обороны против Германии относительно Северо-Западного фронта для его 2-й армии (командующий генерал от кавалерии А. В. Самсонов) район сосредоточения по фронту до 300 км и в глубину до 120 км, что составляло огромную площадь около 30 тыс. кв. км. В исполнительный период, начавшийся с объявлением войны, оказалось, что при существующей системе и средствах связи это затрудняло организацию взаимодействия со стороны штаба армии между рассредоточенными на большие расстояния корпусами и дивизиями. В дальнейшем в ходе выдвижения армии к границе с Пруссией такое оперативное расположение войск вызвало отсутствие должного управления ими со стороны командующего 2-й армией. Штаб армии располагался в тылу на удалении 5 суточных переходов (около 150 км) от корпусов, с которыми связь поддерживалась летучей почтой (конными ординарцами). На шифровку радиотелеграмм уходило много времени, а ошибки еще более удлиняли передачу и прием приказов и донесений. Авиации не хватало даже для несения разведки. Таким образом, штаб армии стал органом, устанавливающим события, а не управляющий их ходом.

С другой стороны, наступление из района для обороны заставляло соединения и части армии совершать длительные марши в тяжелых дорожных условиях, что резко снижало боеспособность войск. Многочисленные доклады о необходимости отдыха личного состава и подтягивании тылов, формировавшихся в ходе боевых действий, командованием фронта (лично Жилинским – А. П.) игнорировались. Здесь проявилась отрицательная черта Я. Г. Жилинского – нетерпение им мнения подчиненных, в данном случае начальника штаба фронта В. А. Орановского. По воспоминаниям великого князя Андрея Владимировича, «Жилинский никогда не советовался со своим штабом, и все решения и приказания исходили от него лично, и часто это было сюрпризом для штаба (!) Бывали, я знаю, попытки преподать ему совет, но Жилинский это не терпел… Конечно, эти домашние детали неизвестны в большом кругу, и решительно никто не поверит этому, оттого многие и думали, что и Орановский виноват во всех этих инцидентах. Он… это… отлично понимал… чувство порядочности лишало его возможности сказать всю правду».

Оперативное руководство 2-й армией со стороны главнокомандующего фронтом осуществлялось в условиях:

● расхождения «во взглядах штабов главнокомандующих армиями фронта и 2-й армии по основному вопросу о направлении ее наступления в Восточной Пруссии… Жилинский направлял армию вправо, а Самсонов тянул ее влево»;

● недостоверной информации о противнике, во многом основанной на донесениях в штаб фронта командующего 1-й армией П. К. Ренненкампфа, откуда ложная информация поступала в армию А. В. Самсонова;

● заслонно-кордонной оперативной практики командования Северо-Западным фронтом, совместно со штабом ставки Верховного главнокомандования распылившим значительную часть войск 2-й армии на многочисленные заслоны от предполагаемого противника;

● перехвата немецкими связистами русских радиограмм, что делало операцию немецкого командования против войск Северо-Западного фронта осмысленной и достаточно четко управляемой, так как планы русских войск были известны им заранее.

Первый успех в Гумбинен-Гольдапском сражении армии П. К. Реннекампфа усилил и без того постоянное психологическое давление на А. В. Самсонова со стороны Жилинского, имевшего цель ускорить движение войск армии. Главнокомандующему, вероятно, очень хотелось связать окончательный успех операции со «своей» 2-й армией, целиком сформированной (кроме 13-го корпуса) из войск Варшавского военного округа, которым он командовал перед войной. Последнее требует пояснений. Б. Кондратьев в своем исследовании пишет, что генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский на совещании в штабе Северо-Западного фронта, проходившем непосредственно после успешного сражения 1-й армии под Гумбиненом в августе 1914 г., предложил Верховному главнокомандующему уточненный план дальнейших действий войск фронта. По этому плану главная роль на текущий период переходила к 2-й армии. В ответ на единственно правильное предложение начальника штаба Ставки Н. Н. Янушкевича о необходимости продолжать наступление 1-й армии Я. Г. Жилинский сказал: «Если последовать Вашему предложению, Николай Николаевич, то моей армии ничего не останется». «Гонка» 2-й армии была необходима главнокомандующему, вероятно, для того, чтобы не дать ускользнуть «разбитому» противнику за Вислу и получить пленных и трофеи от «своей» армии. Желание Я. Г. Жилинского связать победу его фронта именно со «своей» 2-й армией подтверждается и генерал-квартирмейстером Ставки Ю. Н Даниловым. По его словам, главнокомандующий был недоволен, что «1-я армия уже вторглась в Пруссию, где бьет немцев и победоносно гонит их за Кенигсберг, а 2-я еще даже не закончила своего сосредоточения. Поэтому он приказал генералу Ренненкампфу остановиться, а генералу Самсонову начать наступление, но первому не сообщил о распоряжении, отданном второму, и наоборот. Вследствие этого генерал Самсонов, начав наступление, не знал, что генерал Ренненкампф прекратил свое движение, а Ренненкампф не знал о движении Самсонова и был уверен, что тот еще стоит. Немцы же, освободившись от преследования генерала Ренненкампфа, обрушились на шестой корпус, двигавшийся на правом фланге армии Самсонова, и разбили его». О приказе остановиться 1-й армии пишет и сам П. К. Реннекампф в своей записке, написанной им в ходе разбирательства правительственной комиссии причин трагедии 2-й армии А. В. Самсонова: «…Нам же вместо движения на выручку приказано было остановиться».

П. К. Реннекампф

А. В. Самсонов

Первые победные сражения 1-й армии привели к смене командования немецкими войсками, находящимися в Восточной Пруссии. Остановка же русских войск после первых успехов способствовала быстрой передислокации противника. Оставив заслон перед П. К. Реннекампфом, немцы, совершив маневр, обрушились на измотанные усталостью и голодом корпуса А. В. Самсонова, беспрестанно подгоняемые «окриками» главнокомандующего. Кровопролитные сражения произошли на флангах 2-й армии. Применив свою излюбленную тактику, противник нанес поражение фланговым корпусам, заложив причины последующей катастрофы для центральных русских корпусов (13-го и 15-го). Командующий армией, убыв к ним, оборвал связь со штабом фронта и потерял нити управления остальными своими войсками. Это способствовало окружению русских войск. Расчленив корпуса войск А. В. Самсонова, немцы, несмотря на мужественное сопротивление соединений и частей, окружили центральные корпуса во главе с командующим армией и уничтожили большую часть русских войск. Остатки не потерявших самообладание войск с боями прорвались из окружения.

Таким образом, действия главнокомандующего невольно явились причиной, разъединившей действия армий, стали дестабилизирующим фактором. Первоначальная идея фронтовой операции вылилась в последовательность несогласованных и не рассчитанных по времени и пространству «…действий обеих русских армий, что обусловило у русских оперативный самотек…».

Перечисленные факторы в совокупности привели к тому, что обстановка, позволившая совершить окружение 2-й армии, была создана главным образом командованием армиями Северо-Западного фронта (в лице главнокомандующего – А. П.), а не командующим 2-й армии, как отмечено во многих исследованиях. Небезынтересны воспоминания авторитетного маршала Б. М. Шапошникова, в которых он пишет: «Самсонов был умным военачальником. Будучи начальником штаба Варшавского военного округа, он отлично знал Восточно-Прусский театр, и все время ожидал удара немцев с запада в левый фланг своей армии. Если бы Самсонов выполнял все директивы командующего армиями Северо-Западного фронта генерала Жилинского, то он понес бы еще большее поражение». Положительно отзывается о А. В. Самсонове в бытность его на Русско-японской войне и один из иностранных военных корреспондентов. «Среди русских генералов Самсонов, наверно, один из лучших. Он отлично понимает положение и оценивает все трудности, он никогда не рискует легкомысленно своими людьми, но не жалеет их, если то требуется. Исполняя все с величайшим старанием, он все делает без шума и звона».

События Восточно-Прусской операции в августе 1914 г. подтвердили профессиональную несостоятельность Я. Г. Жилинского как военачальника, оказавшегося «…совершенно не в состоянии выполнять то, что от него требовалось». Однако следует отметить свидетельства очевидца – адъютанта главнокомандующего – о том, что все тяжелые дни Восточно-Прусской операции главнокомандующий лично читал все донесения из подчиненных ему армий и лично диктовал телеграммы, отдавая указания по ходу сражения 1-й и 2-й армиям. И лишь тогда, когда уцелевшие войска были выведены из трудного положения и немецкое наступление остановлено, он позволил себе лечь и отдохнуть. Следовательно, главнокомандующий не потерял самообладание и «голову», а управлял своими войсками до конца ровно настолько, насколько он был вообще способен и подготовлен службой к управленческой деятельности в условиях боевых действий.

Личные его некомпетентные как главнокомандующего действия по управлению соединениями и частями Северо-Западного фронта явились одной из главных причин провала операции. В результате значительная часть 2-й армии была уничтожена и взята в плен. Командующий армии генерал от кавалерии А. В. Самсонов застрелился. В скором времени Я. Г. Жилинский был отстранен от занимаемой должности и отправлен в распоряжении военного министра. Больше ему не представилась возможность возглавить соединения и объединения русской армии.

Для войск юго-западного фронта, возглавляемых Н. И. Ивановым, начало войны ознаменовалось «Галицийской битвой» (операции войск фронта в августе 1914 г.). Главнокомандующий, как уже отмечалось ранее, в области высшего военного искусства (стратегии) полностью полагался на своего начальника штаба, сознавая пробел в своем профессиональном образовании. В отличие от Маньчжурской кампании в этой войне М. В. Алексеев был мозговым центром стратегии фронта. К этому времени он по праву считался в русской армии наиболее подготовленным штабным деятелем стратегического уровня.

Несмотря на «подстегивание» со стороны Ставки, требовавшей начать наступление войск Юго-Западного фронта без полного сосредоточения тыла уже 17 июля (что связано с положением Сербии, которая с 15 июля 1914 г. находилась в состоянии войны с Австро-Венгрией), штаб фронта максимально возможно подготавливал силы и средства, обеспечивавшие боевые действия своих войск. Требования союзников, трансформированные в указания Ставки, все же заставили несколько преждевременно начать активные действия фронта. Необходимо отметить, что на военной игре высших военачальников, проводившейся незадолго до начала мировой войны, командующему Киевским военным округом Н. И. Иванову, предназначавшемуся в военное время на должность главнокомандующего Юго-Западного фронта, было предложено выяснить сроки готовности к выдвижению армий фронта. Известный всем своей осторожностью Николай Иудович (при нем на игре состоял в качестве начальника штаба фронта М. В. Алексеев, будучи начальником штаба Киевского военного округа) определил возможность к выступлению для 3-й и 8-й армий на 20-й день мобилизации. В действительности 8-я армия выступила на день раньше, а 3-я армия – на 20-й день.

Первая наступательная операция Юго-Западного фронта явно проявила «бич» российской управленческой мысли, присутствующий на всех уровнях военной иерархии – в ходе подготовки и планирования своих боевых действий в первую очередь «угадать» предположительные действия противника (более подробно изложено во второй главе при рассмотрении академии Генерального штаба). Тем самым внешне активная стратегическая мысль русской Ставки, спланировавшей наступательные действия войск Юго-Западного фронта, в своем практическом исполнении была изначально подвластна стратегии противника. Суть зависимости боевых действий русской армии на всех уровнях от действий противника заключалась в том, что полевой устав рекомендовал свое оперативное решение начинать с решения задачи за противника, угадывая возможные его действия. Этому же учили и в академии Генерального штаба до Русско-японской войны. В результате русское командование, завязывая сражения, оставляло большую часть сил в резерве для парирования возможных действий противника. Вместо того чтобы навязать свою волю противнику, русские выжидали и с развитием наступательных действий противника тратили резерв на «затыкание дыр». Порочность подобной практики старались изжить после войны с Японией, к чему прикладывались все усилия и в академии Генерального штаба, но данное положение прочно укоренилось в головах у большинства командно-штабного состава русской армии.

Русские офицеры. В центре – М.В. Алексеев

Идея первоначальной операции была сформулирована в 1912 г. М. В. Алексеевым и уточнена в 1913 г. «Основными соображениями по развертыванию наших вооруженных сил при войне с державами Тройственного союза». План, во многом основываясь на предвоенных агентурных данных о стратегическом развертывании войск противника, предполагал концентрическим сведением обоих флангов фронта окружить основные силы австро-венгерской армии в районе Львова (предполагаемый район сосредоточения войск противника), нанеся ей с началом боевых действий сокрушительное поражение. Две центральные русские армии фронта (5-я и 3-я) направлялись непосредственно к Львову. Фланговые армии (4-я и 8-я) выводились в тыл указанного района. Главная роль в операции принадлежала войскам Н. В. Рузского, которые по своему боевому и численному составу были наиболее сильны.

М.В. Алексеев

Уже первые бои правого фланга Юго-Западного фронта – соединений 4-й армии, поставленных противником в опасное положение, – предоставили М. В. Алексееву информацию о действительном развертывании противостоящих войск (об этом, в частности, свидетельствует донесение штаба 4-й армии № 258 от 11 августа 1914 г. об отходе войск армии на линию Вильколаз-Быхава-Крщонов). Результатом осознания истинного положения восточного крыла противника явились оперативные распоряжения штаба фронта командующим армиям (5-й, 3-й, 8-й), уточняющие задачи подчиненным им войскам. Штаб фронта приказал П. А. Плеве до прибытия подкреплений, затребованных у Ставки, сделать поворот на запад с задачей нанести удар во фланг и тыл наступавшим на 4-ю армию австро-венгерским войскам. Н. В. Рузскому (3-я армия) и А. А. Брусилову уже 12 августа были уточнены задачи, поднимая фронт их армий к северу, тем самым приближая правый фланг 3-й армии к армии Плеве. Таким образом, новый план Галицийской битвы, по оценке исследователей (в частности, Н. Н. Головина), представлял собой решение стратега, в полной мере соответствующего своему положению. «Несмотря на серьезный кризис, переживаемый 4-й армией, генерал Алексеев сумел устоять от соблазна частичных поддержек, в виде передачи корпусов из одной армии в другую, на что всегда склонны нерешительные военачальники. Умение генерала Алексеева видеть армейские операции во всем их целом, позволило ему не уступить после первой же неудачи почин действий противнику, а продолжать бороться за этот почин». М. В. Алексеев достаточно быстро отказался от «Львовского миража» – операции, во многом выношенной им самим в предвоенные годы – осознав, что успех в Галиции будет решен в Люблинском сражении, а не взятием Львова. Идея нового плана заключалась в том, что 4-я армия, обороняя до прибытия резервов ближайшие подступы к Люблину, будет представлять собой как бы дно «стратегической ловушки». Все остальные армии фронта, сделав заход своими левофланговыми корпусами, тремя уступами, обеспечивающими друг друга, замкнут войска противника, втянутые в бои с соединениями и частями 4-й армии, нанеся ему поражение своими совокупными действиями. Реализация вновь принятого М. В. Алексеевым решения зависела от четкого выполнения необходимого маневра войск командованием армий и их последующего взаимодействия.

Армии Н. В. Рузского в соответствии с уточненным планом операции предписывалось изменить общее направление движения своих войск, отправив большую их часть к северу от Львова, обеспечивая тем самым также уточненные действия и связанные с этим перемещения правофланговой 5-й армии, возглавляемой П. А. Плеве. Изменялось направление движения и 8-й армии, руководимой А. А. Брусиловым. Она указаниями штаба фронта также перенаправлялась севернее своего первоначального маневра с целью дальнейшего наступления правым флангом на Львов, а левым на Миколаев.

Несмотря на указания штаба фронта, командование 3-й армии не спешило выполнять их, продолжая реализовывать первоначальную задачу в направлении на Львов. Проявившаяся сложность в реализации нового плана состояла в прочно сложившемся в довоенное время в сознании военачальников стереотипе главенства именно Львовского направления. Эту довоенную схему действий необходимо было побороть четкой и жесткой постановкой новых задач со стороны командования фронтом. Между тем в посылаемых из штаба фронта в штабы армий (в частности, 3-й армии) телеграммах сквозила двусмысленность, позволявшая понимать уточненные задачи достаточно вольно, в контексте предвоенного плана действий. В телеграмме от 12 августа М. В. Алексеев поясняет командованию 3-й армии, что изменение фронта армии вызвано необходимостью поставить ее в общий фронт с 4-й и 5-й армиями «для последующих действий к р. Сану». И лишь 20 августа информирует 3-ю армию, что «…в данную минуту решение участи первого периода компании зависит не от операций наших против Львова и Днестра…», более четко информируя об общей задаче фронта. Добавим, что двусмысленность в действиях для нижестоящей инстанции (штабы 3-й и 5-й армий) выражалась и в нечеткости при определении разграничительных линий между ними. Вышеперечисленное позволяло в армиях достаточно вольно трактовать задачу Штаба фронта. Подобную нечеткость исследователи объясняют необходимостью определенного временного отрезка вообще при принятии решения для перехода от зародившейся мысли до окончательного его формулирования, и в стратегии, в частности. Это также связано и с человеческим фактором, естественным образом порождающим сомнения и другие сопутствующие причины.

Последующие неоднократные указания штаба фронта на изменение направления маневра войск армии и уточнение задач армии оставались практически без необходимой реакции со стороны нижестоящей инстанции – командования 3-й армии. Армия упорно вела фронтальные бои против значительно более слабого противника, не считая возможным произвести перегруппировку своих войск и искать успех на флангах, что, по оценкам специалистов, является «мерилом дерзновения военачальника».

М. Д. Бонч-Бруевич

Многие исследователи операций русской армии отмечали это упорное неподчинение Н. В. Рузского указаниям штаба фронта, не вдаваясь в поиски причин этого вопиющего акта нарушения военной субординации. Между тем данный факт можно объяснить не столько неподготовленностью командующего как военачальника, узостью его стратегической мысли, в определенной степени эгоизмом, сколько столкновением волевых качеств командующего и начальника штаба армии В. М. Драгомирова. Воспоминания участников описываемых событий, имеющиеся в распоряжении исследователей русского зарубежья, позволяют приоткрыть завесу взаимоотношений Н. В. Рузского со своим начальником штаба. Начальник службы связи 3-й армии, вспоминал, что «…ни для кого… не было секретом, что генерал Рузский, человек болезненный, слабохарактерный, не властный, а главное, за предвоенный период далеко отошедший от вопросов оперативных в широком смысле, и все видели в лице В. М. Драгомирова действительного руководителя оперативной части армии». По его словам, В. М. Драгомиров был человек талантливым, властным и даже деспотичным, с большим самомнением. На Н. В. Рузского он смотрел свысока, игнорировал его. Будучи дежурным офицером штаба 3-й армии, начальник связи принес командующему телеграмму от М. В. Алексеева, в которой в третий раз указывалось на необходимость изменить направление действий армии, оставив в покое Львовское направление. При этом разыгралась сцена, в которой Н. В. Рузский, очень обеспокоенный невыполнением приказов фронта, потребовал от своего начальника штаба (В. М. Драгомирова) выполнить этот приказ. «Крупный между ними разговор, во время которого генерал Рузский упрекал генерала Драгомирова в неисполнении приказов фронта… кончился истерическим воплем ген. Рузского, что командующий армией – он, и он настаивает, чтобы приказ фронта был выполнен… Дальнейшие события показали, что начальник штаба армии остался при своем мнении, и операция продолжала развиваться наперекор требованиям фронта в Львовском направлении»! Между тем выполнение указаний штаба фронта по перемещению сил 3-й армии создали бы, по оценкам исследователей этой операции, такие условия, которые бы заставили противника самому оставить Львов.

В. М. Драгомиров

Н. В. Рузский

Эту же зависимость Н. В. Рузского от В. М. Драгомирова отмечал и А. Керсновский в своих исследованиях Первой мировой войны. Описание Галицийской битвы он закончил выводом, что М. В. Алексееву в ходе операции «приходилось одновременно выправлять промахи Ю. Данилова (генерал-квартирмейстера штаба Ставки), преодолевать инерцию Иванова, злую волю Рузского и В. Драгомирова и в то же время бороться с искусным, энергичным и предприимчивым Конрадом». «…неспокойный, желчный… характер и большое самомнение…» В. М. Драгомирова отмечал и генерал А. В. Шварц – герой обороны Ивангорода. Следует добавить, что Н. В. Рузскому зачастую оказывал «медвежью услугу» в управлении войсками и генерал-квартирмейстер штаба армии М. Д. Бонч-Бруевич. Так, командир IX армейского корпуса Д. Г. Щербачев вспоминал, что в этой же операции в боях 14 августа, получив значительный успех, корпус был остановлен телеграммой штаба армии. Прибыв в штаб армии для получения нелогичного приказания, Д. Г. Щербачев был спрошен командующим, почему остановлено наступление. Предъявленная комкором телеграмма, подписанная М. Д. Бонч-Бруевичем, вызвала удивление командующего. После вызова генерал-квартирмейстера тот сконфуженно объяснил телеграмму недоразумением!

Журнал «Искра». 1914 г.

Возникает закономерный вопрос, почему же главнокомандующий армиями фронта генерал от артиллерии Н. Ю. Иванов жестко не вмешался в создавшуюся ситуацию и не заставил Н. В. Рузского и его штаб выполнять волю штаба фронта? Истории войн известны случаи, когда более сильная «воля» низшей инстанции подчиняет волевую основу высшей инстанции, действуя по своему разумению. На наш взгляд, в данной ситуации ответ следует искать во взаимоотношениях, сложившихся между участниками описываемых событий в довоенное время исходя из их служебного и социального положения. На наш взгляд, «вольности» начальника штаба армии В. М. Драгомирова по отношению к своему начальнику Н. В. Рузскому можно объяснить по меньшей мере двумя причинами:

а) В. М. Драгомиров до войны в течение нескольких лет занимал в Киевском округе две основные должности, непосредственно связанные с оперативной деятельностью: генерал-квартирмейстер и начальник штаба округа – 1908–1912 гг. и 1912–1914 гг. соответственно, в то время как Н. В. Рузский в последние перед войной годы в своей практической деятельности значительно отдалился от оперативных вопросов;

б) волевое начало В. М. Драгомирова было сильнее, способствовало и влияние на Н. В. Рузского авторитета фамилии. Николай Владимирович много лет служил под началом очень уважаемого им и непререкаемого М. В. Драгомирова, отца В. М. Драгомирова.

Идеи же В. М. Драгомирова, сменившего перед войной М. В. Алексеева на должности начальника штаба округа, могли быть более понятны и тем самым более близки неискушенному в стратегии Н. И. Иванову, которому все время приходилось выбирать между этими своими подчиненными. Следует добавить, что генерал-квартирмейстер 3-й армии М. Д. Бонч-Бруевич, креатура Н. В. Рузского, активно поддерживал начальника штаба армии В. М. Драгомирова в его устремлениях на взятие Львова. В последующем в своих мемуарах он назовет операцию по взятию Львова «превосходной», что подчеркнет низкий уровень его стратегического мышления.

Войска 8-й армии, получив уточненную задачу штаба фронта, соединились своими флангами с 3-й армией на р. Гнилая Липа. Единый фронт, составленный дивизиями и корпусами А. А. Брусилова и Н. В. Рузского, объединил и их боевые действия. Участие во взаимодействии с 3-й армией Н. В. Рузского в «Галицийской битве» ознаменовалось победой, взятием русскими войсками Галича (8-я армия) и Львова (3-я армия) и преследованием отступавших за р. Сан войск противника.

Во время «выяснения отношений» между штабами 3-й армии и фронта закончилась трагедия 2-й армии на Северо-Западном фронте, что грозило ударом немецких войск в тыл стратегического развертывания русских войск и непредсказуемыми последствиями. Стратегические расчеты Ставки по вполне ожидаемым действиям противника оставляли очень мало времени армиям Юго-Западного фронта для достижения так необходимой победы, затягиваемой «упрямством» штаба 3-й армии. Но со взятием Львова армия Н. В. Рузского стала управляема, и ее дальнейшие действия проходили по сценарию М. В. Алексеева. Последующие боевые действия 3-й, 8-й и введенных соединений резервной 9-й армии облегчили положение правого крыла Юго-Западного фронта, на котором в тяжелейшем положении находилась 4-я армия. Предпринятыми со стороны командования фронта и Ставки мерами по усилению войск армии и перемена армейского командования (А. Е. Эверт в ходе операции сменил А. Е. Зальца на посту командующего 4-й армией) значительно повысили моральное состояние ее войск. Эти совокупные факторы позволили 4-й армии, прочно удерживая линию обороны, перейти в ночь на 23 августа в наступление, разгромив у Тарнавки корпус Войраша вместе с 10-м австро-венгерским корпусом. Следует констатировать, что очень часто неумелое руководство соединениями и частями со стороны командования корпусами, армиями и фронтами компенсировалось отвагой и самоотверженностью русских обер– и штаб-офицеров, проявляемых ими на поле боя. Последнее неоднократно отмечали плененные австро-венгерские солдаты, сравнивая их со своим офицерским составом. При этом сравнение было явно не в пользу последних.

В этот трудный период доблесть войск и активная деятельность большинства военачальников предотвратили возможную катастрофу, на которую обрекало войска их неудачное развертывание на театре военных действий[20]. Трехнедельная «Галицийская битва» закончилась победой русских войск. Австро-венгерские войска потерпели поражение, оставив практически всю Галицию. Но стратегическая недальновидность В. М. Драгомирова – действительного руководителя действиями 3-й армии в этой операции – в совокупности с низкими волевыми качествами Н. В. Рузского и «покладистостью» Н. И. Иванова не позволили нанести сокрушительное поражение противнику, что предвещал уточненный план «Галицийской битвы», выношенный начальником штаба фронта М. В. Алексеевым.

Мнения многочисленных исследователей этой операции совпадают с мнением современников описываемых событий, озвученных следующим образом: «Наши успехи могли быть еще большими, а может быть, и решающими для войны, если бы достижению их не помешало поведение генерала Рузского. Вместо того чтобы нанести сокрушительный удар 600-тысячной австрийской армии, он погнался за дешевой победой у Львова. Оставив город, австрийская армия ушла от смертельной опасности и сохранила свои силы для последующей борьбы в Галиции. Ставка же в лице Николая Николаевича, Янушкевича и Данилова в собственных интересах, а также в личных интересах Иванова и Алексеева раздула эту «победу». Было объявлено, что город был якобы захвачен в результате «семидневных упорных боев», что он был «сильно укреплен» противником и т. п. Между тем командир корпуса Щербачев указывал в своем донесении, что он вошел в город, уже оставленный австрийцами».

На фоне трагедии, постигшей 2-ю армию А. В. Самсонова, и общую неудачу в Восточно-Прусской операции войск Северо-Западного фронта Ставка представила важной победой русской армии «самодеятельность» командования 3-й армии, выигравшего взятием населенного пункта тактически, но проигравшего в стратегии (была упущена возможность уничтожить войска противника). «Герой» Львова был награжден орденами Георгия 4-й и 3-й степени, и в сентябре 1914 г. после отрешения генерала Я. Г. Жилинского от должности Н. В. Рузский был назначен главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта.

