Старший пограничного поста сидел за столом и при свете керосиновой лампы, цокая пером в ученическую чернильницу, составлял докладную о задержанных за сутки нарушителей границы.

— Где взял? — спросил он, мельком взглянув на вошедшего пограничника с задержанным.

— А на берегу Днестровского лимана, Иван Акимович.

— Контрабанда? — не отрывал глаз от своего письма старший.

— Ничего не обнаружил. Вот разве в другом сапоге могло что-то быть, — предположил пограничник, указав на ногу в одном носке задержанного, дрожащего от холода.

— Да, я… — промямлил Остап, так как задержанный был никто иной, как великий комбинатор, недавний миллионер-одиночка, так жестоко ограбленный румынскими пограничниками. — Сигуранцей проклятой, как он их назвал.

— Ясно… — дописывал сосредоточенно докладную старший. — Утопил, гад, улики?

— Да я… я свято чту уголовный кодекс, товарищи! — взмолился горячо Остап.

— Документы? — оставив ручку в чернильнице, складывал листки с написанным старший.

— Утонули, нет у меня документов, товарищ начальник, — трагическим голосом ответил Бендер. Нагнулся, растирая ногу в носке, и незаметно потрогал вшитый в штанину карман со своим паспортом.

— Врешь, контра, — презрительно взглянул на задержанного тот, складывая докладную в конверт. — К румынам шел или к нам?

— Да я… — веселого и самоуверенного до наглости Остапа Бендера было не узнать. Он сник, не только после того, как графа Монте-Кристо из него не вышло, но еще больше был потерян сейчас, осознав, в какую передрягу попал.

— Я чуть не утонул, товарищи пограничники… — плаксивым голосом протянул Остап.

— Фамилия, имя, год рождения? Пиши допрос, Сидоров, а я на кухню за компотом и кашей схожу.

— Так я сейчас принесу, Иван Акимович, чего там…

— Лакеев с семнадцатого нет, Сидоров, — встал и с котелком пошел к выходу старший. — Пиши, я сказал… — приказал он, выходя.

— Товарищ пограничник, это недоразумение, поверьте, я всегда чту… — взмолился Остап, воспылав надеждой положительно повлиять на Сидорова.

— Заткнись, контра! — заорал на него тот. — Сядь и отвечай на вопросы, кому говорят! Фамилия, имя, отчество? Ну? — сел за стол пограничник, пододвигая к себе бумагу и чернильницу с ручкой.

— Измиров Богдан Османович, — назвался Остап вымышленным именем, потрогав в носке на ноге без сапога единственную ценность, оставшуюся чудом после ограбления. Это был орден Золотого Руна, который он успел сунуть туда, когда его брали пограничники.

— Год рождения и место? — макнул ручку в чернильницу Сидоров.

— 1898-й, Одесса…

— Национальность?

— Отец турок, мать украинка, — помедлив, ответил Бендер, утаив свое обычное: «я сын турецко-подданного».

— Украинец, значит? Или турком писать? — воззрился на Остапа пограничник.

— Украинец, украинец, по матери надо, — поспешил заверить Бендер, растирая ногу без сапога. — Какой там турок? Я и турецкого не знаю, — пожал плечами потомок янычаров.

Вошел начальник погранпоста. С котелком в одной руке и с парующей кружкой — в другой.

— Компота нет, чай дала, — пояснил он, усаживаясь на свое место. — Ну, что, контра?

Сидоров протянул ему первый листок протокола. Тот пробежал его глазами и скривился.

— С каким заданием шел к нам или от нас? — возвратил он бумагу подчиненному. — Пиши. — А сам начал сосредоточенно есть кашу и запивать чаем.

— Да с каким там заданием, товарищи! — взмолился Бендер. — Не шел я ни к румынам, ни… — запнулся он. — Я художник, поэт, служитель искусств, — начал выдавать себя за кого угодно Остап, лишь бы выйти сухим из такого угрожающего его судьбе обстоятельства.

— Художник, говоришь? А где же твои краски… приспособления? Как это… — взглянул за подсказкой на Сидорова старший.

— А-а, — понял Остап. — Мольберт, кисти, краски, вы имеете в виду? — и горько вздохнув, пояснил: — Утонули в лимане, с сапогом вместе, — поднял он ногу в носке. — Я на лимане рисовал пейзаж… лед проломился и я чудом выбрался на берег, поверьте, товарищи…

— Молчать, контра! — заорал на этот раз и старший, оторвавшись от каши и чая. И уже тише: — Вот поставят тебя к стенке, сразу скажешь, куда шел и с каким заданием, — снова вперил свой взгляд в котелок старший пограничник, старательно выгребая кашу.

— Так что писать, Иван Акимович? — зацокал пером в чернильнице Сидоров.

— Вот и пиши, задержанный признался, что боясь разоблачения, все улики утопил в лимане… — заскреб ложкой в котелке тот, не глядя ни на писаря, ни на задержанного.

— Так утонули же мольберт, краски, кисти, сапог! — взмолился убеждающе Бендер. — И шуба… пальто, — заменил он тут же шубу на пальто. — Явсегда чтил и чту уголовный кодекс, товарищи! — приложил молитвенно руки к груди он.

— Если бы чтил, то не околачивался бы в погранзоне, контрик, — усмехнулся Сидоров, записывая то, что указал старший.

— Товарищи, но почему вы мне не верите, ведь я… — чуть не плача взмолился Бендер.

— А как тебе верить, если ты говоришь, что ночью у нас рисовал картину, — прикурил старший самокрутку над лампой.

— Кто же ночью рисует? — пустил смешок Сидоров.

— Говори, как на духу, что делал ночью в погранзоне, контра? — затянулся махорочным дымом старший.

В голове Остапа замелькали мысли в поисках доказуемого оправдания, и такое нашлось.

— Так я же и говорю, дорогие товарищи. Я художник, поэт по заказу музея рисовал картину «Лунная ночь на Днестре» — назвал он творение великого Куинджи, заменив Днепр на Днестр. — Вы, наверное, видели в одесском музее мою картину «Лунная ночь на Днепре». Вот музей и заказал мне картину такую же, но на Днестре. Такие картины рисуют только ночью, дорогие товарищи, при луне… — пояснил «великий художник». — Лунная ночь как раз и была…

— А где ты живешь в Одессе? — спросил вдруг старший.

— Малая Касательная, шестнадцать, — без малейшего промедления выпалил Остап, вспомнив адрес Корейко. И для большей убедительности добавил: — Рядом с кинотеатром «Капитолий», — пришла ему на ум мысль так сказать, вспомнив место расположение его конторы по заготовке рогов и копыт.

— Проверим, — расстегнул старший ворот гимнастерки, ему стало жарко от плотного завтрака.

И Остап увидел сквозь расстегнутый ее ворот край морской тельняшки. «Определенно он из матросов. Как это я раньше не заметил наколку — якорь на руке, когда он выгребал кашу из котелка?» — мысленно засокрушался он и, пытаясь расположить пограничников к себе, предложил:

— Хотите послушать одесский портовый анекдот?

— Послушаем, если портовый, Сидоров?

— В рваном клеше и тельняшке одессит с причала спрашивает: «Эй, на шхуне!.. — Ему в ответ: «Да, на шхуне». Одессит: «Вы на работу берете? «Нет, не берем». «Ха, счастье, ваше, — пошел по пирсу безработный, — а то бы я вам наработал».

Сидоров хмыкнул, старший взглянул на него и с непроницаемым выражением лица произнес:

— Бендюги какой-то…

«Не взяло», — мысленно отметил Остап и быстро проговорил: — А вот еще, морской, товарищи. Кораблекрушение. Спасатели за волосы вытаскивают тонущих пассажиров из воды в лодку. Одного, другого, третьего. А четвертый попался лысый. Спасатель, хлопая его по лысине, строго: — Товарищ, нам не до шуток. Дайте голову!»

И этот анекдот не рассмешил пограничников. «Не берет их юмор — подумал Бендер.

— Ясно… — хлопнул ладонью-лопатой по столу старший пограничник и встал. — Отведи его, Сидоров, к тем двоим в задержалку. Завтра всех троих отправим как положено.

— Сейчас, Иван Акимович, допишу вот только… — засуетился за столом Сидоров.

Иван Акимович взял котелок и кружку, чтобы помыть их или сходить за новой порцией каши, но сел, так как Сидоров подал ему листки для подписи. Старший прочел и повторил вслух часть написанного: — Выдает себя за художника и поэта, — за поэта выдает себя…

— А ну-ка почитай нам свои стихи, раз ты поэт, — откинулся он на спинку стула.

И Остап, набрав в грудь побольше воздуха, начал декламировать все, что ему приходило на ум.

— Стихи, как стихи, — пожал плечами старший пограничник, когда бывший миллионер-одиночка сделал паузу, смахнув со лба пот. — Что же в них о мировой революции ничего не сказано?

— И о текущем моменте, о построении социализма в нашей стране? — вставил критически Сидоров.

— И это есть, есть, дорогие товарищи! Я только вчера отдал их для напечатания в газете, поверьте, клянусь, — застучал себя в грудь не только великий комбинатор, но и непревзойденный выдумщик. — Как только выйдет газета, я сразу пришлю ее вам.

Видя, что его поэзия и обещание не произвели не стражей границы нужного впечатления, он совсем упал духом, как вдруг его осенило и он с надеждой выпалил:

— А вот послушайте стихи, которые очень любил герой революции лейтенант Шмидт. Он вспомнил свои стихи, которые в юности пытался напечатать в газете:

Последние строки Остап сочинил тут же в угоду пограничникам. Они остановились и смотрели на декламатора со вскинутой рукой и в одном сапоге. И он продолжил, не охлаждая свой поэтический порыв:

— Или вот любовное, товарищи, — несло великого сочинителя поэзии:

— не в рифму импровизировал он.

— И эти стихи в газете напечатают? — спросил старший.

— И эти, — кивнул Бендер, жалостливо глядя на вершителя своей судьбы. — Если… Если бы я смог сегодня подписать гранки, дорогие товарищи, тяжело вздохнул задержанный.

— Гранки? Это как же понимать, а? — звякнул котелком старший.

— Ну, значит… первые… контрольные отпечатки, правильно ли все, как я только что прочел.

— А-а… — протянул понимающе старший и загасил лампу.

За окнами уже светило солнце, было слышно как с крыши срывались оттаявшие сосульки. Как порывами теплого ветра, весна отогревала зимнюю природу.

— Да, сейчас не все знают, что эти стихи любил лейтенант Шмидт.

— А ты откуда знаешь, поэт? — недоверчиво воззрился на Бендера старший погранзащитник.

— Знаю, от его детей Коли и Васи, — не моргнув глазом, пояснил Остап. И чтобы не дать стражам границы задавать уточняющие вопросы, поторопился сказать: — Я с ними дружу. Хорошие товарищи, настоящие сыны своего отца-героя. Они ездят по городам, рассказывают о своем отце, как он поднял восстание, собирают пожертвования на памятник лейтенанту Шмидту…

Объяснение Бендера произвело благоприятное впечатление на стражей границы. Некоторое время они молчали, затем Сидоров тихо не смело спросил:

— Иван Акимович, а может и нам сколько-нибудь на памятник?

— Можно. И вот что, Сидоров, улик у задержанного нет, нарушение одно — был в погранзоне. — И взглянул на необутую ногу Остапа, сочувствующе отметил: — Сам пострадал, видать… Художник-поэт дружит с детьми лейтенанта Шмидта, — почесал затылок он. — Отпустим? Пусть идет, едри его корень. И без него хлопот не оббираешься… Но чтобы газету прислал! — строго предупредил он Бендера.

— И адрес, куда деньги послать на памятник лейтенанту Шмидту, — добавил Сидоров.

— Клянусь, клянусь, дорогие товарищи! — ожил великий выдумщик, не веря, что его вот-вот отпустят. Не во сне ли это?

— Сидоров, дай ему на ногу что-нибудь. Пока доберется, нога и окоченеет у поэта.

— Благодарю, благодарю, дорогие товарищи, ах, как я вам благодарен! — рассыпался в жарких словах не вышедший в графа Монте-Кристо.

— Стихи пришли, понял? — строго погрозил пальцем Бендеру старший, уходя. — И адрес…

— Пришлю, непременно пришлю, уважаемый служитель границы.

— И адрес…

— Идем, что-то на ногу дам, — скомандовал Сидоров. — Да и прикроешься чем-нибудь.

Вскоре бывший миллионер-одиночка шел от погранпоста у приднестровских плавней к проезжему тракту, стремясь как можно быстрее достичь его и устроиться на какой-нибудь попутный транспорт.

Одна нога Остапа была в сапоге, другая в изношенном войлочном опорке. Голову прикрывала замусоленная армейская фуражка с оторванным козырьком, а фигуру великого комбинатора согревала старая попона, пропахшая конским потом и навозом.

Когда Бендер добрался до большака, то быстрее зашагал в сторону, откуда он еще вчера, тяжело нагруженный золотом, прибыл поближе к румынской границе.

Недлинный мартовский день уже шагнул за полдень. То, что расквасилось под лучами солнца, снова затягивалось узорчатой ледяной корочкой. Дорога была пустынна. Ни в его сторону, ни на встречу никто не шел и не ехал. И только в небе проплывал курлыкающий косяк журавлей, который Остап проводил взглядом, пока стая не скрылась из виду.

Остап не шел, а брел уже более часа, когда впереди послышалось громкое тарахтенье и он увидел — навстречу ему с хвостом сизого дыма катится, подпрыгивая, автомобиль. И когда машина приблизилась, Бендер узнал в ней до боли знакомую ему «Антилопу». Он замахал руками, как утопающий, увидев спасательный корабль.

— Адам! Адам! — заорал он, видя за рулем кожаную куртку Козлевича.

Но Адам Казимирович зазвенел колокольчиком, что означало: «Берегись» и, свернув к обочине, проехал мимо.

— Адам! Адам! — понесся рысью великий комбинатор за автомобилем.

Козлевич сквозь тарахтенье мотора услышал голос бывшего председателя конторы «Рога и копыта». Он уменьшил выпуск сизой гари из своего «лорен-дитриха» и остановился. Вышел из машины и с удивлением, на какое он только был способен, смотрел на странного путника, в котором узнал своего бывшего командора.

— Адам! Адам! — подбежал к нему Бендер. — Помогите, Адам Казимирович! Мне плохо, очень плохо, меня ограбили, оставили ни с чем. Я чуть было не попал под статью уголовного кодекса. Помогите мне, Адам…

— Дорогой Бендер! — осматривал великого комбинатора добрейший Козлевич и соболезнующим голосом промолвил — Я всегда… Но сейчас, — указал он на своих четырех пассажиров.

На сидениях сидела пара новобрачных, солидный мужчина с такими же кондукторскими усами, как и у Козлевича, и полная дама в меховой шапке.

— Везу новобрачных, папу и маму жениха в их родные места. Чем я могу помочь вам? Разве что… — открыл багажник «лорен-дитриха» Адам Казимирович. — Дать вам мои ботинки с крагами, да вот эту толстовку… Мои наниматели меня приодели, хотят выдать меня за служебного шофера, чтобы пыль в глаза людям пустить там, куда меня они подрядили. Берите, Бендер, что могу…

— И немного денег бы, Адам Казимирович… — попросил бывший миллионер-одиночка. — Я верну вам с процентами, — сбросил с себя конскую попону Остап.

На довольно странного путника с нескрываемым любопытством взирали пассажиры «Антилопы».

— Вот пятнадцать рублей, Остап Ибрагимович, и немного мелочи, — вручил сердобольный Козлевич неудавшемуся «графу Монте-Кристо» деньги.

— И вы не можете взять меня с собой? — голосом впадающим в плаксивость спросил Бендер.

— Да рад бы, дорогой, но места нет, видите… пассажиры… — повел рукой Козлевич в сторону машины, и виновато опуская голову.

— Ах, Адам, Адам… Как я несчастен, дорогой мой Адам Казимирович, — покачал головой Остап.

Козлевич растроганно смотрел на Бендера, не зная, как и чем утешить его.

— Едем, едем, хозяин! — донесся раздражительный голос старшего пассажира, подрядившего «лорен-дитрих» для поездки в село, чтобы хвастнуть перед своими односельчанами.

Козлевич сел за руль, не отрывая сочувствующего взгляда от своего бывшего командора. Звякнув колокольчиком и выпустив облако сизого дыма, «Антилопа», запрыгав на кочках и выбоинах дороги, покатилась по своему маршруту, оставив печально смотревшего ей вслед Бендера.

Но машина вдруг остановилась. И Остап увидел, как из нее выскочил усатый пассажир с бутылью и стаканом в руках, и побежал к нему.

— Нам рассказал механик, как вы пострадали, добрый человек, от бандитов. Очень прошу вас выпить чарку за наших молодых!

— Да-да, — подбежала и его жена, держа в руках колбасу, краюху хлеба и кислый огурец. — Не побрезгуйте, выпейте, пожалуйста, за счастье наших детей, и закусите, чем Бог послал, — протянула она Бендеру закуску.

Из автомобиля смотрели с участием новобрачные и сердобольный Адам Казимирович.

Остап ничего не ел со вчерашнего дня и не заставил себя долго упрашивать.

— Благодарю, благодарю вас, уважаемые, — и залпом выпил поднесенный ему стакан самогона. С жадностью захрустел огурцом, отхватив крепкими зубами хлеба и колбасы. С набитым ртом забубнил благодарность и пожелание долгой и счастливой жизни молодым.

— Ну и добре, ну и добре, — пошли к машине родители жениха с чувством выполненного ритуального долга.

«Антилопа», зазвонив колокольчиком, снова закачалась на неровностях дороги, оставляя за собой запах гари.

Повеселевший Остап помахал ей руками с зажатыми в них колбасой, хлебом и огурцом.

