Подробности этой истории не оставляют сомнений в подлинности записей Джойс-Армстронга, не допуская даже мысли о мистификации, придуманной каким-то мрачным шутником с извращенным чувством юмора. Несомненно, многое в них покажется невероятным, даже чудовищным, и тем не менее необходимо признать, что и дневник пилота, и все, в нем описанное, правдиво, и теперь человечеству придется пересмотреть свои представления в соответствии с новыми фактами.

Дело в том, что, как выяснилось, наш мир практически не защищен от угрожающей ему опасности — странной и неожиданной. Здесь я постараюсь изложить все, что мне известно по этому поводу, и приведу подлинные документы, правда, в несколько сокращенном виде. Впрочем, все по порядку.

Дневник Джойс-Армстронга был найден Джеймсом Флинном, работником фермы Мэтью Додда, в поле Лоуэр-Хейкок, примерно в миле к западу от деревни Уитихэм на границе Кента и Суссекса. Днем пятнадцатого сентября фермер обнаружил курительную трубку, которая валялась у тропинки, бегущей по краю поля, а чуть дальше — разбитые стекла от бинокля. Пройдя еще несколько шагов, он поднял с земли блокнот с отрывными листами, завернутый в парусину. Некоторые страницы выпали, и ветер разметал их тут же, в кустарнике. Флинн собрал все, что смог. Однако несколько листков так и не удалось найти, что оставило в этом чрезвычайно важном документе прискорбный пробел. Фермер отдал свои находки доктору Дж. X. Этертону из Гартфилда, который сразу переправил их в лондонский аэроклуб, где они хранятся по сей день.

Большая, часть дневника написана очень аккуратно, разборчиво, чернилами, но заключительные несколько фраз нацарапаны карандашом, вероятно, прямо во время полета, и с трудом поддаются расшифровке. Исследовав пятна, обнаруженные на последних страницах и на обертке, эксперты пришли к выводу, что это кровь млекопитающего, возможно, человека, а именно — Джойс-Армстронга, как было доказано позже. К такому выводу удалось прийти благодаря следам малярии, найденным при анализе крови, поскольку было известно, что пилот страдал перемежающейся лихорадкой. Какое мощное оружие дает современная наука детективам!

Первые две страницы блокнота отсутствуют, не хватает одной и в конце дневника, но это не вредит целостности рассказа. Предполагают, что утраченное начало содержит сведения о самом Джойс-Армстронге, его квалификации как летчика и прочие личные данные, которые, конечно, нетрудно было получить из других источников.

Джойс-Армстронг считался одним из величайших пилотов Англии. Всеобщее признание он заслужил не только своей отвагой, но и как талантливый инженер-испытатель, поскольку некоторые из собственных изобретений он сам тестировал в условиях реального полета (среди таковых можно отметить, например, усовершенствованную конструкцию гироскопа — этот прибор до сих пор носит его имя).

А еще, по свидетельству его немногочисленных друзей, Джойс-Армстронг был поэтом и мечтателем. Обладая большим состоянием, он тратил значительные средства на свои авиационные увлечения и владел четырьмя аэропланами, которые держал в ангарах около Девайз-са. Говорят, что только за последний год Джойс-Армстронг совершил не менее ста семидесяти полетов. Он был довольно замкнут и угрюм, любил уединение и избегал общества своих товарищей. По словам капитана Денджерфилда, знавшего Джойс-Армстронга лучше, чем кто-либо другой, временами его оригинальность угрожала перерасти в нечто более серьезное, о чем свидетельствовала и привычка брать с собой в самолет дробовик.

Известно, что Джойс-Армстронг очень болезненно воспринял известие о катастрофе, произошедшей с лейтенантом Миртлом. Миртл, пытавшийся установить рекорд высоты, упал более чем с тридцати тысяч футов. Это было ужасно: хотя тело и конечности сохранили свою форму, голову пилота так и не нашли. Капитан Денджерфилд рассказывал, что на встречах летчиков Джойс-Армстронг, зловеще улыбаясь, всегда задавал один и тот же вопрос: «А куда, скажите на милость, делась голова Миртла?»

Можно привести и другие случаи странного поведения Джойс-Армстронга. Например, в летной школе в Солсбери, во время послеобеденной беседы об опасностях, подстерегающих пилотов на больших высотах, все выдвигали различные причины того, что может в наибольшей степени угрожать их жизни, — воздушные ямы, технические неполадки, чрезмерный крен самолета… Джойс-Армстронг лишь пожимал плечами, храня угрюмое молчание, с таким видом, будто ему известно что-то такое, о чем остальные понятия не имеют.