В этом ранге Н. В. Рузский проявил себя осенью 1914 г., когда его штаб во исполнение франко-русских военных конвенций 1892 и 1913 гг. и англо-русской конвенции 1907 г. разработал план стратегической операции по вторжению в Германию, одобренный Ставкой. Выявив из перехваченных радиограмм намерения русского командования, австро-прусская коалиция спланировала свои активные действия с целью упредить реализацию русского плана. Немецкое военное руководство, поставленное в трудные условия результатами предшествующей Варшавско-Ивангородской операции, решило выйти из ситуации наступлением из Западной Пруссии. План главнокомандующего Гинденбурга сводился к проведению глубокого контрудара во фланг и тыл готовящимся к наступлению на Познань 2-й и 5-й русским армиям. Для выполнения этого плана 9-я германская армия в составе трех с половиной корпусов должна была совершить быструю железнодорожную рокировку (на 300 км) с фронта Ченстохов, Велюнь в район Торна, откуда нанести неожиданный фланговый удар 2-й и 5-й русским армиям. Усиление немецкой 9-й армии составили прибывшие с западного фронта 1-й и 3-й кавалерийские корпуса, и переброшенные из состава 8-й армии 1-й и 25-й резервные корпуса. Кроме того, из гарнизонов крепостей Познань, Бреславль и Торн были сформированы три сводных корпуса.

Таким образом, противоборствующие стороны готовились к проведению встречных операций, одна из которых с русской стороны осталась в истории как Лодзинское сражение. В нем наиболее отчетливо проявился уровень «полководческого мастерства» Н. В. Рузского: главнокомандующий получил от Ставки почти неограниченные права при реализации плана. Им предусматривалось, исходя из ошибочных разведданных фронта о нахождении главных сил врага в районе Ченстохова, сломить сопротивление противника в полосах наступления армий фронта и утвердиться на линии Ярочин, Остров, Кемпен, Крейцбург, Люблинец, Катовице с дальнейшим наступлением в пределы Германии. Предупрежденный Ставкой о сосредоточении сил противника в районе Торна, Н. В. Рузский не придал этой информации значения, в результате чего войска фронта начали стратегическую операцию, исходя из ошибочной оценки сосредоточения противника.

Совершив передислокацию основных сил немецкой группировки, ее командующий Макензен 29 октября, не дожидаясь сосредоточения всех спланированных для операции войск, ударил главными силами (20-й армейский, 25-й и 1-й резервные корпуса) по левобережной группе 1-й армии П. К. Ренненкампфа – 5-му Сибирскому корпусу. Упреждающий удар не полностью сосредоточенных немецких войск был вызван перехваченной радиограммой русского командования. В ней был указан точный срок начала операции по глубокому вторжению войск Северо-Западного фронта на территорию Германии. Обрушившись 30 октября основными силами на оторванный от 1-й армии V Сибирский корпус, германцы попытались окружить и уничтожить его.

Уже на этом этапе операции в русских войсках начала сказываться недостаточно тщательная ее подготовка в инженерном отношении. Отсутствие переправ через Вислу, не обеспеченных силами и средствами фронта, не позволило командующему 1-й армией П. К. Ренненкампфу организовать помощь сибирякам, сражающимся в отрыве от войск армии со значительно превосходящими силами противника. П. К. Рененкампф предвидел необходимость возведения переправ перед началом операции, о чем он извещал главнокомандующего. В ответе начальника штаба фронта В. А. Орановский уведомил командующего 1-й армией, что временные и постоянные мосты будут возведены. Неоднократно посланные им донесения Н. В. Рузскому о сосредоточенных против войск армии больших сил противника не вызвали ответных решений главнокомандующего, считавшего причиной поражения нераспорядительность соответствующих командиров. Таким образом, штаб фронта, отрицая превосходство немецких сил, не признал факта их перегруппировки.

Бой сибиряков у Вроцлавска и поступающие от разведки донесения указывали на маневр противника против правого фланга и тыла русских армий, развернутых на левом берегу Вислы. Однако штаб фронта, вместо того чтобы вдумчиво оценить создавшееся положение, отбросить старый план и повернуть правый фланг фронта для ликвидации явно нависшей угрозы, продолжал твердо держаться намеченных им мероприятий и готовился к введению в действие 1 ноября 2, 5 и 4-й армий. Внимание главнокомандующего и его штаба, судя по указаниям подчиненным армиям, было отвлечено от локальных, по их мнению, боев правого фланга фронта.

Чем же было обусловлено это упорное следование первоначальному плану, составленному штабом фронта и утвержденному Ставкой? По словам многих участников войны, имеющих отношение к армейскому и фронтовому звеньям управления, Н. В. Рузский полностью решение всех стратегических вопросов отдал в руки генерал-квартирмейстера М. Д. Бонч-Бруевича. Об этом вспоминал А. П. Будберг, говоря, что «…фактическим Главнокомандовавшим С.-З. фронтом по оперативной части был достаточно всем известный и достаточно всеми презираемый и ненавидимый Бонч, великий визирь при совершенно выдохшемся Рузском, отдавшим все оперативные бразды правления в руки своей “Маскотты” /так он называл Бонч-Бруевича, приписывая ему все свои успехи на Австрийском фронте/ и утверждавшим все, что докладывалось ему этим пустопорожним и безграмотным в военном деле честолюбцем, захлебнувшемся в доставшейся ему власти и не знавшим ни удержа, ни предела в проявлении последней». Явную зависимость начальника от своего подчиненного описывал подполковник Генерального штаба Б. Н. Сергеевский вспоминая: «…вместе с многими офицерами Генерального штаба, я, в том же 1914 году, удивлялся, в какой мере Рузский шел «на поводу» у… пресловутого ген. Бонч-Бруевича…» На это же указывал и великий князь Андрей Владимирович, отметив в своем военном дневнике, что «…Н. В. Рузский был под большим влиянием М. Д. Бонч-Бруевича». Последний же, по многочисленным оценкам, был достаточно ограниченным стратегом. Весьма нелицеприятно о способностях и нравственных качествах М. Д. Бонч-Бруевича отзывался Б. В. Геруа, характеризуя его бездарным, бесчестным, завистливым, сгораемым скрытым властолюбием и ненавистью ко всем, кто мешал, по его мнению, блеску его карьеры. По его мнению, М. Д. Бонч-Бруевич был оплотом консерватизма. Небезынтересно добавить мнение о М. Д. Бонч-Бруевиче его сослуживца по штабу Киевского военного округа: «Без широкого образования, несколько тупой, но чрезвычайно упорный, с громадной трудоспособностью и большой волей…»

Упорное стремление к реализации первоначального плана верно выразил барон А. П. Будберг, написав, что М. Д. Бонч-Бруевич «…был всецело поглощен рожденным им планом повторения первого вторжения в Восточную Пруссию, мечтал доказать этим свою гениальность и, в силу этого, был слеп и глух ко всему, что… нарушало его проэкты и разсчеты».

Вероятно, имел значение и тот факт, что Н. В. Рузский только совсем недавно стал главнокомандующим. Предстоящее наступление оказалось первой спланированной штабом фронта операцией при новом главнокомандующем и утвержденной Ставкой (в ущерб своему плану), в которой Николай Владимирович получил «первую скрипку». Его поддерживал и заверял в успехе давний семейный приятель и верный соратник в оперативных замыслах генерал-квартирмейстер М. Д. Бонч-Бруевич. Были, очевидно, сомнения в неполной подготовленности войск фронта, но командование фронтом, вероятно, решило сделать ставку на отмечаемый всеми дух русского солдата, высокий патриотический подъем, что должно было компенсировать некоторые недостатки при подготовке операции. Впереди ожидалась победа, а за ней вожделенный Георгий 2-й степени… Много позже протопресвитер русской армии Г. Щавельский свидетельствовал: «Погоня начальников за георгиевскими крестами была настоящим несчастьем армии. Сколько из-за этих крестов предпринято было никому не нужных атак, сколько уложено жизней, сколько лжи и обмана допущено! Это знают все, кто был на войне…»

Между тем Гинденбург, не останавливаясь на неудачных попытках окружения правофланговых русских корпусов, продолжил попытку глубокого проникновения во фланг и тыл 2-й армии фронта. Этому способствовало систематическое перехватывание русских приказов и сводок, из которых следовало, что штаб фронта не обращал особого внимания на свой правый фланг, преследуя свой план, совершенно не соответствующий сложившейся обстановке. Степень подконтрольности для немцев радиообмена русского командования видна из следующих курьезных случаев, имевших место в 1-м Артиллерийском корпусе русской армии. 1. Командование армии сменило в весьма «секретном» порядке ночью войска, соприкасающиеся с 1-м Артиллерийским корпусом, заменив их соединениями и частями Кавказского корпуса. При этом личный состав корпуса не был об этом предупрежден. Истину он узнал вскоре от немцев, выкрикивавших на рассвете из своих окопов: «Здорово, Кавказ!». 2. Радиостанция 1-го Артиллерийского корпуса приняла радиограмму от немцев, в которой те просили русских не утруждать себя шифрованием радиограмм, так как они их тут же расшифровывают.

Командующий 2-й армией С. М. Шейдеман доносил главнокомандующему, что подчиненные ему корпуса не могут выполнить задачи, определенные директивой фронта на наступление, так как требуется корректировка в связи с идущими боями. Н. В. Рузский же продолжал реализовывать свой план «глубокого вторжения».

Только 3 ноября главнокомандующий отдал себе отчет о критическом положении левобережных армий Северо-Западного фронта. План, суливший кардинальное изменение в положении противоборствующих сторон в осенней «компании», развалился. Реалии войны потребовали принятия решений, отвечающих обстановке. Главнокомандующий все же попытался взять ситуацию под контроль, повернув войска правого фланга. Отметим, что это было выработано и выполнено начальником штаба фронта В. А. Орановским. В совокупности с постоянной нерешительностью Н. В. Рузского в оперативных вопросах маневр был сделан достаточно запоздало. Дефицит времени не позволил русской пехоте совершить кавалерийские переходы. Выполняя запоздалые указания, войска и тыл перемешались, снабжение войск нарушилось. Прервалась связь штаба фронта со 2-й и 5-й армиями. Благодаря только П. А. Плеве, командующему 5-й армией, вставшему во главе обоих объединений, удалось к 6 ноября разрушить планы немцев на окружение и уничтожение 2-й армии.

Русские войска в окопах

В это время главнокомандующий, упустив нити управления в боях правофланговых армий и получая отрывочные данные обстановки, трансформированные и дополненные воображением, директивно потребовал отхода сражающихся армий. Их же командующие, имея реальную картину намечающегося успеха, резко отказались выполнить его указания. В этом они нашли поддержку в Ставке Верховного Главнокомандующего, которая, находясь вне психологической драмы несбывшихся надежд Н. В. Рузского, смогла объективно оценить сложившуюся ситуацию и отменила его директиву на отступление.

Затем последовали окружение немецкой группы Шеффера и 1-го кавалерийского корпуса Рихтгофена и их удавшийся прорыв в промежутке между 17-м и 20-м русскими корпусами вместе с обозами, со всей артиллерией, ранеными и трофеями. В плену оказались более 16 000 русских солдат и офицеров, 64 орудия. Главнокомандующему остались душевные муки и попытки найти оправдание перед судом собственной совести, Верховным главнокомандующим и императором. Заручившись поддержкой Ставки, Н. В. Рузский вопреки мнению командующих армиями своего фронта принял решение отступать. Оно, противоречащее первоначальному плану Ставки и стратегическому положению русских войск обоих фронтов на театре военных действий, вынудило прекратить победное наступление войск Юго-Западного фронта. В своем военном дневнике великий князь Андрей Владимироваич отметил, что после неудачного «полководческого опыта» Н. В. Рузского в данной операции начальник штаба фронта В. А. Орановский по своей личной просьбе оставил должность. Одной из главных причин было нежелание нести ответственность (как и в случае с Я. Г. Жилинским) за действия главнокомандующего, в данном случае Н. В. Рузского. Характерно, что личный состав штаба был опечален уходом любимого и уважаемого начальника, главнокомандующий же этим был доволен. Штрихом к портрету Н. В. Рузского является тот факт, что по поводу В. А. Орановского не был составлен приказ, как это было принято в случае ухода на другое место службы офицеров такого ранга.

В Лодзинском сражении первоначально спланированные операции противоборствующих сторон не увенчались успехом. «Крупная оперативная цель – уничтожить русских в излучине Вислы – не была достигнута», – напишет впоследствии Людендорф в своих воспоминаниях.

В марте 1915 г. М. В. Алексеев сменил Н. В. Рузского на должности главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта. Командование фронтом выпало на долю М. В. Алексеева в один из самых тяжелых периодов Великой войны, наполненный драматизмом всеобщего отступления русских армий, проходившего весной и летом 1915 г. на западном театре военных действий. Вступив в командование, Алексеев приступил к частичному сокращению линии фронта, насколько это позволяла обстановка. Данное мероприятие, проводимое М. В. Алексеевым настойчиво и последовательно, позволило вывести часть корпусов и дивизий с передовой линии и создать резерв. Упорядочение в этих действиях для командования Северо-Западного фронта нарушалось оттягиванием части сил для оказания помощи отступавшим войскам Юго-западного фронта. Оно происходило вследствие «Горлицкого прорыва» противника, начавшегося в полосе Юго-Западного фронта в апреле 1915 г. и продлившегося около двух месяцев.

Конфигурация линии фронта армий М. В. Алексеева имела форму дуги, обращенной в сторону противника. Именно на этом пространстве, ограниченном дугой, находились основные силы Северо-Западного фронта, с двух сторон охваченные противостоящими войсками. «Горлицкий прорыв» выводил армии Макензена на фронт Люблин – Холм, что в совокупности с начавшимся наступлением немцев из Восточной Пруссии грозило окружением армий Северо-Западного фронта в так называемом «Польском мешке».

Создавшиеся условия с трудом позволяли вести оборонительные бои против активных наступательных действий хорошо оснащенного противника. Положение усугублялось кризисом в производстве и снабжении боеприпасами и стрелковым вооружением русских действующих армий. Исследователи отмечают, что запасы боевых комплектов не превышали 40 % от положенного. Войсковое материальное имущество износилось либо было утеряно в предыдущих боях. Огромный некомплект офицеров и низкая обученность пополнения усугублялась моральной усталостью. Единственно правильным решением для обескровленных войск фронта было стратегическое отступление для сохранения живой силы и накопление необходимых средств для последующих боевых действий. Необходимость отступления понимали и союзники. По словам английского наблюдателя в июне 1915 г.: «Искусное отступление – такова была высшая тактическая цель».

Принятие решения об отступлении, крайне необходимое и столь же крайне непопулярное в общественных, политических и более того в военных кругах, вводило главнокомандующего в тяжелейшее психологическое состояние грузом ответственности. В военных кругах, не искушенных в стратегии, царило полное неприятие (непонимание) отступления. Военный дневник великого князя Андрея Владимировича передает драматизм этого периода. К тем, кто не понимал, следует отнести и великих князей Кирилла и Андрея Владимировичей, окружение М. В. Алексеева в лице офицеров оперативного отделения штаба фронта, офицеров штаба Ставки и многих других. Состояние Михаила Васильевича в этот период передает телеграмма, написанная в адрес начальника штаба ставки Н. Н. Янушкевича, но не отправленная по назначению. «Придя [к] глубокому убеждению, что командование мое приносит армиям неудачи, родине горе, прошу представить Верховному Главнокомандующему мою всепреданнейшую просьбу отчислить меня от занимаемой должности и уволить в отставку».

Окончательное решение на отступление являлось прерогативой Верховного главнокомандующего Николая Николаевича (младшего) и ложилось еще более тяжким бременем на его плечи, что усугублялось общим положением всех русских армий на западном театре военных действий. Для противодействия наступательным действиям немецких войск требовалась свобода маневра соединений и частей армий Северо-Западного фронта, вопрос о необходимости чего был жестко поставлен главнокомандующим на совещании в Ставке. Ему удалось добиться относительной свободы в своих действиях, что способствовало плановому выводу русских армий из охватывающих действий противника. Противодействие плану окружения русских войск в «Польском мешке» вылилось в этот период в три основные операции Северо-Западного фронта: в междуречье Вислы и Буга, Риго-Щавельскую и Наревскую.

Сильнейший удар противника в стык двух фронтов в междуречье Вислы и Буга был заблаговременно разгадан М. В. Алексеевым, который записал в своем дневнике: «Намерения противника ясны: заставляет нас угрозою покинуть Вислу и Варшаву. Постепенно они сжимают клещами, для борьбы с которыми нет средств…» Наступательные действия противника были парированы вновь образованной 13-й армией В. Н. Горбатовского. Ожесточенное Грубешовское сражение не позволило армиям Макензена прорвать фронт русской обороны. За 7 суток боев превосходящий противник, обладавший огромным преимуществом в тяжелой артиллерии и артиллерийских боеприпасах, смог продвинуться лишь на 12 верст.

Русские войска в Варшаве

Вместе с этим ударом готовилось наступление противника и по Наревскому фронту, что было также предусмотрено М. В. Алексеевым, но потребовало снятия непременной задачи Ставки «удерживать Варшаву». Начало июля ознаменовалось наступлением армии Галльвица на 1-ю армию А. И. Литвинова. Удар пришелся на две дивизии: 2-ю Сибирскую и 11-ю пехотную дивизию. Поразительная стойкость этих дивизий свела на нет все расчеты и усилия противника. Своевременное подкрепление войск А. И. Литвинова соединениями и частями 2-й и 4-й армий и гарнизона Новогеоргиевска позволили М. В. Алексееву удержаться в предмостных укреплениях городов Рожаны, Пултуск, Сероцк. Лишь значительное подкрепление наступавших войск противника позволило им форсировать Нарев. Но умелое использование на участке Сероцк – Новогеоргиевск долговременных фортов, а между Наревом и Южным Бугом – болот, своевременное прикрытие резервами направления на Пултуск и Вышков позволило русским войскам остановить германское наступление.

Потеря Риго-Щавельского района грозила приближением врага к столице России Петрограду. Прусское командование использовало при наступлении в данном районе свой излюбленный маневр двойного охвата русских войск восточнее Шадова. Но активные оборонительные действия русских войск, широко применяемый ими маневр с рубежа на рубеж, короткие, но энергичные контратаки позволяли удерживать оборону и выводить фланги из окружения противника. Двенадцатидневное сражение под Шавли не привело к окружению русских войск.

В ходе непрекращающихся сражений проходил планомерный вывод армий Северо-Западного фронта из задуманных противником «клещей». Немецким войскам так и не удалось окружить и уничтожить русские войска этого фронта, умело руководимые главнокомандующим и его штабом. Происходило «выдавливание» соединений и частей превосходящим противником.

М. В. Алексеев в качестве главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта не снискал себе славы в широких слоях общественности России и остался в памяти лишь ограниченного числа отечественных и зарубежных военных специалистов мастером организации стратегического отступления, проведенного в тяжелейших условиях в ходе наступательных действий немецких армий. Один из немногих офицеров Ставки оставил следующие воспоминания о деятельности Михаила Васильевича в должности главнокомандующего. «Благодаря своей неутомимой трудоспособности, организационному дарованию, педантичной точности и глубокому знанию военного дела он… настолько упорядочил отступление фронта, что… немцам не удалось добиться решительных стратегических результатов… Алексееву удалось искусным контрнаступлением в районе Вильно окончательно остановить продвижение немцев…» Лучшей аттестацией действиям М. В. Алексеева в этой должности являются скупые строки в мемуарах весьма амбициозного немецкого генерала Эриха Людендорфа, страницы которых пестрят высказываниями о выдающейся немецкой армии и ее руководителях. Говоря об этом периоде боевых действий, незаурядный немецкий военачальник отметил: «Операции союзных армий в Польше восточнее Вислы привели… к фронтальному следованию за русскими с непрерывными боями. Правда, делались попытки охватить русских, но они оставались тщетными… русской армии… уйти… удалось». А чуть далее: «Командование и войска прилагали все усилия, чтобы достичь… цели». В его устах подобная оценка действий М. В. Алексеева многими непонятая, стоит очень дорого. Не менее объективную оценку совокупным действиям русских военачальников, руководящих стратегическими действиями, дали иностранные наблюдатели. Так, английский атташе подвел итоги: «По общему мнению, русские генералы удачно провели отступление. Попытки германского командования зайти в тыл русским ни разу не увенчались успехом».

Успешную операцию Юго-Западного фронта (Галицийскую битву), проведенную в 1914 г. Н. И. Ивановым в тандеме с начальником штаба фронта М. В. Алексеевым, нельзя отнести к стратегическим достоинствам главнокомандующего (Николая Иудовича). Кратко представленная выше в качестве боевого опыта М. В. Алексеева, она добавила в основном отрицательную информацию к облику Н. И. Иванова как военачальника, неспособного жестко провести принятое (точнее, утвержденное им) решение в жизнь. С уходом в марте 1915 г. М. В. Алексеева на должность главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта «военное счастье Н. И. Иванова поколебалось». Ни для кого не было секретом, кто является разработчиком всех операций Юго-Западного фронта.

Н. И. Иванов

Полководческая несостоятельность Н. И. Иванова явно проявилась в ходе наступательной операции Юго-Западного фронта в декабре 1915 г., вызванной необходимостью оказать союзническую помощь Сербии. Анализ политической и стратегической обстановки подсказал Ставке единственно реальный на тот период вариант, заключавшийся в наступлении левым флангом Юго-Западного фронта в районе н.п. Трембовля с целью отбросить противника за реку Стрыпа. Проведение этой операции командованием фронта было возложено на вновь сосредоточенную и хорошо снабженную 7-ю совместно с 9-й и 11-й армиями.

Подготовке фронтовой операции предшествовал приказ главнокомандующего, запрещающий организовывать армиям разведку в полосах готовившегося наступления (?!), которая, по мысли командования фронта, позволила бы противостоящим войскам вскрыть замыслы операции. Это обрекало русские войска на наступление вслепую на хорошо подготовленную и эшелонированную оборону противника. Штаб фронта оставил без внимания ширину фронта атаки в 7-й армии неразведанной полосы обороны противника, выбранной для прорыва силами 2-го артиллерийского корпуса. Выбранная штабом армии для атаки ширина фронта была явно недостаточна и способствовала уничтожению живой силы русских войск под воздействием сквозного флангового огня оборонявшихся.

Подобные огрехи планирования на втором году войны и неуверенность главнокомандующего не остались незамеченными Верховным командованием, что вызвало желание М. В. Алексеева, занимавшего в это время должность начальника штаба Ставки, приехать в штаб Юго-Западного фронта, «чтобы самому направить Иванова в развитии и исполнении наступательной операции».

Обстановка не позволила М. В. Алексееву осуществить свое намерение и операция прошла при оперативном управлении штаба Юго-Западного фронта, отличавшемся нерешительностью и сбивчивостью своих указаний. Наступление русских войск осуществлялось в колоннах по 16 шеренг (!), что в современной войне облегчало уничтожение наступавших. Управление операцией было отдано командирам корпусов, и влияние старшей инстанции было сведено лишь к смене брошенных в наступление без должной подготовки войск резервным корпусом 7-й армии. Результатом наступательной операции были многочисленные бессмысленные жертвы в личном составе. Корпуса, наступавшие в 9-й армии, далее проволочных заграждений противника не прошли.

Итоги операции подвел начальник штаба Ставки генерал от инфантерии М. В. Алексеев: «Понесенные потери не стоят результатов». Следствием неудачного управления войсками фронта в ходе наступления явилась смена главнокомандующих: вместо Н. И. Иванова был назначен А. А. Брусилов.

Успехи войск 8-й армии А. А. Брусилова быстро выдвинули командующего в первые ряды наиболее популярных личностей. Военачальнику они принесли бесценный опыт, который, безусловно, был осмыслен (судя по последующим его действиям) и позволил в последующем внести коррективы в практическую деятельность. Боевые действия показали А. А. Брусилову, что для достижения успеха в армии необходим сильный общий резерв, без которого сражение будет всегда висеть на волоске. Кроме общего, обязателен и сильный артиллерийский резерв для сосредоточения его на решающих участках сражения. Осознание роли артиллерии вылилось в приказ по 8-й армии, в котором инспекторам артиллерии корпусов предписывалось кроме организации снабжения артиллерийскими боеприпасами управлять огнем артиллерии. Следует заметить, что А. А. Брусиловым были продемонстрированы на занятой территории административные навыки в совокупности с широким политическим кругозором. Во Львове им были установлены доверительные отношения с населением оккупированного города, которые сохранялись до назначения генерал-губернатором Галиции Г. А. Бобринского. Действия Бобринского, не имевшего практического административного опыта, привели в последующем к серьезным осложнениям с населением оккупированной русскими войсками Галиции.

На этом этапе исследователи наряду с активностью А. А. Брусилова отмечали и огрехи в действиях военачальника, что можно объяснить его недостаточным опытом, вполне понятной нервозностью первых боев, вызванной быстро меняющейся обстановкой маневренной фазы войны. Так, по оценке исследователей Первой мировой войны, применение кавалеристом А. А. Брусиловым армейской кавалерии происходило неэффективно. Конница концентрировалась в мощный единый кулак, как было принято на тот период в армиях европейских стран. Хотя, по мнению специалистов, в условиях именно быстро меняющейся обстановки она должна быть рассредоточенной в районах дивизий первого эшелона. С успехом пехотных частей ее следовало немедленно использовать для развития успеха. Место же начальника кавалерийской дивизии – при штабе начальника пехотной дивизии, где изменение обстановки известно немедленно. Тем самым взаимодействие кавалерии и пехоты было бы наиболее оперативно и тем самым наиболее продуктивно. Командующий 8-й армией в ходе операции преувеличивал грозящую опасность со стороны противника на своем левом фланге, сосредоточив там значительные силы, которые в ходе кровопролитных боев были мало задействованы. Между тем следовало бы организовать именно на левом фланге более действенную разведку кавалерийскими частями, для которых определение истинного нахождения противника и являлось одной из главных задач.

Одной из крупнейших операций Великой войны являлось летнее наступление трех фронтов на западном театре военных действий. Соединив в общих действиях четверых из исследуемых нами военачальников (М. В. Алексеева, А. Е. Эверта, А. А. Брусилова, А. Н. Куропаткина), она явно продемонстрировала различные уровни их полководческого мастерства, степени ответственности и гражданского мужества.

Коротко поясним читателю историю возвращения А. Н. Куропаткина к активной военной деятельности. Мечты об этом не оставляли А. Н. Куропаткина, который с началом Первой мировой войны стал писать письма лицам, которые, по его мнению, могли оказать содействие в отправке его на фронт. Так, бывшему военному министру А. Ф. Редигеру он писал: «…не теряю надежды стать во главе корпуса войск в начавшейся войне…» Из письма А. Н. Куропаткина протопресвитеру армии Г. Щавельскому: «Поймите меня! Меня живого уложили в гроб и придавили гробовой крышкой. Я задыхаюсь от жажды дела. Преступников не лишают права умереть за родину, а мне отказывают в этом праве».

Мечта опального генерала сбылась только после смены Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича (младшего). М. В. Алексеев, бывший подчиненный А. Н. Куропаткина, ставший начальником штаба Ставки, приложил свой авторитет к высочайшей просьбе и «извлек из «архива» исторического «неудачника» генерал-адъютанта А. Н. Куропаткина. По словам М. В. Алексеева, пожалевшего «старика», «…не так он плох, как многие думают; лучше он большинства наших генералов…» Получив осенью 1915 г. в свое командование обескровленный в ходе прошедших боев и признанный не боеготовным Гренадерский корпус, дислоцировавшийся в районе Барановичей на Западном фронте, 70-летний генерал для его восстановления приложил титанические усилия и весь свой организаторский административный талант. В результате корпус был очень быстро восстановлен и на высочайшем смотре получил лестный отзыв из уст императора. Восстановленный А. Н. Куропаткиным корпус в январских боях 1916 г. снова понес потери вследствие его же бесталанного военного управления. Примененные им в ходе наступления тактические приемы ничего, кроме бесполезных жертв, не принесли. В операции, проводимой в ночь на 10 января 1916 г. силами Гренадерского корпуса, А. Н. Куропаткиным было приказано двум полкам (Киевскому и Таврическому), одетым в белые балахоны, ползти к проволочным заграждениям противника и без артиллерийской подготовки по команде броситься в атаку. В момент атаки на переднем крае русских войск были включены прожектора для ослепления противника. Немцы сразу же уничтожили прожектора и мощным огнем подавили атаку. Несколько позже А. Н. Куропаткин для прорыва фронта противника на участке своей дивизии назначил всего лишь один батальон! Тем не менее в феврале этого же года А. Н. Куропаткин был назначен главнокомандующим армиями Северного фронта.