— Счастья молодым! — прокричал он еще раз уехавшим. — Да, — произнес он затем, когда «лорен-дитрих» Козлевича скрылся из виду. — Я теперь, дорогой Адам, не Кавалер ордена… — спохватился он и с беспокойством запустил руку в носок ноги в опорке. Вздохнул облегченно, когда извлек оттуда чудом уцелевший от «сигуранцы проклятой» и от своих пограничников орден Золотого Руна. Взглянул на него, покачал головой, и продолжил: — Не Кавалер ордена Золотого Руна и не Кавалер ордена Золотого теленка, а скорее всего Кавалер Печального Образа, господа. — И начал одевать ботинки, краги и толстовку, так великодушно подаренные ему добрым Адамом Казимировичем. Посмотрев в сторону уехавшей «Антилопы», он произнес: — Свет не без добрых людей, господа присяжные. Займусь теми же мечтами своей юности. А в управдомы переквалифицироваться я всегда успею, — вдруг со стороны, куда уехал «лорен-дитрих» вновь послышалось знакомое тарахтенье и вдали показался снова самодвижущийся аппарат Козлевича. Подъехав ближе, машина начала разворачиваться, чтобы ехать снова туда, откуда прикатила.

Остап с удивлением смотрел на ее маневр и громко прокричал:

— Что случилось, Адам Казимирович?

— Я вас догоню, Остап Ибрагимович, — подбежал к нему великий автомеханик. — Я только завезу их, верну им часть денег и сразу же за вами. Вы же не будете быстро идти?

— Хорошо, хорошо, дорогой Адам, — растроганно проговорил Остап.

— Ждите меня, товарищ Бендер! Ядогоню вас, — прокричал уже от своего «лорен-дитриха» Козлевич, садясь за руль и отъезжая.

— Благодарю, дорогой Адам, тронут до глубины души! — прокричал вслед удаляющейся машине Бендер.

Так кто же это такой Адам Казимирович Козлевич? Такой добрый и отзывчивый человек? Автор может посоветовать читателю прочесть роман «Золотой теленок» великих писателей Ильи Ильфа и Евгения Петрова. Но поскольку не у каждого есть такая возможность обратимся к несколько сокращенным страницам.

В городе Арбатове появился первый автомобиль с шофером по фамилии Козлевич. К автомобильному делу его привело желание начать новую жизнь. Жизнь Адама Казимировича до этого решения была греховна. Он беспрестанно нарушал Уголовный кодекс РСФСР. Просидев в общей сложности года три, Адам Козлевич пришел к мысли, что лучше приобретать честно свою собственность, чем похищать чужую. Адаму Казимировичу Козлевичу было сорок шесть лет, происходил он из крестьян бывшего Ченстоховского уезда, холостой, неоднократно судившийся, стал честным человеком.

После двух лет работы в одном из московских гаражей, он купил по случаю такой старый автомобиль, что появление его на рынке было причиной только ликвидацией автомобильного музея. Автомобиль был продан Козлевичу за сто девяносто рублей и почему-то с пальмой в зеленой кадке. Машина требовала большого ремонта. Марка машины была неизвестна, но Адам Казимирович утверждал, что это «лорен-дитрих» и в доказательстве прикрепил заводскую бляшку этой фабрики. Автомобиль Адам выкрасил в ящеричный зеленый цвет.

В тот день, когда Адам Казимирович собрался впервые приступить к частному прокату, о котором Козлевич давно мечтал, частных шоферов потрясло событие. В Москву прибыли сто двадцать маленьких, черных, похожих на браунинги таксомоторов «рено». Козлевич даже не пытался с ними конкурировать. Пальму он сдал на хранение в извозчичью чайную «Версаль» и выехал на работу в провинцию.

Арбатов, лишенный автомобильного транспорта, понравился шоферу, и он решил остаться в нем навсегда.

Адаму Казимировичу представилось, как он дежурит со своим автомобилем у вокзала, как встречает пассажиров, как мчит их в Дом крестьянина. Как летом вывозит семьи за город. Так рисовалась Козлевичу его новая чудная жизнь в Арбатове. Но действительность развеяла его воображение в прах.

Сначала подвел железнодорожный график. Скорые и курьерские поезда проходили станцию Арбатов без остановки, с ходу принимая жезлы и сбрасывая спешную почту. Смешанные поезда приходили только дважды в неделю. Пассажиры таких поездов машиной не пользовались. Экскурсий и торжеств не было, а на свадьбы Козлевича не приглашали. Под свадебные процессии привыкли нанимать извозчиков.

Однако загородных прогулок было множество. Но они были совсем не такими, о каких мечтал Адам Казимирович. Не было ни детей, ни трепещущих шарфов, ни веселого лепета.

В первый же вечер, озаренный неяркими керосиновыми фонарями, к Адаму Казимировичу, который весь день бесплодно простоял на Спасо-Кооперативной площади, подошли четверо мужчин. Долго и молчаливо они вглядывались в автомобиль. Потом один из них, горбун, неуверенно спросил:

— Всем можно кататься?

— Всем, — ответил Козлевич. — Пять рублей в час.

Мужчины зашептались. И впервые поместительная машина приняла на свои сидения арбатовцев. Вначале седоки молчали, потом начали петь.

— Стой! — закричал вдруг горбун. — Давай назад! Душа горит.

В городе седоки захватили много белых бутылочек и какую-то широкоплечую гражданку. В поле разбили бивак, ужинали с водкой, а потом без музыки танцевали польку-кокетку.

На следующий день к вечеру явилась вчерашняя компания, уже навеселе, снова уселась в машину и всю ночь носилась вокруг города. На третий день повторилось тоже самое. Ночные пиры, под председательством горбуна, продолжались две недели кряду.

В последующее затем серенькое утро железнодорожный кооператив «Линеец», в котором горбун был заведующим, а его веселые товарищи — членами правления и лавочной комиссии, закрылся для переучета товаров. А каково же было горькое удивление ревизоров, когда они не обнаружили в магазине никаких товаров. Полки, прилавки, ящики и кадушки — все были пусты. Только посреди магазина на полу стояли вытянувшиеся к потолку гигантские охотничьи сапоги сорок девятый номер на желтой картонной подошве, и смутно мерцала в стеклянной будке автоматическая касса «Националь». А к Козлевичу на квартиру прислали повестку от народного следователя, шофер вызывался свидетелем по делу кооператива «Линеец».

Горбун и его друзья больше не являлись, и зеленая машина три дня простояла без дела.

Новые пассажиры, подобно первым, являлись под покровом темноты. Они тоже начинали с невинной прогулки за город, но мысль о водке возникала у них, едва только машина делала первые полкилометры.

Все шло совсем не так, как предполагал Адам Казимирович. По ночам он носился с зажженными фарами мимо окрестных рощ, а днем, одурев от бессонницы, сидел у следователя и давал свидетельские показания.

Начались судебные процессы. И в каждом из них главным свидетелем обвинения выступал Адам Казимирович. Последним его свидетельским выступлением было в судебном процессе по делу областной киноорганизации, снимавшей в Арбатове исторический фильм «Стенька Разин и княжна». Весь филиал этой организации упрятали на шесть лет, а фильм был передан в музей вещественных доказательств, где уже находились охотничьи ботфорты из кооператива «Линеец».

После этого наступил крах. Зеленого автомобиля стали бояться, как чумы. Граждане далеко обходили Спасо-Кооперативную площадь, на которой Козлевич водрузил полосатый столб с табличкой: «Биржа автомобилей». В течении нескольких месяцев Адам не заработал ни копейки и жил на сбережения, сделанные им за время ночных поездок.

Тогда он на дверце автомобиля вывел белую надпись: «Эх, прокачу!» — и снизил плату с пяти рублей в час до трех. Но и это не привлекло пассажиров. На его призывы покататься, ему отвечали:

— Сам катайся, душегуб!

— Почему же душегуб? — чуть не плача, спрашивал Козлевич.

— Душегуб и есть, — отвечали ему, — под статью подведешь.

— А вы бы на свои деньги катались! — запальчиво кричал шофер.

Но все это приносило шоферу только моральное удовлетворение. Материальные дела его были нехороши. Сбережения подходили к концу. Надо было принимать какое-то решение. Дальше так продолжаться не могло.

Адам Казимирович сидел однажды в своей машине и был так погружен в свои печальные размышления, что не заметил двух молодых людей любовавшихся его машиной.

Это были Остап Бендер и его новый компаньон-единомышленник Шура Балаганов, о котором будет рассказано в следующей главе этой книги.

— Оригинальная конструкция, — сказал, наконец, один из них, — Заря автомобилизма. Видите, Балаганов, что можно сделать из простой машинки Зингер? Небольшое приспособление — и получилась прелестная колхозная сноповязалка.

— Отойди, — угрюмо сказал Козлевич.

— То есть как это «отойди»? Зачем же вы поставили на своей молотилке рекламное клеймо «Эх, прокачу!»? Может быть, мы с приятелем желаем именно эх-прокатиться?

В первый раз за арбатовский период жизни на лице мученика автомобильного дела появилась улыбка, он выскочил из машины и проворно завел тяжело застучавший мотор.

— Пожалуйста, — сказал он, — куда везти?

— На этот раз — никуда, — заметил Балаганов, — денег нету. Ничего не поделаешь, товарищ механик, бедность.

— Все равно садись! — закричал Козлевич отчаянно. — Подвезу даром. Пить не будете? Голые танцевать не будете при луне? Эх! Прокачу!

— Ну что ж, воспользуемся гостеприимством, — сказал Остап, усевшись рядом с шофером. — У вас, я вижу, хороший характер. Но почему вы думаете, что мы способны танцевать в голом виде?

— Тут есть такие — ответил шофер, выводя машину на главную улицу, — государственные преступники.

Его томило поделиться с кем-нибудь своим горем. И шофер рассказал новым пассажирам всю историю падения города Арбатова, в котором пришлось работать его зеленому автомобилю.

— Куда теперь ехать? — с тоской закончил Козлевич. — Куда податься?

Остап помедлил, значительно посмотрел на своего рыжего компаньона и сказал:

— У вас упадочническое настроение. У вас есть автомобиль — и вы не знаете куда ехать. У нас дело похуже — у нас автомобиля нет. Но мы знаем куда ехать. Хотите, поедем вместе?

— Куда? — спросил шофер.

— В Черноморск, — сказал Остап. — У нас там небольшое интимное дело. И вам работа найдется. В Черноморске ценят предметы старины и охотно на них катаются. Поедем.

Сперва Адам Казимирович только улыбался, словно вдова, которой ничего уже в жизни не надо. Но Бендер не жалел красок. Он развернул перед смущенным шофером удивительные дали и тут же раскрасил их в голубые и розовые цвета.

— А в Арбатове вам терять нечего, кроме запасных цепей. По дороге голодать не будете. Это я беру на себя. Бензин ваш — идеи наши.

Козлевич остановил машину и, все еще упираясь, хмуро сказал:

— Бензина мало.

— На пятьдесят километров хватит?

— В таком случае все в порядке. Я вам уже сообщил, что в идеях и мыслях у меня недостатка нет. Ровно через пятьдесят километров вас прямо на дороге будет поджидать большая железная бочка с авиационным бензином. Вам нравится авиационный бензин?

— Нравится, — застенчиво ответил Козлевич.

Жизнь вдруг показалась ему легкой и веселой. Ему захотелось ехать в Черноморск немедленно.

— И эту бочку, — закончил Остап, — вы получите совершенно бесплатно. Скажу больше, вас будут просить, чтобы вы приняли этот бензин.

— Какой бензин? — шепнул Балаганов, — Что вы плетете?

Остап важно посмотрел на оранжевые веснушки, рассеянные по лицу молочного брата, и так же тихо ответил:

— Людей, которые не читают газет, надо морально убивать на месте. Вам я оставляю жизнь только потому, что надеюсь вас перевоспитать.

Остап не разъяснял какая связь существует между чтением газет и большой бочкой бензина, которая якобы лежит на дороге.

— Объявляю большой скоростной пробег Арбатов — Черноморск открытым, — торжественно сказал Остап. — Командиром пробега я назначаю себя. Водителем машины зачисляется…как ваша фамилия? Адам Козлевич. Гражданин Балагановт утверждается бортмехаником с возложением на такового обязанностей прислуги за все. Только вот что, Козлевич, надпись: «Эх, прокачу!» надо немедленно закрасить. Нам не нужны особые приметы.

Через два часа машина со свежим темно-зеленым пятном на боку медленно вывалилась из гаража и в последний раз покатила по улицам города Арбатова. Надежда светилась в глазах Козлевича. Рядом с ним сидел Балаганов. Он хлопотливо перетирал тряпочкой медные части, ревностно выполняя новые для него обязанности бортмеханика. Командор пробега развалился на рыжем сиденье, с удовлетворением поглядывал на своих подчиненных.

— Адам! — закричал он, покрывая скрежет мотора. — Как зовут вашу тележку?

— «Лорен-дитрих» — ответил Козлевич.

— Ну что это за название? Машина, как военный корабль, должна иметь собственное имя. Ваш «лорен-дитрих» отличается замечательной скоростью и благородной красотой линий. Посему предлагаю присвоить машине название — «Антилопа-Гну». Кто против? Единогласно.

Зеленая «Антилопа», скрипя всеми своими частями, промчалась по внешнему проезду Бульвара Молодых Дарований и вылетела на рыночную площадь.

Там взору экипажа «Антилопы» представилась странная картина. С площади, по направлению к шоссе, согнувшись, бежал человек с белым гусем под мышкой. Левой рукой он придерживал на голове твердую соломенную шляпу. За ним с криком бежала большая толпа. Убегающий часто оглядывался назад, и на его благообразном актерском лице можно было разглядеть выражение ужаса.

— Паниковский бежит! — закричал Балаганов.

— Сто шестнадцатая статья — наизусть сказал Козлевич.

Машина выбралась на шоссе, прорезав галдящую толпу.

— Спасите! — закричал Паниковский, когда «Антилопа» с ним поровнялась.

Машина обдала Паниковского клубами малиновой пыли.

Голоса преследователей слились в общий недоброжелательный гул.

— Брось птицу! — закричал Остап Паниковскому и, обернувшись к шоферу, добавил: — Малый ход.

Паниковский немедленно повиновался. Гусь недовольно поднялся с земли, почесался и как ни в чем не бывало пошел обратно в город.

— Влезайте, — предложил Остап. — Но больше не грешите, а то вырву руки с корнем.

Паниковский, перебирая ногами, ухватился за кузов, потом налег на борт животом, перевалился в машину, как купающийся в лодку, и, стуча манжетами, упал на дно.

— Полный ход! — скомандовал Остап, — заседание продолжается.

И «Антилопа» вырвалась в дикое поле, навстречу бочке с авиационным бензином. И эта бочка действительно ждала «Антилопу» на дороге, поскольку пассажиры ее, выдали себя за участников действительного автопробега, проходящего в это время по их пути.

Вот так познакомился великий комбинатор Остап Бендер с непревзойденным автомехаником Адамом Казимировичем Козлевичем, который стал затем его верным компаньоном-единомышленником. Этими же страницами повествования вы знакомитесь, уважаемый читатель, с Паниковским, гусекрадом, одним из названных сыновей лейтенанта Шмидта, который так же становится компаньоном великого комбинатора, и имя которого будет упоминаться и в дальнейшем повествовании этой книги.

За несколько часов до того, как Бендер, нарушив границу, избежал уголовной ответственности, на дороге между Маковской и Белявской совершила вынужденную посадку авиетка Р-1. Конструктором и летчиком ее был Рощин.

К воздухоплаванию Антона Яковлевича привело решение облетать весь мир. А так как с детства его влекло к технике, то он всей душой отдался конструированию летательных аппаратов. В клубе Осовиахима, где он состоял, его не очень почитали, несмотря на то, что он все время предлагал один проект за другим: планеров, авиеток и автожиров. Но комиссия по самолетостроению, видя, что все проекты сделаны без всякого расчета, на глаз, их отвергала один за другим.

После длительных раздумий самобытный конструктор — изобретатель Рощин Антон Яковлевич решил проектировать двухместную авиетку под английский мотор «Циррус». Но не только спроектировать, но и построить ее своими силами. Пришлось основательно заняться теорией авиации, расчетами и другими науками, имеющими отношение к самолетостроению. Рощин часто стал бывать на авиационном заводе, где и проведал о кладбище самолетов.

Это был овраг, наполненный разбитыми аэропланами. Машины, потерпевшие аварию, негодные к дальнейшему использованию, сбрасывались в овраг. За многие годы здесь накопились обломки сотен самолетов самых различных конструкций.

Антон Яковлевич с увлечением рылся в обломках машин, подбирая готовые детали для своей авиетки. Расчеты и составление чертежей заняли около года. И еще год сборка по ним авиетки собственной конструкции с яркими надписями на фюзеляже «Р-1».

Испытания прошли в поле за городом. Собралось много друзей, таких же энтузиастов, как и Антон Яковлевич, и любопытных из окраинных домов. Самолетик сверкал на солнце белой свежей лакировкой и вселял во всех уверенность, что полетит.

И он действительно после пробных пробежек по полю полетел. Сделал несколько кругов над полем и благополучно сел под поздравительные крики и аплодисменты присутствующих.

Все поздравляли Рощина, обнимали, жали руки, целовали.

— Ну, теперь ты, Антон, получишь деньги от государства и расплатишься с долгами, — сказал один из поздравителей.

Но не тут-то было. Денег Антону Яковлевичу никто не выделил, чтобы расплатиться с кредиторами, и он начал искать другие пути. Дал объявление:

Но так как самолет был двухместный, то мог брать только одного пассажира. Это был большой минус для коммерческого предприятия. И все же на третий день выхода объявления к самолету подошла хмельная компания. Один из подошедших спросил:

— А безопасно летать?

— Я же летаю, — ответил Рощин. — Один круг над полем — десять рублей.