Следует также отметить, что перед своим бесследным исчезновением Джойс-Армстронг привел в порядок все личные дела, словно предчувствовал катастрофу.

Таковы предварительные пояснения, после которых я теперь могу привести рассказ самого Джойс-Армстронга, начиная с третьей страницы в его испачканном кровью блокноте, в том виде, в каком он был написан.

«…Обедая в Реймсе с Козелли и Густавом Раймондом, я понял, что ни один из них не имел ни малейшего представления о той исключительной опасности, что таится в высших слоях атмосферы. Я не стал делиться с ними своими мыслями по этому поводу, но кое о чем обмолвился, дав им возможность высказать мне в ответ нечто аналогичное, что они не преминули бы сделать, если бы владели хоть какой-то информацией. Но это были пустые, тщеславные парни, мечтающие лишь о том, чтобы увидеть свои фамилии в газетах. Позже я узнал, что они никогда не поднимались выше двадцати тысяч футов, хотя даже для альпинистов и воздушных шаров это отнюдь не предельная высота. Если мои предположения верны, пилоту грозит опасность в намного более горних слоях атмосферы.

На аэропланах летают уже двадцать с лишним лет, и позволительно спросить, почему же опасность, которую я имею в виду, обнаружилась только в наши дни? Ответ очевиден. В прежние годы мощность двигателей „Шом“ или „Грин“ была еще невелика, порядка ста лошадиных сил, но считалась вполне достаточной, что ограничивало и количество, и высоту полетов. Теперь, когда двигатели в триста лошадиных сил — норма, а не исключение из правил, полеты в высшие слои атмосферы становятся все более доступными, более обыденными. Некоторые из нас еще помнят, как в дни нашей юности Гаррос совершил беспрецедентный перелет через Альпы, поднявшись на девятнадцать тысяч футов, что было названо величайшим достижением и принесло ему заслуженное признание. Сегодня другие стандарты. То, что раньше было в диковинку, теперь происходит регулярно: за один только прошлый год можно насчитать двадцать успешных высотных полетов. Уровень в тридцать тысяч футов достигается уже без особых проблем, если не считать холода и трудностей с дыханием. Казалось бы, все должны знать, с чем можно столкнуться там, наверху. Однако пришелец с другой планеты, неоднократно посещая Землю, может ни разу не увидеть тигра. Но это не означает, что тигров не существует. А доведись ему оказаться в джунглях, и встреча с тигром закончилась бы для него трагически. Вот и в высших слоях атмосферы тоже есть свои „джунгли“, и их населяют существа похуже тигров. Я верю, что когда-нибудь эти „джунгли“ будут обозначены на картах. Даже сейчас я могу назвать два таких места: одно из них — над районом По-Биарриц во Франции, другое — в данный момент прямо надо мной, поскольку я пишу эти заметки у себя дома в Уилтшире. Думаю, есть и третье место — над районом Гамбург-Висбаден.

Размышлять об этом я начал после исчезновения нескольких пилотов. Говорили, что они упали в море, но такое объяснение не могло устроить ни одного здравомыслящего человека. Первым пропал француз Верье; обломки его разбитого самолета были обнаружены около Байонны, однако тело летчика так и не нашли. Аналогичный случай произошел и с Бакстером, чье тело тоже исчезло, хотя двигатель и некоторые металлические детали его аэроплана были найдены в лесах Лестершира. Доктор Мидлтон из Эймсбери, наблюдавший за этим полетом в телескоп, заявил, что, находясь на огромной высоте, самолет Бакстера, как раз перед тем, как облака скрыли его из виду, вдруг вертикально поднялся вверх и совершил ряд маневров, которые показались доктору просто невероятными. Об этом писали в газетах, но вразумительных объяснений так никто и не дал. Произошло еще несколько подобных случаев, а затем погиб Гэй Коннор. Какой шум поднялся в прессе, каких только предположений не делали! Но все это было пустой болтовней, ни на шаг не приближавшей к пониманию реальной ситуации. Гэй Коннор спланировал вниз с неизвестной высоты. Он не выходил из самолета и скончался прямо в кресле пилота. Отчего он умер? „От проблем с сердцем“, — утверждали врачи. Чепуха! Сердце Гэя Коннора было не хуже моего.

А что сказал Венейблс — единственный человек, присутствовавший при смерти Коннора? По словам Венейблса, умирающего пилота трясло как в лихорадке и он выглядел смертельно испуганным. „Коннор умер от страха“, — не сомневался Венейблс. Но он тоже абсолютно не представлял, чем мог быть вызван такой панический ужас. Коннор успел прошептать только одно слово, похожее на „чудовищно“. Это нисколько не помогло расследованию. Я же сумел понять, что имел в виду Гарри Гэй Коннор. „Чудовища“ — вот что он сказал перед смертью! Бедняга и в самом деле умер от страха, как предположил Венейблс.