Учебная стрельба, 1916 г.

На военном совете, проходившим 1.04.1916 г. в Ставке Верховного Главнокомандующего, М. В. Алексеевым был доложен составленный штабом план летней кампании 1916 г. Согласно этому плану:

«1) Северный фронт, получая от Западного 1-ю армию и превосходя противника в 5 раз, наносит удар четырьмя корпусами из Рижского района на Митаву;

2) Западный фронт, имея шестерное превосходство сил, через несколько дней после атаки из Рижского района производит одновременный удар от Молодечно и Двинска на Ошмяны и Вильно;

3) два гвардейских корпуса образуют резерв главковерха для усиления в случае надобности удара южнее Двинска;

4) Юго-Западный фронт, притягивая на себя внимание противника, готовится к производству атаки из района Ровно ко времени наступления Западного фронта севернее Полесья».

Главнокомандующие армиями Западного и Северного фронтов, соответственно А. Е Эверт и А. Н. Куропаткин, высказали неуверенность в успехе наступательных действий, обосновав ее слабой технической оснащенностью войск. По мнению А. Керсновского, подобное поведение военачальников вероятнее всего объяснялось тем, что они еще не оправились от жестокого урока войны, полученного вследствие их неудачных действий при руководстве фронтами в прошедшей зимней кампании – Западного в Нарочской операции и Северного в наступлении под Якобштадтом. Причину высказанной неуверенности историк сформулировал следующим образом: «…У наших начальников отсутствовала вера в свое призвание, вера в великое будущее Родины и Армии, воля схватиться с врагом и победить – победить во что бы то ни стало. Ни горячие, ни холодные – легко и без усилий получившие чины, отличия и высокие должности – они не чувствовали чести и славы воинского звания, не чувствовали, что они не только “командуют”, но и имеют честь командовать – и что за эту честь надо платить».

Совершенно с противоположным по своей сути предложением выступил А. А. Брусилов, назначенный незадолго до совещания главнокомандующим армиями Юго-Западного фронта. Он предложил Ставке активные наступательные действия своего фронта, принятые по итогам совещания Верховным главнокомандующим. План наступления после долгих прений был скорректирован. Окончательно утвержден он был в мае после очередных доработок. «…роль Северного фронта была ограничена только демонстрациями, преимущественно на Рижском направлении… Главный удар по-прежнему наносился Западным фронтом, но ввиду положения на Итальянском фронте удар Юго-Западного фронта также должен быть сильным и быстрым… с Сарненского направления в обход Ковеля с севера».

Подготовка операции в войсках Юго-Западного фронта проводилась очень тщательно. Командование фронта понимало, что предстоит взламывать чрезвычайно сильные позиции противника, которые он укреплял в течение девяти месяцев. Была проделана большая подготовительная работа во всех звеньях фронта. Особое внимание было уделено инженерной подготовке, разведке, оперативной маскировке, согласованным действиям пехоты и артиллерии.

Приступив к реализации плана, Юго-Западный фронт начал наступление 22 мая 1916 г., на неделю раньше Западного фронта с целью оттянуть силы противника из его полосы, что облегчало тому в последующем нанесение главного удара. Спланированные А. А. Брусиловым удары одновременно в полосах наступления всех армий и большинства корпусов фронта позволили прорвать оборону противника и развить наступление в нескольких местах. Наибольший успех фронта был достигнут в правофланговой 8-й армии генерала от кавалерии А. М. Каледина, примыкавшей к Западному фронту. Наступление в ней развивалось по двум направлениям: на Ковель и Львов.

Именно с этого момента в реализации совместной стратегической операции трех русских фронтов начинается анархия в управлении. Запланированный на 29 мая главный удар Западного фронта вылился лишь в «демонстрацию наступления» силами одного (!) Гренадерского корпуса генерала-лейтенанта Д. П. Парского (из имеющихся 26 в составе фронта), произведенную 31 мая в направлении на Столовичи. Небезынтересно заметить, каким образом формировалась ударная группировка. В первый эшелон поставили 81-ю пехотную дивизию, буквально накануне передислоцированную с другого участка фронта. Гренадерские же дивизии, которые в течение длительного срока находились в соприкосновении с противником и досконально за это время изучили полосу обороны противника, вывели во второй эшелон для последующего развития успеха.

Достигнув тактического успеха, но не получив резерва от главнокомандующего Западным фронтом для его закрепления, корпус с большими потерями был вынужден отойти на исходные рубежи. Очередная неудача и, вероятно, усилившаяся от этого неуверенность в своих силах, заставила А. Е. Эверта переносить наступление сначала на 4 июня, затем на 20 июня и изменить направление главного удара с Вильно на Барановичи. В свою очередь, отсутствие своевременных действий Западного фронта заставляло А. А. Брусилова также неоднократно менять направление развития наступления 8-й армии с Ковеля на Львов. Ковель являлся связующим звеном для Юго-Западного и Западного фронтов. При успешном взаимном наступлении в Ковельском направлении подрывалась основа обороны противника, что приводило к стратегическому успеху наших войск в русско-немецком противостоянии на театре военных действий. Отсутствие наступления на Западном фронте делало бессмысленным это направление. Очередной срыв сроков наступления А. Е. Эвертом вынуждал А. А. Брусилова в который раз (!) давать команду на перенесение усилий 8-й армии с Ковельского на Львовское направление.

Начальник штаба Ставки А. В. Алексеев, пытаясь заставить А. Е. Эверта начать наступление, давал противоречивые директивы А. А. Брусилову – наступать на Львов, не оставляя Ковельское направление. Это усиливало управленческую «чехарду».

С большим опозданием от намеченного срока Ставка заставила главнокомандующего армиями Западного фронта перейти в наступление 20 июня. Но колебания главнокомандующего, явно отражавшие его неуверенность, повлекли за собой цепь неуверенных действий подчиненных. Неуверенность видна из приказов, отдаваемых войскам командованием 2-й армии Западного фронта. «19 сего июня 1-му Сибирскому корпусу начать артиллерийскую подготовку и с выяснением ее результатов выполнять поставленную корпусу задачу… Смирнов». «Командарм приказал (командующий 2-й армией генерал от инфантерии В. В. Смирнов. – А. П.) 36-му корпусу… иметь в виду, что в случае успешного развития боя 1-го Сибирского корпуса 36-му корпусу будет приказано не ограничиваться артиллерийским содействием, атаковать намеченные участки позиций противника. Соковнин».

Подобная расплывчатость и неопределенность приказов позволяет вольно трактовать указания старших начальников и уходить от ответственности в случае неудачи.

Спланированное штабом Западного фронта наступление 4-й армии генерала от инфантерии А. Ф. Рагозы в направлении на Барановичи не показалось последнему выгодным, после того как все силы и средства фронта в продолжение трех месяцев затрачивались на подготовку наступления на Вильно. Командарм воспринял и выполнял этот приказ как «отбывание номера». После артиллерийской подготовки 20 июня войска армии начали наступление. Сосредоточение наступательных группировок в корпусах во многом не соответствовало поставленным задачам, что вызывает естественные вопросы, как, впрочем, и управление самими корпусами. Так, на правом фланге 4-й армии командир 25-го корпуса сосредоточил силы следующим образом: «…4 полка на пассивном правом участке, 2 – в резерве за правым флангом пассивного этого участка и 2 – на главном, ударном, левофланговом участке». Подобный образец «военного искусства» изначально вел войска к гибели. Полки, выполняя волю командира корпуса генерала от инфантерии Ю. Н. Данилова, произвели атаку, захлебнувшись в своей крови. Трудно объяснимый стиль управления был продемонстрирован командующим 4-й армией во время наступления корпусов (3-го Сибирского и 3-го Кавказского), который приводит в своих воспоминаниях полковник Б. В. Веверн: «…наша артиллерия основательно развернула их позиции. 3-й Сибирский корпус пошел в атаку, за ним наш – 3-й Кавказский. Часть германских позиций была взята. 3-й Сибирский корпус пошел было вперед, но получил приказание остановиться и пропустить вперед 3-й Кавказский. Ладно, выполнили кое-как приказание, затем мы получили новое: остановиться и вернуться в исходное положение. Чем оно было вызвано, не могу вам объяснить… выполнили и это: бросили взятые такой дорогой ценой позиции противника. В исходном положении простояли почти двое суток и в это время смотрели, как пришедшие в себя, разбитые нами немцы и подошедшие к ним свежие резервы исправляли и укрепляли развороченные окопы, а когда немцы окончили эту работу, нам приказано было опять идти в атаку и брать позиции снова. Пойти-то пошли, но взять уже не могли. Зато корпус, одними убитыми, потерял несколько тысяч человек…»

Удары русских корпусов и дивизий, не подкрепляемые своевременным вводом армейских резервов, достигли лишь небольшого тактического успеха на отдельных направлениях. Потери наших войск значительно превышали трофеи. После этого наступления А. Е. Эверт распорядился отложить наступление до 1 июля. Больше наступательные действия в этой операции Западного фронта не производил.

Итог действий русского генералитета Западного фронта на Барановичском направлении подвел Николай II: «У Барановичей атака развивается медленно – по той старой причине, что многие из наших командующих генералов – глупые идиоты, которые даже после двух лет войны не могут научиться первой и наипростейшей азбуке военного искусства…»

А. Е. Эверт

Очевидно, что подобный образец управления, продемонстрированный А. Е. Эвертом, можно охарактеризовать как «оперативный самотек». Выделение минимальных сил для нанесения изначально спланированного сильного фронтового удара является явным свидетельством неспособности вести наступательные действия в условиях позиционной войны, желанием переложить ответственность на своих подчиненных. По словам очевидцев, на небольших участках фронта главнокомандующий показывал себя спокойным и храбрым начальником. Мужеством же военачальника, подкрепленным соответствующими способностями и навыками, Алексей Ермолаевич не обладал. Реальным организатором операций фронта являлся генерал-квартирмейстер П. П. Лебедев, который был хорошо осведомлен о стратегических возможностях своего главнокомандующего.

«Робкие» действия А. Е. Эверта и успех А. А. Брусилова заставил Ставку перенести главный удар группы фронтов в полосу Юго-Западного фронта, как и предполагалось М. В. Алексеевым до начала стратегической операции[21]. Но дипломатическое маневрирование с начала операции начальника штаба Ставки между главнокомандующими фронтов не позволило сделать этот шаг своевременно. Слабость коммуникационных сообщений, распутица, вызванная постоянными дождями, потеря времени в сосредоточении войск в нужном направлении не способствовали достижению планируемого успеха. Последующие попытки наступления А. А. Брусилова, продолжавшиеся вплоть до осени, не принесли более никаких ощутимых результатов, кроме огромных потерь в живой силе.

Северный фронт бездействовал весь май и июнь. В соответствии с дополнительной директивой от 26 июня войска произвели атаку 9 июля силами 6-го армейского корпуса из состава 12-й армии в направлении на Бауск. Потеряв 15 000 человек, наступление приостановилось, закончившись сменой А. Н. Куропаткина Н. В. Рузским, который отменил наступательные действия фронта.

Войска фронтов, которыми руководили исследуемые нами военачальники, в период боевых действий добивались успехов и терпели поражение. Статистика побед и поражений распределилась следующим образом:

Я. Г. Жилинский в единственной операции (Восточно-Прусской), проведенной под его руководством в 1914 г., потерпел поражение;

Н. И. Иванов в тандеме с М. В. Алексеевым провел победную «Галицийскую битву» в 1914 г.; намечавшийся значительный успех в Ченстоховско-Краковском сражении (осень 1914 г.) был сорван действиями Северо-Западного фронта под руководством Н. В. Рузского; в ходе «Горлицкого прорыва», осуществленного противником, не смог адекватно оценивать ситуацию и принимать кардинальные решения. Войска были вынуждены оставить Галицию, понесли большие потери; неудачное наступление на Стрыпе, проводившееся в декабре 1915 г.;

Н. В. Рузский – Лодзинская операция, общим положительным итогом которой фронт обязан действиям П. А. Плеве – командующему 5-й армией.;

М. В. Алексеев — профессионально проведенное стратегическое отступление войск Северо-Западного фронта, не позволившее окружить соединения и объединения фронта;

А. Н. Куропаткин – неудачное наступление в марте 1916 г. на Якобштадт, неудачное наступление на Бауск;

А. А. Брусилов – победное наступление в первой фазе летнего наступления Юго-Западного фронта 1916 г.;

А. Е. Эверт – неудачи в «Нарочском наступлении», в «Брусиловском наступлении».

Представляется интересным рассмотреть качества личности семи главнокомандующих армиями фронта, т. к. подобный анализ может явиться ключом к пониманию побед или неудач в операциях, руководство которыми они осуществляли в ходе войны. Имели ли эти генералы необходимый запас духовно-нравственных свойств, знаний, умений, для того чтобы «волю к победе» претворить в «одержание победы»? Ведь именно совокупность свойств личности военачальника, его отношение к выполняемому делу, взаимодействие с другими начальниками всех уровней, поступки в отношении людей – оказывали иногда решающее влияние на события.

Анализируя характеристики исследуемых нами военачальников, следует отметить противоречивость мнений о большинстве из них, что, на наш взгляд, естественно. В процессе их жизнедеятельности приобретались и развивались качества, необходимые военному человеку, подвергались различным испытаниям свойства характера, претерпевали изменения их деловые качества, которые на разных этапах жизни фиксировались современниками.

В случае с Я. Г. Жилинским — картина предстает иная. Большая часть воспоминаний о нем однородна, имеет явно отрицательную окраску и представляет его весьма одиозной фигурой. Сослуживцы вспоминали, что внешне он выглядел как «…Суховатый, желтолицый, немного раскосый, седой и с седыми усами…». «…Лицо – цвета пергамента, черты лица – неподвижные…». Ю. М. Готье описал Я. Г. Жилинского следующим образом: «Сегодня познакомился с генералом Жилинским – одним из экс-помпадуров[22] военного типа: холодный и неприятный блеск глаз; что-то очень неприятное во всем выражении лица».

Наступление русской армии

В воспоминаниях А. С. Лукомского начальник Главного штаба остался властным, очень сухим и неприятным человеком, относящимся к делу с большим формализмом. Он не позволял тревожить себя служебными вопросами во внеслужебное время и ненавидел, когда его беспокоили. По словам князя П. Н. Енгалычева, при Я. Г. Жилинском в должности генерал-губернатора Варшавского военного округа, «… который ни во что не вмешивался…», в администрации «… все распалось».

Сослуживцы отмечали его чрезвычайную надменность и высокомерие: «…он был сух и резок, как может быть сух и резок только закоренелый бюрократ. Говорил со всеми свысока. Достаточно ему было услышать что-нибудь, в малейшей степени похожее на собственное мнение подчиненного, как он, не стесняясь, грубо его обрывал, оскорблял, подавляя всякое проявление самостоятельности… Он никогда не знал, что такое улыбка. Недаром в Генеральном штабе его звали “живым трупом”». Вместе с тем В. С. Трубецкой отмечал, что в домашней обстановке Я. Г. Жилинский был очень прост, обходителен.

Генерал-лейтенант А. Апухтин упоминал о подобных начальниках, считавших себя предназначенными исключительно к восприятию почестей, присущих не ему, а занимаемой им должности. В этой ситуации характер отношений с подчиненными сводился к нетерпимости, недоступности, к нанесению незаслуженных служебных оскорблений.

По этому поводу частично в «оправдание» Я. Г. Жилинского можно отметить следующее. Во второй половине XIX в. увеличился наплыв в армию так называемых «разночинцев», получавших впоследствии дворянство с занятием соответствующих должностей. Многим дворянам-офицерам это пришлось не по нраву. Так, например, генерал от инфантерии В. Е. Флуг с сожалением писал по поводу доступа в среду офицерства «разночинцев» и потере в этой связи офицерским корпусом «служилых» дворянских традиций. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов общий распространенный недостаток высшего командного состава того времени – грубость, граничившую с хамством, что также отмечал В. Е. Флуг.

Вполне вероятно предположить, что Я. Г. Жилинский, воспитанный в дворянской семье с твердыми устоявшимися традициями, обладавший дворянским званием по наследству, коренной гвардеец, что много значило в военной среде того времени, имевший общение с двором императора, занимавший высокие посты иерархической лестницы – свысока относился к офицерам, бывшим ниже его по положению. А уж к выходцам из простолюдинов, попадавшим в дворянские ряды не по социальному происхождению – тем более.

В этой связи можно привести интересную деталь, подтверждающую «величественное достоинство» Я. Г. Жилинского, подмеченную военным агентом А. А. Игнатьевым в Шантильи в 1915 г. на второй межсоюзнической конференции главнокомандующих. В процессе обсуждения военных вопросов Я. Г. Жилинскому не понравилась вольная поза одного из английских генералов, который сидел, закинув высоко ногу на ногу и подперев рукой подбородок. «Скажите этому хаму, сидящему напротив меня, чтобы он сел прилично», – прошептал он на ухо А. А. Игнатьеву. «Хамом» оказался начальник штаба английской армии генерал-лейтенант Вильсон!

Русские войска

Характерно, что высокомерие с равными себе и более низкими по своему социальному статусу людьми сочетались у Я. Г. Жилинского с удивлявшим многих раболепием перед власть предержащими. Даже видавшие виды придворные офицеры поражались двуличию Я. Г. Жилинского, говоря, что постепенно теряют веру в людей, видя «как они пресмыкаются перед Николаем и сильными мира этого, держа себя так гордо и надменно с равными и подчиненными…». Хотя чванство и высокомерие считалось в аристократическом кругу очень дурным тоном. О. С. Муравьева в этой связи приводит высказывания английского писателя и государственного деятеля Ф. Честерфильда и поэта В. А. Жуковского. Первый из них требовал от своего сына: «Если бы даже тебе пришлось беседовать с королем, ты должен держать себя столь же легко и непринужденно, как и с собственным камердинером». Второй рассуждал по этому же поводу следующим образом: «Не подвергайте тех, кто вас окружает, чему-либо такому, что может их унизить; вы их оскорбляете и удаляете от себя, и вы унижаете этим самих себя этими проявлениями ложного превосходства, которое должно заключаться не в том, чтобы давать чувствовать другим их ничтожество, но в том, чтобы внушить им вашим присутствием чувство вашего и их достоинства». Близость между собой приведенных высказываний-рекомендаций, которые давались в разных странах в разные столетия такими известными в Европе людьми, как Ф. Честерфильд и В. А. Жуковский, является знаком того, что речь идет об общепринятых в тот период в Европе нормах поведения.

Наряду с отрицательными качествами личности Я. Г. Жилинского нельзя не отметить некоторые положительные его стороны. Отозванный в сентябре 1916 г. из Франции и зачисленный в распоряжение Военного министра Я. Г. Жилинский ввиду сложного финансового положения военного министерства в июле 1917 г. получил письмо заместителя Военного министра: «…прошу уведомить, не признаете ли Вы… пожертвовать Вашим настоящим служебным положением… Уважающий Вас кн. Туманов». Генерал, проявив порядочность, ответил 23 августа 1917 г. рапортом: «…Прошу об увольнении меня в отставку с мундиром и пенсией…»

Очень разнятся между собой характеристики и воспоминания о Н. В. Рузском конца XIX в. – начала XX в. и времени, предшествующему Первой мировой войны.

Молодого офицера Н. В. Рузского отличали хорошие организаторские способности и военные знания. Он был прост в обращении, но его считали большим карьеристом. Аттестационный список, заполненный 1.01.1893 г. начальником 32-й пехотной дивизии генерал-лейтенантом Плаксиным на начальника штаба дивизии Н. В. Рузского, зафиксировал, что у аттестуемого «…Нравственные качества отличные…».

В памяти сослуживцев периода службы в Киевском военном округе (1896–1902 гг.) генерал-квартирмейстер генерал-майор Н. В. Рузский остался блестящем и знающим офицером Генерального штаба. «В часы службы он был строгий начальник, а вне службы добрый приятель, готовый весело провести время за бутылкой хорошего вина. Как генерал-квартирмейстер он блестяще руководил работами своего отдела, и генерал-квартирмейстерская часть была для нас, молодых офицеров, прекрасной школой». Отрицательные качества отдельных офицеров штаба округа сглаживались «умным и крайне доброжелательным генерал-квартирмейстером – Н. В. Рузским».

Однако чуть позже, с 7.02.1912 г., когда он занимал должность помощника командующего войсками Киевского военного округа Н. И. Иванова, тональность характеристик изменилась: «Сухой, хитрый, себе на уме, малодоброжелательный, с очень большим самомнением, он возражений не терпел, хотя то, что он высказывал, часто никак нельзя было назвать непреложным. К младшим он относился весьма высокомерно и к ним проявлял большую требовательность… у чинов… штаба он симпатиями не пользовался…. Один из офицеров жандармского корпуса, которому по долгу службы необходимо было общаться с командованием Киевского военного округа, оставил следующие воспоминания: «Он (Н. В. Рузский. – А. П.) производил впечатление человека угрюмого и молчаливого. Сослуживцы считали его человеком честолюбивым и себе на уме».

Небезынтересно, что, проявляя требовательность к другим, сам Н. В. Рузский достаточно часто «…уклонялся от исполнения поручений почему-либо бывших ему не по душе. В этих случаях он всегда ссылался на состояние своего здоровья…». «Дипломатический характер» болезней Н. В. Рузского отмечал и М. Д. Бонч-Бруевич, бывший во время войны генерал-квартирмейстером армии и фронта, руководимых Н. В. Рузским: «…мне трудно сказать, действительно ли он на этот раз заболел, или налицо была еще одна сложная придворная интрига». Однако великий князь Андрей Владимирович Романов вспоминал о Н. В. Рузском, как о человеке с хилым здоровьем, страдающим желудком и все время боявшимся простудиться. Он отдавал много времени уходу за своим здоровьем, был вечно больным и жалующимся на что-то. По мнению соратников, он не обладал никакой личной энергией. Следствием этого являлось то, что Н. В. Рузский почти никогда не мог высказать твердое, настойчивое, определенное решение. Слушая докладчика, соглашался, но при этом никак не мог решиться. Его отличало отсутствие живой силы, которая ведет к великим целям.

Ссылки на болезнь имели под собой основания, более того, на наш взгляд, именно нездоровье в совокупности с часто отмечаемым честолюбием очень сильно изменило характер Николая Владимировича, чем и были вызваны такие противоречивые характеристики.

Незадолго до Русско-японской войны он перенес сильную болезнь, а во время Маньчжурской кампании получил тяжелую травму, которая даже была занесена в его послужной список («… находясь в арьергарде, упал с лошади на насыпь ж/д, получил травмическое повреждение, выразившееся в переломе седьмого ребра под правым соском»). Вероятнее всего, именно лечение травмы привело к регулярному употреблению, а затем и привыканию будущего главнокомандующего к употреблению морфия – основного на тот период болеутоляющего средства. Это вызвало понижение иммунитета, что объясняет его постоянную боязнь простудиться и крайнюю нежелательность к широкому общению, отмечаемую окружающими. Вечно болезненное состояние, требование регулярных порций наркотика, боязнь огласки – все в совокупности естественным образом повлияло на его психику, изменило черты его характера, оказало влияние на его работоспособность. Со временем о морфии стало известно в определенных кругах, что вынудило признаться Н. В. Рузского великому князю Андрею Владимировичу, который записал в дневнике: «…Рузский очень жаловался на усталость… лишь поддерживается морфием, о чем покаялся с грустью». Эта информация стала достоянием не только семьи Николая II, но и высших военных кругов. Об этом свидетельствуют выдержки из писем императрицы и Н. В. Желиховской (второй жены А. А. Брусилова) своим мужьям соответственно: «…старый Рузский, как человек довольно болезненный (дурная привычка нюхать кокаин)…»; «…второй (Н. В. Рузский – А. П.) время от времени должен уезжать, чтобы лечиться, без морфия ни одного дня не обходится».

Характерно, что Н. В. Рузский, относящийся к сослуживцам в большой степени так же, как и Я. Г. Жилинский по отношению к вышестоящим, вел себя иначе, чем Яков Григорьевич. Николай Владимирович, по воспоминаниям Г. И. Шавельского, «…держал себя с большим достоинством, без тени подлаживания и раболепства. Очень часто спокойно и с достоинством возражал великому князю… Великий князь и генерал Янушкевич, как казалось мне, до последнего времени относились к нему с большим вниманием и считались с ним. Как будто и наша крупная неудача 10-й армии (генерала Сиверса), закончившаяся в январе 1915 г. полным разгромом 20-го нашего корпуса (генерала Булгакова), не подорвала престижа генерала Рузского».

Однако и он был не лишен желания при удобном случае «быть полезным» представителям царской семьи, найти себе высокого покровителя. Это явно проявилось у Н. В. Рузского в случае с представлением к Георгиевскому кресту великого князя Андрея Владимировича, выполнявшего его поручение в районе переднего края фронта. Представитель императорской фамилии в категорической форме отказался подтвердить сфабрикованную информацию о своем нахождении в зоне артиллерийского огня. Это он сделал лично в письме Николаю II, несмотря на просьбу Н. В. Рузского не подводить его перед императором за уже пущенное в ход награждение, и обещал в ближайшее время для очищения совести «свести… под огонь» представленного к награде.

Склонность к угодничеству отмечалась и у А. А. Брусилова. Его бывший подчиненный В. Н. Дрейер характеризовал его очень черствым с подчиненными, но необычайно ласковым с начальством и особенно с великим князем Николаем Николаевичем (младшим), у которого он был в чести. Со слов очевидцев, когда великий князь Николай Николаевич (младший), только что на маневрах разнесший начальника 2-й гвардейской кавалерийской дивизии А. А. Брусилова, за завтраком обратился к нему с ласковым словом, тот схватил руку великого князя и в припадке верноподданнических чувств поцеловал ее. То же проделал он с рукой императора в апреле 1915 г. в Самборе, когда Николай II поздравил его с присвоением звания генерал-адъютанта. За подобное проявление чувств, по воспоминаниям В. Н. Дрейера, «…его … не любили и даже презирали». Тем более что 2-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию А. А. Брусилов получил в командование, не служа никогда в гвардии, прямо из кавалерийской школы.

В своих воспоминаниях командир 72-го пехотного Тульского полка С. А. Сухомлин (впоследствии начальник штаба 8-й армии и Юго-Западного фронта у А. А. Брусилова) описывает командира 12-го кавалерийского корпуса А. А. Брусилова иначе: «Первое впечатление… А. А. производил суровое, он казался неумолимо строгим… причиной такой строгости было то, что А. А. был глубоко предан своему долгу, искренне любил военное дело… Умный, глубоко одаренный от природы, развивший себя личной работой далеко вне узкой специальности своей прежней службы и проницательно-наблюдательный А. А. отлично видел, кто из его подчиненных работал от души и продуктивно и кто лишь “втирал очки”».

Подобную картину рисуют и аттестации за 1909, 1910 гг., написанные командующим Варшавским военным округом генерал-адъютантом Г. А. Скалоном: «…Разумен. Строг и справедлив в отношении к подчиненным… По своим умственным и нравственным качествам и пониманию военного дела достоин повышения».