Компания зашепталась. До летчика донеслись слова обсуждения: «Кто первый, а?», «Не дорого ли?», «Не гробануться бы».

И впервые авиетка Р-1 приняла на свое заднее сиденье пассажира. Им был высокий блондин в тюбетейке. В этот день Рощин, обслужив компанию полетами, собрал пятьдесят рублей. Он воспрянул духом, поняв, что таким способом может заработать денег.

На следующий день пришла другая компания, а за ней и вчерашняя. Все почему-то пришли в конце дня и под хмельком. И в этот день Антон Яковлевич заработал целых сто рублей.

Но вечером дома Рощина ждал вызов в Комиссию по безопасному воздухоплаванию. И когда он на следующий день явился туда, от него строго-настрого потребовали прекратить полеты с пассажирами в целях безопасности. И взяли даже с него расписку о предупреждении. Дело приняло скверный оборот, и ему ничего не оставалось другого, как подчиниться, так как предупредили, что если он и впредь займется авиакатанием на своем самолете, то его авиетку конфискуют.

Не остался в стороне и финотдел, который сразу же после объявления попытался обложить частного авиапредпринимателя налогом.

Антон Яковлевич совсем упал духом, особенно из-за настойчивого требования кредиторов вернуть деньги. И он решился на отчаянную попытку совершить беспосадочный перелет Москва — Киев — Одесса, чтобы заинтересовать авиационное начальство на покупку его спортивного самолета.

Известил прессу, поставил в известность заинтересованных лиц и ранним утром стартовал со своего окраинного уже облетанного им поля.

В Осовиахиме сказали: «Напрасно он это затеял. Если не разобьется, то сядет в лучшем случае в Подмосковье».

Но дяди-знатоки ошиблись. Рощин не разбился, не сел там, где они предсказывали, а благополучно приземлился в Киеве, где был очень тепло встречен представителями «Укрвоздухопуть» и Украинским советом Осовиахима.

Его поздравляли, устроили праздничный обед, заправили авиетку первосортным бензином, и он полетел в Одессу, куда тоже прибыл благополучно.

Здесь встречен был не хуже, чем в Киеве. О его перелете зашумела пресса хвалебными статьями. Но, как говорится, после хорошего наступает плохое. Готовясь к вылету, Антон Яковлевич объявил теперь о беспосадочном перелете Одесса — Москва. И когда был уже готов лететь по объявленному маршруту, к нему со слезами на глазах обратился человек с кавказской внешностью.

— Дорогой, сколько возьмешь, чтобы я полетел с тобой в Москву? Очень скоро надо туда, дорогой. Брат помирает, понимаешь?

Антон Яковлевич подумал, а почему не взять. Все равно заднее место пустует. Да деньги надо. И он назвал сумму, которая и должна была погасить все его долги.

Вылетели рано утром и Рощин обратил внимание на чемодан пассажира, который тот с натугой водворил себе под ноги.

— Сколько же весит твой чемоданчик? — спросил летчик кавказца.

— Э-э, совсем пустяк, дорогой, совсем пустячный груз. Рука у меня болит, тебе и кажется, что он тяжелый, понимаешь?…

Антон Яковлевич немного подумал, но все же пассажиру не отказал лететь, решил испытать свой самолет с грузом.

Взлетели благополучно под крики провожающих одесситов и когда пилот, набрав высоту, лег на нужный ему курс, за его спиной послышался приказной крик пассажира:

— Меняй курс, дорогой, лети в Румынию. Заплачу в три раза больше, чем договаривались. Понимаешь?

— Э-э, нет, «дорогой», мы так не договаривались. В Москву, так в Москву, — не изменяя своего маршрута, ответил Рощин.

— Предупреждаю, дорогой, если не полетишь в Румынию… — и бандит коснулся острием кинжала затылка впереди сидящего летчика.

— Ах, вот ты как!? — возмутился Антон Яковлевич. И тут же начал делать такие виражи, горки, скольжения вниз, вверх, что пассажир вынужден был убрать свой и кинжал и уцепиться обеими руками за борта фюзеляжа, чтобы не вывалиться из авиетки.

Оглянувшись, Рошин увидел белое, как мел, лицо пассажира, выпученные глаза, судорожно вцепившиеся в обшивку самолета руки, и рассмеялся. Но его смех тут же был прерван чиханьем мотора, треском и, наконец, затихающими поворотами пропеллера. Самолет пошел на снижение, несмотря на все попытки летчика возобновить работу мотора.

Рощину оставалось только одно: выбрать место для вынужденной посадки авиетки. Увидев дорогу, он плавно спланировал и благополучно посадил самолет.

Вооружившись большим гаечным ключом, он выскочил из своей кабины, готовый отразить нападение бандита.

Но тот был ни жив, ни мертв от виражей и болтанки самолета. Промямлил:

— Хорошо, хорошо, дорогой… Я сейчас ухожу… ухожу… Я тебя не знаю, ты меня не знаешь… и ты меня не видел, понимаешь…

— Тащи свой чемодан и проваливай, паразит, недобиток капитала, — держа оборонительную позу, сказал летчик.

Пассажир кавказской внешности с трудом вывалил свой чемодан и себя из самолета и, поминутно сплевывая, побрел, шатаясь, от авиетки по дороге.

Подождав, когда тот скроется из виду, Антон Яковлевич начал выяснять причину остановки мотора. Оказалось, из среднего бака исчез бензин, а в крайних бензина осталось на донышках. Горючее из них даже не поступало в карбюратор.

«Неужели баки текут? — подумал летчик, — но разве сейчас это выяснишь? Надо искать в ближайшем селе горючее, залить баки и добираться до ближайшего города. Или вернуться в Одессу, — решил он. — Очевидно, из-за моих виражей, горок, скольжений вверх, вниз, бензин и высосало, как это уже было с какой-то авиеткой» — вспомнил он. — Но, так или иначе… Самолет оставлять нельзя. Может возвратиться бандит и учинить диверсию… Надо принимать какое-то решение…»

В таком раздумье Антон Яковлевич похаживал вокруг своей машины, с недовольством посматривая на солнце, которое уже шло не от горизонта, а к нему. Рощин ясно понимал, что обратный перелет не удался, что дяди из центрального Осовиахима теперь не поверят в его авиетку. Он так был погружен в свои печальные мысли-размышления, что даже не заметил молодого человека, уже несколько минут любовавшегося его самолетом.

— Вот это лошадка, — сказал наконец тот, — отличное средство передвижения по воздуху.

— Иди своей дорогой, парень, — скучно сказал летчик.

— Я и шел своей дорогой, гражданин воздухоплаватель. Что, птица потребовала ремонта?

— Бензина…

— А-а, всегда нужно то, чего у меня нет, товарищ летчик.

— Я так и понимаю, — с досадой громко произнес Рощин. — Покатаю, если поможешь достать горючее.

— Где же его тут возьмешь, — оглядел пустынную дорогу и поле Остап. — Впрочем… А ну-ка, взгляните на карту, какое село поблизости?…

Рощин развернул карту всмотрелся и ответил:

— Маковская сюда, а Белявская в противоположную сторону.

— А куда ближе, товарищ летчик? — обернулся Бендер, увидев подъезжающую телегу с мужиком. — Папаша, где бензина можно достать? — подскочил к возчику Остап.

— Садись, за бензин не ручаюсь, а вот керосин у нашего сельторга определенно найдется.

— Нет, керосин не пойдет, — покачал головой летчик. Он снял очки со шлема и сунул их с досадой в карман комбинезона.

— А может, бензин у трактористов есть… — почесал затылок возчик.

— А может, папаша, возьмешь на буксир этот легонький, почти воздушный транспорт, а? — просительно заглянул в лицо ему Бендер.

— Помочь вашему горю, оно, конечно, можно, — соскочил с пароконки хозяин. — Как цеплять, показуйте.

Вскоре кортеж из пароконной телеги с привязанной к ней авиеткой катился по уже подмерзшей дороге. За ним шли Рощин и Бендер.

Антона Яковлевича, видевшего заботу участливого попутчика, томило желание поделиться с ним. И он поведал Бендеру все, что с ним произошло.

Остап, выслушав рассказ пилота, посетовал мысленно: «Эх, вот как надо было… Подрядить в Одесском авиаклубе вот такую воздушную лошадку и адье.» — И тяжело вздохнув, произнес:

— Москва — Киев — Одесса вначале, а этот… Одесса — Москва?

— Был… — и тяжело вздохнув, Антон Яковлевич печально промолвил: — Обратный перелет, как понимаете, не получился.

— Как это не получился, как это не получился? — горячо запротестовал Остап. — Может быть, я в свидетели пойду, ваш героизм подтверждать буду. Тогда все это и зачтется.

— Дело в том, что мой полет не официальный и надеяться на помощь…

— Ха, сделаем его не только официальным, но и ударным, Антон Яковлевич, — заверил убежденно летчика Бендер.

— Да, но как лететь? Где взять бензин? — с тоской в голосе промолвил Рощин.

Остап помедлил, подержавшись за хвостовой элерон авиетки, и сказал:

— Ваше упадническое настроение оттого, что вы не оптимист. Вы темными очками смотрите на то, что с вами произошло. Вы летчик, у вас есть самолет, вы знаете, куда лететь. У меня дела похуже — у меня самолета нет. И я не знаю, куда ехать. Найдем бензин, возьмете меня?

— Возьму, товарищ Бендер, — кивнул Рощин.

Они уже познакомились и называли друг друга как давнишние друзья.

— В таком случае все в порядке. Я хочу вам сообщить, что в способах доставания того, что нам нужно, у меня недостатка не будет. Вам нужен только авиационный бензин?

— В крайнем случае, можно и обычным заправить, — промолвил Рощин, с надеждой взглянув на Остапа. Слушая уверенный голос попутчика, настроение летчика уже было не таким гнетущим.

— Не будет авиационного, добудем и другой. Если не там, куда тянем воздушную лошадку, то наверняка в других близлежащих местах. Но для этого мне нужен летный комбинезон, шлем и очки.

— У меня есть рабочая спецовка, она, думаю, вам подойдет, товарищ Бендер.

Через полтора часа буксируемая пароконной телегой авиетка въехала в село и подкатила к сельсовету с красным флагом у входа.

Еще большая надежда засветилась в глазах Рощина, когда он увидел, как его попутчик решительно рванул дверь обители местной власти и смело вошел туда.

До этого при въезде в село, Остап натянул на себя комбинезон, шлем, очки, которые сдвинул на лоб и теперь вполне походил на летчика.

— Вам кого? — спросил Бендера человек я телогрейке и сапогах. Он сидел у двери комнаты, из которой доносился голос:

— А теперь, о постановлении, товарищи…

— Там партийное совещание, нельзя, — хотел преградить Остапу дорогу сельсоветский страж.

Но Бендер легонько отстранил его в сторону и просунул голову в дверную щель. — Извините, я по срочному… — и вошел в густо накуренную комнату заседающих.

Более десятка человек повернули головы к Остапу.

— Да, но… — хотел было возразить ведущий, но Бендер не дал ему договорить.

— Надеюсь, вы все читали о нашем беспосадочном перелете Москва — Одесса — Москва, товарищи?

Председатель, большеглазый человек в гимнастерке и галифе такого же цвета, с дымящейся самокруткой в руке, взирал на вошедшего и неуверенно ответил:

— Конечно…товарищ… — и посмотрел на сидящих, как бы ища у них подтверждения.

— Это хорошо, что вы живете в ногу с нашим всепобеждающим временем, товарищи.

Бендер понял, что ни о каком беспосадочном перелете ни председательствующий, ни участники партсобрания не читали и не могли читать, так как о самодеятельном полете Рощина в газетах союзного значения не писали. А если в какой-нибудь местной кратко и сообщили, то эта газета сюда не дошла и дойти не могла.

— Это очень хорошо, товарищи, — повторил убедительно Остап, — когда вся страна расправляет могучие крылья…

— Да вот… — повел председательствующий махорочной рукой на сидящих. — Прорабатываем… Известное дело…

— Вот-вот, и мы, летчики, своим беспосадочным перелетом… — сделал паузу Бендер, подыскивая нужное слово, бьющее не в бровь, а в глаз своим политическим весом, — продолжил с повтором:

— Расправляем могучие крылья для ударного построения социализма не только в нашей стране, но и во всем мире, товарищи, — с пафосом провозгласил он.

Сперва члены партсобрания с недовольством смотрели на непрошеного гостя, прервавшего привычное течение важного собрания, но прослышав последнюю фразу человека в одеянии летчика, уже с нескрываемым уважением смотрели на него. А «летчик», поправив очки на шлемном лбу, не скупился на крылатые слова. Он развернул перед собравшимися удивительное будущее, раскрашивая его словами: «мировая революция», «социализм», «заря коммунизма». После такого вступления он закончил — А сейчас, товарищи, прошу оказать летчикам помощь… — подошел он к окну. — Взгляните, и вы увидите, что крылья нашего беспосадочного перелета в бензинном голоде. Снабдите бензином, дорогие товарищи, и мы снова взмоем в небо и этим самым нанесем сокрушительный удар по злорадству капитала над нашей вынужденной посадкой.

— Надо помочь, раздался авторитетный голос председательствующего. Все повскакивали со своих мест и сгрудились у окон.

На улице был уже поздний вечер. Залитая лунным светом авиетка отливала серебром своих крыльев и фюзеляжа. У самолета похаживал беспокойно Рощин, ожидая Бендера, и отгоняя любопытную детвору, невесть откуда узнавшую о самолете и сбежавшуюся со всех концов села, чтобы поглазеть на диковинную птицу.

После слов председателя: «надо помочь», все вдруг зашумели, засыпали Остапа вопросами:

— Какой нужен бензин?

— Сколько?

— А керосин не подойдет?

— Когда сможете полететь? Мотор в порядке?

«Летчик» только успевал отвечать на сыпавшиеся со всех сторон вопросы. А когда ответил, собрание перешло к обсуждению проблемы — где взять авиационный бензин. Такого у них не было.

— Да хотя бы обыкновенный, товарищи, — пояснил Остап.

— Петько, запрягай коней и к соседям. У них должен быть такой, — распорядился главный. — А за это мы им семенной отсыпим, они в нужде. Сейчас напишу…

Посылаемый схватил бумажку из рук председателя, которую тот пришлепнул печатью, и выбежал из комнаты.

— А сейчас, дорогой летчик, поужинаете, переночуете, а утром и полетите, — сказал затем председатель.

— О помощи, которую вы нам оказываете, узнает вся страна, дорогие товарищи, — растроганно проговорил Бендер и с чувством воскликнул: О вашем участии в беспосадочном перелете напечатают все газеты! — поправил очки, сползшие на глаза.

На ночлег летчики остановились в доме председателя сельсовета. После плотного ужина, за которым Остап блистал своим красноречием, а Рощин помалкивал, чтобы не внести сумятицу, улеглись на мягкие постели в отведенной им комнате. А в это время их авиетка охранялась сторожем, срочно отозванным от свинарника на более ответственный пост.

Утром у самолета собралось почти все население села.

Рощин и его «командир» беспосадочного перелета — Остап Бендер, так как местные власти именно его считали главным, наполнили все баки, хотя и не авиационным, но бензином. Захватили сверток еды на дорогу, и под крики «урра» вырулили на более широкую полосу дороги.

Остап сидел в самолете первый раз в жизни и был весь захвачен предстоящим полетом.

— Антон! — закричал он, покрывая тарахтенье мотора. — На этом горючем взлетим?

— Попробуем, — ответил Рощин, увеличивая обороты, когда авиетка заняла место для старта.

Летчик дал полный газ и самолет, мягко прыгая по неровностям дороги, оторвался от земли и стал плавно набирать высоту. Мотор ревел, пропеллер бросал в лицо клочья холодного воздуха, врезался в утреннее небо.

Остап посмотрел вниз и увидел, как провожающие махали им руками. Авиетка развернулась и легла на нужный курс, продолжая набирать высоту.

Великий комбинатор испытывал сильное чувство восторга от первого в его жизни полета. Он во все глаза рассматривал медленно плывущую под ним местность.

Уменьшенные крыши домов селения остались давно позади. Внизу змеей зачернел товарный поезд. Казалось, что он стоит на месте, и только по стелющемуся за ним белому дыму видно, что он движется.

Все шло хорошо. Погода была отличная. Мотор работал идеально, жужжал, как швейная машинка «Зингер». Солнечные лучи отражались от лаковых крыльев и слепили Бендеру глаза.

Любуясь проплывающей под ним панорамой местности, Остап запел, поддавшись незнакомому ему еще до этого внутреннему восхитительному ощущению полета над землей.

Авиетка уже подлетала к какому-то большому селению, когда путь ей преградила сильная облачность. Через несколько минут она уже купалась в облаках. Чтобы не потерять землю, Рощин спустился ниже — под облачную преграду. Но и здесь накрапывал дождик. И чем дальше, облака были все ниже и ниже.

Бендер вдруг почувствовал крутой вираж и вопросительно посмотрел на обернувшегося к нему Рощина. Тот разочарованно закачал головой: ничего, мол, не поделаешь, надо опускаться к самой земле.

Полетели так низко, что стадо овец на пути в испуге разбежалось, а люди с удивленно задранными головами смотрели самолету вслед. Скорость авиетки на большой высоте незаметная, теперь чувствовалась основательно. Мелькали дома, деревья, поля…

Началась сильная болтанка. Самолет кидало во все стороны так, что Остапа даже подбрасывало с сиденья.

— Антон! — прокричал, потянувшись к летчику, Бендер, — нельзя ли потише?

— Воздушные ямы, ничего не поделаешь, — чуть обернувшись, тоже криком ответил тот.

Остап не на шутку побаивался, как бы не развалилась их машина, снова прокричал:

— Не развалится наш воздушный конек?

— Не-ет, товарищ Бендер, он испытан и готов к такой болтанке. Скоро Умань, — взглянул летчик на карту у него на коленях.