А потом эта история с головой Миртла. Неужели кто-то действительно полагает, что при падении голова человека может бесследно исчезнуть? Хорошо, допустим, что, чисто гипотетически, такое возможно. Но я никогда не верил, что нечто подобное произошло с Миртлом. А жир на его одежде? В полицейском протоколе было сказано: „Весь скользкий от жира“. Странно, что никто не задумался над этим! А я думал, долго думал. Я совершил три высотных полета (Денджерфилд еще насмехался надо мной из-за того, что каждый раз я брал с собой дробовик!), но мне так и не удалось достичь нужной высоты. Однако теперь на легком моноплане Поля Веронера, мощность которого более ста семидесяти пяти лошадиных сил, я легко сумею завтра подняться выше тридцати тысяч футов. Это будет мой личный рекорд. И, возможно, я встречусь с неведомым. Конечно, это опасно. Но тот, кто хочет избежать опасности, должен сидеть дома в шлепанцах и фланелевом халате, даже не помышляя об авиации. А я собираюсь завтра посетить воздушные „джунгли“, и если там что-то есть, то я это узнаю. Может, даже стану знаменитым по возвращении. Если же мне не суждено вернуться, то этот дневник расскажет, что именно я пытался сделать и при каких обстоятельствах погиб. Это будет свидетельство очевидца, а не пустая болтовня и нелепые предположения.

Я с самого начала избрал для своего полета моноплан Поля Веронера, поскольку он лучше всего отвечал требованиям предстоящей задачи. Этот красивый легкий одноместный самолет не боится влажности и перепадов погоды, даже если все время придется лететь в облаках. Он абсолютно послушен в управлении, как хорошо выезженная лошадь. Его вращательный двигатель, мощность которого сто семьдесят пять лошадиных сил, имеет десять цилиндров. Он оснащен современным оборудованием — высокими шасси, защищенным фюзеляжем, тормозными колодками, гироскопом. У него три скорости. Идеальный угол наклона крыла обеспечивает ему большую устойчивость. Я взял с собой ружье и дюжину патронов с крупной дробью. Видели бы вы лицо Перкинса, моего старого механика, когда я велел ему положить все это в самолет! Одет я был как полярный исследователь: под комбинезоном — два свитера, на ногах — теплые носки и зимние ботинки, на голове — летный шлем, на глазах — защитные очки. Конечно, в таком одеянии мне сразу стало жарко, но ведь я собирался подняться выше Гималаев и не мог не учитывать, какой там будет холод. Не забыл я и кислородный баллон, без которого, поднимаясь на рекордную высоту, либо замерзнешь, либо задохнешься, либо с тобой случится и то и другое. Перкинс понимал, что полет предстоит опасный, и умолял, чтобы я взял его с собой. Возможно, я и выполнил бы его просьбу, если бы летел на биплане, но моноплан предназначен только для одного человека, особенно когда нужно выжать из него все, на что он способен.

Я внимательно осмотрел несущие поверхности, руль направления и руль высоты, после чего занял свое место пилота. Все вроде было в порядке. Затем я запустил двигатель и убедился, что он работает нормально. Самолет отпустили, и я взлетел. Сделав пару кругов над аэродромом, чтобы разогреть двигатель, я покачал на прощанье крыльями Перкинсу и всем, кто меня провожал, выровнял моноплан и стал набирать высоту. Восемь или десять миль мой моноплан скользил по ветру, как ласточка, потом я направил нос самолета вверх и начал по большой спирали медленно подниматься к гряде облаков. С этим нельзя спешить, нужно постепенно привыкать к изменению давления во время полета.