Война, показывающая действительную «стоимость» военачальника, не изменила мнение С. А. Сухомлина об А. А. Брусилове. Последующая совместная служба утвердила его довоенное мнение о своем начальнике. Он отмечал «…лишь некоторые изменения в характере, проявившиеся на должности главнокомандующего, вероятнее всего связанные с огромной ответственностью – А. А. делался по временам раздражительным, иногда даже малосдержанным. Мне пришлось испытать на себе эти вновь проявившиеся черты характера А. А.»

А. А. Брусилов мог иногда «выдавать желаемое за действительное» и был «…не прочь, особливо в присутствии постороннего слушателя, пустить пыль в глаза и бросить упрек своему начальству, что его, Брусилова, удерживают, что он готов наступать, побеждать, а начальство не дает разрешение и средств… Однажды Н. И. Иванов получил такое сведение и запросом поставил Брусилова в довольно неловкое положение, пришлось отречься в том, что такой разговор был».

Вероятно, эти новые приобретенные особенности характера описывали впоследствии современники. По свидетельству полковника Е. Э. Месснера, «в глаза… бросалась излишняя его придирчивость к подчиненным, свидетельствующая о самолюбивой и мелочной натуре… Как офицер был карьеристом, позером, плохим товарищем (заслуги – себе, промахи – другим. Под влиянием личных симпатий и антипатий Брусилов был несправедлив, необъективен до безобразия…)».

Приводя не очень лестные отзывы о А. А. Брусилове, не следует принимать их однозначно. Офицеры Генерального штаба не лишали себя удовольствия лишний раз уколоть его (как, впрочем, и других, в частности, Н. И. Иванова. – А. П.), выдвинувшегося без академии Генерального штаба. «Лошадиная морда», «берейтор офицерской школы» – вот эпитеты к его имени. В 1916 г. М. К. Лемке отмечал, что «берейтор» «…уж очень… не похож на кабинетного червя, автора мертвецки скучных диспозиций и канцеляриста». Войска любят его, так как видят в нем живую душу и способного вождя, умеющего ставить войскам исполнимые ими задачи.

После свержения монархии революция, разделившая офицеров на два непримиримых лагеря, высветила нравственные черты А. А. Брусилова, его стремление сделать карьеру при новом режиме, способность к компромиссу в принципиальных вопросах, что вызывало справедливое негодование и возмущение его соратников и современников. Это тем более интересно для читателя, если учесть, что А. А. Брусилов неоднократно подчеркивал свою лояльность монархии. Так, генерал-майор Ф. П. Рерберг приводит небезынтересный эпизод. А. А. Брусилов, находясь вскоре после окончания Русско-японской войны на «Пажеском благотворительном концерте» в Собрании Армии и Флота, вслед за автором воспоминаний и генералом от кавалерии бароном А. А. Бильдерлингом уклонился от встречи с А. Н. Куропаткиным, чтобы избежать необходимости рукопожатия с ним. При этом А. А. Брусилов свое нежелание пожать руку бывшему военному министру обосновал своим возмущением его словами, обращенными к Набокову (знакомому А. А. Брусилова). А. Н. Куропаткин просил Набокова представить его брату, чтобы приветствовать того за мужество «снять придворную мишуру и идти во главе освобождения народа».

К. И. Адариди писал в воспоминаниях: «По своим политическим взглядам Брусилов производил впечатление монархиста. У него в кабинете стена против письменного стола была сплошь увешана портретами Государя и особами Царской Семьи, большинство с собственноручными подписями лиц на них изображенных, и мне неоднократно приходилось от него слышать, что эту стену он считает наиболее драгоценным из всего, что имеет». Однако это «драгоценное» было брошено А. А. Брусиловым революционному молоху в обмен на свое признание большевиками. А. И. Гучков, отмечая приспособленчество главнокомандующего, вспоминал о его поведении после мартовских 1917 г. событиях: «…Раболепно прополз он на брюхе перед солдатской демагогией, в то время как Алексеев вел себя с большим достоинством…»

Н. А. Епанчин вспоминал, что сразу же после назначения А. А. Брусилова с должности главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта на должность Верховного главнокомандующего к нему обратился генерал для поручений при главнокомандующем Е. А. Рауш фон Траубенберг с просьбой оставить его при себе, на что получил положительный ответ. «На другой день Рауш узнал в штабе, что Брусилов уже подписал приказ об отчислении Рауша в резерв Киевского военного округа, – не мог же Брусилов, беседуя с Раушем, забыть это…»

Из письма И. Б. Смольянинова, помощника редактора газеты «Новое время» М. В. Алексееву от 23.7.1917 г.: «…а Брусилова, однако не жалко, т. к. в дни переворота, в дни последних брожений он показал себя определенным негодяем, готовым торговать всем, чем угодно для сохранения личного влияния и благополучия». Ему вторил А. П. Будберг, вспоминая: «Брусилов в Москве и громит демократию; удивительный хамелеон этот главковерх…». Отметил политиканство своего бывшего начальника и А. М. Каледин, сказав: «Я ушел именно из-за Брусилова, который не имел гражданского мужества, чтобы держать голову перед комитетами».

История оставила достаточно фактов взаимоотношений Н. И. Иванова с подчиненными. Его бывший сослуживец отмечал: «“Мужицкое” происхождение наложило свою печать на его манеру держать себя с подчиненными. С ними он был всегда прост, доступен и не считал свои мнения безошибочными и безапелляционными. Возражения даже младших чинов он всегда выслушивал и, найдя их основательными, соглашался с ними. Присутствуя на занятиях войск, он разбирал их детально, может быть, даже с излишней подробностью, но замечаний в резкой форме не делал, а скорее в виде отеческих внушений. Все это взятое вместе вело к тому, что в войсках он пользовался уважением и любовью, страха же перед ним не чувствовали…»

Его отличала простота и в бытовых отношениях. «У себя он был любезным, гостеприимным хозяином, у которого посетители как-то сразу себя чувствовали как дома. Будучи холостым, Н. И. жил чрезвычайно просто, так сказать, по-спартански, не курил и в карты не играл. После окончания служебных докладов зачастую приглашал к себе посетителей, особенно приезжих, зайти к нему вечером совершенно запросто «поболтать за чайком». Это «поболтать за чайком» было вполне непринужденным оживленным разговором на всевозможные темы, кроме служебных, затягивающемуся иногда до довольно позднего часа, причем, кроме чая, никогда других напитков не было. После встречи всегда выносил наилучшие впечатления о них, т. к. после них никогда не оставалось какого-нибудь неприятного чувства».

Воспоминания о генерале перекликаются с аттестационным списком, составленным в 1899 г. на командира Кронштадской крепостной артиллерии генерал-майора Н. И. Иванова, в котором отмечаются следующие духовно-нравственные качества: «…Нравственности безукоризненной с ренегатным направлением (вероятно, имелось в виду склонность менять свое мнение. – А. П.), уклончив… Вполне усерден и энергичен, законы знает и руководствуется ими. Служебную тактичность соблюдает. Отлично знаком с бытом офицеров и солдат и всецело отдается заботам и служебным [делам]. Безукоризненно честен и к казенному интересу относится правильно…»

Н. И. Иванова (в армии его звали просто Иудушкой) отличала подчеркнутая богомольность и благоговение, с которым он относился к императору. Его в знак обожания генерал целовал по старому русскому обычаю в плечико.

Генерал-лейтенант А. С. Лукомский, знавший М. В. Алексеева по совместной службе в Ставке и Белому движению, охарактеризовал Михаила Васильевича очень противоречиво: «…Образ для многих не ясный; для многих чуть не святой; для многих двуликий; для многих сложный – и честолюбивый до крайности, и в тоже время почти спартанец и крайне скромный; и умный – и узкий; громадной работоспособности, но не умеющий отличить главного от второстепенного…» Подобная характеристика подтверждает неординарность натуры М. В. Алексеева и неоднозначность восприятия его разными людьми и в разнообразной обстановке.

На наш взгляд, «двуликость» М. В. Алексеева не касалась чисто военных (технических) вопросов, а имела место в личных взаимоотношениях, и то, вероятнее всего, далеко не со всеми. Простое происхождение Михаила Васильевича (равно как и Николая Иудовича) в совокупности с многолетним опытом общения с офицерами, карьерный рост которых во многом обеспечивался их происхождением и родственными связями, не располагало к особой откровенности. Долгие годы службы в больших штабах, постоянное общение с «элитой» императорского военного общества предопределяло для выходцев из низов особые правила поведения во взаимоотношениях.

Г. И. Щавельским было подмечено, что М. В. Алексеев проявлял себя самым естественным образом: «После семнадцатилетнего знакомства с генералом Алексеевым у меня сложилось совершенно определенное представление о нем. Михаил Васильевич, как и каждый человек, мог ошибаться, но он не мог лгать, хитрить и еще более ставить личный интерес выше государственной пользы. Корыстолюбие, честолюбие и славолюбие были совсем чужды ему. Идя впереди всех в рабочем деле, он там, где можно было принять честь и показать себя – в парадной стороне штабной и общественной жизни, как бы старался затушеваться, отодвигал себя на задний план… Он был поразительно прост в домашней жизни, без величия, важности и заносчивости… Будучи аристократом мысли и духа, он до смерти остался демократом у себя дома и вообще в жизни, противником всякой помпы, напыщенности, важничанья, которыми так любят маскироваться убогие души…»

Простоту в общении, как и чрезмерную работоспособность, отмечали практически все соратники М. В. Алексеева. «…В обращении с подчиненными он был чрезвычайно прост, доступен и входил в их нужды и интересы, но требователен… он перегружал себя работою…»

А. И. Верховскому М. В. Алексеев запомнился следующим: «Держался он очень просто, не так как большинство из высшего командования армии, внешняя недоступность которых и пренебрежительное отношение к окружающим прикрывали внутреннюю пустоту и убожество мысли». По его мнению, Михаил Васильевич был скромный, незаметный в мирное время труженик, всю жизнь работавший над теорией и практикой военного дела, что было редким исключением среди высшего генералитета.

Один из сослуживцев будущего главнокомандующего описывал Михаила Васильевича в бытность его командиром роты. «Зарекомендовал себя у начальства одним из лучших офицеров. У однополчан был любим за сердечное и простое отношение. Всегда готов придти на помощь. Любим и уважаем был и подчиненными. Роту обучал не только в отведенное время, но и в выходные дни (образовывал солдат, не афишируя)». На воскресные занятия приходили солдаты других рот, которые слушали М. В. Алексеева через открытые окна, что говорит о большом уважении, которым он пользовался у нижних чинов. Это опровергает воспоминания многих недоброжелателей, представляющих М. В. Алексеева в своих воспоминаниях как офицера, не знавшего солдат. Так великий князь Андрей Михайлович пишет: «Да и солдата Алексеев в лицо не видел». На этом же акцентирует внимание и А. А. Брусилов: «…Он (М. В. Алексеев. – А. П.) был генерал, по преимуществу, нестроевого типа, о солдате никакого понятия не имел, ибо почти всю службу сидел в штабах и канцеляриях…» Можно согласиться с мнением А. А. Брусилова, что М. В. Алексеев был генерал «по преимуществу, нестроевого типа», но трудно поверить, что он «…о солдате никакого понятия не имел…». Следует заметить, что сам А. А. Брусилов непосредственно в полку служил на два года меньше М. В. Алексеева, а весь его командный стаж в полковом звене был всего (!) 4 месяца в должности исполняющего обязанности командира эскадрона.

Михаила Васильевича отмечала большая личная скромность. В одном из боев он был ранен в палец, но никому об этом не сказал. В послужной список рана занесена не была. Хотя в соответствии с существующим законодательством ранения квалифицировались по классам и давали определенные льготы не только получившим их на поле боя, но и родным и близким.

Интересно, что, став командиром корпуса, Михаил Васильевич в соответствии со служебным положением имел прекрасный выезд лошадей и лучшие автомобили. Но для личных целей, как, впрочем, и для служебных, этими привилегиями почти не пользовался, предпочитая ездить верхом или ходить пешком.

Воспоминания о простоте во взаимоотношениях, которая была присуща М. В. Алексееву и Н. И. Иванову, резко разнятся с внешним «величием» Я. Г. Жилинского, отмеченным современниками. Это очень бросилось в глаза М. Д. Бонч-Бруевичу, прибывшему на должность генерал-квартирмейстера по желанию Н. В. Рузского, сменившего Я. Г. Жилинского на должности главнокомандующего Северо-Западным фронтом. М. Д. Бонч-Бруевич вспоминал, что «предшественник Рузского на посту главнокомандующего (Я. Г. Жилинский – А. П.) завел в штабе чуть ли не придворные нравы; чопорность и ненужная церемонность будущих моих товарищей по службе удручали меня».

Говоря о трудолюбии, следует отметить, что оно было присуще не всем главнокомандующим в равной степени. А. И. Деникин, как и многие другие, отмечал у М. В. Алексеева необыкновенное трудолюбие, самоотверженность в работе, государственный ум. К крупному недостатку относил выполнение на всех своих постах работу не только за себя, но и за подчиненных. Во время Первой мировой войны он объяснил генералу М. Свечину необходимость вникать самому во все мелочи, о чем тот написал на с. 141 в своих «Записках старого генерала о былом», изданных в 1964 г. в Ницце. Приведем этот отрывок дословно: «…мне приходится вникать и в мелочи. Видите ли, Свечин, знаю, что многие осуждают меня в недоверчивости, что делаю работу помощников, кои также добросовестно относятся к своим обязанностям; все это я знаю, а все же перегружаю себя и иначе не могу… не причисляя себя к талантливым, кои схватывают все на лету, мне для работы и решений нужно самому во все вникать». Добавим, что М. В. Алексеев все свое время отдавал службе, несмотря на тяжелую болезнь почек, сопровождавшую его несколько последних лет жизни, но не изменившую его изнурительный повседневный ритм деятельности. В конечном итоге это и явилось одной из причин его смерти.

Определенный интерес для характеристики личностей главнокомандующих в плане их трудолюбия и работоспособности представляет сравнительный анализ использованных ими отпусков. Система планового отдыха офицерского состава с момента зарождения регулярной армии и до конца XIX в. постоянно совершенствовалась в сторону ее либерализации. Отметим, что к исследуемому периоду для офицера существовали следующие виды отпусков, закрепленные сводом военных постановлений 1869 г.: обыкновенный, сроком до 4 месяцев с сохранением содержания в течение 2 месяцев; продолжительный – до 1 года с отчислением от должности, но с оставлением в списках части (кроме командиров частей, офицеров штабов, управлений и заведений).

Время пребывания в отпусках военачальников (за исключением А. А. Брусилова ввиду отсутствия данных у автора) представлено в табл. 15. Не подвергая сомнению необходимость отдыха, заметим, что различная его ежегодная продолжительность практически за один и тот же период службы подчеркивает в определенной степени отношение исследуемых генералов к служебной деятельности.

Таблица 15

Сравнительная таблица пребывания главнокомандующих в отпусках[23]

Это соотносится и с воспоминаниями соратников и сослуживцев главнокомандующих в плане оценки их работоспособности. Имеется и вполне определенная закономерность, связывающая продолжительность отдыха исследуемых генералов с их социальной принадлежностью. Выходцы из непривилегированных сословий и менее родовитых дворянских семей гораздо меньше отдыхали, вероятно, осознавая необходимость собственным трудом прокладывать себе путь по карьерной лестнице.

Большое значение для военачальника имеет способность подчинить свои честолюбивые замыслы общей идее операции, спланированной и проводимой вышестоящей воинской инстанцией, а по ее итогам справедливо расставить акценты при оценке своих действий и роли подчиненных. Именно здесь высвечивается степень корыстолюбия, честности, правдивости, ответственности военачальника.

Во время Галицийской битвы в августе 1914 г. 3-я армия Н. В. Рузского вопреки прямым указаниям штаба Юго-Западного фронта и в ущерб общему замыслу фронтовой операции, обещавшей быть весьма успешной, стремилась занять Львов. Историк А. Керсновский писал: «21 августа штаб 3-й армии наконец-то получил свой заветный фетиш… Н. В. Рузский и В. М. Драгомиров (начальник штаба 3-й армии – А. П.) стали вменяемы, а 3-я армия – маневренно-способной». Итоги тщеславной деятельности Н. В. Рузского подвел начальник штаба фронта М. В. Алексеев: «…Даже взятие Львова не вознаградит нас за потерю сражения на севере…»

Поддавшись влиянию В. М. Драгомирова и добившись взятия Львова, Н. В. Рузский проявил при этом слабоволие, узкоэгоистичные черты характера и отсутствие стратегического мышления (способность быстро оценивать настоящую обстановку и предвидеть будущую).

В этой связи представляет интерес самооценка Н. В. Рузским «Варшавского подвига»: «А я и не подозревал, что Ставка примет за крупный успех самые обыкновенные действия… Ну что ж, успех, так успех! Пусть так и будет…» Следует добавить один интересный нюанс, связанный с вышеприведенным высказыванием Н. В. Рузского. Б. Г. Щербачев, командир IX корпуса, соединения и части которого первыми вошли во Львов, вспоминал, что в личной беседе с ним один из офицеров штаба 3-й армии рассказал, что Н. В. Рузский очень восторженно воспринял телеграмму командира корпуса (Б. Г. Щербачева) о взятии Львова и поспешил об этом доложить Верховному главнокомандующему как об успехе армии, умолчав о роли корпуса. Представленный командиром корпуса Н. В. Рузскому список для награждения офицеров за взятие Львова остался без внимания командующего. В личной беседе Н. В. Рузский, награжденный именно за Львов двумя «Георгиями», сказал Б. Г. Щербачеву: «За что же награждать? Ведь это не бой, а просто военная прогулка»!!!

В аттестационном листке № 289 на полковника А. Е. Эверта, начальника штаба 10-й пехотной дивизии, написано: «…отличается… безукоризненной нравственностью». Благородство души А. Е. Эверта подметил и протопресвитер Русской армии и флота Г. И. Шавельский. Он вспомнил случай, произошедший во время Русско-японской войны. Тогда А. Н. Куропаткин обидел своего подчиненного А. Е. Эверта. Когда же они во время Первой мировой войны поменялись ролями в плане подчиненности, то главнокомандующий А. Е. Эверт встречал А. Н. Куропаткина с большими почестями, как почетного гостя, а не как просто командира корпуса.

Плакат времен Первой мировой войны

Вместе с тем Алексей Ермолаевич был не лишен некоторого честолюбия и важности. Так, полковник Цешке, служивший в Нарвском полку, который входил в состав корпуса, которым командовал А. Е. Эверт, писал: «В полку ходили разговоры среди офицеров, что лучше избегать встречи с командиром корпуса «во избежание подтягивания, замечания и взыскания». В памяти он остался как «строгий, важный, одним словом “Олимпиец”». Став главнокомандующим Западного фронта, А. Е. Эверт вне боевых действий был «…прост, спокоен, несуетлив, но в нем все-таки так и бьет “я – главнокомандующий”».

Сослуживцы А. Е. Эверта отмечали его увлекающуюся натуру, в результате чего при написании резолюций его мысль опережала написанное, что приводило к большой потере времени на разбор его почерка и к курьезам.

В число отрицательных нравственных черт личности военачальника относили мелочность и мелкое самолюбие. Интересны наблюдения о мелочности А. Е. Эверта, выражавшейся в следующем. Он, будучи главнокомандующим армиями Западного фронта, при выборе себе начальника штаба остановился на кандидатуре генерала М. Ф. Квецинского. Одним из главных аргументов при этом было то, что последний совершенно отказался от своих прав и всякой самостоятельности – настолько, что фактически даже расход в 25 коп. представлял на доклад Эверту, который это очень ценил.

В должности военного министра у А. Н. Куропаткина также проявилась мелочность, которая в конечном итоге весьма негативно сказывалась на мощи вооруженных сил России. Об этом свидетельствовал генерал Н. А. Епанчин. Он вспоминал: «В числе многочисленных нехваток по снабжению нашей армии весьма существенным пробелом было совершенно недостаточное снабжение войск артиллерией, ружьями, пулеметами и особенно боевыми припасами. На дело это было обращено внимание еще до Японской войны, но тогдашний военный министр генерал Куропаткин считал, что «еще нет достаточного опыта для решения этого вопроса», требовавшего три миллиона рублей ежегодного расхода, и… что “такой расход препятствует разрешению назревавшего в это время вопроса о чайном довольствии войск”»(!).

А. Н. Куропаткин, преследуя свои цели, находил и поддерживал знакомства с людьми, близкими к императорскому двору. Так, благодаря знакомству с Е. Г. Шереметьевой и ее близости к вдовствующей императрице Марии Федоровне А. Н. Куропаткин был неоднократно удостоен обедом у императора с императрицей. Подобная монаршая благосклонность произвела впечатление на дворцовую знать, которая стала поддерживать военного министра. Возросшее влияние А. Н. Куропаткин использовал в большей мере на борьбу с Витте и его влиянием на императора, чем на выполнение обязанностей по подготовке армии к предстоящей войне.

Кроме мелочности сослуживцы отмечали и мелкое честолюбие военного министра. Один из офицеров нештатного особого делопроизводства, входящего в военно-статистический отдел и ведавшего находящимся за рубежом личным составом военных агентов императорской армии, оставил об этом записи. Из них следует, что А. Н. Куропаткин, будучи военным министром, «…приказал подписаться в Бюро газетных вырезок в Париже, чтобы в Генеральный штаб посылали вырезки из всех газет и журналов всего мира, в которых так или иначе упоминалось его имя». На это тратилось ежегодно в среднем 3200 рублей, которые составляли половину всей суммы (6500), выделяемой «На выдачу пособий на издание военно-ученых трудов»! Вырезки присылались еженедельно, и многие офицеры соответствующего отдела вместо изучения иностранной военной литературы тратили время на перевод статей, где упоминался российский военный министр!

К сожалению, кроме перечисленных черт А. Н. Куропаткина отличала иногда и просто нечестность во взаимоотношениях и заметная самоуверенность. Н. А. Епанчин вспоминал, что однажды ему было поручено А. Н. Куропаткиным написать инструкцию, которой автор воспоминаний будет руководствоваться в предстоящей командировке в Болгарию, и представить на его утверждение. Утвержденная безо всяких изменений со стороны военного министра, она была перед самой поездкой представлена ее автору А. Н. Куропаткиным «со свойственным ему апломбом и самодовольством», так, как будто «она была составлена им самим, а не мною».

Именно отсутствие мелочности, преувеличенной недоверчивости и мелкого самолюбия у Н. И. Иванова отмечал Г. И. Щавельский, подчеркивая его честность, доброжелательность к подчиненным; была подмечена некоторая хитрость. В противоположность Г. И. Щавельскому М. И. Терещенко и С. П. Шликевич – общественные деятели, посещавшие Юго-Западный фронт, – отзывались об Н. И. Иванове «как о человеке очень мелочном, безо всякого кругозора и широкого понимания дела, мелком формалисте, думавшем, что приближением к себе свиты генерал-майора Барятинского и поднесением Георгия царю и Георгиевской медали наследнику он упрочивал свое положение».

Хитрость Николая Иудовича отмечал А. И. Верховский, который писал: «Это был седовласый старик с длинной бородой; он был маленького роста, выглядел простачком, но его бесцветные глазки смотрели хитро…» Подобную черту характера неоднократно отмечал и М. В. Алексеев. В годы мировой войны он сделал надпись на одном из писем Н. И. Иванова: «Старая лиса». Это же качество отмечено им и в письме к представителю русской армии при французском командовании Я. Г. Жилинскому в январе 1916 г., в котором были подведены итоги неудачного зимнего (1915–1916 гг.) наступления Юго-Западного фронта: «…были и более существенные причины, оказавшие влияние на такой исход. Прежде всего: а) Отсутствие, по-видимому, веры в операцию у генерал-адъютанта Иванова… много… хитрил, в самый важный момент подготовки менял начальника штаба… (орфография сохранена, подчеркнуто мной. – А. П.)».

Эту черту Н. И. Иванова можно отнести к предприимчивости и знанию жизни и людей, например, «…манера поплакать, запросить лишнее, чтобы, если урежут, всё же больше осталось…»

Хитрость во взаимоотношениях отмечалась великим князем Гавриилом Константиновичем и у А. А. Брусилова, который «…был похож на лису», да и, по предположению князя, «…по характеру был таков». Подобная хитрость А. А. Брусилова – представителя привилегированного дворянского рода – отличается от хитрости Н. И. Иванова и «двуликости» М. В. Алексеева и, на наш взгляд, сродни приспособленчеству, щедро проявленному Алексеем Алексеевичем после мартовских событий в России.

Говоря о волевых нравственных качествах личности военачальника, т. е. «силах духа», следует отметить, что именно стремления к победе не хватало большинству русских военачальников во время Первой мировой войны.

Когда в марте 1916 г. Нарочская операция была отдана в распоряжение А. Е. Эверта, главнокомандующий Западного фронта не знал, что делать. Он хотел все предвидеть, идти наверняка, поэтому самым старательным образом подготовлял все операции, вмешивался во все детали работ командующих армиями и корпусных командиров, но не решался атаковать. Отсутствие стремления к победе проявилось у А. Н. Куропаткина, А. Е. Эверта (Н. И. Иванов, к этому времени передавший полномочия главнокомандующего А. А. Брусилову, также уговаривал того не проявлять инициативы в готовящейся операции) в Ставке 1 апреля 1916 г. при обсуждении предполагаемого в мае общего наступления Юго-Западного, Северного и Западного фронтов. Было очевидно, что А. Н. Куропаткин и А. Е. Эверт «потеряли сердце» и не верят в успех наступательных действий своих фронтов. Пониженное настроение духа А. Е. Эверта сказывалось на том, что время начала общего наступления им откладывалось. В дальнейшем это привело к потере времени, что не способствовало достижению возможного успеха в операции. Впоследствии А. И. Деникин писал: «…характер и способности, проявляемые человеком в мирное время, зачастую совершенно не соответствуют таковым в обстановке боевой. Достаточно вспомнить блестящую и вполне заслуженную мирную репутацию генерала Эверта, далеко не оправдавшуюся на посту главнокомандующего Западным фронтом…»

Непреклонной воли к победе – как свойства военной энергии – не хватало Н. В. Рузскому, что было подмечено императрицей в октябре 1916 г. «…старый Рузский, как человек довольно болезненный (дурная привычка нюхать кокаин) и тяжелый на подъем… нуждается в сильном, энергичном помощнике, чтоб как следует двинуть дело… Рузский доволен своим местом, его честолюбивая жена ни за что на свете не допустит, чтоб он потерял его, а потому он предпочитает (выделено мной. – А. П.) спокойно сидеть…»

Суровые будни Первой мировой войны жестко проверяли способность главнокомандующих выполнять свои профессиональные обязанности, убирая одних и давая другим (М. В. Алексееву и А. А. Брусилову) возможность проявить себя на новой, еще более высокой должности.

Военно-стратегические итоги первых месяцев «Великой войны» потребовали смены военачальников, не выдержавших экзамен на профессионализм. Первым из высших военных чинов, отставленных от командования, оказался главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский, который вследствие поражения подчиненных ему войск в Восточно-Прусской операции 3 сентября 1914 г. был отстранен от управления фронтом и отправлен в распоряжение Военного министра. Принадлежность к знатной фамилии[24], связи, образовавшиеся в ходе военной службы, и высокое покровительство определили его дальнейшую судьбу. Вскоре (в 1915 г.) он был назначен представителем Российской армии во Франции к неудовольствию союзников и чинов Ставки, – отметил русский военный агент во Франции А. А. Игнатьев. Он красноречиво описал момент приезда в Париж Я. Г. Жилинского, в большей степени интересовавшегося, по мнению автора, внешней стороной своего пребывания во Франции. Российский представитель потребовал помпезной встречи, размещения в замке, изысканной пищи и очень трепетно отнесся к своему жалованию в валюте.