Недалеко от города мотор, работавший так четко, вдруг забарахлил: дождевые капли попали в карбюратор, да и бензин был низкой очистки. Рощин попытался дать полный газ, но эта попытка не прососала воду и мотор затих.

— Садимся! — сказал он, не оборачиваясь, и начал высматривать ровное место для посадки.

Но такого места летчик не находил. Положение создавалось весьма критическое: кругом кустарники, деревья, холмы, а дальше постройки, дома.

Видя, что машина планирует на снижение, но не на ровное и свободное место, Бендер ясно ощутил угрозу разбиться.

— Антон! — прокричал он, хотя не было уже надобности кричать, мотор молчал. — Нет места?

— Дотянем, сядем на окраинную улицу города, — хладнокровно ответил находчивый летчик.

Это не совсем успокоило Остапа, он весь сжался, собрался к удару авиетки о какое-нибудь препятствие и, расширив глаза, ждал опасного приземления.

И оно наступило. Самолет, хотя и искусно пилотируемый умелыми руками Рощина, вначале мягко коснулся своими колесами уличной дороги, подпрыгнул, снова готов был чиркнуть колесами по земле и понестись уже по ней, теряя скорость, но… Вдруг нырнул колесами в глубокую рытвину и, сделав вынужденный рывок влево, самолет ударился крылом о телеграфный столб. Крыло смялось и отлетело от фюзеляжа.

Удар выбросил Остапа за борт авиетки. Больно ударившись о землю, он лежал с мыслью: «жив ли?».

Рощин тоже вывалился из машины, но тут же поднялся на ноги и, шатаясь, сделал шаг к своему детищу. Перед ним была половина авиетки. Крыла не было, шасси сломано, пропеллер хотя и был цел, но безжизненно замер на оси сдвинутого в сторону мотора. Помятая плоскость с элеронами съехала в канаву и лежала рядом с Бендером.

Теперь летчик окончательно понял, что его беспосадочный перелет бесповоротно на этот раз закончен. Авиетка Р-1 потребует основательного и длительного ремонта. Рощин сел на землю и готов был заплакать. Бендер тронул его за плечо и сказал ободряющим голосом:

— Антон, местный Осовиахим нам поможет.

Летчик встал и, взглянув на свое аварийное творение, медленно опустился снова на землю.

— Не унывай, Антон, я сейчас пойду и свяжусь с местными властями, — заверил Остап. — А вы охраняйте авиетку…

Вокруг самолета, потерпевшего аварию, начали собираться местные жители, сочувствуя и вздыхая. А детвора уже трогала и пыталась повращать хвостовые элероны.

— Ничего страшного нет, — продолжал успокаивать Бендер пилота. — У вас еще много будет знаменитых перелетов, Антон Яковлевич…

Рощин крепко пожал руку Остапу, хотя он чувствовал себя жокеем, до смерти загнавшим свою любимую лошадь на скачках. Ему казалось, что теперь в Москве его не будут считать не только авиаконструктором, но и летчиком.

После аварии радужное настроение и у Бендера померкло. Но он, еще раз заверив Рощина о своей помощи, подсел на попутную телегу с бочками и отправился в центр города.

В редакции местной газеты «Уманськи висти», помещавшейся на первом этаже Дома культуры города, деловито подбирали материал к сдаче в набор. Особенно старательно и ответственно этим занимался редактор Сочник, готовя передовицу к печати.

В разгар работы быстро вошел репортер Коляда. За ним шагнул в комнату человек в комбинезоне, шлеме, с очками, сдвинутыми на лоб. С приходом его в комнате распространился запах бензина и масла.

— Внимание, Николай Устинович, — сказал Коляда, — к нам летчик по очень интересному делу. Товарищ вам объяснит, — и скромно отошел в сторону.

— Летчик беспосадочного перелета Москва — Одесса — Москва Бендер и авиаконструктор Рощин, он у самолета… Мы аварийно сели у вас, товарищи, нужна помощь…

— Беспосадочного перелета?! Почему не знаем? — недоуменно уставился редактор на репортера, а затем на Бендера.

— Значит, прокол в вашей работе, — осуждающе покачал головой Остап. — Все газеты.

— Хорошо, хорошо, товарищ, где высели? — заволновался редактор.

На окраинной улице города, товарищи.

— Едем, немедленно едем, Коляда… — крутнул ручку телефонного аппарата редактор и схватил трубку. — Семен, оставь место для экстренного сообщения. — И бросив трубку на рычаги, повторил: — Едем, едем, товарищи, — устремляясь к двери.

— Да, но не к самолету вначале, а в Осовиахим, товарищи, — предупредил газетчиков Бендер, идя впереди.

Вскоре к месту аварийной посадки авиетки Р-1 подкатил автомобиль неизвестной марки. В свежевыкрашенной машине, собранной осовиахимовскими автолюбителями из «паккарда», «форда» и других машин, восседали председатель городского Осовиахима, газетчики Сочник, Коляда и «летчик» Остап Бендер.

Возле самолета в шумном окружении детворы и жителей с ближайших, домов, скучно похаживал Антон Яковлевич. Остап представил его и как летчика беспосадочного перелета, и как конструктора самолета.

Осмотрев авиетку, председатель сказал:

— Да, товарищи летчики, у нас нет возможности отремонтировать ваш самолет. Чем можем помочь, так это отправить вас с машиной по железной дороге в Москву.

— Или же в Киев, — подсказал руководитель осовиахимовской секцией помощи авиации. Он с двумя другими авиаторами-любителями подкатил вслед за машиной на конной пролетке.

— Или в Киев, — согласился председатель.

— Там сейчас автожиры начали выпускать, — заявил авторитетно авиатор-любитель, заглядывая во внутрь фюзеляжа авиетки.

— Нет, товарищи, — грустно покачал головой Рощин. — Уж если отправлять, за что я буду вам очень благодарен, так лучше в Москву. Там у меня мастерская, запчасти, опытные помощники…

— Понятно, так и договорились. А с нашими любителями-авиаторами можете приступить к разборке и упаковке вашего самолета, и, заканчивая свое начальствующее определение, председатель добавил: — Ну, а поскольку сейчас уже вечер, то отбуксируем ваш самолет в наш двор, определим вас на постой, товарищи, снабдим талонами на питание.

— Спасибо, большое вам спасибо, — рассыпался в словах благодарности Рощин, а за ним и Бендер.

Был уже поздний вечер, когда авиетку Р-1 конная упряжка втащила во двор районного Осовиахима. Здесь она была уже под охраной местных энтузиастов. На следующий день ей предстояло быть разобранной, упакованной и со своим конструктором отправиться в Москву.

Рощин и примкнувший к нему Остап, ставший за это время чуть ли не возглавителем беспосадочного перелета, были определены в городскую гостиницу и наделены талонами в общепитовскую столовую.

За ужином Остап говорил:

— Антон, видите, все улаживается не таким уж скверным образом. Завтра вы будете читать в газете свое интервью о вашем беспосадочном перелете. Ваша машина будет упакована и вы с ней отправитесь домой. Что же касается меня, то я перед дилеммой: ехать с вами или не ехать.

— Решайте, мы уже подружились и мне будет скучно без вас, — улыбнулся за все последнее время летчик первый раз. — Вместе с вами мы займемся ремонтом авиетки, будем конструировать новую модель. Вы станете членом нашего Осовиахима. Решайте, дорогой Остап.

— Да-а… — протянул Бендер и перед его глазами пронеслись его прошлые московские деяния.

Вспомнил он студенческое общежитие монаха Бертольда Шварца, Кису Воробьянинова, покусившегося на его жизнь, погоню за стульями, последнюю встречу с Шурой Балагановым на Рязанском вокзале и много-много другого. Все эти картины, как отрывочные кинокадры из разных фильмов, склеенные в одну ленту, пронеслись перед его глазами. Он тихо промолвил:

— Я подумаю, подумаю, Антон…

Эту ночь они спали крепким сном на чистых и мягких постелях. А утром, после чая с пирожками в гостиничном буфете, устремились ко двору Осовиахима.

Здесь их уже ждала целая группа осовиахимовских любителей авиационного дела, готовые по указанию летчика приступать к разборке и упаковке ставшей уже знаменитой в их глазах авиетки Р-1.

Остап с интересом наблюдал за всей этой суетой, за указаниями Рощина и участия в работе не принимал. Рабочих рук было предостаточно и даже с избытком.

Бендер хотел закурить, отойдя в сторону, но тут раздался голос Рощина:

— Остап Ибрагимович, тут ваш сверток одежды. Возьмите, а то он так и отправится без вас в Москву, поскольку вы не решили ехать со мной, — с сожалением в глазах смотрел летчик на своего необычного друга.

— Ах, да, — спохватился Остап. — Если бы вы знали, что это за вещи, дорогой Антон, кому они еще недавно принадлежали…

— Скажите, — вопросительно покрутил тот сверток.

— Как-нибудь в другой раз, Антон, — ответил Бендер. И начал снимать комбинезон летчика.

Глядя на его переодевание, Рощин сказал:

— Ну, комбинезон, пожалуй, я возьму, много предстоит мастеровой работы, а шлем я вам дарю. На память о нашем полете, — с добрым чувством улыбнулся летчик неожиданному своему пассажиру, который оказал ему так много помощи в его необычайных приключениях.

— Спасибо. Взамен я вам дарю вот эту армейскую фуражку. Она, правда, без козырька, но пусть напоминает вам обо мне, дорогой Антон. А это я вам возвращаю, — протянул он летчику очки, которые и сейчас украшали его голову в шлеме.

— Возьму, они вам без надобности. Что ж, будем прощаться, дорогой Остап?

— Ну, нет! Упаковывайте, я провожать вас еще буду. Да и вечером встретимся в гостинице, Антон, — помахал рукой Бендер.

— Прекрасно, друг, — ответил тоже взмахом руки летчик и вернулся к своим помощникам.

Бендер одел толстовку Козлевича, завернул в обрывок газеты свой единственный сапог, с которым он по какой-то необъяснимой причине никак не мог расстаться, и вышел со двора местного Осивиахима на улицу.

Солнце висело над домами. Ветер морщинил лужи после ночного дождя. Во дворах по-весеннему орали петухи и волновались куры. Сквозь щели дощатого тротуара хлюпала грязь. По голой мостовой грохотали подводы с рогожевыми кулями. Воробьи слетались к навозу. На углу Софиевской и Общепитовской кричали торговки пирожками и семечками. Обхватив столб с обрывком объявления: «Лечу половые болезни…», вдрызг пьяный банщик Афанасий разгульно выкрикивал что-то нечленораздельное.

— Сигуранца проклятая, конечно, это не Рио-де-Жанейро, — с сердечным вздохом проговорил вслух обладатель ордена Золотого Руна, смахивая брызнувшие капли грязи на его бутылочные краги.

«А может, действительно, поехать с Рощиным в Москву и стать авиаконструктором — летчиком? — усмехнулся Остап. — Нет, это заботы, это работа, у меня нет никакой тяги к авиастроению. Вот Адама Козлевича туда, это да. Он был бы славным помощником Антону Яковлевичу. А я человек свободный, как горный орел. В моей голове, несмотря на крушение, по-прежнему сидит хрустальная мечта моей юности. Теперь я не сделаю уже такого глупого перехода через границу к румынским боярам, сигуранца проклятая», — не проговорил последние слова, а зло прошипел обворованный потомок янычаров.

— Уу-х, — проскрипел онзубами и пристукнул кулаком по ладони другой руки, чуть, было, не выронив свой газетный сверток.

Остап вышел на проспект Ленина и остановился как вкопанный. Перед ним, ударяя броским шрифтом по глазам, на тумбе висела красочная афиша:

— Глухой! — радостно засмеялся Остап, как человек нашедший вдруг свою потерянную ценность, — С моей «Шеей»! Ну плагиатор! — мстительно прокричал потомок янычаров.

Здесь надо пояснить, почему эта афиша вызвала у великого комбинатора такие эмоциональные слова.

После краха конторы «Рога и копыта» Бендер оказался в безденежном состоянии. Проезжая мимо І-й Черноморской кинофабрики у него родилась мысль написать киносценарий для многометражного фильма.

Живя на постоялом дворе, Остап при свете керосиновой коптилки за ночь написал киносценарий под названием «Шея». Утром понес его на фабрику. Пробившись сквозь ералаш, царящий там, Бендер предложил свой сценарий.

— Какой? — спросили его.

— Хороший! — убедительно ответил Остап.

— Для кино немого или звукового?

— Немого.

— Не надо!

— Как не надо!

— Немого кино уже нет. Обратитесь к звуковикам.

Звуковики тоже ответили отказом, так как звукового кино еще нет.

— Да как же так?! — потряс листами своего творения Остап.

— Да так. Немое кино уже не снималось, а звуковое еще только организовывалось с неполадками в связи с переходом от немого к звуковому кино. И тут до сочинителя скороспелого сценария дошел слух, что в какой-то комнате сидит человек и срочно творит звуковое кино. Остап бросился к нему. Новатор звукового кино оказался глухим. Криком Бендер заявил о своем сценарии.

— Прекрасно! — сказал глухой. — Мы сейчас же втянем вас в работу.

— А как насчет аванса?! — прокричал Остап.

— «Шея» — это то, что нам нужно. Посидите здесь, я сейчас вернусь, и со сценарием в руке глухой скрылся за дверью.

Прождав около двух часов, Остап вышел из комнаты и узнал, что глухой звуковик уже давно уехал и не вернется, так как его срочно перебросили в Умань для ведения культработы среди ломовых извозчиков. Это рассмешило бы Бендера, а сейчас ужаснуло, так как глухой увез его сценарий многометражного фильма «Шея».

Клуб работников гужевого транспорта находился в бывшем фуражном складе. Над массивной дверью, оббитой жестью, висел транспарант:

Остап бесстрашно шагнул под тяжелые своды извозчичьего храма Мельпомены и осмотрелся.

Сквозь высокие и узенькие окна падали скупые пятна света на нестройные ряды скамеек, стульев и табуреток. Низкая сцена была прикрыта занавесью с намалеванными на ней двумя хомутами, оплетенными конскимисбруями. Через разбитые стекла окон слышался птичий щебет. За стеной рыдала скрипка. Пахло дегтем, овсом и мышами.

— И ходют тут, и ходют. И чого? Вже и касса биля самого входу, — заворочался недовольно тулуп, лежащий иа трех табуретках.

— Мне Глухомлинов, о, как нужен, папаша, — провел рукой у шеи Остап, наклонившись над тулупом.

— Глухой? Сам дирехтор? Так його и немае ще… Ага, чекай, — приподнялся старик, — ось вин идэ…

Сердце у Бендера радостно забилось, когда в просвете широких дверей он увидел глухого с портфелем.

— До вас! — выпалил в ухо глухому сторож, тыча рукой в Остапа.

— Я насчет плагиата! — заорал Бендер. — Узнаете?!

Глухой, не узнавая еще Бендера, блеснул золотыми пенсне и согласно кивнул бедуинской бородкой:

— Пожалуйста, прошу ко мне. Мы сейчас втянем вас в работу… Нам нужны свежие силы…

— Я насчет плагиата! Узнаете?! — еще громче закричал Остап, грозно продвигаясь к глухому.

Бородка взметнулась кверху, стекла пенсне уставились на Остапа, рука судорожно закачала портфель. Глухомлинов узнал автора «Шеи»…

Дальше разговор шел в директорском кабинете — весовой, обклеенной афишами с лошадиными мордами.

— Таких, как вы, я бы давил столбом весом в двести четырнадцать кило. Но вас я давить не буду. Я человеколюб, я психиатр и пока свято чту уголовный кодекс, — расхаживал Бендер шагом судьи вокруг своей жертвы.

Глухомлинов безропотно сидел на краю стула и, понурив голову, сжимал руками портфель, как напроказивший школьник.

— Безобразие! До чего дошло. Я в суд подам! У меня свидетель есть — товарищ Супругов с первой Черноморской кинофабрики! Супру-гов! — хрипло по слогам прокричал Остап на ухо постановщику лошадиной сцены.

При слове «Супругов» Глухомлинов приподнял голову и, трусливо озирнувшись, произнес:

— Да… Но… Может, отступного? У меня дети…

— У всех дети. Сколько? — прокричал строго Бендер.

— Мальчик и девочка, — стыдливо зарделся неудачливый начинатель звукового кино.

— Я спрашиваю, отступного сколько? — пустил петуха в голосе Остап.

— Двести, — пробормотал глухой.

— Что?! Обокрали! Лишили славы и денег! И после всего предлагаете всего двести?! — напирал Бендер на директора клуба ломовых извозчиков. — Никогда!

— Триста! — выдохнул несчастный звуковик, совсем подавленный вескими доводами истца.

— Ага, триста! Тогда вам придется купить и это, — победоносно развернул свой газетный сверток Остап.

На стол бухнулся перепачканный глиной сапог.

— Для реквизита вашего лошадиного клуба, — уточнил Бендер. — Этот сапог еще совсем недавно принадлежал, знаете кому? — придвинулся Остап к глухому и таинственно в его ухо прошептал — Самому графу Монте-Кристо! Графу, жестоко убитому румынскими боярами и выброшенному с высокого берега Днестра. И место ему не на вашей лошадиной и мамалыжной сцене, а в столичном музее для обозрения потомками, — гордо вскинул голову Бендер. — Но я великодушен. Я всегда любил фаэтоны и поэтому уступаю его вашему конячному клубу всего за сто целковых, — сунул он «графский» сапог в руки глухого.

Глухомлинов не все слова расслышал из страстной речи Остапа, но ясно понял, что от покупки этого сапога ему не отвертеться.

Когда Бендер выходил из кабинета директора культуры уманских извозчиков, унося в кармане четыреста рублей — месячную выручку работы клуба — тулуп сторожа на трех табуретках был неподвижен.

— Папаша, — нагнулся к нему Остап.