Обычный для Англии сентябрьский день был теплым, тихим и душным, чувствовалось приближение дождя. Периодически меня тревожили порывы юго-западного ветра, один из которых налетел столь внезапно и с такой силой, что развернул моноплан на сто восемьдесят градусов, но я тут же выправил его. Стоило мне войти в гряду облаков на высоте три тысячи футов, как полил дождь. Это был просто настоящий водопад, скажу я вам! Он барабанил по крыльям самолета, хлестал мне в лицо, заливал стекла очков, так что я почти ничего не видел. Бороться со стихией не имело смысла, и я на малой скорости пошел вниз. Дождь между тем превратился в град, пришлось снова спасаться бегством. И хотя один из цилиндров не работал, вероятно, его забило грязью, я продолжал подниматься, выжимая из мотора максимум возможного. Когда опасность осталась позади, я прислушался: ровно и мощно гудел мотор, все десять цилиндров были в порядке и звучали в унисон, как один. Вот оно — преимущество современных двигателей, оснащенных глушителями. Теперь мы можем определить на слух малейшую неисправность в их работе. Как они стонут, визжат и рыдают, когда что-то не так! Но раньше все эти призывы о помощи терялись в чудовищном грохоте мотора и были не слышны. Эх, если бы пилоты тех дней могли вернуться и увидеть, какого совершенства удалось добиться ценою их жизней!

Приблизительно в девять тридцать я поднялся вплотную к облакам. Внизу, подернутая пеленой дождя, расстилалась обширная равнина Солсбери. На высоте одной тысячи футов совершали обычные полеты с полдюжины аэропланов, которые казались маленькими черными ласточками на зеленом фоне. Вероятно, пилоты этих „ласточек“, глядя на меня, удивлялись, зачем я поднялся так высоко. Внезапно серый занавес накрыл равнину, и влажные сгустки пара закружились перед моим лицом. Стало мокро, холодно и неуютно. Мое преимущество заключалось в том, что я был выше дождя, но сгустившиеся тучи погрузили меня в почти непрозрачную темноту, напоминавшую лондонский туман. Стремясь скорее добраться до ясного неба, я так круто взял вверх, что раздался автоматический сигнал тревоги, и пришлось немного сдать назад. Потоки воды, стекавшие с мокрых крыльев, утяжелили вес машины в большей степени, чем я ожидал, но вскоре мне уже удалось достичь более легких облаков, за которыми был виден чистый верхний слой — цветной опал в причудливой оправе облачных барашков. Высоко надо мной расстилался девственно-белый „потолок“, внизу гранитным монолитом темнел „пол“, а между ними с трудом двигался вверх по большой спирали мой моноплан. Каким отчаянно одиноким чувствуешь себя в небесных просторах! Только однажды мимо меня пролетела на запад стая маленьких водоплавающих птиц, думаю, чирков, но, впрочем, я никуда не годный зоолог. А ведь теперь, когда мы, люди, сами стали птицами, нам не мешало бы побольше знать о наших летных братьях.

Ветер колыхал подо мной огромную равнину облаков. В какой-то момент сильный вихрь прорвал эту бескрайнюю гладь, и сквозь образовавшийся водоворот я, как в трубу, увидел далеко внизу кусочек знакомого мира. В самой глубине водоворота парил большой белый биплан. Наверное, это был почтовый самолет, совершавший утренний рейс между Бристолем и Лондоном. Затем тучи снова сомкнулись, вернув меня в состояние полного одиночества.

Только к десяти утра я достиг края верхнего слоя облаков — прозрачного кристаллического пара, прекрасного и призрачного, быстро дрейфующего с запада. Ветер непрерывно усиливался, временами достигая двадцати восьми миль в час, судя по показаниям моих приборов, и уже было очень холодно, хотя альтиметр зафиксировал лишь девять тысяч футов. Мотор работал без перебоев, и я поднимался все выше и выше. Гряда облаков оказалась более плотной, чем мне показалось вначале, но в конце концов она истончилась, превратившись в легкую золотую дымку, а затем я в одно мгновение вырвался из нее навстречу ясному небу и сияющему солнцу. Пространство надо мной напоминало огромный сине-золотой купол, а внизу, насколько хватало глаз, раскинулась сверкающая серебром бескрайняя мерцающая равнина. Было четверть одиннадцатого, стрелка альтиметра показывала двенадцать тысяч восемьсот футов. Но я продолжал подниматься, прислушиваясь к гулу мотора и неотрывно следя за часами, указателем оборотов двигателя, уровнем бензина и работой бензинового насоса. Неудивительно, что летчиков считают бесстрашными людьми: когда приходится следить за таким количеством приборов, времени на то, чтобы бояться, просто не остается. Чем выше я поднимался, тем все более странно вел себя мой компас. На пятнадцати тысячах футов он указывал то на восток, то на юг, и мне пришлось ориентироваться по солнцу и по ветру.