На дипломатическом поприще неудачливый военачальник также не снискал себе лавров, продемонстрировав союзникам не лучшие черты характера и непонимание текущего момента, требовавшего тонкой политической игры. В Париже на заседании военного совета представителей союзных держав, состоявшегося 16 марта 1916 г., Я. Г. Жилинский в резкой форме подверг сомнению качество ружей, поставляемых Италией в Россию, заявив, что их можно использовать только для обучения новобранцев строевым приемам. Эта реплика российского представителя вызвала удивление и обиду итальянцев – союзников по Антанте, заявивших, что для чего же в таком случае Россия постоянно требует патроны для поставляемых ружей? Дипломатический скандал дошел по линии иностранных дел до Ставки Верховного главнокомандующего, которая открестилась от высказываний своего представителя. Последовавшие извинения российской стороны восстановили отношения, но итальянцы попросили ограничить их контакты с Я. Г. Жилинским.

Мнения, которые высказывались в окружении Верховного главнокомандующего о деятельности Я. Г. Жилинского во Франции, переданы военным журналистом, аккредитованным в Ставке Верховного главнокомандующего. «Жилинский все мучает наших дежурных офицеров по аппаратной своими путаными шифрованными телеграммами, в которых сообщает мало дельного и интересного». «Сообщения Жилинского все более водянисты и все более подчеркивают «недостатки французской армии… Да, его остроумно прозвали «Жан-Жак навыворот». Исследователи этого периода истории также весьма невысоко оценивали дипломатические способности Я. Г. Жилинского, считая, что его профессиональная несостоятельность в совокупности с «ничтожеством Сазонова» (министра иностранных дел России. – А. П.) привели к тому, что «интересы России стали игнорироваться».

В сентябре 1916 г. Я. Г. Жилинский был отозван из Франции и зачислен в распоряжение Военного министра в числе 40 высших военных чинов. Февральская революция 1917 г. прервала синекуру Я. Г. Жилинского. Сложное финансовое положение заставило военное министерство сократить эту категорию генералов, и 18 сентября того же года состоялся приказ по армии и флоту, в котором значилось, что Я. Г. Жилинский «Увольняется от службы по прошению… с мундиром и пенсией».

Транспортировка раненых

Мирная жизнь закончилась довольно быстро, и в 1918 г. Я. Г. Жилинский был арестован, затем выпущен из тюрьмы на поруки князя Е. Н. Трубецкого. Последние его дни достоверно неизвестны, и о них существует несколько версий.

1. С. Е. Трубецкой (сын Е. Н. Трубецкого) в своих воспоминаниях утверждал, что позже, после освобождения из тюрьмы «…генерал Жилинский, переходивший финляндскую границу, пропал там без вести, и семья даже не узнала, где именно и как он погиб». Это созвучно информации К. А. Залесского, который пишет, что Я. Г. Жилинский после Октябрьской революции пытался уехать за границу, но был арестован и расстрелян.

2. А. Тарсаидзе приводит письмо от 27 марта 1969 г. одного читателя. В нем сообщается, что в 1919 г. членом «военного совещания при Реввоенсовете» под председательством А. А. Брусилова состоял и Я. Г. Жилинский, «умерший в подвалах ЧК в 1936 г…», и с которым автор письма служил (…с 1923 г., и ежедневно встречался). Эта версия, на наш взгляд, маловероятна, так как во второй части полных воспоминаний А. А. Брусилова, выпущенных в 2001 г., подробно перечислены генералы, сотрудничавшие с новой властью, и имя Я. Г. Жилинского не упоминается.

3. Информация о захоронении представлена в военно-историческом журнале Е. Г. Новиковым, который утверждает, что бывший главнокомандующий был похоронен на кладбище с. Покрово-Шишкино Милославского р-на, Рязанской обл. (ныне село вошло в черту п. г. т. Милославское).

4. В Военной энциклопедии представлена еще одна версия смерти Я. Г. Жилинского, в соответствии с которой отставной военачальник после революции 1917 г. уехал к белым на юг, где вскоре умер.

По словам некоторых исследователей Первой мировой войны, уход М. В. Алексеева с должности начальника штаба Юго-Западного фронта, руководимого Н. И. Ивановым, изменил военное счастье последнего, и 17.03.1916 г. состоялось отстранение его от должности главнокомандующего с назначением членом Государственного совета и «состоять при Особе Е. И. В.». Небезынтересно поведение Николая Иудовича, связанное с изменением его служебного положения. Один из чинов Ставки отмечал: «Утром Иванов благодарил Алексеева за приятное ему назначение». Позже Н. И. Иванов жаловался, что отстранение его от должности произошло с подачи М. В. Алексеева.

Длительное напряжение высочайшей ответственности сменилось в общем бесцельным времяпровождением, заполненным приемом пищи в высочайшем присутствии и выполнением отдельных редких поручений Верховного главнокомандующего.

С началом Февральской революции Николай II, вероятно помня успешность Н. И. Иванова при подавлении Кронштадских революционных выступлений 1905–1906 гг., назначил его 27.02.1917 г. главнокомандующим войсками Петроградского военного округа с чрезвычайными полномочиями и с подчинением ему всех министров. Задачей отстраненного от активной деятельности военачальника было прекращение волнений в столице. Миссия Н. И. Иванова закончилась безрезультатно. Он по прибытии 1 марта на станцию «Дно», стал наводить порядок среди следовавших эшелонами в Петроград пьяных солдат. Приказал отбирать у них офицерские вещи, явно присвоенные теми насильственным путем, ставить наиболее дерзких солдат на колени, арестовывая нарушителей. Это впоследствии ему инкриминировалось как унизительное обращение с солдатами. Следуя далее эшелоном, Николай Иудович к 21 часу 1.2.1917 г. прибыл на станцию Царское Село. По окончании краткой беседы с Александрой Федоровной была получена телеграмма от Николая II, в которой император запрещал Н. И. Иванову принимать какие-либо меры.

Несмотря на выражение лояльности новой власти, Н. И. Иванов был арестован и 18.3.1917 г. доставлен в Петроград. В апреле того же года генерал написал письмо военному министру Временного правительства А. И. Гучкову, в котором объяснялся по поводу своей миссии в революционном Петрограде в 1917 г. В конце письма Николай Иудович просил военного министра предоставить ему возможность «еще послужить на пользу и славу дорогой родины и ее Временного правительства». Некоторое время находился под следствием Чрезвычайной следственной комиссии, но по личному распоряжению А. Ф. Керенского был освобожден по состоянию здоровья. Р. Р. фон Раупах вспоминал, что в двадцатых числах марта 1917 г., состоя в Чрезвычайной следственной комиссии, получил распоряжение от главного военного прокурора генерала Апушкина расследовать дело генерал-адъютанта Н. И. Иванова. Ему ставилась в вину попытка к вооруженному подавлению революции и унизительное обращение с солдатами. Нелепость выдвинутых обвинений была очевидна, и автором воспоминаний было направлено постановление о прекращении дела против больного генерала, страдавшего отеком ног и находившегося под домашним арестом в квартире генерала Маниковского.

После освобождения в конце 1917 г. уехал в Киев, затем в Новочеркасск, где проживал в бедности без всякого дела. В октябре 1918 г. генерал П. Н. Краснов с разрешения германского командования и на их кредиты стал формировать Особую Южную армию в составе Воронежского, Астраханского и Саратовского корпусов. По словам генерала А. Лукомского, «Предложение (через военное министерство гетмана или через донского атамана П. Н. Краснова) делалось многим; но желающих не находилось. Отказался граф Келлер и князь Долгоруков». Именно «германский след» оказался главным фактором отказа многих генералов от предложений П. Н. Краснова возглавить новую армию. Подобное предложение было сделано и Н. И. Иванову, известному среди офицерского состава своей безупречной репутацией человека, стоящего вне политики. Военачальник дал согласие только лишь после консультаций с А. И. Деникиным и приказом Донского атамана 1.11.1918 г. был назначен командующим. Но в это политизированное время избежать острых разногласий именно политического толка не удалось, «и армия распалась, ничего для России не давши…» Вскоре «…в Новочеркасске… хоронили командующего Южной армии генерала от артиллерии Иванова – он умер 29 января в Новочеркасске от сыпного тифа…»

Военное счастье оставило А. Н. Куропаткина в ходе Маньчжурской кампании 1904–1905 гг., в которой им в ранге главнокомандующего была проявлена профессиональная беспомощность[25]. Снятый с должности и уволенный из армии опальный военачальник посвятил свободное время сельскому хозяйству и литературному труду в своем имении, находившемся в д. Шешурино Наговской волости Холмского уезда Псковской губернии. Написанная им в отставке история прошедшей бесславной для России Русско-японской войны была обильно снабжена фактическим материалом, откровенно вскрывала многие застарелые пороки армии, оказавшие влияние на итог войны. Вместе с тем она поражала абсолютным отсутствием критического разбора своих действий, как в качестве военного министра в плане подготовке вооруженных сил к этой войне, так и в должности старшего воинского начальника на театре военных действий. Всю вину за минувшее А. Н. Куропаткин возлагал на своих подчиненных, не принимая на себя ничего, не допуская мысли, что он в чем-либо виновен. Соратник М. Д. Скобелева не придерживался жизненных принципов высоконравственного французского полководца Тюренна, подводившего итоги своих победных военных компаний словами – «Мы победили», а неудачи объяснявшего коротко – «Я проиграл». Столь же высокой нравственностью отличались и многие русские офицеры (в отличие от высшего командного состава), в частности генерал В. И. Селивачев, который известен не только своими героическими действиями, но и словами, сказанными в годы Первой мировой войны: «Побеждают полки, мне вверенные, а если терпят поражения, то в этом виноват я один!».

А. Н. Куропаткин не принимал их моральную формулу, отделявшую людей с государственным мышлением от тщеславных военных чиновников.

Реанимированный не без участия М. В. Алексеева военачальник по итогам своей деятельности в качестве главнокомандующего Северным фронтом в ходе летнего 1916 г. наступления был отстранен от занимаемой должности и направлен генерал-губернатором в Туркестан, где его незаурядные административные способности были вновь востребованы. Он без кровопролития устранил серьезное брожение среди туземного населения.

После Февральской революции состоялось его назначение в Александровский комитет помощи раненым, а в феврале 1918 г. он был отправлен в отставку. А. Н. Куропаткину была предложена послом Франции Нулансом помощь в отъезде за границу, но старый генерал не пожелал этого сделать. Не примкнул он и к белому движению. Почтенный возраст и отсутствие авторитета среди военных не позволили большевикам воспользоваться услугами военного ветерана. Осенью 1918 г. новая революционная власть в лице начальника Петроградской чрезвычайной комиссии Г. И. Бокия вручила А. Н. Куропаткину охранную грамоту. Советская власть сохранила за ним родовое имение и библиотеку в деревне, где ветеран занимался преподавательской деятельностью в организованной им школе. Умер бывший военный министр 16.01.1925 г. и был похоронен в своем бывшем имении. По версии С. Г. Нелиповича, А. Н. Куропаткин убит в 1925 г. бандитами. В 1964 г. на его могиле поставлен памятник с надписью: «Основателю сельскохозяйственной Наговской школы».

Февральский переворот резко изменил ход событий на фронтах войны. Временное правительство, потворствуя Петроградскому Совету рабочих и солдатских депутатов, инициировавшему приказ № 1, поставило офицерский состав практически вне закона. Некогда стройная военная организация превращалась в стихию, никем и ничем не контролируемую. Солдаты изгоняли офицерский состав, зачастую творя над ним самосуд, выбирали из своей среды или из числа офицеров, приветствующих анархию, новое командование, которое способствовало всевозможным проявлениям диких страстей. На фронтах происходило массовое оставление передовой.

В таких условиях военачальники не могли навести порядок традиционными мерами и продолжать военные действия. Накопившееся возмущение они высказывали представителям Временного правительства, что порождало ответную реакцию, выражавшуюся в замене неугодных военачальников лояльными к политическим переменам генералами. Революционные события раскололи группу высших военачальников, несших груз ответственности на своих плечах. Некоторые из них, не желая идти на компромиссы с Временным правительством, решили оставить военную службу, доживая свой век на пенсии.

Одним из первых такое решение принял главнокомандующий Западным фронтов генерал от инфантерии А. Е. Эверт. Сразу после отречения императора от трона Алексей Ермолаевич написал прошение на имя Военного министра, помеченное 10 марта 1917 г. «Непрерывно напряженная нервная служба подорвала мое здоровье настолько, что я не в состоянии продолжать службу на ответственном посту с той энергией, которая необходима на благо Родины… Жительство предполагаю в г. Смоленске».

Частная жизнь со своей семьей в нужде и лишениях закончилась трагически в конце 1917 г. в г. Смоленске, где он был арестован и убит представителями новой революционной власти. Имеются сведения, что А. Е. Эверт умер в 1926 г. Это опровергается работой С. В. Волкова и мемуарами А. А. Брусилова.

Последний приказ главнокомандующего армиями Северного фронта генерала от инфантерии Н. В. Рузского гласил: «Согласно Указа Временного Правительства 25 сего года апреля я уволен по болезни от должности главнокомандующего. С тяжелым чувством расстаюсь с Вами доблестные войска Северного фронта… Великие дни перехода к новому строю жизни мы перешли вместе. С Вами увидел я зарю свободы Родины…» (орфография сохранена. – А. П.). Депутаты Псковской городской думы назвали его «генералом русской Свободы», Всероссийский союз городов и Комитет Северного фронта «…не только мудрым полководцем, но и честнейшим гражданином нашей великой страны…», а солдаты Псковской команды санитаров и Псковских рабочих комитетов Северного фронта Всероссийского союза городов – «…нашим солдатским и рабочим Генералом», который сумел вовремя сберечь наши жизни от лишнего… кровопролития».

В мае того же года Н. В. Рузский приехал в Ессентуки на постоянное место жительства. Сложная военная ситуация заставила высшее руководство России обратиться к бывшему главнокомандующему, так как пришедшие на смену старой плеяде военачальников новые выдвиженцы не смогли удержать под контролем ситуацию на фронтах продолжавшейся войны. Он участвует в совещании высших военачальников в Ставке, на съезде общественности в Москве. Вероятно, реалии новой жизни не прибавили ему желания вернуться к активной жизни. И когда Военным министром было сделано предложение отставному генералу оказать помощь новой власти и принять активное участие в происходящих в России событиях, Николай Владимирович ответил кратко телеграммой от 30.8.1917 г.: «Моя любовь Родине вне сомнений. Принять предложение не могу. Рузский».

События октябрьского переворота 1917 г. перечеркнули мечты Н. В. Рузского о спокойной и заслуженной старости. В апреле 1918 г. последовал унизительный обыск революционными солдатами скромного дома отставного генерала. Единственным «трофеем» представителей новой власти оказался сверток с погонами, которые последовательно в разных воинских званиях носил генерал на всем протяжении своей армейской службы. Один из обыскивающих положил сверток на стол и разрубил погоны шашкой, на что генерал тихо, но внятно сказал: «Что вы сделали, хамы? – Это моя память. Службу начинал я с подпрапорщика».

Республиканский вестник «Народная власть» от 15 мая 1918 г. сообщил, что бывший главнокомандующий армиями Северо-Западного и Северного фронтов Рузский Н. В., сославшись на преклонный возраст, отказался служить революции. Он был за отречение Николая II, но не против монархии вообще, чем составил тихую оппозицию большевикам. В соответствии с призывами руководителей Октябрьского переворота 1917 г. «к беспощадной борьбе с отдельными лицами и целыми классами, не желающими стать на так называемую советскую платформу» советские функционеры на Северном Кавказе ввели в практику взятие заложников. Это было оформлено приказом № 73 Чрезвычайной комиссии Северного Кавказа по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией. В нем было сказано, что взятые заложники (в одной из групп в 32 человека были генералы Н. В. Рузский и Р. Д. Радко-Дмитриев) подлежат расстрелу в первую очередь «при попытке контрреволюционного восстания или покушения на жизнь вождей пролетариата». Случай не заставил себя ждать. В материалах особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков, состоявшей при главнокомандующем вооруженными силами на юге России, достаточно подробно представлены последние дни заложников, в том числе и Н. В. Рузского. Вынесем на суд читателей лишь отдельные фрагменты из упомянутых материалов.

В г. Пятигорске, где под стражей содержались заложники, им были отведены номера Новоевропейской гостиницы на Нижегородской улице (ныне ул. Дзержинского), обстановка в которых была удручающей. Двери в этой гостинице, называемой большевиками «концентрационным лагерем», плотно не затворялись, во многих окнах стекла не были вставлены, дули постоянные сквозняки, и, хотя на дворе стоял октябрь, печи не топились. В постелях гнездилось такое количество клопов, что многим заложникам приходилось по этой причине спать на полу. При таких условиях случаи заболеваний со смертельным исходом были довольно часты. Особенно тяжки были для заложников мучения нравственного свойства, которые им приходилось терпеть за время их пребывания в номерах гостиницы. Нередко в караул попадали озлобленные красноармейцы, и тогда обращение с заключенными становилось невыносимым. Грубые большевики всячески глумились над беззащитными людьми и порой обращались с ними, как с собаками, и гнали их из коридора в номера со словами: «Пошли вон в свои конуры, барбосы».

18 октября 1918 г. всех заложников повели в Чрезвычайную комиссию, которая располагалась в доме Карапетянца на углу Ермоловского проспекта и Ессентукской улицы (ныне проспект Калинина и ул. К. Хетагурова).

По прибытии к «Чрезвычайке», заложников заперли в одну из комнат верхнего этажа. Из этой комнаты их поодиночке вызывали в другую, где с них снимали одежду. Тут же заложникам скручивали руки за спину и туго перевязывали их тонкой проволокой, после чего только переводили в третью комнату. В таком именно виде, в одном белье, со связанными за спиною руками заложников повели на городское кладбище. Дорогой генерал Рузский заговорил тихим протяжным голосом. С грустной иронией заметил он, что свободных граждан по неизвестной причине ведут на смертную казнь, что всю жизнь он честно служил, дослужился до генерала, а теперь должен терпеть от своих же русских. Один из конвойных спросил: «Кто говорит? Генерал?» Говоривший ответил: «Да, генерал». За этим ответом последовал удар прикладом ружья. Свидетель Вагнер утверждает со слов присутствовавшего при казни Кравца, бывшего председателя Чрезвычайной следственной комиссии г. Кисловодска, что генерал Рузский перед самой смертью сказал, обращаясь к своим палачам: «Я – генерал Рузский (произнеся свою фамилию, как слово “русский”), и помните, что за мою смерть вам отомстят русские». Произнеся эту краткую речь, генерал Рузский склонил свою голову и сказал: «Рубите».

Небезынтересно, что красноармейцы отказались расстреливать боевых генералов: Н. В. Рузского и Р. Д. Радко-Дмитриева. Служили ли они под их командованием или были наслышаны о военных делах георгиевских кавалеров на фронтах мировой войны – этого никто не узнает. Казнь выполняли матросы из конного карательного «батальона смерти». Заложников сначала избивали резиновой плеткой, затем отрубали ноги, руки и лишь в конце – голову. Некоторых, в числе которых оказался Р. Д. Радко-Дмитриев, подбрасывали вверх и ловили на штыки.

Со слов свидетеля Тимрота, председатель «Чрезвычайки» Атарбеков в разговоре со Стельмаховичем, политическим комиссаром 2-й армии и неизвестным свидетелю лицом, сказал, что Рузского «я зарубил сам, после того, как он на мой вопрос, признает ли он теперь великую российскую революцию, ответил: “Я вижу лишь один великий разбой”. Я ударил, – продолжал Атарбеков, – Рузского вот этим самым кинжалом (при этом Атарбеков показал бывший на нем черкесский кинжал) по руке, а вторым ударом по шее».

Генерал Рузский, согласно показанию свидетеля Васильева, скончался после пяти нанесенных ему ударов, не издав при этом ни единственного стона. Как видно далее из дела, генералу Рузскому предлагали устроить побег, но он с чувством полного достоинства заявил, что совесть у него чиста и что поэтому у него нет основания спасаться бегством. Не хотел генерал Рузский спасать свою жизнь и при помощи сделки со своей совестью. Поэтому, когда большевистские главари Атарбеков и Кравец неоднократно приезжали в Новоевропейские номера и предлагали ему пост главнокомандующего советскими войсками, то генерал Рузский категорически отклонил это предложение и предпочел принять мученическую кончину от руки палача.

27 и 28 февраля 1919 г. была разрыта Особой комиссией первая могила, находящаяся в северо-западном углу пятигорского городского кладбища на расстоянии 19 саженей от западной стены кладбища и четырех с третью саженей от его северной стены. При экспертизе трупа № 6 в нем было опознано тело генерала Рузского.

В настоящее время в г. Пятигорске за оградой Свято-Лазаревского храма находятся два скромных надгробья, надписи на которых свидетельствуют о том, что здесь покоится прах двух активных участников Первой мировой войны: сына болгарского народа, посвятившего себя службе России, бывшего командующего армией генерала от инфантерии Р. Д. Радко-Дмитриева и кавалера трех Георгиевских крестов (4, 3 и 2-й степеней) генерала от инфантерии Н. В. Рузского.

Но на этом история захоронения жертв большевистского террора не заканчивается. В январе 2012 г. автор узнал из личного разговора с научным сотрудником Ессентукского краеведческого музея А. Н. Коваленко, что места погребений двух военачальников неточны. По ее словам, реальное захоронение могло быть на территории храма, в его ограде справа от церкви, либо вообще в другом месте. Неточность объясняется тем, что в 1919 г. во время расследования казни Особой комиссией некоторые из опознанных трупов были перезахоронены родственниками. Достоверных данных о захоронении упомянутых военачальников нет. Стилизация же захоронений условна и вызвана, со слов краеведа П. Н. Никитина, следующим обстоятельством. В 1960-е гг., во времена хрущевской оттепели в Пятигорск в рамках культурного обмена между странами социалистического лагеря стали приезжать делегации из братской Болгарии. Члены одной из первых просили представителей советской стороны указать место захоронения национального героя Болгарии Р. Д. Радко-Дмитриева. Политическая корректность определила необходимость искусственно создать место захоронения героя Болгарии вместе с его сослуживцем Н. В. Рузским в непосредственной близости от массового захоронения невинных жертв 1918 г.

В числе генералов, предпринявших попытку служить новой власти, оказались М. В. Алексеев и А. А. Брусилов.

В 1915 г. Николай II, став Верховным главнокомандующим, на должность начальника штаба Ставки избрал М. В. Алексеева. По многочисленному мнению военных и общественных кругов, стратегия русской армии с этого периода являлась стратегией М. В. Алексеева, хотя в своей основе по-прежнему была обусловлена военно-политическими требованиями союзников.

Пулемет на позиции

Обеспечение фронта всем необходимым требовало теснейшего сотрудничества начальника штаба Ставки с представителями правительственных и общественных кругов, среди которых М. В. Алексеев пользовался большим авторитетом, так как, по их мнению, именно начальник штаба был реальным руководителем действующей армии. В результате деятельность М. В. Алексеева стала естественным образом выходить за рамки чисто военных вопросов. Рассматривая личность М. В. Алексеева, историк А. Я. Аврех писал, что окончательная победа в войне тому виделась в союзе правительства с Думой, Земским и Городским союзами. Начальник штаба Ставки сочувствовал борьбе «Прогрессивного блока» с правительством и имел довольно доверительные контакты с оппозиционными лидерами: М. В. Родзянко, А. И. Гучковым, М. Челноковым, А. Коноваловым.

При этом следует отметить, что М. В. Алексеев не был искушенным политиком. Он, по наблюдениям сотрудника Ставки М. К. Лемке, находился в самом полном неведении относительно политических партий, группировок, течений, программ. А. Д. Бубнов полагал, что по своим политическим взглядам М. В. Алексеев, несомненно, принадлежал к либерально настроенной, честной и любящей свою родину части русского общества.

М. В. Алексеев изнутри видел порочность методов, применяемых Николаем II в управлении армией. Проявлялись они, в частности, в том, что командный состав армии был «совершеннейшей катастрофой», так как император персонально ставил на высшие должности военачальников, невзирая на отсутствие у них необходимых полководческих качеств, что неизбежно приводило к поражению войск в сражениях и к напрасной гибели огромных масс людей. Так, еще летом 1915 г. в должности главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта М. В. Алексеев писал, что «…наш враг внутренний, наши деятели Петербурга… наша система…» не дают возможности для победы.

Исследователи считают, что попытка генералитета, в том числе и М. В. Алексеева, повлиять на высшую власть государства основывалась на обеспокоенности военачальников за состояние дел в обществе и в действующей армии. Так М. В. Алексеев в конце февраля 1917 г. стремился не допустить развала на фронте: «…на всех нас лег священный долг перед Государем и родиной сохранить верность долгу и присяге в войсках действующей армии».

Политические деятели «Прогрессивного блока», с которыми имел связь М. В. Алексеев, в первую очередь А. И. Гучков, с самого начала возлагали надежды на дворцовый переворот. Считалось, что только ценой отречения государя можно получить известные шансы успеха в создании новой власти, при этом строй должен был остаться монархическим. Относительно генералитета А. И. Гучков писал С. П. Мельгунову: «…никого из крупных военных к заговору привлечь не удалось».

Важно отметить, что при растущем неприятии личности Николая II дворянством, военной верхушкой, монархическая традиция в России оставалась по-прежнему сильной. М. В. Алексеев, хотя и находился в оппозиции к Николаю II, но оппозиции верноподданнической и, без сомнения, был горячим приверженцем монархии. Но при этом был совершенно чужим человеком в придворных кругах, к которым относился с предубеждением и от которых держался, возможно, дальше, не ища ни почестей, ни отличий, и был ярым антираспутинцем.

В подтверждение убежденности М. В. Алексеева в необходимости именно монархии как формы государственного правления, следует привести размышления о судьбе страны и армии, которые отражал его «всеподданнейший доклад» (неоконченный, без даты, по времени относится предположительно к осени 1916 г. – А. П.), находящийся в личном архиве. Упоминая о брожении в тылу армии и бездействии власти, он писал, что «…Народ не доверяет членам правительства, которые пренебрегают в полной мере общественной психологией… Народная молва не отделяет имя императора от деятельности правительства. Спасать имя своего государя, выделить его в вероятные кровавые часы нашей истории из среды дряблого правительства – священный долг каждого верноподданного». По нашему мнению, последняя фраза ясно дает понять намерение М. В. Алексеева не участвовать в свержении монархического строя в России, а «спасать» монархию.

Тем не менее события, стремительно развивавшиеся в Петрограде в течение нескольких дней февраля – марта 1917 г., уничтожили вековые традиции самодержавности в России. А высшее военное командование России в Ставке Верховного главнокомандующего и на фронтах Первой мировой войны своими действиями оказало помощь общественно-политическим деятелям в устранении Николая II от власти и в переходе от конституционной монархии к парламентской республике. Одну из главных ролей в этом сыграл начальник штаба Ставки генерал от инфантерии М. В. Алексеев.

Анализируя события в Ставке Верховного Главнокомандующего в период Февральского переворота 1917 г., В. С. Кобылин обратил внимание на воспоминания А. И. Спиридовича и В. В. Шульгина. Последний писал, что 1 марта 1917 г. М. В. Родзянко все время ведет переговоры со Ставкой и Рузским, сообщая по прямому проводу, что положение вещей в Петербурге с каждой минутой ухудшается. Что вчера (т. е. 28.02.1917 г. – А. П.) уже стало ясно, что для спасения династии и монархии необходимо отречение государя в пользу наследника, и что генерал Алексеев «примкнул» к этому мнению. Таким образом, М. В. Алексеев находил необходимым отречение государя императора после разговора с М. В. Родзянко, состоявшемся, по-видимому, на исходе суток 28 февраля – в первые часы 1 марта, и который стал переломным в его дальнейших действиях.