— И ходют тут, и ходют. И чого… А-а, — узнал Бендера верный страж лошадиного клуба.

— А директор у тебя, во! — поднял большой палец Остап. — Одним словом, папаша, ешь ананасы, рябчиков жуй! — хлопнул по тулупу рукой Бендер.

— Чого, чого? — приподнялся «папаша».

Но в ответ донеслось:

— О, баядерка, ти-ри-рим, ти-ри-ра…

— Чудно, тай и годи… — улегся тулуп снова на табуретки.

В клуб ломовиков сходились на репетицию участники спектакля «Шея».

На следующий день Остап провожал Рощина на вокзале. Разобранный и упакованный в ящики и брезентовую обшивку самолет был погружен в багажный пульман для транспортировки в Москву.

Перед расставанием друзья выпили в вокзальном буфете и сидели друг против друга в молчании.

— Знаете, Антон, — сказал наконец Бендер, — я все же не поеду. Вы не обижайтесь, но это занятие не по мне. Я не знаю еще, куда поеду, не знаю, куда нужно ехать, но в Москву меня не тянет.

— Как хотите, — качнул головой летчик.

— Да, я не еду… — повторил Остап.

— Что же вы будете делать? Как я понимаю…

— А что тут понимать, Антон. Предприму какое-нибудь дело для осуществления моей голубой мечты юности…

— Извините меня за интерес, дорогой Остап, что это за мечта? — потянулся через стол к Бендеру летчик.

— Как-нибудь в другой раз, Антон, — отвернулся Остап.

Он очень уважал авиаконструктора-летчика Рощина, но сейчас не хотел говорить об этом.

Ударил станционный колокол.

Вошедший в зал вокзала железнодорожник объявил о скором отходе поезда. Друзья встали и вышли на перрон.

Если будете в Москве, Остап, то прошу ко мне, буду очень рад, — протянул Рощин великому мечтателю бумажку с адресом.

Бендер взял, растроганно посмотрел на написанное, начал что-то говорить благодарное, но длинный гудок паровоза заглушил его слова.

Он притянул к себе Рощина, расцеловал его и подтолкнул летчика к поезду, вагоны которого уже загремели своими тарелочными буферами и сцепками.

Рощин вспрыгнул на подножку движущегося вагона и прощально замахал рукой. Остап медленно пошел за поездом, делая взаимные жесты прощания.

Вечером Остапа терзали сомнения: правильно ли он сделал, что не поехал с летчиком? Не сделал ли он ошибку, отказавшись от многообещающего предложения Рощина?

Лежа в гостиничной постели, он обдумывал мысленно дальнейшие свои шаги в жизни. «Продать орден Золотого Руна? И на эти деньги пожить в свое удовольствие… Испытал уже такое удовольствие на миллион. Никакого душевного удовлетворения, никакого ожидаемого эффекта. Нет. Пожить, а что потом? Где путь к осуществлению моей хрустальной мечты? Открыть какое-нибудь торгово-промышленное дело? Нет, — покачал головой он. — Финорганы задавят, вынудят меня иметь еще один конфликт с властями. Ни за что! Да и связывать себя служебными обязанностями… Достаточно уже бывшей конторы «Рога и копыта», — усмехнулся он. — Многоженство отпадает. Распространять гениально задуманные, но еще не написанные, картины? Все эти варианты пахнут уголовщиной. А после ареста на границе, я должен еще больше почитать уголовный кодекс. Иначе… иначе прощай свобода и здравствуй Беломорканал».

Не буду этого делать! — произнес Остап вслух.

Повернув голову, он заметил, что его сосед по номеру, поселившийся вместо уехавшего Рощина, уже давно вслух читает газету. Оказывается, тот был захвачен сообщением и решил поделиться с Бендером.

— Нет, вы только послушайте… «Древнерусские клады, обнаруженные на территории Киева, составляют почти треть от общего количества кладов, найденных в Киевской Руси! Преобладающее большинство Киевских кладов было спрятано во время осады города ордами хана Батыя в 1240 году. Предметы датируются концом двенадцатого — началом тринадцатого веков. В состав Киевских кладов входят монеты, чаще арабские дирхемы, серебряные гривны, но преобладают в них золотые и серебряные украшения: диадемы, колты, сережки, шейные гривны, ожерелья, браслеты, перстни и прочее… Некоторые содержали сотни и тысячи монет и драгоценных украшений. В кладе, найденном в усадьбе № 15, содержалось 2930 золотых дирхемов и 6 золотых браслетов… В кладе, найденном в усадьбе Михайловского Златоверхого монастыря… было около 40 серебряных украшений… Самый богатый клад был найден в усадьбе Десятинной церкви…» Представляете?

— Интересно, конечно, — согласился Остап. — Что это за газеты?

— «Пролетарская правда», сосед. У меня тут есть и другие, хотите? — протянул несколько газет новый постоялец.

— Благодарю, — взял газеты Остап и начал тоже просматривать. — Так вы из Киева? — спросил затем он.

— Да, в командировке. Из Киева, — повторил сосед. — «Ах, этот Киев! Чудесный город, весь похожий на сдобную славную попадью с масляными глазами и красным ртом. Особенно весной, когда цветут каштаны…»

— Вы писатель?

— Нет, эти слова написал известный писатель Куприн. А я здесь от Киевского общества естествоиспытателей, товарищ.

— И чем же занимается это общество?

— Изучением природных богатств Украины, флоры, фауны Черного, Азовского и Каспийского морей. Сейчас нас интересует здешний Софиевский дендрарий… — встал командировочный, одевая шлепанцы, — Пойду, может буфет еще работает… Не хотите за компанию?

— Нет, благодарю, я ужинал. Почитаю газеты, — ответил Остап.

Когда естествоиспытатель вышел, Бендер взял «Пролетарскую правду» и внимательно прочел о Киевских кладах.

Утром Остап, идя по главной улице города, остановился у магазина с огромной вывеской: «Разная модная одежда». На ней были нарисованы усатые мужчины в пальто с шалевыми воротниками и смокингах, дамы в манто с вуалью на лицах и с муфтами в руках, розовощекие дети в скаутских костюмчиках и строгие мужи в клетчатых кепи, охотничьих крагах и косоворотках цвета «хаки».

— А где же одеяния послереволюционного периода? Скажем, кожаные куртки чекистов, френчи комиссаров, гимнастерки девиц в красных косынках? Никак этот нэпманский магазин задавил моду героического времени, — отметил он вслух и вошел в широкие двери.

В магазине великий комбинатор выступил с обвинением хозяина, что его торговля идет не в ногу с послереволюционным временем, что вместо моды героической эпохи, он предлагает трудовому народу отжившее буржуазное одеяние.

— Где кожаные куртки для моих товарищей из чека? — строго спрашивал он.

— Э-э-э, нету-с-с… — взволновался не на шутку нэпман.

— Где комиссарские френчи, гимнастерки наших красных бойцов? — допытывался Бендер.

— Э-э-э, не держим… — лепетал владелец, совершенно сбитый с толку такими вопросами.

— А для комсомольцев? Для комсомола? — перебирал одежду, висящую на плечиках, Остап. — Не вижу!

— Не извольте беспокоиться, мы все наладим, получим, сегодня же запросим этот товар, любезнейший, — начал заверять вспотевший от волнения хозяин, семеня за строгим и требовательным посетителем его магазина.

— Ну, хорошо, будем надеться, что вы улучшите ассортимент вашего товара соответственно нашему героическому времени, — понизил строгость тона Остап. — Мне поручено встречать делегацию естествоиспытателей из Киева. Поэтому прошу одеть меня, как подобает представителю нашего города, уважаемый… — снисходительно взглянул на нэпмана Бендер. — Средств мне отпустили немного, но…

— Не извольте беспокоиться, не извольте, любезнейший. Я к вашим услугам, прошу к зеркалу, прошу сюда, — засуетился хозяин, почувствовав, как у него отлегло от сердца неприятное состояние, вызванное таким опасным политическим обвинением.

В магазине Остап задержался и на улицу вышел уже в новом темно-защитном плаще покроя «Макинтош». Под ним был темно-синий в тонкую полоску костюм-тройка, на ногах красовались штиблеты любимого его канареечного цвета, голову украшало модное в крапинку кепи, шею охватывал светлый из тонкой шерсти шарф, который прикрывал воротник белоснежной рубашки с галстуком «бабочка». Толстовку, краги и шлем летчика угодливый хозяин уложил в темно-коричневый баульчик и с поклоном вручил его покупателю. И все это стоило Бендеру вполовину дешевле цен, указанных на продаваемом товаре.

Пройдя к местному базару, Остап встал среди продавцов, торговавших кто чем. Извлек из баула толстовку и краги, серьезным голосом стал кричать:

— Кому почти новую толстовку! И к ней модные краги, которые сейчас все носят в Париже! Дешево продаются по случаю вещи! Совсем недавно они принадлежали графу! Для законодателей современной моды скидка!

Шло время. Мимо него уже дважды прошел человек в кожаной куртке, съедая изучающим взглядом продавца. Но так как в словах и вещах того ничего контрреволюционного не было, поправил кепку и прошел мимо.

Бендер продолжал громко рекламировать свой товар, но, несмотря на необычные призывы и обещанную скидку, вещи его долгое время спроса не вызывали. Людей больше интересовал не «модный» товар, а мануфактура и другие предметы для хозяйства. Поняв это, он прошел в ряды, где торговали продуктами для питания. Здесь он совершил обмен «графских» вещей на кусок сала и увесистое кольцо украинской домашней колбасы.

Освободившись от надоевшего ему товара, Бендер, держа в руке баульчик, где помимо шлема теперь лежал колбасно-сальный пакет, направился в «Софиевку», куда его настойчиво приглашал естествоиспытатель из Киева.

По пути Остап плотно пообедал в общепитовской столовой и, идя к парку, продолжал знакомиться с Уманью. А когда пришел в «Софиевку», своего соседа по гостиничному номеру не нашел и стал прогуливаться по аллеям исторического красавца-парка, обдумывая план дальнейших действий.

«Вернуться в Бухару к подпольному миллионеру Корейко и попытаться выжать из него если не миллион, то приличную сумму денег? Отпадает, нет уверенности, что Корейко обосновался там. Он, наверное, ушел сейчас в более глубокое подполье после потери своего миллиона. Зося Синицкая потеряна раз и навсегда. А может быть, вернуться к мадам Грицацуевой? С раскаянием, с пылкими объяснениями в любви… под звуки аргентинского танго? Нет, я не из тех, которые через годы возвращаются к своей курочке. Продать орден Золотого Руна и все же поехать в Москву. Выручить Шуру Балаганова из допра… За мелкую кражу не дали ему много. Да, а если обнаружат в его карманах 50 тысяч рублей? Как тут отнесутся к нему? Как Шура объяснит, откуда у него такие деньги? Все это… — задумался Остап. — А если он и вышел уже, выкрутился, то где его найдешь, если он снова подался в сыны лейтенанта Шмидта… Среднерусская возвышенность, которая по решению Сухаревской конвенции досталась Балаганову, большая до необозримости».

Бендер прервал свои размышления и посторонился, пропуская мимо группу экскурсантов — пионеров, которым сопровождающий говорил:

— Вы находитесь в историческом парке, творении рук человеческих «Софиевке». Заложен он был для графа Потоцкого крепостными в 1796 году. Это один из самых выдающихся памятников паркового искусства. Сейчас здесь дендропарк…

— Вы издалека, умники? — спросил отставших двух школьников Остап, идя за ними.

— Из школы, товарищ, — степенно ответил один из них.

— Каникулы у нас… — пояснил другой.

— Но вы же приезжие, как я понимаю? — располагающе улыбнулся Остап.

— Вы не ошиблись, товарищ, — снова ответил первый школьник. И с достоинством уточнил: — Из Киева мы, товарищ.

— Из Киева? — почему-то переспросил Бендер, и в его мозгу пронеслось содержание статьи о Киевских кладах. — Из Киева… — повторил он.

Школьники оглянулись на «товарища» и ускорили шаг, поспевая за группой. Бендер помахал им прощально рукой и присел на скамью в аллее. Но тут же вскочил и театрально громко провозгласил:

— Вперед, в стольный город христианства на Руси! Вперед, к Киевским древним кладам! Командовать раскопками буду я!

Любопытная вещь. Обыкновенный человек, став пассажиром, превращается уже не в того, кем он был до этого. С момента, когда он еще до поезда, вступает на территорию вокзала, жизнь его резко меняется. Его встречают услужливые носильщики с медными бляхами на груди, освобождают руки пассажира от багажа и сопровождают его к поезду. Теперь он уже не сам по себе, он принадлежит железной дороге и обязан исполнять все ее правила. Эти строгие железнодорожные порядки он поругивает, хотя понимает, что без соблюдения их обойтись нельзя.

Железнодорожный пассажир — это человек особого склада. Он очень осторожен и всегда спешит. На вокзал он прибегает задолго до отхода поезда, хотя ему хорошо известно, что поезд не уйдет раньше времени. Отдав себя во власть железнодорожного начальства, он переживает за свое благополучное путешествие. На вокзале он ко всему относится с недоверием. Ему кажется, что кассир дал ему не тот билет, что в камере хранения вскроют чемодан и переполовинят его вещи, что его плацкартное или купейное место в вагоне будет занято другим пассажиром.

Одним словом, он не верит в железную дорогу и никак к ней не привыкнет.

До Христиновки, где была пересадка на поезд, следующий в Киев, Остап проехал без особых трудностей. Зато на этой узловой станции было столпотворение.

Поезда в Киев надо было ждать до следующего дня. А поезд на Черкассы отходил через час. Разговорившись с одним из пассажиров, Остап выяснил, что из Черкасс можно легко проплыть на пароходе, следующим из Екатеринославля в Киев и дальше. И Бендер решил садиться в поезд, отправляющийся в Черкассы.

Посадка в общий вагон поезда не дальнего и не скорого следования носила обычный, крикливый и скандальный характер. Пассажиры с тяжеленными мешками, узлами и чемоданами носились вдоль поезда от одного вагона к другому, толкая и давя друг друга, чтобы поскорее занять свободное еще место в вагоне.

Остап со своим баульчиком, в котором было все необходимое для дороги, пробился к проводнику со словами:

— Разрешите, разрешите командировочному естествоиспытателю! Гражданка, куда же вы? Это же не ваш поезд! Дядя, отодвинь свой багаж!.. А вы, папаша…

Бендер предъявил билет усатому кондуктору и наконец ворвался в вагон.

Перешагивая через вещи, загромождающие проход, Остап успел все же занять среднюю полку и со вздохом промолвил:

— Никакого сравнения с литерным…

Паровоз длинным гудком заглушил крики пассажиров все еще штурмующих двери вагонов, и поезд медленно тронулся, сначала назад, а затем вперед.

В Черкассы Остап прибыл утром. От железнодорожного вокзала к речному он подъехал на телеге. Прокричав на прощанье возчику:

— Папаша, удачной тебе погрузки! — пошел знакомиться с расписанием и приобретать билет на пароход до Киева.

Купив билет, Бендер в ожидании парохода стал прогуливаться по берегу Днепра.

Река сверкала на солнце водной чешуей. Носились крикливые чайки, высматривая добычу. У соседнего грузового причала скрипели такелажные блоки. Шла погрузка парохода «Унеча». Пахло рыбой и просмоленной пенькой. Рейсового парохода с низовьев Днепра не было. Это очень беспокоило ожидающих его пассажиров.

Наконец к вечеру на Днепре в весенней дали прогудел пароход. В прошлом «Екатеринославль», а в дни военного коммунизма переименованный в «Пролетарий» пароход, шлепая плицами своих двух огромных колес, подобрался к пристани. Береговой речник и два дюжих матроса на борту парохода прикрепили судно канатами к дубовым сваям, и после высадки прибывших пассажиров, началась посадка.

Давки не было. Пассажиры выстроились один за другим, предъявляя билеты, стали всходить по деревянному трапу на борт «Пролетария».

Закончив посадку, пароход, усиленно работая колесами, отвалил от причала. Остап в последний раз окинул взглядом городок, не совсем ясно видимый в дождливых сумерках, и спустился вниз, где размещался «салон третьего класса» Остап поморщился от устоявшегося там запаха пищи и скученности пассажиров. С мешками, тюками и корзинами их набилось сюда до такой тесноты, что отыскать место для сидения, а тем более для лежания на одной из скамеек, было делом безнадежным. И великий комбинатор, пожалев, что не взял билет, если не первого, то хотя бы второго класса, решил посидеть как можно дольше в ресторане.

Заняв место за свободным столиком у прямоугольного окна ресторана, который размещался на средней палубе парохода, Остап заказал отбивную с жареным картофелем, сельдь с маслинами и графинчик водки.

В единственном на пароходе ресторане, которым могли пользоваться пассажиры всех классов, посетителей было мало. Тишину зала нарушали только шумы пароходных машин да шлепанье плиц по воде.

Молодой парень в не очень свежем фартуке, но с рябой «бабочкой» на воротнике белой рубашки, заученными движениями расставил перед Остапом заказ и, старорежимно поклонившись, удалился на кухню.

Над рекой уже сгустился дождливый вечер, и живописные берега могучего Днепра просматривались неясными очертаниями. Но Остап все же всматривался в медленно проплывающий вдали берег, вытянув под столом ноги, освобожденные от штиблет. Ел, пил и наслаждался ресторанным уютом, подумывая по привычке о своих ближайших действиях после прибытия в Киев, куда «Пролетарий» должен был прибыть утром следующего дня.

Ресторан по-прежнему не густо пополнялся пассажирами. Но вот в зал его вошел рослый плотного телосложения молодой человек в нарядном костюме. Тряхнув рыжими кудрями, он сел за свободный столик у противоположной стороны от Бендера и властно провозгласил:

— Официант!

И когда тот услужливо подбежал к нему, начал громко заказывать.