Я надеялся вскоре достичь тех слоев атмосферы, где царит абсолютный покой, но с каждой тысячей футов подъема ветер только усиливался. Самолет стонал и дрожал всеми своими стыками и заклепками, а когда я на огромной скорости (не знаю, передвигался ли кто-нибудь быстрее) закладывал виражи, чтобы повернуть, ветер отбрасывал мой легкий моноплан обратно. Если бы я просто стремился установить рекорд высоты, то мог бы обойти этот циклон стороной. Но я преследовал другую цель и, поднимаясь по спирали, вынужден был то и дело поворачивать, направляя машину против ветра, дабы не отклониться от выбранного маршрута. По моим расчетам, воздушные „джунгли“ располагались прямо над Уилтширом, и нельзя было пересечь внешние края облаков в каком-нибудь другом месте, сведя на нет все усилия.

Когда около полудня я добрался до девятнадцати тысяч футов, ветер разбушевался не на шутку, так что я с некоторым беспокойством стал посматривать на опоры крыльев, опасаясь, что они не выдержат. Я даже надел парашют и прикрепил его крюк к своему кожаному поясу приготовившись к худшему. Теперь малейшая неисправность машины могла стоить мне жизни. Но, несмотря на то, что под мощными порывами ветра каждый трос, каждая стойка вибрировали и гудели, как струны арфы, моноплан держался молодцом, оставаясь покорителем природы и хозяином неба. Конечно же, преодолевая границы, определенные Создателем, человек и сам ощущает в себе частичку божественной силы и благодаря бескорыстной героической преданности своему делу способен достичь небывалых высот, что доказал и этот полет. А пустословы рассуждают о вырождении людей! О каком вырождении можно говорить, когда летопись человечества состоит именно из таких историй?!

Пока эти мысли проносились в моей голове, я поднялся на чудовищную высоту, продолжая бороться с ветром, который то бил мне в лицо, то завывал у меня за спиной. И земля, и облака остались так далеко внизу, что серебряные изгибы и холмы сгладились в ровную сверкающую поверхность. Внезапно меня накрыло волной доселе не ведомых чувств, такого страшного опыта в моей жизни еще не было. По рассказам других пилотов мне было известно, каково это — оказаться в сердцевине вихря, который наши соседи французы называют tourbillon, но я никогда не испытывал ничего подобного на себе. Огромный, как широкая река, стремительный поток ветра захватил меня и понес, пытаясь затянуть в свои вихревые водовороты, пока ему это не удалось, и я неожиданно очутился в самом центре одного из них. Моноплан, завалившись на крыло, вошел в штопор с такой скоростью, что я на пару минут почти потерял сознание, пока он камнем падал вниз. Тысячи футов как не бывало. Только пояс удержал меня в кресле — почти бездыханный я полувисел над фюзеляжем. Но я способен выдерживать высокие перегрузки — это мое ценное качество как пилота. Придя в себя, я почувствовал, что падение замедлилось. Водоворот больше походил на конус, чем на трубу, и я достиг его вершины. Перенеся вес тела в одну сторону, я сумел выровнять самолет и вырвался из смертельных объятий ветра, в одно мгновение уйдя вниз из эпицентра вихря. Тогда, все еще потрясенный, но уже радуясь победе, я с непреклонным упорством снова начал подниматься по восходящей спирали. Сделав большой круг, чтобы избежать опасного места, я благополучно миновал водоворот, и вскоре мой моноплан уже парил над воронкой целым и невредимым. Спустя час я достиг двадцати одной тысячи футов над уровнем моря. К счастью, мне удалось опередить бурю, и теперь с каждой сотней футов подъема ветер становился все слабее. Но было очень холодно, и я почувствовал тошноту, вызванную разреженностью воздуха. Впервые за этот полет я воспользовался кислородным баллоном. Вдохнув живительного газа, я всем своим существом ощутил, как сердце гонит кровь по жилам, наполняя меня энергией. Опьяненный кислородом и восторгом победы, я кричал и пел, поднимаясь все выше и выше в негостеприимном холоде этого внешнего мира.

Я знал, что воздухоплаватели, пытавшиеся установить рекорды в открытой корзине, нередко теряли сознание, как это произошло с Глейшером и, в меньшей степени, с Коксуэллом, которые достигли на аэростате в 1862 году рекордной высоты тридцать тысяч футов. Тяжелая аноксия у аэронавтов была вызвана быстрым вертикальным подъемом, из-за чего они не успели акклиматизироваться. Но если подниматься плавно, постепенно привыкая к пониженному барометрическому давлению, таких тяжелых последствий не наблюдается. Более того, примерно на той же высоте я обнаружил, что достаточно долго могу дышать без кислородного баллона. Однако было очень холодно — мой термометр показывал ноль по Фаренгейту.[— 18° по Цельсию.] В час тридцать я находился уже на расстоянии семи миль от поверхности земли и тем не менее упорно продолжал подниматься. Но вскоре разреженный воздух перестал давать необходимую опору для крыльев, вследствие чего угол моего подъема значительно уменьшился. Было ясно, что даже для легкого моноплана с таким мощным двигателем есть предел высоты, преодолеть который мне не удастся. В довершение бед один из цилиндров двигателя снова забарахлил. И мое сердце сжалось от предчувствия неудачи.