Подтверждением может служить телеграмма М. В. Алексеева № 1833 от 1 марта, которая сразу выделяется из общего ряда и диссонируeт со всеми предыдущими телеграммами Ставки. В ней начальник штаба Ставки не упоминает об уже прозвучавших требованиях отречения императора в пользу сына Алексея и своем одобрении этого! Текст телеграммы только подготавливает к тому, что с императором разговор будет уже о чем-то другом, не об ответственном министерстве. И это другое решение будет мирное и укрепит Россию, то, о чем постоянно говорил Николай II. Вероятно, М. В. Алексеев определился и принял решение участвовать в давлении на императора и, возможно, следовал предложениям М. В. Родзянко – подвести Николая II, уже колеблющегося и готового на уступки, к осознанию безвыходности ситуации и необходимости отречения.

Дальнейшие действия М. В. Алексеева лишь подтвердили оценку качества его личности, данную историком А. Я. Аврехом: «…в позиции Алексеева, как и в других случаях, отражался все тот же необъяснимый паралич воли, поразительный разрыв между пониманием и действием, неспособность взять на себя подлинную ответственность за государственные дела».

Таким образом, М. В. Алексеев своим «пассивным участием» сыграл одну из главных ролей в государственном перевороте, задуманном и осуществленном политическими деятелями. Понимание того, что его провели искушенные политики, вероятнее всего, преследовало М. В. Алексеева всю оставшуюся жизнь. На наш взгляд, именно это заставило его принять самое активное участие в создание Белого движения.

После отречения императора от престола начальник штаба продолжал оставаться фактическим Верховным главнокомандующим. Его отношения с представителями новой власти были сложны и не находили взаимопонимания. Приказ № 1, подорвавший основы построения армии, был встречен Верховным главнокомандующим крайне негативно. Временное правительство, приняв на себя «монаршую власть», не хотело брать на себя ответственность за состояние дел на стремительно разлагавшихся с их подачи фронтах. Новый Военный министр А. И. Гучков, выполняя волю Временного правительства, требовал наступательных действий с целью выполнения решений, принятых в феврале в Петрограде на Межсоюзной конференции. М. В. Алексеев отчетливо видел бесперспективность наступления в данных условиях. Негативно он отнесся и к устроенной А. И. Гучковым «чистке» в армии, в основе которой лежали не деловые качества офицеров, а политические мотивы. Еще более усугубило нестабильность обстановки в армии издание Приказа № 2, инициированное А. И. Гучковым и преследовавшее цель сгладить негативное влияние Приказа № 1. В этих условиях главной заботой М. В. Алексеева было сохранение безопасности офицеров в условиях оголтелого экстремизма со стороны нижних чинов, поддерживаемых потоком приказов и постановлений новой власти.

Военным министром А. Ф. Керенским, сменившим А. И. Гучкова, было оказано давление на правительство, результатом которого стало увольнение Верховного главнокомандующего. Смена М. В. Алексеева была оформлена в мае 1917 г. как его самостоятельное решение – письмо министру-председателю Временного правительства: «…Я подал… прошение об увольнении меня от службы по болезни… Разрушение дисциплины в армии, опасное своеволие солдат лишает меня возможности бросить армию на врага, как подсказывает мне долг перед Родиной и крайне благоприятная военная обстановка. Считаю при таких условиях недопустимым носить звание Верховного главнокомандующего, прошу заменить меня другим, который, быть может, сумеет вдохнуть в армию порядок, дисциплину, желание сражаться». К рапорту был приложен Акт медицинского освидетельствования № 455 от 4.6.1917 г., в котором заключалось «…безусловно, службу продолжить не может и нуждается в постоянном врачебном уходе за собой». Истинная причина смены военной власти была изложена М. В. Алексеевым в июне того же года в письме генералу А. П. Скугаревскому, в котором он писал: «Я оказался неудобным, неподходящим тем темным силам, в руках которых, к глубокому сожалению, безответственно находятся судьбы России, судьбы армии…»

Уход в распоряжение правительства не остановил активного общения М. В. Алексеева со своими соратниками и единомышленниками в Ставке и в Петрограде. Да и Временное правительство не собиралось списывать генерала, авторитет которого среди широких армейских кругов, общественности в России и военно-политического руководства союзнического блока был очень высок. Это понимал и А. Ф. Керенский, который неоднократно обращался за помощью к М. В. Алексееву.

Первый раз это случилось в конце августа 1917 г., когда А. Ф. Керенский принял должность Верховного главнокомандующего (отстранив Л. Г. Корнилова), назначил М. В. Алексеева своим начальником штаба и просил его оказать помощь в локализации деятельности находящегося в Ставке и не желавшего сдавать свои полномочия Л. Г. Корнилова. Это и было исполнено М. В. Алексеевым 2 сентября.

В сентябре того же года А. Ф. Керенским был поднят вопрос о посылке представителя России в Париж для участия в общесоюзном совещании по вопросам, связанным с войной. Выбор пал на М. В. Алексеева, но генерал дал согласие при одном условии, что правительством будет ликвидирован большевизм. А. Ф. Керенский отказался от выполнения этого условия. В ответ М. В. Алексеев, отвергнув предложение, сказал: «Я краплеными картами не играю», заставив политика молча проглотить «пилюлю». Интересен прогноз событий, который сделал М. В. Алексеев в сентябре 1917 г. после отказа А. Ф. Керенского подавить большевицкое движение. По его мнению «Большевики овладеют Россией и заключат с Германией сепаратный мир, который, однако, не помешает считать германцам Россию завоеванной. Украина отделится от России, отделятся Финляндия, Грузия с Закавказьем, где Турции будут развязаны руки, армяне будут вырезаны. Япония высадит свои войска во Владивостоке и займет Сибирь…»! Читатель оценит прозорливость Михаила Васильевича.

А.Ф. Керенский

После октябрьского переворота М. В. Алексеев приехал в Новочеркасск. Вместе с Л. Г. Корниловым и А. М. Калединым был образован триумвират, «целью которого была освободительная война и организация, необходимая для ведения армии». В выпущенном воззвании военачальники призвали всю Россию подняться против немецко-большевицкого ига. Но всенародного энтузиазма, на что рассчитывали организаторы, не произошло. Рождение «добровольческой армии» шло очень сложно, в условиях почти безденежья, осложненных трудностями во взаимоотношениях между лидерами новой армии.

После множества столкновений с Л. Г. Корниловым произошло разделение функций. М. В. Алексеев стал ведать финансовыми вопросами, внутренней и внешней политикой, оставив своему соратнику командование армией. Приняв участие в Кубанском походе, М. В. Алексеев после смерти Л. Г. Корнилова возвратился с армией в Донскую область, где 18 августа 1918 г. принял звание Верховного руководителя Добровольческой армии.

Отдав все силы Белому движению, М. В. Алексеев умер 25 сентября 1918 г. В тот же день состоялся приказ № 1 Главнокомандующего Добровольческой армией генерал-лейтенанта А. И. Деникина, в котором кратко были подведены итоги жизни патриота России. В нем сказано: «Сегодня окончил свою полную подвига, самоотвержения и страдания жизнь Михаил Васильевич Алексеев. Семейные радости, душевный покой, все стороны личной жизни – он принес в жертву служению Отчизне. Тяжелая лямка строевого офицера, ученый труд, боевая деятельность офицера Генерального штаба, огромная по нравственной ответственности работа фактического руководителя всеми вооруженными силами русского государства в Отечественную войну – вот его крестный путь. Путь, озаренный кристальной честностью и героической любовью к Родине – великой и растоптанной. Когда не стало Армии и гибла Русь, он первый поднял голос, кликнул клич русскому офицерству и русским людям. Он отдал последние силы свои созданной его руками Добровольческой армии. Перенеся и травлю, и непонимание, и тяжелые невзгоды страшного похода, сломившие его физические силы, он с верой в сердце и с любовью к своему любимому детищу шел с ними по тернистому пути к заветной цели спасения Родины. Бог не судил ему увидеть рассвет. Но он близок. И решимость Добровольческой армии продолжать его жертвенный подвиг до конца пусть будет дорогим венком на свежую могилу собирателю Русской Земли (выделено мной. – А. П.)».

Л.Г. Корнилов

Торжественные похороны состоялись в усыпальнице Екатеринодарского Войскового собора. Смерть (от воспаления легких) примирила его с М. В. Родзянко, который оказался в числе лиц, выносивших тело усопшего М. В. Алексеева.

В начале 1920 г. во время отступления Вооруженных сил Юга России вдова генерала, Анна Николаевна, настояла на том, чтобы прах генерала был перенесен в Сербию. Ныне на Новом кладбище в Белграде стоит скромный памятник генералу М. В. Алексееву.

Выбор А. А. Брусилова в пользу Временного правительства дался ему тяжело. По воспоминаниям С. А. Сухомлина (начальник штаба Юго-Западного фронта с 23.10.1916 по 29.5.1917), главнокомандующий отчетливо видел разрушительную картину последних месяцев старого режима и от этого скорбел душой и предвидел катастрофу. Но как человек четких и осознанных действий, он принял решение в поддержку Временного правительства, подписав исторические телеграммы. Это стоило ему многих душевных переживаний. С. А. Сухомлин вспоминал, что телеграммы А. А. Брусилов подписывал дрожащей рукой, чего раньше с ним никогда не бывало.

Последние годы жизни А. А. Брусилова, проведенные вне армейской службы, насыщены драматизмом переживаний и выбором линии поведения. На наш взгляд, жизнь и деятельность А. А. Брусилова после февральского переворота можно условно разделить на четыре этапа.

1-й этап – демонстрация лояльности новой власти (март – июль 1917 г.). Поиск «нужных» для Временного правительства военачальников породил «чехарду» в их назначениях. Быстрая смена высшего военного руководства российской армии после февральского переворота была вызвана естественным недоверием новой власти к большинству генералитета, воспитанного в традициях самодержавия и не скрывавшего резкого неприятия «демократических» инициатив в армии. А. А. Брусилов в отличие от своих сослуживцев не стал обострять отношения с «революционерами» и повел себя так, что его поступки должны были убедить Временное правительство в лояльности и поддержке проводимого им курса. На съезде делегатов Юго-Западного фронта, проходившем 20 апреля 1917 г., главнокомандующий Юго-Западным фронтом в своем выступлении полный развал в войсках назвал «некоторыми недостатками», которые необходимо исправить, чтобы выполнить «долг перед Родиной, Свободою и Временным правительством». Он говорил о том, что «…не будь войны… перемена правительства и свобода не так дешево досталась бы народу». Выступление военачальника было пронизано главной идеей – необходимостью продолжать войну, борясь с тем, что этому препятствует.

А. Ф. Керенский общее разложение армии рассматривал как «детскую болезнь» новорожденной революционной армии и требовал от военного командования готовности к наступлению в любой момент времени. В таких условиях деятельность А. А. Брусилова отвечала мыслям и желаниям Военного и морского министра, который приложил все усилия для выдвижения на должность Верховного главнокомандующего более приятного и послушного ему генерала. Вскоре, в середине мая 1917 г., А. А. Брусилов назначается Верховным главнокомандующим вместо М. В. Алексеева.

Проявление лояльности к власти потребовало менять стиль отношений с подчиненными, дифференцируя свое поведение. В этой связи интересны воспоминания протопресвитера Русской армии и флота Г. И. Шавельского о встрече с вновь назначенным Верховным главнокомандующим. «У меня и теперь еще стоит в глазах встреча на Могилевском вокзале прибывшего в Ставку нового Верховного – генерала Брусилова. Выстроен почетный караул, тут же выстроились чины Штаба, среди которых много генералов. Вышел из вагона Верховный, проходит мимо чинов Штаба, лишь кивком головы отвечая на их приветствия. Дойдя же до почетного караула, он начинает протягивать каждому солдату руку. Солдаты, с винтовками на плечах, смущены – не знают, как подавать руку. Это была отвратительная картина». Не менее красочно этот же эпизод описывает генерал П. К. Кондзеровский: «…новый Верховный не обратил никакого внимания на стоявших на фланге генералов, никому не подал руки, но, когда к нему с рапортом, держа ружье на караул, подошли назначенные от караула в ординарцы и на посылки, то, приняв их рапорт, он каждому протянул руку; те были в полном замешательстве, не зная, как поступить и что делать с винтовкой. Конечно, на всех это произвело ошеломляющее впечатление».

Развал армии заставляет активно искать выход из положения. И 23 мая 1917 г. у нового Верховного главнокомандующего рождается идея формирования революционных батальонов из волонтеров тыла «…для защиты свободы и закрепления завоеваний революции… для поднятия революционного порыва в армии…». По его мысли, они должны наступать на тяжелейших участках фронта впереди штурмующих войск для поднятия в них воодушевления. Придумана форма одежды, написана присяга «революционного волонтера». Но это предложение не нашло поддержки у фронтовиков. А. А. Брусилов получил рапорт от Союза офицеров Армии и Флота, где излагалось о том неизбежном вреде, который волонтеры уже разложенного тыла привнесут в активно разлагавшуюся армию. Данная мысль, по мнению активистов «Союза…», тем более неуместна, что в армии шел процесс создания ударных батальонов из фронтовиков.

Выполнение воли А. Ф. Керенского об активизации армии привело к наступлению Юго-Западного фронта, начавшегося 6 июня 1917 г. Опираясь на ударные батальоны 8-й армии, был достигнут тактический успех, который вскоре был «заболтан» митингующими солдатскими массами, выяснявшими, соответствует ли предпринятое наступление духу воззвания Петроградского совета от 13 марта 1917 г., призывавшего положить конец мировой бойне.

Политиканство Верховного главнокомандующего сыграло с ним злую шутку. У офицерского состава фронтов А. А. Брусилов уже не пользовался былой популярностью, что связано с его энергичными усилиями установить приемлемые отношения с солдатскими комитетами. В свою очередь, Временное правительство всячески пыталось наладить конструктивные отношения с офицерским составом. Политические маневры А. Ф. Керенского заставили его послушать своих коллег по правительству, которые предлагали новую фигуру на пост Верховного главнокомандующего, устраивавшую и власть и офицеров. Этим кандидатом являлся Л. Г. Корнилов. Вскоре после проведенного 16 июля 1917 г. Военным и морским министром совещания высшего командного состава в Ставке, куда были приглашены уволенный Н. В. Рузский и отстраненный от должности Верховного главнокомандующего М. В. Алексеев, произошла смена высшей военной власти. Смене военной власти предшествовал эпизод встречи А. Ф. Керенского в Могилеве, куда тот прибыл на назначенное им совещание. А. А. Брусилов, занимаясь оперативной работой, не прибыл лично для встречи, тем более что это не предусматривалось протоколом. Чрезвычайно уязвленный А. Ф. Керенский полтора часа не выходил из вагона, дожидаясь прибытия А. А. Брусилова. Сам же А. Ф. Керенский в показаниях следственной комиссии объяснял увольнение А. А. Брусилова катастрофическим положением на фронте, возможностью развития германского наступления, отсутствием на фронте твердой руки и определенного плана, неспособностью А. А. Брусилова разбираться в сложных военных событиях и предупреждать их, отсутствием его влияния на солдат и офицеров.

Отставка отразилась душевными переживаниями, которые просматриваются в тексте воспоминаний, описывающих данный эпизод. Описывая эпизод с отставкой, А. А. Брусилов на двух соседних листах текста мемуаров приводит диаметрально противоположные мысли. «…я получил частное извещение, что Керенский просил Временное правительство о смене меня, как человека, борющегося с его распоряжениями, и просил назначить на мое место Корнилова. Я понял, что Борис Савинков проводит своего кандидата и очень охотно (выделено мной. – А. П.) этому покорился, ибо считал, что мы больше воевать не можем». «Я не хотел уходить в отставку (выделено мной. – А. П.), считая, что было бы нечестно с моей стороны бросить фронт, когда гибнет Россия».

Попытка А. А. Брусилова найти взаимопонимание с Временным правительством не у всех нашла понимание. Противники новой власти отмечали, как уже было указано выше, что генерал был готов на любые компромиссы для сохранения личного влияния и благополучия.

2-й этап – неприятие новой власти (август – октябрь 1917 г.).

Снятие с должности Верховного главнокомандующего естественным образом обидело А. А. Брусилова, который по возвращении с фронта в Москву активно занялся общественной деятельностью. Будучи неоднократно востребованным различными общественными организациями, мечущимися в поисках выхода из политического кризиса, он везде выбирался почетным председателем устраиваемых собраний, обличая новую власть. А. А. Брусилов с горечью отмечал духовную дряблость москвичей, констатируя, что бурная общественная деятельность представителей всех сословий новой России заключалась лишь в «говорильне», в ходе которой забалтывалось любое конструктивное предложение по выходу из создавшегося политического кризиса.

Активное участие А. А. Брусилова в общественной жизни столицы не оставила равнодушными его бывших сослуживцев, один из которых прокомментировал событие словами, которые уже приводились ранее по тексту: «Брусилов в Москве и громит демократию; удивительный хамелеон этот главковерх…»

3-й этап – в ожидании перемен (ноябрь 1917 г. – 1920 г.).

Октябрьский переворот ознаменовался тяжелым ранением от осколка шального снаряда, которое надолго приковало отставного военачальника к постели. Выздоровление проходило в тяжелых материальных условиях, которые усугублялись новыми политическими реалиями. Вновь бывшие соратники остались по разные стороны баррикад, но мысли А. А. Брусилова, по его словам, были на стороне тех, кто на юге России организовывал Белое движение. Это подкреплялось передачей Алексеем Алексеевичем в руки представителям движения денежных средств, которые заинтересованные люди сосредоточивали у А. А. Брусилова на нужды формировавшихся частей. Отставной военачальник оказался невольно втянутым в переворот, готовившийся в Москве английским военным агентом Локкартом. Следствием чего явился арест в августе 1918 г. и заключение под стражу. Письмо Ф. Э. Дзержинскому и личное общение с ним сняли внешнее напряжение с новой властью, и А. А. Брусилов в том же году был освобожден.

Жизнь впроголодь в течение 1918 – первой половины 1920 г. поддерживалась средствами, вырученными от продажи вещей жены и приношениями людей, уважительно относящихся к военному прошлому военачальника. Бывшие сослуживцы (В. Н. Клембовский, Н. А. Бабиков), сотрудничавшие с советской властью, неоднократно «завлекали» к себе, предлагая участие в трудоустройстве. Но непонимание истинного значения их предложений и определенные успехи Белого движения заставляли А. А. Брусилова дипломатично уходить от подобных контактов. При этом он ссылался на рекомендации врачей, которые «…настоятельно требуют… усердного лечения… ноги. Кроме того, желудок… очень плох и врачи опасаются какой-то круглой язвы».

4-й этап – выживание среди большевиков (1920–1926 гг.).

Отступление А. И. Деникина от Орла и военные неудачи Н. Н. Юденича заставили пересмотреть отношение А. А. Брусилова к предложениям соратников устроиться на службу. Необходимо было выживать в условиях новой власти, которая утверждалась в России. К этому решению подтолкнула война с Польшей, начавшаяся весной 1920 г. Высшее руководство России с большим желанием воспользовалось возможностью сотрудничества с А. А. Брусиловым, понимая, что его имя можно использовать как знамя для организации противодействия военным действиям Польши и привлечения для этого офицерских масс. В мае 1920 г. при главнокомандующем всеми военными силами республики было образовано «Особое совещание по вопросам увеличения сил и средств для борьбы с наступлением польской контрреволюции», председателем которого был назначен А. А. Брусилов. Он ясно осознавал, что на данном этапе в большей степени нужен советской власти не он сам, а его имя. Но возможность послужить не интернационалу, а России заставила его в очередной раз пойти на компромисс.

Деятельность «Совещания…», по словам ее председателя, заключалась в основном в «переливании из пустого в порожнее», но тем не менее, усилиями опытных генералов бывшей императорской армии была разработана структура Красной армии и штаты всех ее частей.

Новая революционная власть, преследуя свои цели, дважды целенаправленно воспользовалась именем широко известного военачальника. В первом случае, по мнению А. А. Брусилова, во благо, что позволило спасти из тюрем несколько тысяч арестованных офицеров. Это явилось следствием подписания им воззвания ко всем бывшим офицерам, которое приглашало к сотрудничеству с новой властью в деле борьбы с польскими интервентами. Вторая подпись под воззванием к врангелевским офицерам была еще одной попыткой А. А. Брусилова спасти тех, кто воевал против советской власти. Осенью 1921 г. А. А. Брусилову поступило предложение от Э. М. Склянского, заместителя Л. Д. Троцкого, возглавить сосредоточенную в Крыму врангелевскую армию, если она останется без высшего командования в России. А. А. Брусилов дал согласие, тайно желая воспользоваться возможностью спасти Россию от большевизма. При этом в личном разговоре с Л. Д. Троцким было оговорено, что офицерам будет предоставлена полная амнистия, не считая преступлением их принадлежность к бывшим армиям А. И. Деникина, Н. Н. Юденича и А. В. Колчака. Но это предложение таковым и осталось, и было лишь очередным иезуитским ходом новой власти. Заручившись согласием военачальника поставить свою подпись под воззванием, в Крыму были развешаны многочисленные листовки, призывающие не покидать пределы России. Ловкий политический ход большевиков заставил поверить белых офицеров в правдивость политической прокламации. Все поверившие в нее были расстреляны.

Последние годы жизни были наполнены чтением лекций в Москве и Петрограде о крупных операциях Первой мировой войны, деятельностью в качестве главного военного инспектора по коннозаводству и коневодству и инспектора кавалерии. Это позволяло получать паек и выживать. «Но, по-видимому, новый порядок в Красной армии противоречил темпераменту, духу и мировоззрению старого генерала. Он счел дело законченным и… удалился в частную жизнь». В 1924 г. А. А. Брусилов был отправлен на пенсию.

В вечернем выпуске Красной газеты от 19 марта 1926 г. написано: «В Москве скончался А. А. Брусилов… простым, ясным и трезвым умом, способным к предвидению будущего, он понял железную логику событий, бороться с которой могли лишь политически близорукие люди». На смерть А. А. Брусилова откликнулся статьей в эмигрантской газете «Возрождение» А. Ф. Керенский: «…его имя связано навсегда с самыми славными страницами истории русской доблести… Брусилов был в Русской армии почти единственный вождь «божьей милостью…» Похороны состоялись на Новодевичьем кладбище в Москве.

Таблица 1

² Не указаны три командировки, связанные с выбором мест для организации парфорсной охоты 12–19.9.1897, 24.4.1900, 6–21.6.1900. См.: Брусилов А. А. Указ. соч. С. 362.

¹ Комиссия заседала много лет. Ее члены получали суточные: полковники 2 р. в сутки, генералы гораздо больше. См.: Редигер А. Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 166.

В настоящее время практически нет работ, проводящих исследования подобного рода, т. е. с точки зрения военного профессионализма военачальников периода Первой мировой войны вообще, а тем более главнокомандующих.

Исключение в известной степени представляют книги И. И. Ростунова «Генерал Брусилов» и В. М. Алексеевой-Борель «Сорок лет в рядах русской императорской армии. Генерал М. В. Алексеев», изданные соответственно в в 1964 г. и в 2000 г. В основе первой работы лежат мемуары военачальника (первая их часть), его труды о Первой мировой войне, архивные документы и научно-популярная литература, изданная в СССР. Книга дает возможность ознакомиться с жизненным путем весьма незаурядного генерала, но идеологически выверенный текст и дозированное использование документов о А. А. Брусилове (включая мемуары главного героя) рисуют его читателю в определенной степени тенденциозно.

Вторая книга построена на письмах, записных книжках и служебных бумагах М. В. Алексеева, сохраненных его супругой, воспоминаниях об М. В. Алексееве его сослуживцев. Она представляет безусловную ценность для исследователя, так как приведенные документы содержат мысли, переживания М. В. Алексеева, соотнесенные именно с тем временем, в котором он их записывал, и отражают взгляды военачальника на все основные проблемы армии, существовавшие в ней в то время. Достаточно подробно описаны семейные отношения и сложившиеся в ней нравственные ценности. Явное влияние на подборку документальной основы книги оказал тот факт, что ее автор – дочь М. В. Алексеева, глубоко любившая отца.

Источниковедческую базу исследования, на наш взгляд, целесообразно рассмотреть в рамках проблем, связанных с этапами полководческого становления, сформулированных нами, констатируя, что некоторые из этих проблем уже достаточно глубоко изучены. К ним следует отнести прежде всего историю возникновения и развития военного образования и дореволюционной военной школы России, которая в монографии рассматривается в контексте военно-теоретических основ полководческой деятельности. Ее изучение ограничено нами следующими задачами: очертить круг базовых дисциплин (предметов), определенных руководством Главного управления военно-учебных заведений (ГУВУЗ) императорской России для изучения в военно-учебных заведениях (ВУЗ) и позволявших, по его мнению, сформировать необходимый интеллектуальный фундамент офицера; коротко рассмотреть систему военно-учебных заведений, сложившуюся в России после Милютинской реформы, и собственно военно-учебные заведения, в которых происходило нравственное воспитание и формирование исследуемых нами военачальников. Такая постановка и определила глубину исследований в данной области и необходимый для этого круг работ.

Группа источников по этой проблеме обширна. В нее мы включаем и исследования по истории отечественного военного образования и отечественной военной школы дореволюционного периода. Прежде всего, она представлена трудами досоветского периода, к которым следует отнести исторический очерк возникновения и развития в России Генерального штаба (ГШ), в котором изложена история академии Генерального штаба, исторические очерки образования и развития тех военно-учебных заведений, в которых обучались исследуемые нами военачальники. К ним относятся очерки о Михайловском артиллерийском, Николаевском кавалерийском, Пажеском его императорского величества корпусе. Указанные труды приурочены к юбилейным датам перечисленных ВУЗов. Они весьма подробно знакомят читателя с учебным процессом, укладом жизни, направленностью воспитания юнкеров и слушателей академии – всем тем, из чего создавался военно-теоретический фундамент русских офицеров, формировались нравственные основы русских военачальников.

Учебный процесс и быт юнкерских училищ освещен в статьях Купфера Ф. и автора, подписавшегося инициалами П.Б., напечатанных в «Педагогическом сборнике» и в «Военном сборнике» соответственно.

Объединяют тему военного образования исторические очерки о Главном управлении военно-учебных заведений и о деятельности военного управления в России. В них описана история военного образования, причины, цели и задачи, которые лежали в основе преобразований военной школы на всех ее этапах.

Советский период в этой области представлен тремя работами. В первой работе («Военные реформы в 1860–1870 гг. в России») крупнейший советский историк П. А. Зайончковский рассмотрел Милютинскую реформу, проводимую во всех сферах жизни императорской армии, в том числе и в военном образовании, осветив в сжатой форме преобразования военной школы. Идеологическая правка не нарушила существо представленного материала, позволяя читателю четко представить причины, цели, задачи и суть проводимых преобразований в военном образовании. Во второй работе («Учебно-воспитательная работа в дореволюционной школе интернатного типа») достаточно объемный фактический материал по обучению и воспитанию будущих офицеров в кадетских корпусах и военных гимназиях преподнесен Н. И. Алпатовым в жестких рамках советской идеологии. Данное обстоятельство в значительной мере снижает достоверность представляемой в книге информации.