Остап не обратил бы внимания не этот призыв и слова заказа молодого франта, как и на двух нэпманов, сидящих за столом наискосок от него, если бы не уловил в голосе нового посетителя ресторана уж больно что-то знакомое.

Рыжеволосый посетитель сидел к Бендеру боком, и он лица его не видел. Но плечи, а тем более голос напоминали ему кого-то очень хорошо знакомого. Он встал и прошел мимо молодого человека, будто бы с намерением посмотреть в противоположное окно ресторана. Возвращаясь, Остап смело взглянул в лицо заинтересовавшего его человека. И сразу же тишину ресторанного зала прорезал вскрик великого комбинатора:

— Шура! Родной! Узнаешь брата Колю?!

Рыжеволосый, услышав хорошо знакомые ему слова, секунду вглядывался в названного своего молочного брата Колю и, опрокидывая стул, бросился к Бендеру с криками:

— Узнаю! Узнаю! Командор! Дорогой мой брат Вася!

Услышав эти возгласы, присутствующие в ресторане перестали есть, разговаривать, и устремили свои взоры на встретившихся. Из ресторанной кухни и подсобки выбежали официант, повар и мальчишка судомойщик. Все с нескрываемым интересом смотрели на встречу двух братьев.

Здесь необходимо пояснить, кто такой Шура и почему Бендер и он называли друг друга Колей и Васей? Советую, уважаемый читатель, прочесть первую главу романа «Золотой теленок» великих писателей Ильи Ильфа и Евгения Петрова. Но поскольку не у каждого есть такая возможность ознакомиться с этим бессмертным произведением, я кратко с сокращением изложу содержание этой главы.

Приехав в город Арбатов и походив по его улицам, Остап Бендер сказал с явным огорчением:

— Нет, это не Рио-де-Жанейро.

Вскоре он уже стучался в дверь кабинета предисполкома.

— Вам кого? — спросила секретарь. — По какому делу?

— По личному, — сухо сказал он, не оглядываясь на секретаря и засовывая голову в дверную щель. — К вам можно?

И, не дождавшись ответа, приблизился к письменному столу:

— Здравствуйте, вы меня не узнаете?

Председатель посмотрел на посетителя довольно рассеяно и заявил, что не узнает.

— Неужели не узнаете? А между тем многие находят, что я поразительно похож на своего отца.

— Я тоже похож на своего отца, — нетерпеливо сказал председатель. — Вам чего, товарищ?

— Тут все дело в том, какой отец, — грустно заметил посетитель. — Я сын лейтенанта Шмидта.

Представитель смутился и привстал. Пока он собирался с мыслями, чтобы задать сыну черноморского героя приличествующий случаю вопрос, посетитель осматривал меблировку кабинета. «Тут много не возьмешь, — подумал Остап. — Нет, это не Рио-де-Жанейро».

— Очень хорошо, что вы зашли, — сказал, наконец, председатель. — Вы вероятно из Москвы?

— Да, проездом — ответил посетитель.

— Церкви у нас замечательные. Из Главнауки приезжали, собираются реставрировать. Скажите, а вы-то сами помните восстание на броненосце «Очаков»?

— Смутно, смутно, — ответил посетитель. — В то героическое время я был еще крайне мал. Я был дитя.

— Простите, а как ваше имя?

— Николай… Николай Шмидт.

— А по батюшке?

— «Ах, как нехорошо» — подумал посетитель, который и сам не знал имени своего отца.

— Да-а, — протянул он, уклоняясь от ответа, — теперь многие не знают имен героев. Угар нэпа. Нет того энтузиазма. Я собственно попал к вам в город совершенно случайно. Остался без копейки.

Председатель обрадовался перемене разговора. Ему показалось позорным, что он забыл имя очаковского героя.

— Как вы говорите? Без копейки? Это интересно.

— Конечно, я мог бы обратиться к частному лицу, — сказал Остап, — мне всякий даст, но, вы понимаете, это не совсем удобно с политической точки зрения. Сын революционера — вдруг просит денег у частника, у нэпмана.

— И очень хорошо сделали, что не обратились к частнику, — сказал председатель. И выдал сыну черноморского героя восемь рублей и три талона на обед в кооперативной столовой «Бывший друг желудка».

Сын героя уложил деньги и талоны в карман и тут за дверью кабинета послышался топот и заградительный возглас секретаря.

Дверь поспешно растворилась, и на пороге ее показался новый посетитель.

— Кто здесь главный? — спросил он, тяжело дыша и рыская блудными глазами по комнате.

— Ну, я — сказал председатель.

— Здоров, председатель, — гаркнул новоприбывший, протягивая лопатообразную ладонь. — Будем знакомы. Сын лейтенанта Шмидта.

— Кто? — спросил глава города, тараща глаза.

— Сын великого, незабвенного героя лейтенанта Шмидта, — повторил пришелец.

— А вот же товарищ сидит — сын товарища Шмидта, Николай Шмидт.

И председатель в полном расстройстве указал на первого посетителя. В глазах второго сына лейтенанта Шмидта отразился ужас.

На лице председателя появилась скверная улыбка.

— Вася! — закричал первый сын лейтенанта Шмидта, вскакивая. — Родной братик! Узнаешь брата Колю?

И первый сын заключил второго сына в объятия.

— Узнаю! — воскликнул прозревший Вася, — Узнаю брата Колю!

Обнимаясь, оба брата искоса поглядывали на председателя, с лица которого не сходило уксусное выражение.

Держась за руки, братья опустились на козетку и, не пуская льстивых глаз с представителя, погрузились в воспоминания.

— До чего удивительная встреча! — фальшиво воскликнул первый сын, взглядом приглашая председателя примкнуть к семейному торжеству.

— Да, — сказал председатель замороженным голосом. — Бывает, бывает.

Увидев, что председатель все еще находится в лапах сомнения, первый сын погладил брата по рыжим, как у сеттера кудрям и ласково спросил:

— Когда же ты приехал из Мариуполя, где ты жил у нашей бабушки?

— Да я жил, — пробормотал второй сын лейтенанта, — у нее.

— Что же ты мне так редко писал? Я очень беспокоился.

— Занят был, — угрюмо ответил рыжеволосый.

И, опасаясь, что неугомонный брат сейчас же заинтересуется, чем он был занят, а занят он был преимущественно тем, что сидел в исправительных домах различных автономных республик и областей, второй сын лейтенанта Шмидта вырвал инициативу и сам задал вопрос:

— А ты почему не писал?

— Я писал, — неожиданно ответил братец, чувствуя необыкновенный прилив веселости, — заказные письма посылал. У меня даже почтовые квитанции есть.

И он полез в боковой карман, откуда действительно вынул множество лежалых бумажек, показал их почему-то не брату, а председателю издалека.

Как ни странно, но вид бумажек несколько успокоил председателя, и он отпустил братьев с миром. Они выбежали на улицу, чувствуя большое облегчение. За углом исполкомовского дома они остановились.

— Вы зачем полезли в кабинет? Разве вы не видели, что председатель не один? В детстве таких как вы я убивал из рогатки.

— Я думал…

— Ах. Вы думали? Вы, значит, иногда думаете? А теперь давайте познакомимся. Как-никак мы братья, а родство обязывает. Меня зовут Остап Бендер. Разрешите так же узнать вашу первую фамилию.

— Балаганов, — представился рыжеволосый. — Шура Балаганов.

Так состоялось знакомство Остапа Бендера и Шуры Балаганова, двух фальшивых сыновей лейтенанта Шмидта, называвших друг друга Колей и Васей.

Балаганов становится верным компаньоном-единомышленником великого комбинатора Остапа Бендера. И по прошествии времени, насыщенного многими приключениями, подчас комическими, друзья встречаются вновь вот сейчас в ресторане парохода «Пролетарий».

— Какими судьбами, Шура?

— А вы, вы, командор? — любовно продолжал обнимать Остапа тот. — Прошу, садимся за мой стол, командор, за мой стол! — возбужденным голосом повторял Балаганов.

Когда после радостных возгласов и сильных объятий друзья уселись наконец за стол, Бендер взволнованно сказал:

— Рассказывайте вначале вы, Шура, каким это образом…

Увидев, что шумная встреча друзей произошла, жизнь в пароходном ресторане потекла своим чередом. Нэпманы вновь зашушукались о своих предпринимательских делах, повар и судомойщик удалились на кухню, а официант уже расставлял заказанное перед Балагановым.

— Любезнейший, перенесите все с моего стола сюда, — распорядился Остап.

— Не извольте беспокоиться, уважаемый, сейчас-с…

— Рассказывайте вначале вы, Шура, — повторил Бендер. — Каким это образом вы в таком респектабельном виде на пароходе? — спросил он, когда официант отдалился от них.

— Ох, командор! Сколько ответов на вопросы надо поведать, если по справедливости. Ну, а вы, вы, командор? — жаждал узнать о Бендере Балаганов.

— Обо мне потом, рассказывайте о себе, дорогой Шура, — откинулся на спинку стула Остап, отводя взгляд в сторону.

Но перед тем, как Бендер услышит рассказ Балаганова, снова обратимся к страницам романа «Золотой теленок». Кратко с сокращением изложу события предшествующие встречи двух названных сыновей лейтенанта Шмидта.

Великий комбинатор Остап Бендер удачно изъял заветный миллион рублей у подпольного миллионера Корейко. На Рязанском вокзале Москвы он находит Шуру Балаганова, который по-прежнему ведет нищенский образ жизни, занимаясь мелкими кражами.

Бендер, увидев Балаганова спящего на вокзальной скамье, наклонился над ним и сказал:

— Вставайте, граф, вас зовут из подземелья!

Шура сел, потер лицо рукой и только тогда признал пассажира.

— Командор! — закричал он.

— Нет, нет, — заметил Бендер, защищаясь ладонью, — не обнимайте меня. Я теперь гордый.

Балаганов завертелся вокруг командора. Он не узнавал его в такой изысканной одежде.

— Забурел, забурел! — радостно вскрикнул Балаганов. — Вот забурел!

— Да, я забурел, — сообщил Бендер с достоинством. — Ну, каковы ваши достижения? Все еще в сыновьях?

— Да так, — замялся Шура, — больше по мелочам.

В буфете Остап потребовал белого вина и бисквитов для себя и пива с бутербродами для бортмеханика.

— Скажите, Шура, честно, сколько вам нужно денег для счастья? — спросил Остап. — Только подсчитайте все.

— Сто рублей, — ответил Балаганов, с сожалением отрываясь от хлеба с колбасой.

— Да нет, вы меня не поняли. Не на сегодняшний день, а вообще. Для счастья. Ясно? Чтобы вам было хорошо на свете.

Балаганов долго думал, несмело улыбаясь, и, наконец, объявил, что для полного счастья ему нужно шесть тысяч четыреста рублей и что с этой суммой ему будет на свете хорошо.

— Ладно, — сказал Остап, — получите пятьдесят тысяч.

Он расстегнул на коленях квадратный саквояж и сунул Балаганову пять белых пачек, перевязанных шпагатом. У бортмеханика сразу же пропал аппетит. Он перестал есть, запрятал деньги в карманы и уже не вынимал оттуда рук.

— Неужели тарелочка? — спрашивал он восхищенно.

— Да, да, тарелочка — ответил Остап равнодушно. — С голубой каемкой, подзащитный принес в зубах. Долго махал хвостом, прежде чем я согласился взять. Теперь я командую парадом! Чувствую себя отлично.

— Ух, как я теперь заживу! — произнес восторженно Шура. — Знаете что с Козлевичем? Он все-таки собрал «Антилопу» и работает в Черноморске. Письмо прислал. Просит прислать ему шланг. Побегу искать этот шланг.

— Не надо, — сказал Остап — я ему новую машину куплю. Едем в «Гранд-Отель», я забронировал номер по телефону для дирижера симфонического оркестра. А вас надо приодеть, умыть, дать вам капитальный ремонт. Перед вами, Шура, открываются врата великих возможностей.

Они вышли на Каланчевскую площадь. Такси не было. На извозчике Остап ехать отказался. Сели в трамвай.

Вагон был переполнен. Волнующиеся пассажиры быстро оттеснили Балаганова от Остапа, и вскоре молочные братья болтались в разных концах вагона, стиснутые грудями и корзинами. Остап висел на ремне, с трудом выдирая чемодан, который все время уносило течением. Внезапно, покрывая обычную трамвайную брань, со стороны, где колыхался Балаганов, послышался женский вой:

— Украли! Держите! Да вот же он стоит!

Все повернули головы к месту происшествия, задыхаясь от любопытства стали пробиваться любители. Остап увидел ошеломленное лицо Балаганова. Бортмеханик еще и сам не понимал, что случилось, а его уже держали за руку, в которой крепко была зажата грошовая дамская сумочка с мелкой бронзовой цепочкой.

Обладатель пятидесяти тысяч украл сумочку, в которой были черепаховая пудреница, профсоюзная книжка и один рубль семьдесят копеек денег. Вагон остановился. Любители потащили Балаганова к выходу. Проходя мимо Остапа, Шура горестно шептал:

— Что ж это такое? Ведь я машинально.

— Я тебе покажу машинально! — сказал любитель в пенсне и с портфелем, с удовольствием ударяя бортмеханика по шее.

В окно Остап увидел, как к группе скорым ходом подошел милиционер и повел преступника по мостовой. Великий комбинатор отвернулся.

Вот какие предшествующие события произошли с Шурой Балагановым, и когда молочные братья расстались и встретились вновь сейчас.

— Изволите что-нибудь еще заказать? — подошел к ним официант.

— Нет, нет, любезнейший, — отмахнулся Бендер. — Рассказывайте, рассказывайте, дорогой Шура.

Балаганов помолчал немного и начал свой рассказ:

— Когда меня повели, значит, то толпа любопытных поотстала. А когда милиционер объявил, как и вы, Остап Ибрагимович, в Черноморске, помните? Когда Михаил Самуэльевич Паниковский засыпался, чтобы свидетели шли с ним в участок, то толпа сразу же отхлынула от меня. И даже та гражданка, выхватив из моих рук свою жалкую сумочку, сказала:

— В допру его, товарищ милиционер. А мне на службу надо, еще и молока купить ребенку, — и тоже помчалась к подошедшему трамваю. И я остался с милиционером один на один. Ну точь-в-точь как и тогда в случае с Паниковским, товарищ Бендер! — засмеялся Балаганов. — Даже тот интеллигент в золотом пенсне, видели, как он двиганул меня по шее? И тот рванул к трамваю. Ну, я, как вы понимаете, дорогой командор, стою сам не свой со слезливой миной на лице. Чувствую, что снова не миновать мне допра. Сунул свободную руку в карман, а там пачки денег, подаренные вами, Остап Ибрагимович. И в моем сердце пробудилась такая сильная жажда к свободе, поесть досыта вкусной пищи, пожить в свое удовольствие, имея большие деньги, которых у меня отродясь не было, о которых я даже и мечтать не смел.

— Дальше, Шура, дальше, — с нескрываемым любопытством смотрел Остап на своего бывшего бортмеханика «Антилопы».

— Давай шагай, шагай, — повел меня милиционер, — в участке разберемся. — А я ему плаксиво-жалобно: — Дяденька, да я же не хотел…

— Иди, иди, нашел себе дяденьку, — засмеялся легавый, держа меня за локоть. — Уж больно лицо мне твое знакомо, видать уже не раз к нам приводился, а?

И тут, поверите, Остап Ибрагимович, как только он это сказал, в конце площади разнеслись милицейские свистки, послышалась стрельба. А пробегающий мимо нас милиционер крикнул:

— Прохоров, за мной! Бандитов ловим, не слышишь?

— Так я ж, вот с ним! — мой милиционер ему вдогонку.

— Брось его, направь в участок! — распорядился тот.

— Ступай, — указал мне Прохоров куда идти, будто я сам не знал, — хохотнул Балаганов, — а сам помчался за тем в сторону свистков и стрельбы. Потом остановился и крикнул еще:

— Не смей убегать! Издалека достану! — пригрозил он мне, отбегая.

Но я все же пошел по направлению к участку. Иду, а в карманах штанов пачки денег по ляжкам хлопают. И тут произошло то, чего не милиционер, ни даже я сам не ожидал. Мимо проезжал экипаж с поднятым козырьком над задним сиденьем, всевышняя сила вдохнула в меня решительность и прыткость. Я вскочил на его подножку и повалился на сидение рядом… со священником!

— Ну и ну, Шура, ничего не скажешь… — покачал головой Бендер. — Дальше?

— Плюхнулся я, значит, на сидение рядом со священником. Кучер заорал:

— Куда?! Вон! — кнутом замахнулся на меня, но побоялся священника задеть.

— Батюшка, спаси меня, я никого не убивал. Вот только машинально, понимаете? — сказал я ему.

Священник с окладистой бородой, с крестом на лиловой рясе трижды перекрестил меня и ответил:

— Бог тебя спасет, раб божий, молись.

— Ах, святой отец, но я не знаю ни одной молитвы, — смутился я.

— Крещеный? Вот так и крестись, — показал мне священник.

— Я неловко повторил, как надо креститься, а кучер обернулся и спросил:

— Так что, отец Никодим, высаживаем беглеца, а?

От этих слов я сжался весь и забился в угол сидения, боясь оказаться снова на улице, где, возможно, за мной уже гонится Прохоров, если не бегом, то на извозчичьей пролетке.

— Поезжай, поезжай, Василий, да как можно резвее, — приказал отец Никодим.

— И фаэтон помчался еще быстрее под цокот копыт, так как кучер захлестал двух лошадей, но не кнутом, а вожжами по их крупам.

— Ну, друг мой Шура, ничего не скажешь, повезло, — сдвинул под собой стул Бендер. — И милиционер не догонял?