А тут еще, вдобавок ко всему, что-то просвистело мимо меня, оставив за собой туманную дымку, и взорвалось с громким шипящим звуком, выбросив облако пара. На мгновение я растерялся и не мог понять, что случилось. Затем вспомнил, что Земля подвергается непрерывной бомбардировке метеоритами и вряд ли была бы обитаемой, не сгорай они почти во всех случаях во внешних слоях атмосферы. Для меня это стало откровением, новым опытом того, какие опасности подстерегают пилотов на большой высоте. Когда я приближался к сорока тысячам футов, еще два метеорита пронеслись в непосредственной близости от моего самолета. Не сомневаюсь, что в самых верхних слоях атмосферы риск столкнуться с космическим телом более чем реален.

Альтиметр показывал сорок одну тысячу триста футов, когда я понял, что дальнейший подъем невозможен. Мой организм по-прежнему был способен переносить тяготы высоты, но машина достигла своего предела. В разреженном воздухе, не дававшем почти никакой опоры крыльям, самолет постоянно заносило, и он не слушался управления. Будь двигатель в лучшем состоянии, я, вероятно, смог бы подняться еще на тысячу футов, но два цилиндра не работали. Если я так и не достиг нужной высоты, то вряд ли мне удастся это в ближайшем будущем. А вдруг уже достиг? Моноплан планировал в верхних слоях атмосферы словно огромный ястреб. Я позволил ему опуститься до сорока тысяч футов и с помощью бинокля Мангейма стал внимательно осматривать окрестности. Небо было исключительно ясным. Никаких признаков неведомой опасности, тайну которой я надеялся разгадать, не наблюдалось.

Обозревая небесные просторы, я вел самолет небольшими кругами, пока вдруг не сообразил, что правильнее будет расширить зону поисков — ведь когда охотник в джунглях ищет дичь, ему необходимо как можно больше двигаться. Воздушные „джунгли“, существование которых я предполагал, должны были располагаться где-то над Уилтширом, то есть к юго-западу от меня. Земля лежала далеко внизу, накрытая плотным серебристым одеялом облаков, компас не работал, поэтому я определил направление по солнцу и четко ему следовал. Правда, горючего, по моим расчетам, осталось всего на час, но я мог израсходовать все до последней капли и вернуться на землю, планируя.

Внезапно вокруг меня стало происходить что-то непонятное. Воздух потерял свою кристальную чистоту. Теперь он был наполнен обрывками каких-то удлиненных субстанций, больше всего напоминавших дым от сигарет. Причудливые завитки и кольца медленно кружили, извиваясь в лучах солнца. Когда моноплан прошел сквозь них, я почувствовал на губах слабый маслянистый вкус, а на деревянных частях самолета появился жирный осадок. Даже разреженная атмосфера уплотнилась за счет квинтэссенции странной материи органического происхождения, скопления которой простирались на много акров, теряясь где-то вдали. Нет, это не было формой новой не известной мне жизни. А может, это то, что осталось от жизни? Может, это ошметки органической пищи каких-то неведомых гигантских существ, как планктон — для могущественного кита? Я все еще был поглощен размышлениями, когда, посмотрев вверх, увидел самое невероятное из того, что когда-либо приходилось видеть человеку. Трудно описать словами картину, представшую моему взору очевидца в этот четверг, но я попробую.

Вообразите надутую, как парус, морскую медузу, по форме напоминающую колокол, но только гигантского размера, пожалуй, даже большего, чем купол собора Святого Павла. Медузу бледно-розового цвета, с тонкими светло-зелеными прожилками. Ее огромное тело было настолько прозрачным, что она казалась неким волшебным контуром на фоне синего неба. Сказочное существо заметно пульсировало в еле уловимом постоянном ритме и медленно покачивало двумя длинными зелеными щупальцами. Это бесподобное создание бесшумно проплыло над моей головой, легкое и хрупкое, как мыльный пузырь, и с достоинством продолжило свой величавый путь.