Работа А. И. Каменева («История подготовки офицерских кадров в России») является одной из первых попыток дать систематизированный аналитический обзор длительного периода развития системы образования офицерских кадров в России. Опираясь на работы дореволюционных авторов В. А. Бернацкого, Н. П. Глиноецкого, П. А. Геленковского, Ф. В. Грекова, Н. С. Голицина. М. И. Драгомирова. Л. Л. Зедделера, Г. А. Леера, М. С. Лалаева, А. В. Суворова, Н. Г. Устрялова и многих др., другие источники информации, автор попытался вскрыть основные этапы становления и развития системы подготовки военных кадров в России. Анализ сопровождался показом достижений и отличий в подготовке офицерских кадров с конца XIX в. до 1917 г. в Германии, Англии, Франции, Италии, Австро-Венгрии, США, Китае, Японии и других государствах.

В постсоветское время (1997 г.) появилась монография В. И. Харламова «Русская военная школа», созданная на основе большого количества дореволюционных источников. В ней глубоко проанализирована и показана преемственность в развитии военного образования России. Представлена система подготовки офицеров в Германии, Франции, Великобритании, Австрии и Северо-Американских Соединенных Штатах. В заключительной части работы дан краткий анализ современного военного образования, существующих в нем проблем и предложены пути их решения.

Большой интерес представляет работа С. В. Волкова «Русский офицерский корпус». В книге впервые в исторической ретроспективе рассмотрены вопросы подготовки и обучения русских офицеров, прохождения ими службы, быт, социальный облик, мораль, долг, честь и другие вопросы, составляющие существо офицерской службы.

Кадетским корпусам посвящена книга В. М. Крылова и В. В. Семичева «Звание скромное и гордое кадет». Данная работа представляет значительный интерес для исследователей традиций, касающихся воспитательного аспекта в военно-учебных заведениях России в период с 1700 г. до 1917 г.

В 2007 г. вышла фундаментальная работа В. Г. Данченко и Г. В. Калашникова «Кадетский корпус. Школа русской военной элиты» об учебном заведении, которое положило начало военному образованию в России. Авторы воссоздали облик людей, которые на всем протяжении жизненного пути старейшего военно-учебного заведения России создавали микроклимат, традиции этой военной школы, просуществовавшей до революции и оказывавшей свое воспитательное значение на все поколения выпускников. В работе показана жизнедеятельность учебного заведения, его геральдика – то, что играло заметную роль в истории Петербурга как военной столицы России.

Следует отметить статью В. Ф. Каморникова «Воспитательная работа в юнкерских училищах во второй половине XIX века», вышедшую в 2008 г. Этот вид военно-учебных заведений дал русской армии наибольшее число офицеров по сравнению с остальными военными училищами. В историю России вошли навсегда такие военачальники, как М. В. Алексеев, А. И. Деникин, Л. Г. Корнилов, закончившие именно этот тип военно-учебных заведений – юнкерские училища, бывшие наименее престижными для русского офицерства.

Особое место составляет мемуарная литература. Она рисует учебный процесс, быт, взаимоотношения между юнкерами, слушателями, формальные и неформальные традиции, существовавшие в различных военно-учебных заведениях Российской империи с точки зрения бывших кадетов, юнкеров и слушателей академии Генерального штаба рассматриваемого периода. Этот информационный пласт представлен воспоминаниями А. А. Брусилова, Н. В. Вороновича, М. В. Грулева, А. И. Деникина, Н. А. Епанчина, А. А. Игнатьева, П. Н. Краснова, П. А. Кропоткина, А. Маркова, А. Ф. Редигера, А И. Спиридовича, В. С. Трубецкого, Б. М. Шапошникова, Б. А. Энгельгардта. Безусловно, что все воспоминания носят субъективный характер, но в описании узловых вопросов обучения и воспитания, уклада жизни в учебных заведениях у авторов нет принципиальных разногласий, что говорит об их достоверности. Интересны воспоминания в части, касающейся неуставных взаимоотношений в среде юнкеров, что носило в то время термин «цук». Это очень распространенное явление в военных учебных заведениях (весьма характерное не только в ВУЗах и не только в исследуемое время) описано авторами совершенно по-разному и предоставляет возможность стороннему читателю сделать выводы, соизмеряя их с собственным мироощущением.

К достаточно исследованному вопросу следует отнести и свойства личности, необходимые полководцу. Попытки их сформулировать предпринимались еще в древности и продолжаются до настоящего времени. Наиболее ранним источником, в котором впервые описаны требования к полководцам, следует отнести китайский трактат о войне, написанный Сунь-Цзы около двух с половиной тысяч лет назад. В нем автор выделил некоторые личностные качества военачальника, определив их одним из постоянных факторов, которые следует принимать во внимание при планировании сражения.

Известным трудом об армии считается исследование Ф. Осареса «Византийская армия в конце VI века». Ученый строит свое исследование в основном на анализе текста «Стратегикона» – знаменитого военного трактата, авторство которого приписывается императору Маврикию. В древней Византии очень серьезно относились к выбору командного состава. К военным предводителям предъявляли ряд требований, среди которых выделяли необходимые врожденные черты характера, которыми они должны обладать.

Флорентинец Н. Макиавелли в своей работе «Военное искусство» обобщил опыт средневековых военачальников, который затем свел к двум десяткам правил. Военный вождь, по его мнению, имеет возможность добиться успеха в том случае, если он обладает качествами, которые ему позволят выполнить указанные правила. При этом главным качеством полководца автор считал изобретательность, которая в военном деле приносит славу.

Генералиссимус Монтекукули в XVIII в. в работе «Записки Раймунда графа Монтекукули генералиссима Цесарских войск генерала-фельдцейгмейстера и кавалера Златого Руна» сформулировал качества, необходимые для полководца, среди которых выделял природные дарования и приобретенные свойства. Большое значение для успешного полководца, по его мнению, имеет военная наука в теоретической ее части и практические навыки командира.

Особое место по своей значимости в ряду источников, посвященных исследованию командирских качеств, принадлежит наследию А. В. Суворова. В своем творении генералиссимус Российских армий, князь Италийский, граф Суворов-Рымникский представил миру весьма образно и емко многообразие нравственных и психологических качеств, без которых полководческий гений не мыслил успешного офицера-командира. На протяжении всей военной истории России к бессмертным заветам великого полководца всегда обращались наиболее прогрессивные русские офицеры, благодаря чему возглавляемые ими воинские формирования одерживали величайшие победы.

Классическим трудом является книга К. Клаузевица «О войне». Заложив теоретический фундамент в природу войны, автор превратил военное искусство в науку, уделив при этом особое внимание понятию «военный гений». В работе К. Клаузевица представлены совокупные полководческие качества, среди которых на первое место им отнесены ум и воля.

Особо плодотворным в этой области является начало XX в. Унизительное для России поражение в Русско-японской войне и военные неудачи в ходе Первой мировой войны способствовали появлению большого количества работ, в которых участники прошедших событий пытались обобщить неутешительные итоги и сформулировать основные причины неудач. Многие авторы пришли к вполне естественному выводу, что одна из главных причин – низкая профессиональная подготовка высшего командного состава императорской армии. При этом исследователи представили свое видение набора качеств идеального военачальника. На наш взгляд, выделяются в этой области работы Г. М. Лодыженского и В. Е. Флуга.

Первый в качестве идеальных полководцев выделял Наполеона и А. В. Суворова, но профессиональные качества рассматривал применительно к русскому военному гению, справедливо полагая, что он ближе стоит к нам, славянам. Вторым аргументом в выборе личности стал тот факт, что А. В. Суворов всю жизнь посвятил только военной профессии, тогда как Наполеон свою деятельность далеко не ограничивал лишь военным поприщем. В военном гении Г. М. Лодыженский выделял восемь основных качеств, уровень и динамику развития которых, по его мнению, следовало систематично фиксировать при написании аттестаций на офицеров. Продвижение по службе следовало производить, основываясь именно на анализе этих качеств у рассматриваемых для выдвижения офицеров.

В. Е. Флуг, исследуя высший командный состав русской армии, глубоко проанализировал его недостатки, проявленные в ходе военных действий, и выделил шесть главных качеств военачальника, расположив их в порядке относительной важности. Полагая присутствие их обязательным в любом начальнике, автор считал, что требования к выделенным качествам должны повышаться с каждой последующей командной должностью. Кроме этого, автор предложил систему воспитания офицерского состава и порядок подбора высшего командного состава, в основе которого должен быть положен признак наследственности.

Не подвергая критике основные положения указанных работ, спорным, на наш взгляд, является ранжирование авторами выделенных ими качеств. В ходе подготовки и проведения операции военачальник проводит большой объем работы, и в ходе нее на различных этапах деятельности меняется приоритетность тех или иных свойств личности.

В советский период появилось несколько работ, посвященных исследованию свойств личности военачальника. Наиболее глубокой с точки зрения психологической науки является, на наш взгляд, исследования психолога Б. М. Теплова «Ум полководца». В своей работе автор глубоко изучил механизм практического интеллекта на примерах деятельности всемирно известных полководцев. При этом он пришел к выводу, что изучаемый психологами ранее практический интеллект сводился лишь к изучению наглядно-действенного, сенсомоторного мышления, тогда как деятельность руководителя высокого уровня в своей организаторской составляющей основывается на других механизмах. Б. М. Теплов подверг обоснованной критике бытовавшие среди ученых взгляды, что деятельность практического мышления является менее квалифицированной формой интеллектуальной деятельности. Автор доказал, что характер практического мышления военачальника предъявляет очень высокие требования к уму военного руководителя, что усугубляется в военное время высочайшей ответственностью за жизни огромного количества подчиненных, напрямую связанные с результатами умственной деятельности верховного руководителя.

Следует отметить книгу П. Н. Лащенко, в которой на примерах деятельности советских военных руководителей времен Великой Отечественной войны исследуются основные черты личности полководца, определяющие искусство управления войсками в ходе боевых действий. Несмотря на идеологический фон, книга представляет безусловный интерес для исследователей в этой области знаний.

В работе А. В. Лебедева «Мышление полководца: исторический аспект» автор сосредоточил свое внимание на интеллектуальных качествах военачальника, которые классиками назывались «качествами ума» или «умственными». Обобщив исследования в данной области многих европейских теоретиков и практиков военного дела, автор представил свою совокупность интеллектуальных качеств офицеров оперативно-стратегического звена, которые должны формироваться на всем протяжении их военной службы, включающей и годы обучения в военно-учебных заведениях.

Основу монографии составляет анализ служебной деятельности главнокомандующих. Изучение этого вопроса является, по нашему мнению, ключом к пониманию готовности к управленческой деятельности в ходе боевых действий и степени реального участия в ней военачальников вообще, а выделенных генералов в частности. Именно их служба оказалась, на наш взгляд, практически не изученной в русской истории и ограничивалась (и ограничивается) у авторов существующих публикаций лишь перечислением ее служебных ступеней. Исследовав виды служебной деятельности, существовавшие в вооруженных силах России указанного периода, служебные ступени военной практики персоналий и объем обязанностей, которые предписывались соответствующими нормативными документами каждой должности, отношение самих военачальников к службе, мы можем с определенностью сделать заключение о профессиональной готовности главнокомандующего управлять армиями в ходе Первой мировой войны.

Служебный путь генералов исчерпывающе и с документальной точностью изложен в их послужных списках, хранящихся в фондах (Ф. 55, 409) Российского государственного военно-исторического архива. Эти документы также содержат информацию о наградах и поощрениях, командировках и военно-полевых поездках, использованных отпусках – все то, что наполняет служебную деятельность офицера, высвечивая ее содержательную часть. Использование архивных источников позволило избежать неточностей в изложении формальной части военной службы главнокомандующих, уточнить ее отдельные этапы. В этом же архиве (Ф. 409) находятся аттестационные списки и аттестационные листы, заполненные на Н. В. Рузского, Н. И. Иванова, А. Е. Эверта, А. А. Брусилова их начальниками.

В личных фондах М. В. Алексеева и А. А. Брусилова хранится их переписка с родными и близкими, государственными и общественными деятелями, представителями прессы во время Первой мировой войны. Письма позволяют заглянуть в семейные взаимоотношения, понять их нравственную составляющую, передают атмосферу служебных взаимоотношений и характеристики, полученные главнокомандующими от представителей различных социальных слоев и профессий. В них отражены душевные переживания, связанные с выполнением военачальниками своих обязанностей на высших командных должностях в различные периоды Великой войны. Кроме того, в личных записях описаны меры, предпринятые некоторыми из них для победы над врагом после свержения монархии.

Фонды фронтов Первой мировой войны содержат документы, приоткрывающие стиль взаимоотношений главнокомандующих со своими подчиненными в самые напряженные моменты Великой войны, что значительно дополняет их психолого-нравственные портреты. Фронтовые документы (некоторые с пометками военачальников) позволяют судить об их полководческой компетентности, степени влияния на своих подчиненных.

Виды служебной деятельности и характер должностных обязанностей офицерского состава императорской армии содержит Свод военных постановлений (СВП) 1896 г., используемый в монографии в рамках служебной практики исследуемых военачальников.

Дополняют информацию об армии рассматриваемого периода сведения, сосредоточенные в «Справочной книжке для офицеров», составленной В. Малинко и В. Голосовым и изданной в 1902 г. Справочник включает в себя сведения об организации и комплектовании армии, порядок прохождения службы, награды, пенсии и пособия офицеров, устройство военного управления в мирное и в военное время, порядок обеспечения довольствием всех его видов и многие другие сведения. Ценность справочника заключена в том, что все его составные части сформулированы на основе военного законодательства Российской империи, сведенного в три главные группы законоположений: 1) Системообразующие законы – Своды военных постановлений (изданий 1859 г. и 1869 г. с продолжениями к ним); 2) Текущее законодательство – Приказы по военному ведомству; 3) Законоположения, не вошедшие в свод: а) уставы (строевой, гарнизонный, полевой и внутренней службы); б) штаты войск, в) табели.

Большая часть службы военачальников (за исключением А. А. Брусилова и Н. И. Иванова) проходила в составе корпуса офицеров, причисленных к Генеральному штабу. Прохождение службы этой категории офицеров было весьма специфичным, принципиально отличавшимся от служебной практики представителей гвардейской элиты и тем более от офицеров армии, составлявших большинство офицерского корпуса России. Свод военных постановлений определял лишь отдельные положения служебной деятельности «генштабистов». Наиболее полно историю возникновения, этапы становления элитной офицерской группы описывает уже упомянутый нами «Исторический очерк возникновения и развития в России Генерального штаба в 1825–1902 гг.». В нем, в частности, сформулирована необходимость формирования офицеров с высшим военным образованием, изложены принципы причисления офицеров к Генеральному штабу и прохождения ими службы, подняты проблемы, с которыми сталкивалось высшее военное руководство в ходе служебной практики офицеров Генерального штаба и принимавшиеся меры по их локализации.

Ко второму основополагающему труду в этой области следует отнести работу А. А. Зайцова «Служба Генерального штаба». Повторяя отдельные моменты «Исторического очерка…», книга содержит информацию о практической стороне служебной деятельности офицеров Генерального штаба, представленной в сравнении с «генштабистами» прусской армии.

Одной из форм профессиональной подготовки русских офицеров командного и штабного звеньев являлись полевые поездки. Наиболее подробную информацию о них содержит «Наставление для офицерских занятий» и исторический очерк «Образование (обучение) войск. Ч. 1, Кн. II, отдел III. Уставы и наставления», выпущенные соответственно в 1909 и в 1914 г.г.

Обширный материал для исследования практической стороны офицерской службы содержит военная периодическая печать дореволюционной России. К основным ее изданиям, используемым нами, следует отнести: «Военный сборник» – журнал, созданный по инициативе Д. М. Милютина (СПб, 1858–1917 гг.); военный и литературный журнал «Разведчик» (1889–1917 г.); «Варшавский военный журнал» (Варшавский военный округ), Военно-исторический вестник, издававшийся при штабе Киевского военного округа Киевским отделом императорского русского военно-исторического общества «Война и Мир»; Вестник офицерской артиллерийской школы; Вестник стрелковой школы; Военно-литературный журнал «Армия и флот»; Журнал «Общество ревнителей военных знаний», издаваемый добровольным обществом русских офицеров с одноименным названием; «Русский инвалид».

На страницах перечисленных изданий широко дискутировались проблемы, поднимаемые офицерским составом в своих статьях. Особенно много критических и полемических статей написано после неудачной Маньчжурской кампании. Вполне очевидно, что это связано с поиском причин военных неудач России, с попыткой осмыслить роль офицерского состава в ходе военных действий, с осознанием необходимости коренной перестройки в системе его подготовки.

Изучение военной прессы помогает глубже проникнуть в сущность военной службы. Многочисленные статьи офицеров отражают реалии военной службы, все то, что порой существенно дополняет (иногда видоизменяет) сухие статьи соответствующих наставлений, уставов и инструкций.

Исследование практической служебной деятельности офицерского состава не могло обойтись без воспоминаний офицеров о военной службе исследуемого периода и активных участников боевых действий Русско-японской и Первой мировой войн. Они особенно ценны характеристиками главных героев монографии. Описания, изложенные в мемуарах, имеют много схожего в своих оценках, порой дополняют друг друга, иногда высвечивая военачальников с неожиданной стороны. Характеристики некоторых генералов, полученные ими в различные периоды их жизни, порой разительно отличаются друг от друга (в частности, в отношении Н. В. Рузского). Воспоминания М. М. Осоргина позволяют увидеть Я. Г. Жилинского не только в одиозном свете, в котором его представляют абсолютное большинство сослуживцев.

Мемуарная часть представлена вышеперечисленными авторами, к числу которых следует добавить воспоминания К. Адариди, М. Д. Бонч-Бруевича, А. П. Будберга, А. Д. Бубнова, А. И. Верховского, Б. В. Геруа, А. И. Деникина, А. Н. Куропаткина, Е. И. Курлова, А. С. Лукомского, Е. И. Мартынова, К. Г. Маннергейма Е. А. Никольского, Ф. П. Рерберга, А. Самойло, С. А. Сухомлина, М. Свечина (не путать с А. А. Свечиным), великого князя Гавриила Константиновича.

Отдельно упомянем военные дневники, передающие восприятие авторов событий именно описываемого времени. К ним отнесем военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова, дневник полковника С. А. Рашевского. дневник участника Русско-японской войны В. П. Кравкова, дневниковые записи М. В. Алексеева.

Большую ценность для исследователей представляют воспоминания последнего протопресвитера русской армии Г. И. Щавельского, прошедшего две последние войны Российской империи и лично знавшего всех исследуемых военачальников. Интересны дневники военного корреспондента М. К. Лемке, проведшего много месяцев в Ставке Верховного Главнокомандования. В них он описывает жизнедеятельность Ставки – высшего органа управления русской армией в годы Великой войны, восприятие офицерами штаба событий на фронтах и их отношение к главнокомандующим.

Советский период о дореволюционной армии отмечен работами А. Кавторадзе «Из истории русского Генерального штаба» и «Войсковое управление Генерального штаба русской армии», напечатанными в «Военно-историческом журнале». Автор подробно разбирает структуру Генерального штаба и ее видоизменения на всем протяжении своего развития вплоть до 1917 г. Освещены взаимосвязь структурных подразделений Генерального штаба и характер их деятельности.

Интерес представляет собой работа В. А. Золотарева и Ю. Ф. Соколова «Трагедия на Дальнем Востоке». В ней проанализировано состояние русской армии, в котором она вошла в войну с Японией в 1904 г., и меры, предпринятые верховной властью, военным министерством для ликвидации неутешительных последствий военных действий.

Количество используемых источников и материалов не ограничивается перечисленными нами. По ходу изложения были использованы и другие издания, содержащие информацию в контексте рассматриваемых вопросов.

Тема, поднятая в монографии, на наш взгляд, является весьма актуальной. Возродить память о военном прошлом нашей страны, разобраться в причинах и следствиях поражений в прошедших войнах является насущной задачей россиян и особенно их военной части. Этот тезис нашел свое воплощение и в официальных документах министерства обороны России в области изучения военного прошлого.

Научно-технический прогресс является неотъемлемой частью развития вооруженных сил любого современного государства. Новейшие образцы техники и вооружения неоднократно показаны всему миру не только на демонстрационных площадках и военных шоу, но и на полях локальных войн и вооруженных конфликтов новейшего времени. Не обошли стороной военные события в конце XX в., начала XXI в. и Россию. Но каждый раз итоги боевых действий убедительно показывают, что самым современным вооружением управляют люди, а планируют, направляют и координируют их действия военачальники различного уровня. И от того, насколько они профессиональны, зависит ход и исход любой войны.

Русские солдаты пишут письма домой. Восточный фронт, 1915 г.

Российский Государственный военно-исторический архив:

Ф. 55. Оп. 1. Д. 1.

Ф. 55. Оп. 1. Д. 2.

Ф. 55. Оп. 1. Д. 3.

Ф. 55. Оп. 3. Д. 2.

Ф. 55. Оп. 4. Д. 1.

Ф. 55. Оп. 5. Д. 1

Ф. 162. Оп. 1. Д. 4. Ч. 1.

Ф. 162. Оп. 1. Д. 12

Ф. 162. Оп. 1. Д. 14а.

Ф. 162. Оп. 1. Д. 16.

Ф. 199. Оп. 1. Д. 28.

Ф. 409. Оп. 1. Д. 157–951

Ф. 409. Оп. 1. Д. 5066

Ф. 409. Оп. 1. Д. 157–951.

Ф. 409. Оп. 1. Д. п/с 174244.

Ф. 409. Оп. 1. Д. п/с 364–059.

Ф. 409. Оп. 1. п/с 74884.

Ф. 409. Оп. 1. Д. 126412.

Ф. 409. Оп. 3. Д. 10521.

Ф. 409. Оп. 3. Д. 785.

Ф. 409. Оп. 3. Д. 3220.

Ф. 409. Оп. 3. Д. 7967.

Ф. 2031. Оп. 1. Д. 1488.

Ф. 2031. Оп. 1. Д. 1489

Ф. 2067. Оп. 1. Д. 2377.

Ф. 2067. Оп. 1. Д. 2442.

Ф. 2048. Оп. 1. Д. 202,

Государственный архив Краснодарского края:

Ф. 801. Оп. 1. Д. 247.

Антонов А. Виленское пехотное юнкерское училище (1864–1899 г.). Вильна, типография штаба Виленского военного округа, 1900.

Артиллерист В. Связь с пехотой // Разведчик. 1913. № 1168.

Баженов П. По поводу суждений о новой тактике // Военный сборник, 1906. № 6.

Баиов А. К. История русского военного искусства. В 2 т. Т. 1. М., Фонд ИВ, 2008.

Василевский Н.А. Руководство для штаб-офицеров и капитанов, подвергающихся испытанию при зачислении в кандидаты на должности уездных воинских начальников и справочная книга для уездных воинских начальников. СПб. 1910.

Вихирев А. Кое что об организации пехотной дивизии // Война и Мир. 1907. Март. № 3.

В. Н. Большие маневры и их значение // Война и Мир. 1907. № 5–6.

Военные чины. СПб., Типография и Литография А. Пожаровой, 1881.

Военная энциклопедия в 18 т. / Под редакцией В. Ф. Новицкого и др. Т. 18. Петроград: Т-во И. Д. Сытина, 1915.

Воронецкий В. По поводу производства маневров вообще и двусторонних в особенности // Варшавский военный журнал. 1903. № 8.

Воронецкий В. Артиллерийские заметки // Разведчик. 1913. № 1183.

Восточно-Прусская операция. Сборник документов мировой империалистической войны на русском фронте 1914–1917 гг. Государственное военное издательство Народного комиссариата обороны Союза ССР. 1939.

Газенкампф М. Устройство и служба русского Генерального штаба. СПб., Типография штаба войск Гвардии и Петербургского военного округа, 1888.

Генерал-адъютант Пантелеев. Доклад правительственной комиссии, назначенной в 1914 г. для расследования условий и причин гибели 2-й армии ген. Самсонова в Восточной Пруссии осенью 1914 г. // Воен. – ист. бюлл. Ген. штаб РККА, 1936. № 2.

Генерального штаба подполковник Николаев. Учебная команда и ротная школа // Военный сборник. 1894. № 3.

Генерального штаба полковник Вирановский. Реорганизация службы офицеров Генерального штаба // Война и Мир. М., № 1, январь 1907.

Глиноецкий Н. Исторический очерк развития офицерских чинов и системы чинопроизводства в русской армии // Офицерский корпус русской армии. Русский военный сборник № 17. М., Военный университет. Русский путь, 2000.

Головин Н. Н. Исследование боя. Исследование деятельности и свойств человека как бойца. СПб., 1907.

Граф Милорадович. Материалы для истории Пажеского Его Императорского Величества корпуса, 1711–1875. Киев, Типография М. П. Фрица, 1876.

Гриценко П. Итоги 16-летнего применения правил 1884 г. для производства в подполковники и как быть далее? // Военный сборник № 10. СПб.: Типография Главного Управления Уделов, 1900.

Громыко. Краткое описание операций армий Юго-Западного фронта с 22 мая по 30 июля 1916 г. Действующая армия 19 августа 1916 года.

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 т. Т. 1. СПб.: М.: Т-во М. О. Вольф, 1903.

Дворянские роды, внесенные в общий гербовник всероссийской Империи. В 2 ч. Ч. II. Составил Гр. Александр Бобринской. СПб., Типография М. М. Стасюлевича, 1890.

Делопроизводство в дивизионных и корпусных штабах по строевой и инспекторской частям / Составил капитан Генерального штаба Н. Дубасов. СПб., Типография штаба войск Гвардии и Петербургского военного округа, 1887.

Дмитревский А. История Великой войны. Т. 2. М., Издательство товарищества Н. В. Васильева, 1916.

Е. И. Мартынов. Воспоминания о Японской войне командира полка. Плоцк, Типография губернского правления, 1910.

Жизнь Суворова, им самим описанная, или собрание писем и сочинений его, изданных с примечаниями Сергеем Глинкою. В 2-х ч. Ч. II. М., В Типографии С. Селивановского. 1819.

Записки Раймунда графа Монтекукули генералиссима Цесарских войск генерала-фельдцейгмейстера и кавалера Златого Руна. Печатано при Императорском Московском университете 1760 года.

История лейб-гвардии Семеновского полка. 1685–1854. Составил лейб-гвардии Семеновского полка штабс-капитан Карцов. СПб., 1852.

Исторический очерк Николаевского кавалерийского училища 1823–1873. СПб., 1873.

Исторический очерк образования и воспитания артиллерийского училища 1820–1870 / Составили Платов А., Кирпичев Л. СПб., 1870.

Исторический очерк деятельности военного управления в России в первое двадцатипятилетие благополучного царствования Государя Императора Александра Николаевича. (1855–1880 гг.) / Составлен генерал-лейтенантом Богдановичем и полковником Хорошихиным. Т. III. СПб., 1879.

Калнин Э. Х. Командование и генеральный штаб // Военный сборник № 5, СПб., 1909.

Капитан Оберучев. Заведующий хозяйством в артиллерийской батарее // Военный сборник. 1897. № 6.

Кедрин В. Александровское военное училище. 1863–1901. М., Типография Г. Лисснераи и А. Гешеля, 1901.

Кирилин Ф. Основатель и Верховный руководитель Добровольческой Армии генерал М. В. Алексеев. Ростов-на-Дону, 1919.

Купфер Ф. Заметка о методах преподавания в юнкерских училищах / Педагогический сборник, издаваемый при Главном управлении ВУЗ. СПб., 1870. Книжка VIII (август).

Л. К вопросу о подготовке штаб-офицеров в пехоте // Разведчик. № 1181. 1913.

Лембич М. Великий печальник. Верховный Руководитель Добровольческой армии генерал М. В. Алексеев. Омск, Русское бюро печати, б. г.

Левицкий Н. А. Русско-японская война 1904–1905 гг. М., Воениздат, 1936.

Лодзинская операция. Маневренный период 1914 г. Сборник документов мировой империалистической войны на русском фронте (1914–1917 гг.). М., Ленинград, Воениздат, 1936.