— Ой, комедия, Остап Ибрагимович, — засмеялся Балаганов. — Как мне потом рассказал мой дружок, который видел, как легавый оглянулся как раз в тот момент, когда я вспрыгнул в экипаж. Он бросился за ним. Сунул в рот свисток и, чуть не лопнув, задул в него, но свистка не получилось. Отверстие было забито, наверное, семечкой. Легавый с досадой махнул рукой и побежал на помощь своим товарищам, — засмеялся рыжеволосый бывший уполномоченный по рогам и копытам.

— Выходит, все было за то, Шура, чтобы вы избежали допра. Вам невероятно повезло.

— Еще как! Шесть месяцев допра, не меньше, мне намотали бы, Остап Ибрагимович. Деньги конфисковали бы, вопросы, откуда, да что? Еще и контру могли бы приписать, а? — засмеялся Балаганов.

— Контру не контру, а уж посмотрели бы на тебя не как на карманника, а как на социально опасного элемента. И, возможно, решили бы, что ты из тех, которых ловили тогда со стрельбой, Шура. И Беломорканал тебе бы засветился домом.

— Ой, Остап Ибрагимович, командор! — растроганно произнес Балаганов и потянулся через стол, чтобы обнять Бендера.

— Ну-ну, без телячьих восторгов, Шура. Не надо оваций… Неужели вы и теперь опуститесь до низкого пижонства?

— Вот крест святой, Остап Ибрагимович, ни за что! — горячо выпалил и перекрестился Балаганов. — Положите вот здесь что угодно, не возьму чужого. Я сейчас другим человеком стал. Смотрите, какой у меня нательный крест, — распахнул Балаганов пиджак, жилетку и расстегнул рубашку. На груди бывшего карманника и мелкого воришки висел на серебряной цепочке золотой крест с распятием.

Да, с тех пор жизнь Шуры Балаганова резко изменилась и стала на прочный исправительный путь. Он как на исповеди все рассказал отцу Никодиму, за что задержал его милиционер. А когда рассказал, то кающимся голосом пояснил:

— Машинально, святой отец, клянусь, машинально. У меня же и деньги есть… — сунул он руку в карманы, намериваясь показать священнику одну из пяти пачек денег, но не решился.

— Понимаю, раб божий, искушение тебя взяло нечистым поводом. Да простит тебя Бог. Возвратил ли ты украденное пострадавшей?

— А как же, святой отец, она взяла свою эту жалкую, ничтожную сумочку.

— Ну что ж, едем ко мне, раб божий. Величать тебя как?

— Александром, батюшка.

— Вот, Александр, поживешь у меня. Поможешь по дому, если таково желание в твоей душе будет. Послушаешь проповеди. И даст Бог, Всевышний вразумит тебя, отвернет тебя, раб божий Александр, от лжи, обмана и посягательства на чужое.

Всю осень и зиму Балаганов прожил у священника. Колол дрова, носил воду, очищал двор от снежных сугробов и слушал церковные проповеди и богослужения. Но когда наступил Рождественский пост, то чуть было вновь не сорвался и не сбежал от отца Никодима. Но взяв себя в руки, не без помощи священника, продолжил жизнь в тепле, хотя и впроголодь, так как в доме священнослужителя и матушка, и все домочадцы постились. И чтобы удержаться, не свернуть с честной дороги, Балаганов время от времени шел в город, заходил в частный ресторан и наедался там до отвала не только постной пищи, но и скоромной.

И вот наступило Рождество Христово. Боже, как понравился этот святой праздник Шуре! Никогда он еще не праздновал эту первопрестольную дату.

У отца Никодима все делалось по церковным канонам, по установившимся домашним традициям. Было наготовлено много разных праздничных кушаний, и даже на столе красовался запеченный молодой поросенок. А в углу зала стояла пахучая расцвеченная игрушками и свечами елка. Кругом было праздничное убранство, все домочадцы священнослужителя были торжественно веселы и нарядны.

— Все это хорошо, дорогой Шура. Так вы плывете из Екатеринославля? Как там оказались и почему в Киев?

— Когда отца Никодима арестовали, я по просьбе матушки и его личной, переданной из тюрьмы, выполнял их нижайшую просьбу. Отвез в Екатеринославльскую епархию две ценные иконы, большой серебряный крест с распятием и камнями, кадило, лампаду и праздничную ризу отца Никодима.

— И все это без утайки доставили по назначению? — недоверчиво смотрел Остап на Балаганова.

— Вот крест святой, Остап Ибрагимович, я же на иконе поклялся и крест вот у меня освященный церковью, — приложил Балаганов руку к груди.

— И вы действительно стали верующим?

— Не то, чтобы таким уж верующим, как церковники, но по душевному своему состоянию верующий, — кивнул Балаганов. — Не таким, конечно, верующим, как отец Никодим, его матушка и их домочадцы, но верующий, — повторил убежденно бывший уполномоченный по рогам и копытам.

— Это поразительно, Шура. Вы меня просто удивили как никто другой, зная вас в прошлом и слушая вот теперь. Ну хорошо, выполнили вы волю отца Никодима, отвезли, и что? Зачем плывете в Киев? Снова какое-то поручение церковников?

— Нет, Остап Ибрагимович. Киев я знаю неплохо. Не раз в его округе выступал как сын лейтенанта Шмидта, — засмеялся Балаганов. — Просто так, хочу побывать там в новом своем качестве, посмотреть, может быть, какое-нибудь дело подвернется.

— Вот-вот… — недоверчиво смотрел на него Остап.

— Нет-нет, Остап Ибрагимович, только честное, с капитальным вложением пусть, но только честное. Отпраздную Светлый пасхальный Праздник в столице христианства.

— Ну-ну, Шура… Вы ли это?

Остап неожиданно вспомнил, как он, защищая Кису Воробьянинова, скандалил с отцом Федором в Старгороде и спрашивал того: «Папаша, почем опиум для народа?». Сейчас он смотрел на своего бывшего молочного брата и покачивал головой, узнав о такой невероятной перемене в нем. Затем хитро спросил:

— А может, снова есть желание побыть сыном лейтенанта Шмидта?

— Что вы, что вы, Остап Ибрагимович! — замахал руками Балаганов, как человек, отгоняющий назойливую осу. И с жаром заверил — Ни за что! Вы же сами говорили, что это пижонство, товарищ Бендер.

— Говорил и говорю, дела надо делать покрупнее и достойнее, дорогой Шура. Слышали о таком? В газете недавно было напечатано, Киев насыщен кладами и составляет треть всех древнерусских кладов. Понимаете, Балаганов? Вот я и думаю…

— Ох, Остап Ибрагимович, они же все под землей, как же их найти?

— В том-то и дело, что их обнаружить трудно. Иначе каждый дурак находил бы клад и разбазаривал. Ну, а вы, Шура, имея 50 тысяч дарственных денег… Положим, за вычетом сделанных вами расходов, уже меньшую сумму, что вы делаете, Балаганов? Прилично приоделись, как я вижу, плывете в каюте первого класса, как я понимаю, и проматываете тысячи?

— Да, Остап Ибрагимович, ничего на ум не приходит. Открыть свое дело я неспособен. Воровать я уже не могу, поклялся на иконе, не могу и не буду. Пальцы себе поотрубываю. О женитьбе, правда, подумываю… — смутился рыжеволосый друг Остапа.

— Это объяснимо, годы берут свое. Так что, к семейному уюту потягивает?

— Ой, товарищ Бендер, я как подумаю, что буду семьей связан по ногам и рукам, да пойдут еще дети, так сразу же меняю решение.

— Правы, Шура, не уподобляйтесь пижонству не только в мелких воровствах и аферах, но даже и в семейных узах. Я имел глупость как-то жениться на одной мадам. И что же вы думаете, Балаганов? Она меня и в Москве отыскала. Еле ушел от ее страстных притязаний.

— Вот-вот, Остап Ибрагимович, я тоже боюсь этого. Достаточно того, что свободу мою допры переполовинили. Поэтому я сейчас ломаю голову в поисках себя, ищу подходящее для себя занятие.

— Деньгами ищите себя, Шура, как и я, когда обладал миллионом, — согласился Бендер.

— А может, Остап Ибрагимович, вместе махнем в Рио-де-Жанейро? — прошептал Балаганов.

— Можно было бы, только не таким моим дурацким способом, Шура. Но моих и даже ваших денег для этого недостаточно.

— И что, нужен еще миллион? Одного вашего мало? — удивился единомышленник в деле Корейко.

— Да, Шура, мало. Ведь я снова на мели, — наколол вилкой маслину Бендер.

— Как на мели, командор? — потянулся к Остапу Балаганов. — А миллион? — прошептал он, оглянувшись по сторонам. — На тарелочке с голубой…

— С трудом пришел и трагически ушел, дорогой Шура. От него только и остался орден Золотого Руна. Или, как я теперь его называю, орден Печального Образа.

— Ой, Остап Ибрагимович, не стоит расстраиваться, теперь мы вместе, теперь мы…

— Это верно, Шура. Теперь мы снова начнем горы воротить. За наш совместный успех, — поднял рюмку Остап.

— За успех, командор! — поднял свою рюмку и Балаганов.

— А может, — заговорщически, зашептал рыжеволосый единомышленник Остапа, когда выпил, — отыщем Корейко и пусть он повторит на тарелочке с голубой каемочкой?

— Ну, нет, Шура. Отыскать иголку в сене так же, как отыскать теперь и Корейко. Я обдумываю новый способ приобретения заветных денег.

— Вы говорили о Киевских кладах…

— Говорил, но как их найти? Вот проблема, Шура. Кто-то, скажем, нашел, археологи раскопали… Но это дело случая. Кроме того, ни я, ни вы, Балаганов, к археологии не имеем никакого отношения. Не говоря уже о наших знаниях в этой области.

— Это верно. Я абсолютно даже не знаю, что это такое архе… мология…

— Археология — это наука, Шура. Изучающая раскопки и по найденным предметам древности современное человечество узнает, как жили наши древние предки. Какова была у них культура, что они ели, что выращивали, во что одевались, как строили свои жилища и так далее, и тому подобное. Вам ясно, Балаганов?

— Немного да, понятно, — качнул своими рыжими кудрями бывший уполномоченный по рогам и копытам.

— А может, — после некоторого раздумья сказал Остап, — откроем частную контору по археологическим изысканиям? И в ней вы займете должность, Шура, старшего научного сотрудника. Подходит?

— Ох-хо-хо, — засмеялся Балаганов. — А как же миллион? Нашли предметы старины, но это же не деньги?

— Как это не деньги? Теперь я вижу, что вы совсем далеки от элементарного понятия археологических находок. Вот читайте, — протянул Бендер вырезку из киевской газеты «Пролетарская правда».

Балаганов стал читать вслух, и Остап терпеливо ожидал эффекта, который должен был проявиться на лице молочного брата. И он не ошибся.

— Вот это да! Столько золота! — воскликнул Балаганов.

— И не только, Шура. Ценность этих изделий древности трудно поддается определению деньгами. Они бесценны. За границей они могут стоить не один и не два миллиона долларов, фунтов, а десятки. Понимаете, Балаганов, как велика моя затея?

— Но как мы найдем такое? — прошептал Балаганов, наклоняясь к Бендеру через стол.

— Вот тут-то и проблема, дорогой Шура. — Нужно что-то придумать, это я и делаю. Днем и ночью думаю. Скажу прямо, для этого дела нам понадобятся ваши деньги.

— Снова банк? — расширил в испуге глаза Балаганов. — Как в Черноморске?

— Банк, Шура, банк. Но сожмем расходы до предела, чтобы не оказаться без денег, как тогда, если не повезет с находками.

— Ну, знаете, товарищ Бендер… — нерешительно промолвил Балаганов. — Конечно, если по справедливости, деньги ваши, но…

— Нет, деньги ваши, товарищ Балаганов, — строго перебил своего подопечного Бендер. — Но я принимаю вас в свою компанию… в число акционеров, Шура, зачисляю в свой штат, понимаете?

— Командор! — прижал руки к груди Балаганов. — Командор…

— Итак, решайте, да или нет? Если нет, то я и без вас обойдусь, продам орден Золотого Руна и открою акционерную контору. Если да…

— Да, да, да, — заспешил согласиться Балаганов. — Я с вами, командор, с вами… — и с этими словами начал отстегивать увесистый пояс вокруг своей талии, под пиджаком и рубашкой.

— Не сейчас, не сейчас, дорогой Шура, — остановил его жестом Бендер. — Пусть они пока побудут у вас. Выпьем еще раз за встречу…

— Ой, командор, какая встреча! — после принятого им смелого решения Балаганов никак не мог успокоиться, приводя свою одежду в надлежащий вид.

— Это невероятно, встретиться на пароходе… И вы совсем другой… В таком респектабельном виде… — заметно захмелев, говорил Бендер.

— Командор! — тоже хмельным голосом говорил Балаганов. — Дорогой командор!..

Эту ночь названные братья спали в каюте первого класс» Балаганова. Спали осчастливленные неожиданной встречей и планами, начертанными великим комбинатором.

Остап Бендер и Шура Балаганов прибыли в Киев, когда могучий и вольный красавец Днепр после весеннего разлива входил в берега. Когда Владимирскую горку и Крещатик, и весь город заливало солнечное сияние. Когда террасы великого днепровского города уже расцвечивались ярко-зеленой молодой листвой и травой.

Они сошли с «Пролетария» и пошли по Подолу к трамваю. Но в трамвай не сели, а пошли в сторону площади «Контрактов» — киевской ярмарки, к гостиному двору. Здесь целая улица торговала готовым платьем. В глаза бросались вывески: «Лувр», «Змичка», «Варшава», «Мода» и другие.

— Остап Ибрагимович, это нижний район Киева, — пояснял Балаганов. — Как я знаю, он горел, тонул от наводнения… Это самая торговая часть города. А там Житный базар, командор… — указал рукой Балаганов.

— Что, торгуют житом? — насмешливо посмотрел на своего акционера Остап. Да нет же, командор, называется он так… Куда направимся, Остап Ибрагимович?

— В центр города и продолжим знакомство с Киевом, Шура.

Они втиснулись на открытую площадку трамвая, идущего в верхнюю часть Киева, и услышали разговор двух горожан:

— Вы не знаете, что такое торговать! — говорил один из них. — Сейчас торговать — это мучение!

— А служить разве лучше? — спрашивал другой. — За жалкие гроши и жди, что тебя вот-вот уволят…

— Дожились, сейчас все плохо, уважаемые… — вздохнула женщина.

— Когда дом строят, всегда лишения и трудности, граждане, — наставительно произнес человек в гимнастерке, соскакивая с трамвайной площадки у лестницы архитектора Меленского.

Остап и Балаганов в разговор не вступали, а когда трамвай медленно выполз на бывшую Конную площадь и остановился у дома бывшего купеческого собрания, они сошли с него и пошли по Крещатику, осматривая все вокруг.

В центре Киева стояли огромные дома, а на воротах этих коммунальных жилищ были вывешены грозные предупреждения неплательщикам за воду, за жилье и какие-то еще указания… Но это не касалось демобилизованных красноармейцев, поселенных здесь. Уплотнивших и без того тесную площадь жильцов.

Беспризорные в лохмотьях, сквозь дыры которых просматривалась нагота давно не мытых тел, приставали к прохожим, канюча деньги.

— Таких живописных и лукавых беспризорных я и в Москве не видел, Шура, — отметил Остап.

Идя по Крещатику, они, не сговариваясь, вдруг остановились. Прочли старую табличку на угловом доме: «Прорезная» и рассмеялись:

— Помните, я вам рассказывал, как Михаил Самуэльевич настоятельно меня просил: «Поезжайте в Киев, Шура, и спросите: чем занимался Паниковский до революции», — проговорил Балаганов.

— Помню, помню, «брат Коля»… — посмеивался Остап.

— Паниковский под видом слепого просил прохожего перевести его через эту улицу, — указал Балаганов, — и чистил у того карманы.

— Ой, Шура, мы находимся на историческом месте, граждане! — патетически воскликнул Бендер.

— А за то, чтобы Михаила Самуэльевича не трогали, — продолжал работавший с Паниковским в конторе «Рога и копыта», — платил городовому Небабе пять рублей в месяц! И тот следил, чтобы Паниковского не обижали… — не мог сдержать смех Балаганов.

— Ой, умора! Если бы вы знали, граждане, — обратился Бендер к прохожим, — чем знаменит этот угол, то непременно почтили бы светлую память человека без паспорта.

Люди шли мимо по своим делам и не обращали внимание на слова великого комбинатора. И только один солидный мужчина спросил:

— Как эго без паспорта? Разве можно? — и, получив в ответ смех двух акционеров, поспешил удалиться.

— Михаил Самуэльевич говорил, что встречал этого Небабу, — еще сказал Балаганов. — Городовой теперь музыкальный критик, командор!

— Почтим светлую память Паниковского, Шура, молчанием, — серьезным голосом заявил Остап, — обнажим головы.

Постояв на углу Прорезной и Крещатика около минуты, друзья пошли дальше по главной улице Киева. Но Бендер вдруг остановился и обернулся к Прорезной, говоря:

— А знаете, Шура, чтобы увековечить светлую память о Михаиле Самуэльевиче Паниковском, мы откроем свою контору не где-нибудь, а непременно на углу Прорезной и Крещатика. Подыщем комнатку на первом этаже…

— Это будет прекрасно, Остап Ибрагимович, просто великолепно, если сделаем так, командор.

Пройдя до Бессарабки, акционеры перешли площадь и вошли в крытый рынок. Здесь торговали всем, от ранней зелени, украинской домашней снеди, мяса, курей, прошлогодних овощей и фруктов, молока, творога и сметаны, до мелкой живности, конских хомутов, сбруй и москательных товаров.

— Шура, служебный день уже начался и нам не следует терять время, — сказал Бендер, оглядев шумные ряды рынка.

Балаганов глазами исполнительного подчиненного посмотрел на своего командора и ответил:

— Будем устраиваться в гостиницу, Остап Ибрагимович, и завтракать.