Я немного изменил курс моноплана, чтобы полюбоваться феерическим зрелищем, и вдруг обнаружил, что оказался в гуще целой флотилии таких же существ самых разных размеров, хотя и не столь огромных, как первое. Некоторые из них были совсем маленькие, но остальные — в основном величиной с небольшой воздушный шар. Изящностью форм и нежностью окраски они напоминали тончайшее венецианское стекло. Среди оттенков их цвета преобладали бледно-розовые и зеленые тона, искрящиеся в солнечных лучах. Вокруг меня дрейфовало несколько сот таких созданий — волшебная эскадра удивительно изысканных существ, настолько гармоничных в небесных просторах, что трудно было представить что-либо подобное в земных условиях.

Вскоре мое внимание привлекли другие особи этого мира — длинные, тонкие, парообразные фантастические спирали и кольца, похожие на змей. Они летели, вертясь и извиваясь, с такой скоростью, что взгляд едва мог уследить за ними. Некоторые из этих призрачных существ достигали двадцати и даже тридцати футов в длину, но определить, каковы они в обхвате, мне не удалось, поскольку их словно размытые контуры, казалось, растворялись в окружающем воздухе. Воздушные змеи были светло-серого или дымчатого цвета с несколько более темными прожилками внутри, которые создавали впечатление определенной структуры их тел. Одна из змей пронеслась мимо моего лица, и я ощутил прикосновение чего-то холодного и липкого. Но опасности от них не исходило. Ну какой вред способны причинить мне эти практически бесплотные, как пена от разбившейся о берег волны, иллюзорные создания? Или те переливающиеся медузы, что предшествовали им? О таком я без улыбки не мог даже подумать.

Однако меня ждало куда более страшное зрелище. С большой высоты ко мне неслось что-то похожее на багровый сгусток пара, который сначала казался маленьким, но по мере приближения быстро увеличивался в размере и уже достиг нескольких сотен квадратных футов. Хотя тело этого существа было прозрачным и студенистым, оно имело вполне четкие очертания и более прочную структуру, чем все те эфемерные создания, какие я видел здесь до сих пор. Это определенно был физический организм, что также подтверждали две большие круглые темные пластинки по бокам, возможно, глаза, и твердый белый выступ между ними, изогнутый и хищный, как клюв стервятника.

Выглядел этот страшный монстр угрожающе. Цвет его все время менялся — от бледно-сиреневого до зловещего темно-фиолетового, такого густого, что он отбрасывал тень, пролетая между моим монопланом и солнцем.

На верхнем изгибе его массивного тела я заметил три больших нароста, похожих на огромные пузыри. Рассматривая их, я пришел к выводу, что, скорее всего, они наполнены каким-то очень легким газом, который и поддерживал в разреженном воздухе такую гигантскую тушу. Ужасное чудовище двигалось стремительно и, легко придерживаясь скорости моего моноплана, сопровождало меня в качестве устрашающего эскорта на протяжении двадцати с лишним миль, паря надо мной, как хищная птица, выбирающая момент для атаки. Его перемещения происходили так быстро, что за ними трудно было уследить: сначала монстр выдвигал вперед длинный липкий изогнутый клюв, который, в свою очередь, словно подтягивал к себе извивающееся тело. Оно было одновременно настолько упругим и студенистым, что его форма не оставалась неизменной даже в течение двух последовательных минут, и с каждым новым изменением вид чудовища становился все более угрожающим.

Я знал, что у него злобные намерения. Об этом свидетельствовали фиолетовые вспышки отвратительного тела монстра и отсутствующий взгляд его неотрывно следящих за мной глаз — исполненных ненависти, холодных и беспощадных. Желая избежать неприятностей, я направил самолет вниз, но реакция чудовища была мгновенной, как молния: тут же вытянулось длинное щупальце, которое хлыстом обрушилось на мою машину. Когда оно коснулось разогретой двигателем поверхности, послышалось громкое шипение и щупальце резко взметнулось вверх, а огромное тело сжалось, точно от внезапной боли. Я спикировал, однако щупальце снова попыталось схватить моноплан, и пропеллер перерубил его с такой легкостью, как будто это была струя дыма. Другое щупальце, длинное, скользкое и липкое, змеей обвилось вокруг моей талии, стремясь вытащить меня из фюзеляжа. Когда я отрывал его от себя, то почувствовал, что пальцы погрузились в какую-то однородную клейкую массу. Только мне удалось освободиться, как второе щупальце схватило меня за ботинок и рывком опрокинуло на спину.