Лоссовский Ю. Старшие штаб-офицеры // Военный сборник. 1894. № 6.

Любинский А. И. Русская армия и ген. Куропаткин как полководец. Из опыта русско-японской войны. Киев, Типография И. И. Чоколова. 1909.

М. Ш-н. По поводу заметки «Офицерские нестроевые должности в частях» // Военный сборник. 1885. № 4.

М. Л. Незнакомство общевойсковых начальников с боевым употреблением современной артиллерии // Вестник офицерской артиллерийской школы. 1912. № 3.

Малинко В., Голосов В. Справочная книжка для офицеров. Часть I, М., 1902.

Мартынов Е. И. Из печального опыта Русско-японской войны // Политика и стратегия. М., Финансовый контроль. 2003.

Наставление для офицерских занятий. СПб., 1909.

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 г. (Сборник документов мировой империалистической войны на русском фронте 1914–1917 гг.). М., Военное издательство народного комиссариата обороны Союза ССР, 1940.

Н.З. Об организации больших двухсторонних маневров // Военный сборник. 1887. № 1.

Павлов А. По вопросу об изменении штатного состава штабов дивизии // Военный сборник. 1893. № 1.

Платонов О. А. Николай Второй в секретной переписке. М., «Алгоритм», 2005.

П. Б. Двадцатипятилетие юнкерских училищ // Военный сборник. 1889. № 11.

Петрушевский А. Генералиссимус князь Суворов. СПб., Типография М. М. Стасюлевича, 1900.

Полковые суды. СПб., 1867.

Положение об офицерской кавалерийской школе // Разведчик. 1898. № 419.

Поручик Зубарев. По поводу заметки «Офицерские нестроевые должности в частях» // Военный сборник. 1885. № 4.

Преженцов Я. О совокупном обучении пехоты с кавалерией // Военный сборник 1889. № 7.

Русский исторический архив. Сборник первый. Прага: Издание русского заграничного исторического архива в Праге, 1929.

Руководство для адъютантов всех родов оружия, а также для начальников команд, делопроизводителей в батареях, секретарей и письмоводителей военных управлений и заведений. Составлено 4-го Туркестанского линейного батальона капитаном В. Н. Зайцевым. Издание 3-е, исправленное и дополненное. СПб, Колокольная, собственный Д. № 14, 1887.

Рэкули Р. Десять месяцев на Японско-русской войне. Беспристрастные очерки и впечатления французского военного корреспондента. СПб., 1908.

Свод военных постановлений 1869 г. Кн. VII. СПб., 1892.

Свод военных постановлений 1869 г. Ч. 4. Кн. XV. Заведения военно-учебные. Издание второе (по 1 января 1898). СПб., 1896.

Свод военных постановлений 1869 г. СПб., Государственная типография, 1907. Кн. V.

С. Н. Р. Чему учат посредники // Разведчик. № 1107. 17.01.1912.

Словарь церковно-славянского и русскага языка. В 4 т. / Составлен Вторым отделением Императорской академии наук. Т.1. СПб., Типография Императорской Академии наук, 1847.

Соковнин М. Военная игра. Опыт регламентации основных положений и правил. СПб., Воен. изд-во, 1912.

Столетие военного министерства 1802–1902. Память о членах военного совета. Портреты и биографические очерки / Главный редактор генерал-лейтенант Д. А. Скалон. Составил подполковник Н. М. Затворницкий. СПб., 1907.

Столетие Военного министерства 1802–1902. Главный штаб. Исторический очерк возникновения и развития в России Генерального штаба в 1825–1902 гг. / Составитель генерал-лейтенант П. А. Гейсман. СПб., 1910.

Столетие военного министерства 1802–1902. Главное управление военно-учебных заведений. Исторический очерк / Составил коллежский секретарь Н. А. Соколов. Ч. III. СПб., 1914.

Столетие военного министерства. Александровский комитет о раненых / Главный редактор генерал-лейтенант Д. А. Скалон. СПб., Типография поставщиков двора Его Императорского Величества товарищество М. О. Вольф, 1902.

Швейковский П. А. Суд общества офицеров и дуэль в войсках российской армии. СПб., 1898.

Штат Управления Генерал-Инспектора Кавалерии // Разведчик. 1895. № 246.

Черкасов Н. К вопросу о прохождении службы офицерами генерального штаба // Разведчик, 1912. № 1126.

Энциклопедический словарь / Под редакцией И. А. Андреевского. Т. 29. СПб., 1895.

Адариди К. И. Пережитое (1910–1914 гг.) / Военно-исторический вестник. Париж, 1965. № 25.

Алексеева-Борель В. М. Аргентинский архив генерала М. В. Алексеева // Военно-исторический журнал № 9, 10, 11. 1992. № 3. 1993.

Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть Советам. Воениздат. 1964.

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М.: Росспэн, 2001.

Будберг А. П. Из воспоминаний о войне 1914–1917 гг. Третья Восточно-Прусская катастрофа 25.01.–08.02.1915. С.-Франциско, б.-г.

Бубнов А. Д. В царской ставке // Конец российской монархии. М., Воениздат. 2002.

Веверн Б. В. 6-я батарея. 1914–1917 гг. Повесть о времени великого служения Родине. В 2 т. Т.2. Париж, 1938.

Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова (1914–1917). М., Издательство им. Сабашниковых, 2008.

Верховский А. И. На трудном перевале. М., Воениздат, 1959.

Волков-Муромцев Н. В. Юность от Вязьмы до Феодосии: (1902–1920). Париж, 1983.

Воронович Н. В. Потонувший мир. Очерки прошлого, 1891–1920. М., Воениздат, 2001.

Геруа Б. В. Воспоминание о моей жизни. В 2 т. Т. 1. Париж, Военно-историческое издательство «Танаис». 1969.

Грулев М. В. Записки генерала-еврея. М., Кучково поле, Гиперборея, 2007.

Гурко Василий. Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом 1914–1917. М., Центрполиграф, 2007.

Данилов Ю. Н. На пути к крушению // Конец российской монархии. М., Воениздат, 2002.

Дневник Барона А. Будберга. 1919 // Архив русской революции. Т. XII, XIV. М., Тэра, Политиздат, 1991.

Дневники и документы из личного архива Николая II. Минск, Харвест.

2003. Дневник полковника С. А. Рашевского (Порт-Артур 1904). М.-Л., Издательство Академии наук СССР, 1954.

Дневник участника Русско-японской войны (1904–1905) В. П. Кравкова // Время и судьбы. Выпуск 1. 1989–1991.

Дрейер В. Н. На закате империи. Мадрид, 1965.

Дэвид Ллойд Джордж. Военные мемуары. М., Государственное социально-экономическое издательство, 1934.

Епанчин Н. А. На службе трех императоров. Воспоминания. М., Полиграфресурсы, 1996.

Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. М., Воениздат, 1986.

Кондзеровский П. К. В ставке Верховного 1914–1917. Париж, 1967.

Краснов П. Н. Воспоминания о русской императорской армии. М., Айрис-Пресс, 2006.

Кропоткин П. А. Записки революционера. М., Мысль, 1990.

Куропаткин А. Н. Как я стал офицером. Из воспоминаний генерала А. Н. Куропаткина. «70 лет моей жизни» // Отечественный архив. 1996. № 2.

Литтауэр В. С. Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911–1920 гг. М., Центрполиграф, 2006.

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни // Вопросы истории. 2001. № 8.

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М., АСТ, Минск, Хорвест, 2005.

Маннергейм К. Г. Мемуары. М., Вагриус, 1999.

Марков А. Кадеты и юнкера. М., Воениздат, 2001.

Милюков П. Н. Воспоминания. М., Политическая литература, 1991.

Никольский Е. А. Записки о прошлом. М., Русский путь, 2007.

Осоргин М. М. Воспоминания, или что я слышал, что я видел и что я делал в течение моей жизни 1861–1920. М., Российский фонд культуры, Российская государственная библиотека, «Российский архив», Студия «ТРИТЭ» Н. Михалкова, 2009.

Пантюхов О. О днях былых. Франкфурт на Майне, 1969.

Поливанов А. А. Девять месяцев во главе военного министерства // Вопросы истории. 1994. № 10.

Редигер А. История моей жизни. Воспоминания военного министра в 2 т. Т. 1. М., Канон-Пресс-Ц, Кучково Поле, 1999.

Рерберг Ф. П. Исторические тайны великих побед и необъяснимых поражений. Записки участника Русско-японской войны 1904–1905 гг. и члена Военно-исторической комиссии по описанию Русско-японской войны. 1906–1909 гг. Мадрид, 1967.

Русско-японская война. Из дневников А.Н. Куропаткина и Н. Н. Линевича. Ленинград: Государственное издательство, 1925.

Самойло А. Две жизни. М., 1958.

Свечин М. Записки старого генерала о былом. Ницца, 1964.

Сергеевский Б. Н. Пережитое. Белград, 1933.

Спиридович А. И. Записки жандарма. Харьков, Пролетарий, 1928.

Сухомлинов В. А. Воспоминания. Мемуары. Минск., Харвест, 2005.

Трубецкой С. Е. Минувшее // Князья Трубецкие. Россия воспрянет. М., Воениздат, 1996.

Трубецкой В. С. Записки кирасира // Князья Трубецкие. Россия воспрянет. М., Воениздат, 1996.

Щавельский Г. И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. В 2 т. Т. 1. Нью-Йорк, Издательство им. Чехова, 1954.

Шапошников Б. Воспоминания. М., Воениздат, 1982.

Абаза К. К. Завоевание Туркестана. М., Кучково поле, 2008.

Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., Наука, 1989.

Айрапетов О. Бесшабашная бестолочь // Родина. 2004. № 1.

Айрапетов О. Р., В. А. Сухомлинов и М. В. Алексеев: эпизод предвоенного сотрудничества // П. А. Зайончковский. Сборник статей и воспоминаний к столетию историка. М., Росспэн, 2008.

Алексеева-Борель В. Сорок лет в рядах русской императорской армии. Генерал М. В. Алексеев. СПб., Бельведер, 2000.

Алексеев И. Е. Еврейский крест. Казань, 2005.

Алпатов Н. И. Учебно-воспитательная работа в дореволюционной школе интернатного типа. М., Учпедгиз, 1958.

Александр Иванович Гучков рассказывает… М., ТОО Редакция журнала «Вопросы истории», 1993.

Апухтин А. Командный состав армии / Офицерский корпус Русской армии. М., Военный университет, Русский путь. 2000.

Базанов С. Н. Начальник Генерального штаба генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский // Военно-исторический журнал. 2002. № 10.

Баиов А. К. История русского военного искусства. В 2 т. Т. 1. М., Фонд ИВ, 2008.

Баринов Д. Б. Российский генералитет периода Первой мировой войны // Военно-исторические исследования в Поволжье. Выпуск 5. Изд. СГУ, 2003.

Белой А. Галицийская битва. М., СПб., Государственное издательство, отдел военной литературы, 1929.

Белое движение. Исторические портреты / Составил А. С. Кручинин. АСТ Астров, 2000.

Бердяев Н. А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века / Русская идея. Судьба России. М., ЗАО «СВАРОГ и К», 1997.

Бодалев А. А., Рудкевич Л. А. Как становятся великими или выдающимися? М., Изд-во Института психотерапии, 2003.

Будко А. А., Хитров А. А., Волькович А. Ю. Деятельность комитета о раненых в XIX – начале XX века // Военно-исторический журнал. 2008. № 2.

Бурцов И. Мысли о теории военных знаний / Под редакцией Л. Г. Бескровного. Русская военно-теоретическая мысль XIX и начала XX веков. М.: Воениздат, 1960.

Великий князь Гавриил Константинович: В Мраморном дворце. Воспоминания. М., Вече, 2007.

Военная психология / Под редакцией А. Г. Маклакова. М., 2005.

Военная психология / Под редакцией В. В. Шеляга, А. Д. Глоточкина, К. К. Платонова.

Военная энциклопедия. В 8 т. Т. 2. М., Воениздат, 1994.

Волков С. В. Трагедия русского офицера. М., Центрполиграф, 2002.

Волков С. В. Русский офицерский корпус. М., Центрполиграф, 2003.

Воробьев И. Н., Киселев В. А. История и философия военной науки // Военная мысль. 2007. № 2.

Галенин Б. Цусима – знамение конца русской истории. В 2 т. Т. 1. М., КРАФТ, 2009.

Гареев М. Из истории развития методов проведения тактических учений и маневров в русской армии // Военно-исторический журнал. 1972. № 2.

Герасимов В. Л. Александровское военное училище // Военно-исторический журнал. 2008. № 1.

Глиноецкий Н. Исторический очерк развития офицерских чинов и системы чинопроизводства в русской армии // Офицерский корпус русской армии. Русский военный сборник № 17. М., Военный университет. Русский путь, 2000.

Глушков В. В., Шаравин А. А. На карте Генерального штаба – Маньчжурия. М., Институт политического и военного анализа, 2000.

Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне. Жуковский – Москва: Кучково Поле, 2001.

Головин Н. Н. Из истории кампании 1914 года на русском фронте. План войны. Издание главного правления зарубежного союза русских военных инвалидов. Париж, 1936.

Головин Н. Н. Из истории кампании 1914 года на русском фронте. Начало войны и операции в Восточной Пруссии. Прага, Пламя. 1925.

Головин Н. Н. Из истории кампании 1914 года на русском фронте. Галицийская битва. Первый период – до первого сентября нов. стиля. Париж, Родник, 1930.

Головин Н. Н. Наука о войне. М., Астрель, 2008.

Головин Н. Н. Исследование боя. Исследование деятельности и свойств человека как бойца. СПб., 1907.

Горемыкин Ф. И. Руководство к изучению тактики / Под редакцией Л. Г. Бескровного. Русская военно-теоретическая мысль XIX и начала XX веков. Бердяев Н. А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века / Русская идея. Судьба России. М., ЗАО «СВАРОГ и К», 1997.

Готье Ю. В. Мои заметки // Вопросы Истории, 1991, № 9–10.

Грачева И. «О белом арапе» замолвите слово… // Нева 2006, № 5.

Данилов Ю. Н. Россия в мировой войне 1914, 1915 гг. Берлин: 1924.

Данченко В., Калашников Г. Кадетский корпус. Школа русской военной элиты. М., -СПб., Центрполиграф, МиМ-Дельта, 2007.

Деникин А. И. Очерки русской смуты. В 3 т. Т. 1. Крушение Власти и Армии. Февраль – сентябрь 1917. М., Айрис-Пресс, 2003.

Деникин А. И. Старая армия. М., Айрис-Пресс, 2005.

Деникин А. И. Путь русского офицера. М., Айрис-Пресс, 2006.

Евсеев Н. Ф. Августовское сражение в Восточной Пруссии в 1914 г. М., Воениздат, 1936.

Епифанов П. К вопросу о военной реформе Петра Великого // Вопросы истории. 1945. № 1.

Заварзин П. П. Жандармы и революционеры. Париж, 1930.

Зайончковский А. М. Первая мировая война. СПб., Полигон, 2000.

Зайончковский А. Мировая война 1914–1918 гг. В 2 т. Т. 1. М., Воениздат, 1938.

Зайончковский А. М. Мировая война. Маневренный период 1914–1915 годов на русском (европейском) театре. Госиздат, 1929.

Зайнчковский П. А. Военные реформы в 1860–1870 годов в России. М., Московский университет, 1952.

Зайцов А. А. Служба Генерального штаба. М., Жуковский, Кучково поле, 2003.

Залесский К. А. Кто был кто в первой мировой войне. Биографический энциклопедический словарь. Астрель, АСТ. М., 2003.

Золотарев В. А., Соколов Ю. Ф. Военная история государства российского в 30 т. Трагедия на Дальнем востоке. Русско-японская война 1904–1905. кн. II. М.: Animi Fortitudo, 2004.

Изонов В. В. Подготовка Русской армии накануне Первой мировой войны // Военно-исторический журнал. 2004. № 10.

Ильин И. А. О грядущей России: Избранные статьи / Под ред. Н. П. Полторацкого. М., Воениздат, 1993.

Искендеров А. А. Закат империи. М., Вопросы истории, 2001.

История Первой мировой войны 1914–1918 в 2 т. Т. 1. М., Наука, 1975.

Кавтарадзе А. Из истории русского Генерального штаба. // Военно-исторический журнал. 1971. № 12. 1972. № 7.

Кавтарадзе А. Войсковое управление Генерального штаба русской армии // Военно-исторический журнал. 1966. № 6.

Калюжный Г. Панихида по убиенным за отечество. Литературная Россия. 25 октября 1991.

Каменев А. История подготовки офицерских кадров в России. М., ВПА им. Ленина, 1990.

Каморников В. Ф. Воспитательная работа в юнкерских училищах во второй половине XIX века // Военно-исторический журнал. 2008. № 4.

Карпущенко С. Армейские будни: казарма, каша, казна, кафтан // Быт русской армии. М., Воениздат, 1999.

Катков Г. М. Дело Корнилова. М., Русский путь, 2002.

Керсновский А. Философия войны. Белград, Царский Вестник, 1939.

Керсновский А. История Русской армии в 2 т. Т. 2. 1881–1916. Смоленск, «Русич».

Кириенко Ю. К. Алексей Максимович Каледин // Вопросы истории. 2001. № 3. с. 62.

Клаузевиц К. О войне. В 2 т. Т. 1. М., Воениздат, 1941.

Клембовский В. Н. Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. М., 1920. Ч. 5.

Ключевский В. О. Сочинения в 8 т. Т. 4. М., Издательство социально-экономической литературы, 1958.

Кобылин В. Анатомия измены. СПб., 2005.

Кокошин А. А. Стратегическое управление. М., Росспэн, 2003.

Коленковский А. Маневренный период войны 1914. М., Государственное военное издательство наркомата обороны Союза ССР. 1940.

Кондратьев Б. К истории операции в Восточной Пруссии // Военно-исторический журнал 1941. № 2.

Коровин В. М., Свиридов В. А. «Надев форму полка, всякий становился полноправным его членом». Аттестация офицерских кадров в русской армии // Военно-исторический журнал. 2004. № 3.

Корф Н. О воспитании воли военачальников // Офицерский корпус Русской армии. М., Военный университет, Русский путь. 2000.

Космолинский П. Герб Брусиловых // Родина. 1990. № 12.

Краснов П. Н. Всевеликое войско донское // Архив Русской революции. Т. 5–6.

Крылов В. М., Семичев В. В. Званье скромное и гордое кадет. СПб., 2004.

Куропаткин А. Н. Русская армия СПб., Полигон, 2003.

Куропаткин А. Н. Мы в России долго преследовали военных. Публикация Карпеева И. В., Сергеева Е. Ю. // Военно-исторический журнал. 1992. № 12.

Лащенко П. Н. Искусство военачальника. М., Воениздат, 1986 г.

Лебедев А. В. Мышление полководца. Исторический аспект // Военная мысль. 2007. № 9.

Лемке М. К. 250 дней в царской ставке. В 2 т. Т. 1. (1914–1915). Минск, Харвест, 2003.

Литературное наследие Г. В. Плеханова. Сборник № 1, М., 1934.

Лодыженский Г. О командном составе армии и системе его подбора / Офицерский корпус русской армии. Русский военный сборник № 17. М., Военный университет. Русский путь, 2000.

Лунина Л. Дом Жилинского // Огонек. 2001. № 24.

Макиавелли Н. О военном искусстве. М., Государственное военное издательство наркомата обороны Союза ССР, 1939.

Малая советская энциклопедия. 3-е издание в 10 т. Т. 5. М., Государственное научное издательство «Большая советская энциклопедия». 1959.

Мартынов А. Е. Царская армия в февральском перевороте // Политика и стратегия. М., Издательский дом «Финансовый контроль». 2003.

Мартынов Е. И. Из печального опыта Русско-японской войны // Политика и стратегия. М., Финансовый контроль. 2003.

Махров П. Современная война и высшее командование // Офицерский корпус русской армии. М., Военный университет, Русский путь. 2000.

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. М., Вече, 2006.

Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. М., Айрис-Пресс, 2007.

Меньшиков М. О. «Из писем к ближним». Может ли Россия воевать? М., Воениздат, 1991.

Месснер Е. Э. Луцкий прорыв: К 50-летию Великой победы. Нью-Йорк, 1968.

Месснер Е, Вакар С, Вербицкий Ф, Гранитов В. и др. Российские офицеры // Офицерский корпус Русской армии. М., Военный университет, Русский путь, 2000.

Месснер Е. Современные офицеры / Офицерский корпус Русской армии. М., Военный университет, Русский путь, 2000.

Мицкевич С. И. Революционная Москва. М., 1940.

Морозов А. Воспитание генерала и офицера как основа побед и поражений / Офицерский корпус русской армии. Российский военный сборник № 17. М., Военный университет, Русский путь, 2000.

Морозов Н. К вопросу обновления армии // Офицерский корпус русской армии. М., Военный университет, Русский путь. 2000.

Муравьева О. С. Как воспитывали русского дворянина М., LINKA-PRESS, 1995.

Мухин В. И. Основы теории управления. М., Экзамен, 2002.

Нелипович А. Н. Брусиловский прорыв. Наступление Юго-Западного фронта в капании 1916 года. М., Цейхгауз, 2006.

Нечаев П. А. Алексеевское военное училище 1864–1964. Военно-историческая библиотека «Военной Были». Париж, 1964. № 6.

Новиков Е. Г. Письмо в редакцию // Военно-исторический журнал. 2002. № 10.

Новицкий Ф. Лодзинская операция в ноябре 1914 года (Из личных воспоминаний участника) // Война и Революция. 1930. № 7.

Ожегов С. И. Словарь русского языка. Издание девятое. М., Русский язык, 1983.

Осарес Ф. Византийская армия в конце VI в. по «Стратегикону» императора Маврикия. СПб., Акра, 2007.

Основы теории управления войсками / Под редакцией П. К. Алтухова. М., Воениздат, 1984.

Петренко В. Полководец Алексей Брусилов // Ориентир. Апрель 2009.

Португалов Р. М., Алексеев П. Д., Рунов В. А. Первая мировая в жизнеописаниях русских военачальников. М., Элакос, 1994.

Режепо П. Офицерский вопрос в начале XX века / Офицерский корпус Русской армии. М., Военный университет, Русский путь 2000.

Риттих А. Ф. Русский военный быт в действительности и в мечтах // Военно-исторический журнал. 1995. № 1.

Ричард Пайпс. Россия при старом режиме. М., Независимая газета, 1993.

Рутыч Н. Н. Думская монархия: статьи разных лет. СПб., Logos, 1993.

Ростунов И. И. Генерал Брусилов. М., Воениздат, 1964.

Русская военная мысль: конец XIX – начало XX вв. / под редакцией Жилина. М., Наука, 1982.

Сапрыкин С. В. Отношения А. Н. Куропаткина и М. Д. Скобелева // Военно-исторические исследования в Поволжье. Выпуск 6. Саратов, Научная книга, 2005.

Свидзинский Э. О развитии военных познаний / Офицерский корпус русской армии. М., Военный университет, Русский путь, 2000.

Скопин В. И. Милитаризм. М., 1957.

Словарь русского языка. В 4 т. Т. 2. М., Русский язык, 1982.

Советская военная энциклопедия. В 8 т.: Т. 8. М., Воениздат, 1980.

Солженицын А. И. Август Четырнадцатого // Роман-газета. 1991. № 23–24.

Солженицин А. И. Собрание сочинений в 30 т. Т. 11. Красное колесо. Узел III. Март семнадцатого. Кн. 1. М., Время, 2008.

Спиридович А. И. Великая война и февральская революция (1914–1917). Минск, Харвест, 2004.

Сунь-цзы. Искусство войны. Ростов-на-Дону, Феникс, 2004.

Такман Б. Августовские пушки. М., Молодая гвардия, 1972.

Тарсаидзе А. Четыре мифа о Первой мировой войне. М., Кучково поле, Гиперборея, 2007.

Теплов Б. М. Ум полководца. Избранные труды. В 2 т. Т. 1. М., Педагогика, 1985.

Ткачев Е. Заложники. Кавказская здравница. 2 ноября 1990 г.

Товров Д. Русская аристократическая семья: структура и изменения. Нью-Йорк, Лондон, Гарлэнд, 1987.

Федотов Ю. Обыск у старого генерала. Кавказская здравница. 7 декабря 1991 г.

Флуг В. Высший командный состав / Офицерский корпус русской армии. М., Военный университет, 2000.

Фомин С. В. Золотой клинок империи. Свиты Его Императорского Величества генерал от кавалерии граф Федор Артурович Келлер // Граф Келлер. М., Посев, 2007.

Фон Раупах Р. Р. Facies Hippocratica (Лик умирающего). СПб., Алетейя, 2007.

Харламов В. И. Русская военная школа. В 2 т. Т. 1 (1700–1862), Т. 2. (1863–1917), М., Пограничная академия Службы безопасности Российской Федерации, 1997.

Хмелевский Г. Мировая империалистическая война 1914–1916 гг. Систематический указатель книжной и статейной военно-исторической литературы за 1914–1935 гг. М., Краснознаменная ордена Ленина военная академия РККА имени М. В. Фрунзе, 1936.

Черкасов-Георгиевский В. Г. Вожди Белых армий / Сборник биографических очерков. Смоленск, Русич, 2003.

Щадриков В. Д. Введение в психологию: способности человека. М., Логос, 2002.

Шамбаров В. За веру, царя и Отечество. М., Алгоритм, 2003.

Шепелев Л. Титулы, мундиры и ордена Российской империи. М., – СПб., Центрполиграф, МиМ-Дельта, 2004.

Шульгин В. В. Дни // Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев, документы. Ленинград, Красная газета, 1927.

Щербачев Д.Г. Львов – Рава Русская – Перемышль. 9-й Корпус и 3-я армия в Галиции в 1914 г. // Военный сборник общества ревнителей военных знаний. Кн. 10. Белград, 1929.

Энциклопедический словарь российских спецслужб. М., Русский Мир, 2002.

Энгельс Ф. Армия // К. Маркс и Ф. Энгельс. СС в 50 т. Издание второе. Т. 14. Государственное издательство политической литературы. М., 1959.

Энциклопедический словарь / Под редакцией И. А. Андреевского в 86 т. Т. 81. СПб., Типо-Литография И. А. Ефрона, 1904.

Языков П. Я. Опыт теории стратегии / Под редакцией Л. Г. Бескровного. Русская военно-теоретическая мысль XIX и начала XX веков.

Баиов А. К. Суворов и будущая война. (Доклад на V-м съезде русских ученых за границей в Софии [19..]). – Б. м., б. г. http://www.regiment.ru

Беличенко Юрий. Лермонтов. http://www.pereplet.ru/podiem/n8–01/Lermon.shtml

Дневник М. Ф. Шиллинга. Фундаментальная электронная библиотека http://next.feb-web.ru/feb/rosarc/rad/rad–331-.htm

Письмо генерала Н. И. Иванова военному министру А. И. Гучкову от 9 апреля 1917 г. http://supernovum.ru/forum/read.php?4,16393,16439

Меньшиков М. О. Дневник 1918 г. С. 46. «…4.III(17). Вчера на почте застал молодого батюшку, читающего «Современное слово»… Арестован генерал Жилинский». http://www.russdom.ru/mom/indexm.html#m3

Фонд Стратегической культуры 2005. Юрий Рубцов. Мастера полководческого искусства. // http:// fsk.rustrana.ru/article.php?nid=9037

Формулярные и послужные списки служащих Российской империи http://www.petergen.com/shop/docum.shtml.

Istoriia gosudarstva rossiiskogo: zhizneopisaniia znamenitykh … – с. 303 авторы: N. F. Kovalevskii – 1997.