Падая, я успел выстрелить из обоих стволов дробовика. С тем же успехом можно было идти против слона с игрушечным ружьем — вряд ли хоть какое-то оружие из того, что есть у людей, способно нанести вред столь огромному существу. И все же выстрел оказался более действенным, чем я ожидал, поскольку мне посчастливилось попасть в один из больших наростов на спине агрессивного монстра, и полупрозрачный пузырь с громким хлопком лопнул, пробитый крупной дробью. Моя догадка подтвердилась: эти большие пузыри действительно были наполнены каким-то легким газом, ибо студенистое тело чудовища тут же завалилось набок, отчаянно корчась в попытках восстановить равновесие, а белый хищно изогнутый клюв периодически раскрывался и клацал от бессильной ярости. Но я уже пикировал вниз по самой крутой траектории, на которую только мог осмелиться. Двигатель работал на полную мощь, пропеллер и гравитация несли меня к земле со скоростью метеорита. Далеко вверху все еще можно было видеть тусклое пурпурное пятно, которое стремительно уменьшалось, пока не слилось с синевой неба. Мне удалось спастись, я сумел вырваться из смертельных „джунглей“ верхних слоев атмосферы!

Осознав, что опасность осталась позади, я приглушил мотор. Ничто так не разрушает самолет, как спуск с высоты на полной скорости. По великолепной спирали я спланировал примерно с восьми миль сначала к серебристой гряде облаков, затем к грозовым тучам и наконец, под проливным дождем, к поверхности земли. Вынырнув из облаков, я понял, что оказался над Бристольским каналом, но остатков горючего хватило, чтобы пролететь еще двадцать миль и приземлиться в поле на расстоянии полумили от деревни Ашкомб. У водителя проезжавшего автомобиля я разжился тремя канистрами бензина, и вечером в десять минут седьмого совершил мягкую посадку уже на лугу моего дома в Дивайзсе. Так закончился этот полет, и я был первым, кто вернулся из „джунглей“ верхних слоев атмосферы живым, ибо до сих пор еще никто не возвращался и не мог ничего рассказать. Там я стал очевидцем небывалой красоты и запредельного ужаса, и большей красоты или большего ужаса не в состоянии вынести ни один человек.

Теперь я собираюсь отправиться туда еще раз, прежде чем поведаю обо всем миру. Мне нужно иметь какое-нибудь вещественное свидетельство того, что это правда, чтобы меня не считали пустословом. Конечно, другие вскоре тоже побывают там и подтвердят мой рассказ, но мне хочется быть первым, кто представит доказательства. Прекрасные радужные существа, похожие на медуз, вполне подойдут, и, думаю, одно из этих призрачных созданий нетрудно будет поймать. Они передвигаются медленно, так что мой быстрый моноплан легко перехватит их. Боюсь, правда, что в более тяжелых слоях атмосферы они не сохранят свою форму, и я привезу с собой на землю лишь небольшое аморфное желе. Но что-то все-таки удастся довезти, и тогда я смогу убедить всех в реальности моей истории. Да, я снова полечу туда: знаю, что рискую, и тем не менее сделаю это. Фиолетовых чудовищ, похоже, не так уж много, возможно, я и не встречу их. А если встречу — сразу уйду в пике. На худой конец у меня есть дробовик, есть опыт…»

Здесь, к сожалению, отсутствует один из утерянных листков блокнота. На следующей странице написано крупным размашистым почерком:

«Сорок три тысячи футов. Я никогда больше не увижу землю. Они подо мной, три эти твари… Боже, помоги мне. Какая ужасная смерть!..»

Вот и вся история Джойс-Армстронга, рассказанная им самим. Больше его никто не видел. Обломки рухнувшего моноплана отыскали в охотничьем угодье мистера Бад-Лашингтона на границе Кента и Суссекса, на расстоянии нескольких миль от места обнаружения дневника пилота. Если теория Джойс-Армстронга о существовании воздушных «джунглей» над юго-западной Англией верна, то скорее всего он пытался сбежать от чудовищ на предельной скорости своего моноплана, но небесные монстры догнали и растерзали его в высоких слоях атмосферы, примерно над тем районом, где были найдены скорбные реликвии. Картина пикирующего моноплана и догоняющих его ужасных безымянных существ, которые летят так быстро, что перекрывают самолету путь вниз, к земле, а потом атакуют свою жертву, беззащитную перед ними, говорит сама за себя: глядя на этот ужас, ни одному здравомыслящему человеку не захочется жить.

Я знаю, что многие до сих пор глумятся над изложенными здесь фактами. Но даже они не могут не признать исчезновение Джойс-Армстронга. И я обращаюсь к этим людям словами самого Джойс-Армстронга: «Если же мне не суждено вернуться, то этот дневник расскажет, что именно я пытался сделать и при каких обстоятельствах погиб. Это будет свидетельство очевидца, а не пустая болтовня и нелепые предположения…»