— Это никуда от нас не уйдет, Балаганов. Вначале… — не договорил Бендер и остановил человека интеллигентного вида вопросом:

— Будьте любезны, товарищ, где находится комитет по делам археологии?

Местный интеллигент, озадаченный вопросом, подумал несколько секунд и ответил:

— И не слышал о таком, уважаемый, — и пошел от великого комбинатора, держа корзинку с покупками.

Расспросив более десятка прохожих, акционеры призадумались.

— А может, командор, такого и нет здесь, и все это выдумки? — спросил Балаганов, видя, что их поиски безуспешны.

— Шура, вы так и остались неверующим Фомой, — взглянул с сожалением на него Остап.

— Нет, почему, я верующий, я же говорил вам, командор, но не так чтобы…

— Если в городе под землей так много кладов, то есть и организация для поиска их, Шура, — наставительно ответил Остап, поняв, что Балаганов имеет в виду совсем другую веру и не стал его поправлять, а остановил очередного прохожего.

— А-а, как не знать, товарищ, вычистили меня оттуда, а находится он на улице Ленина, это бывшая Фундуклеевская, там и находится ВУАК… — и хотел было идти дальше, но его остановил Бендер вопросом:

— Как это ВУАК?

— А так. Всеукраинский археологический комитет, товарищи, — совсем не расстроено, а скорее весело пояснил тот.

— Премного благодарны, уважаемый, весьма, — проговорил Остап вслед неунывающему гражданину, которого вычистили из этого комитета.

— Вот видите, Шура, я же говорил, а вы не верили. Просто эта организация иначе называется. ВУАК, — засмеялся Бендер.

Вскоре, оставив Балаганова с баулом и чемоданчиком на улице, Бендер вошел в приемную председателя ВУАКа.

— Вам кого? По какому вопросу, товарищ? — преградила ему путь в кабинет секретарша, с длинной папиросой в руке.

— Я из Харькова, разве не видно, что по очень важному делу, барышня, — слегка отстранил ее в сторону великий комбинатор и вошел в кабинет.

— К вам можно? — спросил он с порога.

И, не дождавшись ответа, приблизился к письменному столу.

— Здравствуйте, я из Харькова по воле моего покойного отца, товарищ председатель.

Хозяин кабинета, кареглазый человек в пиджаке защитного цвета, протирал в это время очки и, взглянув на посетителя, ответил:

— Очень приятно, слушаю вас. Прощу присесть, — указал он Бендеру на стул.

Садясь, Бендер невольно отметил, что стул был работы Гамбса из такого же гостиного гарнитура предводителя дворянства Воробьянинова. И когда сел, то даже заерзал интуитивно на нем — нет ли там брильянтов мадам Петуховой, за которыми он так безуспешна охотился?

— Мой покойный отец — красный командир, герой гражданской войны, — уверенно начал Остап, — перед тем, как пойти защищать революцию, он работал в археологической экспедиции профессора Добрынина. Слышали, наверное, о таком?

Председатель напряг свою память и, пожав плечами, ответил неопределенно:

— Да, вроде…

— Да откуда об этом можно знать, — печально покачал толовой Остап, — когда наша пресса так скудно освещает важные события, так скудно, товарищ председатель, — осуждающе повторил Бендер.

— А возьмите работу нашего ВУАКа? — оживился начальник археологического комитета. — Ни слова о раскопках Берестянского городища, ни слова, уважаемый. Согласен, вполне с вами согласен, товарищ… Как ваша фамилия?

— Бендер, Остап Бендер, — уточнил великий комбинатор.

— И если бы не наш сборник «Хроника археологии и искусства», который мы издаем нашим ВУАКом… — покачал головой председатель.

— Так вот, мой покойный папа, археолог Сибири в прошлом… — печальным голосом после паузы продолжил Остап и повторил: — Мой покойный папа перед смертью сказал: «Остап, будь моим верным продолжателем археологической науки. Когда закончишь учебу, то все силы посвяти археологии. Создай общество археологических изысканий. Этим самым ты сделаешь огромный вклад в науку о древней культуре наших народов…»

— Это прекрасно, это похвально, товарищ Бендер, но я не знаю, чем наш ВУАК может помочь вам в этом? — одел очки хозяин кабинета. — Откровенно говоря, уважаемый председатель, мало чем. Разве только дать мне рекомендации в виде письма, чтобы я мог открыть контору под вывеской, скажем, «Добровольное общество любителей археологии», аббревиатура которого «ДОЛАРХ».

— Это можно, это можно, дорогой энтузиаст. И довольно-таки призывно звучит…

— Звучит, — с улыбкой подтвердил великий выдумщик. И продолжил, все больше и больше входя в роль организатора. — Создадим «ДОЛАРХ» и его члены займутся поисками того наследия древних, что так ценно для нашего государства. Мы мобилизуем прессу, начнем выпускать свой информационный бюллетень, членскими взносами будем оказывать финансовую поддержку экспедициям, закажем значки для членов общества и медали для отличившихся. Созовем конференцию, на которую пригласим не только известных наших ученых, но и зарубежных. Организуем музей находок, а плату за осмотр их используем для финансирования наших экспедиций…

Убедительная многообещающая речь Остапа продолжалась еще несколько минут, после нее он получил разрешение осматривать найденные археологические ценности, имеющиеся в комитете и пользоваться библиотекой ВУАКа. А когда вышел на улицу, то в руках его было свежеотпечатанное на бланке ВУАКа письмо к городским властям с просьбой оказать всяческую помощь в организации ДОЛАРХа.

Когда Балаганов прочел письмо, то со свойственным ему новым пониманием, воскликнул:

— Так это же благословение Божье, командор!

— Точно, Шура, перед нами теперь все двери будут открыты. Действовать надо, действовать, брат Коля! Кроме этого письма, Шура, у нас есть теперь узаконенное жилье, подведомственное ВУАКу. Вот ордер на две особы, — помахал бумажкой с печатью перед носом Балаганова Остап.

Этот ордер Бендер получил после того, как прощаясь с председателем ВУАКа, он сказал:

— Еще одна просьба, — вспомнил он как не мог устроиться в гостиницу, когда был миллионером, — не мог бы ваш комитет помочь мне и моему брату устроиться в гостиницу?

— А почему же нет, — улыбнулся возглавляющий комитет, — Зачем вам гостиница? У нас есть свои комнаты для приезжих тут неподалеку. В них останавливаются участники экспедиций, — нажал он кнопку звонка и отдал распоряжение секретарше.

— Вперед, верный мой изыскатель! Вернее, старший научный сотрудник «Добровольного общества любителей археологии», аббревиатура которого ДОЛАРХ. Звучит почти как слово: доллар! — засмеялся Бендер.

Было заметно, что он все больше и больше возвращался в свой прежний веселый и уверенный до наглости образ.

В этот же день Остап побывал таким же способом у председателя горисполкома и получил ордер на занятие комнаты в полуподвальном этаже дома на углу Прорезной и Крещатика.

В жилищно-коммунальном отделе великому комбинатору предлагали другие адреса и лучшие помещения для его ДОЛАРХа, но руководствуясь принятым с Балагановым решением, Остап избрал именно полуподвал на заветном месте. Но не только потому, что это место связано с воспоминаниями о Паниковском. Но и по причине нахождения этой комнаты в центре, что являлось немаловажным фактором для привлечения членов в организуемое общество.

В конце дня в газете «Вечерний Киев» появилось броское объявление:

Вечером, сидя за ужином в комнате, подведомственной ВУАКу, акционеры ДОЛАРХа с удовлетворением прочли свое объявление и Остап сказал:

— Вот видите, Шура, что значит действовать? Уже завтра и в последующие дни нам придется встречать поступающих в наше общество…

— Командор, но в том полуподвале нет еще и табуретки! — вставил Балаганов. — Как же… Снова будем покупать, как в Черноморске?

— Э-э, нет, товарищ Балаганов, не будем дураками. Поумнели. Так как наша контора официальная, то для ее начинки в жилищно-коммунальном отделе горисполкома имеется фонд реквизированной в свое время мебели у местного дворянства и буржуазии. С утра я туда и отправлюсь. А вы, Шура, — за вывеской, которую за ночь должен нарисовать нанятый нами художник. Ясно? Завтра же мы закажем удостоверения, которые будем вручать поступающим. — Немного подумав, он сказал — И, конечно, печать нашего ДОЛАРХа.

— Ну, командор, я всегда восхищался вашими действиями, но сейчас… Чтобы за один день, — покачал своей рыжекудрявой головой Балаганов, — заиметь вот это жилье и помещение для нашего предприятия…

— Так вы, товарищ Балаганов, говорите, что всегда восторгались моими действиями? — усмехнулся Остап. — Я бы не сказал, что всегда. Вспомните ваш идиотский поступок с гирями…

— Это не я, не я, командор, придумал! — запротестовал бывший уполномоченный по рогам и копытам. — Это все покойный Михаил Самуэльевич втравил меня в это!

— Не тревожьте прах Паниковского, Балаганов. У вас своя голова была на плечах, а не тыква. Ладно, спать. Завтра нам понадобятся свежие силы, чтобы вдохнуть жизнь в наш ДОЛАРХ, дорогой Шура.

В конце следующего дня над входом в полуподвал дома номер 30, что на правом углу, если стоять лицом к Дому-улице «Пассаж», Прорезной и Крещатика, появилась красочная вывеска:

Спустившись по трем ступенькам в комнату, поступающий в это общество мог видеть, что пол чисто вымыт, стоят три конторских в чернильных пятнах стола, а на стенах висят призывные плакаты и таблички, указывающие часы приема. Полдюжины венских стульев и кресло в одном углу, а фанерный шкаф в другом, делали эту просторную комнату привычным служебным помещением.

В самой глубине комнаты, под табличкой «Председатель отделения» сидел великий комбинатор, включая и выключая озаряющий его свет настольной лампы. Справа от него за другим столом сидел рыжекудрявый молодец — Шура Балаганов под табличкой: «Старший научный сотрудник».

— Нет только пишущей машинки, командор, — довольно улыбался Балаганов.

— Купим, Шура. Она нам необходима. Но уже без буквы «э», как в Черноморске, — засмеялся Остап. — Эх, брат Коля, брат Коля, — осуждающе посмотрел на своего подчиненного он.

— Да, вы, Остап Ибрагимович, тогда меня здорово ругнули, что я такую купил. С турецким акцентом! — рассмеялся старший научный сотрудник общества.

— Итак, что нам надо сделать завтра, Шура. Первое, положить деньги в банк…

При слове «банк» Балаганов сжался, поморщился и промолвил:

— А может, обойдемся, Остап Ибрагимович? — и потрогал свой заветный пояс вокруг талии, откуда уже была изъята пара сот рублей для организационных расходов.

— Как хотите, товарищ Балаганов, — сухо ответил Бендер. — Что ж, вы так и будете таскать на себе этот пояс? Весна, лето идет, жарко, Шура, жарко.

— Хорошо, командор, решили, — кивнул компаньон. — В банк.

— Второе, — одобрительно взглянул на единомышленника Бендер. — Получить заказанные печать, бланки удостоверений, купить канцелярские принадлежности…

— И пишущую машинку, — вставил Балаганов.

— И ее, Шура. А также пару репродукционных картин, отражающих деятельность ДОЛАРХа.

Настроение великого комбинатора и его помощника Балаганова было великолепное. Ничто не могло омрачить их светлую радость от предпринимаемого. Им очень нравилось их новое поприще. А Балаганову особенно, видя как они скромно и удачно оборудовали свое учреждение без тех излишних затрат, которые так расточительно наделал в прошлом Остап в Черноморске, открывая контору «Рога и копыта».

Через два дня в учреждение любителей археологии пожаловали два молодых человека Товстохлеб и Ничепуренко. Остап провел с ними пространную беседу, с содержанием тех скудных знаний по археологии, которыми обладал и торжественно вручил парням удостоверения, заверенные круглой печатью, подтверждающие, что они отныне являются полноправными членами ДОЛАРХа. А когда они спросили, чем будут заниматься, председатель ответил:

— Следите за объявлениями в газете, правление вас пригласит для более подробной информации, товарищи.

В последующие дни стали приходить еще желающие вступить в общество и на такие же вопросы Бендер отвечал уже заученной фразой. А тех, которые интересовались, когда поедут в экспедицию раскапывать древние клады, Остап заверял:

— Это не за горами. Следите за объявлением в газете. Мы вас пригласим не только на заседание правления, но и на собрание, где будут утверждаться необходимые положения нашего общества, дорогие товарищи, и маршруты экспедиций.

После этого он вручал вступившим в ДОЛАРХ удостоверения с крепким пожатием руки.

А старший научный сотрудник Балаганов аккуратно вел учет вступающих. Взымал с каждого 3 рубля вступительного взноса и вежливо просил нового члена расписаться в графе против фамилии того. Затем просил также расписаться под общим обязательством, где говорилось, что каждый член ДОЛАРХа обязуется привлечь в общество не менее одного-двух участников в поисках древнерусских кладов.

Но были дни, когда в учреждение Бендера и Балаганова никто не приходил и тогда Остап говорил:

— Не падайте духом, Шура. Членские и вступительные взносы — это жалкие гроши по сравнению с любым древнерусским кладом, который мы найдем.

— Ох, командор, в этом вся и задача, — вздыхал рыжеволосый друг и ближайший помощник великого комбинатора. — Надо знать где такой клад искать, чтобы найти…

— Я говорил и еще раз скажу, мой верный единомышленник. Поиск заветного клада может поглотить много времени. Сколько — знает один Бог…

— Остап Ибрагимович, как приятно слышать, что вы упоминаете Всевышнего, командор, — умилился компаньон.

— Не перебивайте старших, камрад, — строго заметил Бендер. Он прошелся по просторной комнате и продолжил — Много времени, Шура, много. И мы должны набраться терпения, дорогой исправленный рыжик. Поэтому мы и легализовали свое положение в Киеве, — обвел рукой интерьер полуподвала Остап. — Смешались с массой советских служащих…

Великий предприниматель наверное говорил бы еще долго, если бы к ним не вошел с сумкой через плечо почтальон. В руках у него была пачка писем и он спросил:

— Я извиняюсь, граждане, здесь находится, значит… — прочел — Киевское отделение, одним словом, общество археооо, председателю, значит. Прошу расписаться тут, уважаемые…

Государственная система работала четко и всеохватывающе без промедления. Здесь все точь-в-точь повторилось тоже самое, как и в Черноморске. Почтальон вручил кучу пакетов и писем, за которые расписался Балаганов, после начальственных слов Остапа:

— Примите почту, товарищ старший научный сотрудник.

Почтальон принес две повестки, которыми председатель общества срочно вызывался на два совещания в разных местах города, причем время проведения их было одно и то же, и предупреждался, что явка обязательна. В остальных конвертах лежали бумаги с требованием различного рода сведений, отчетов, ведомостей. Представлять требовали в трех экземплярах в указанный срок и в обязательном порядке.

— Нет, Шура, эта власть не даст нам спокойно поработать, — вздохнул Остап, когда ознакомился с бумагами после ухода почтальона. — Засыпят бумажной отчетностью… Не успели еще развернуться…

— Определить хоть одно место клада, — качнул головой Балаганов…

— Но надо с удовлетворением и отметить, геноссе, что мы уже замечены, что нас считают официальной и, возможно, даже государственной организацией. Поскольку в бумагах ни слова о налогах. Заметили, мой дорогой рыжик, — любовно посмотрел на Балаганова Остап.

— Верно, командор, о налогах ни слова, — зашелестел полученными бумагами старший научный сотрудник ДОЛАРХа.

— Так на чем я остановился, Шура? Да, к нам люди идут пока те, которые, как я смотрю, хотят сами у нас выведать, где им копаться, чтобы найти клад. Но поверьте мне, придет время, когда один из любителей археологии придет и сообщит нам нечто такое, которое сразу же обогатит нас колоссально. Может быть, даже несколькими миллионами, камрад.

И такой вступающий в ДОЛАРХ вскоре появился. Это был человек преклонного возраста, сухощавый, среднего роста, в выгоревшем гимназическом картузе. Отдуваясь, он опустился на стул у председательского стола.

— Слушаю вас, уважаемый, — улыбнулся посетителю Остап.

— Я специалист, если можно так сказать, по древним пещерам, товарищ председатель, — низким голосом сказал старик. — Моя фамилия — Курило. По батюшке Зосимович, а по имени Илья. Я уроженец Киева. С молодых лет интересуюсь пещерами… Вот, — развернул он карту перед Остапом. — Посмотрите, весь наш Киев стоит на пещерах, видите?

— Но нас, Илья Зосимович, интересуют древнерусские клады, а не…

— Займитесь своим делом, старший научный сотрудник, — строго оборвал Балаганова Бендер.

— Молодой человек, — обернулся к компаньону Остапа Курило. — Там где пещеры, там могут быть и клады древности, неужели не ясно? Так вас не интересуют пещеры? — спросил Илья Зосимович Бендера.

— О, нет, нет, уважаемый, что вы! — начал разубеждать его председатель, метнув грозный взгляд на подчиненного. — Именно пещеры и интересуют наше общество, уважаемый, товарищ Балаганов, подойдите сюда и посмотрите, какая карта!

— Вы не так меня поняли, уважаемый Илья Зосимович, я не так сказал… — начал реабилитировать себя верующий, но не как Фома.

На столе перед Бендером лежал видавший виды план подземелий Киева.

— Это древняя карта, вернее, план, перерисованный из книги Гербиния «Подземный Киев», товарищи. Ее история такова… — покашлял немного специалист по пещерам. — В XVII веке пастор города Вильно установил отношения с православными духовными учеными и, в частности, с архимандритом Киево-Печерского монастыря Иннокентием Гизелем. Вот он и послал Гербинию материалы о подземном Киеве. Так интересует это вас, товарищи? — спросил Курило.

— Очень, очень, Илья Зосимович, — заверил Остап.

— Очень, очень, — вторил своему начальнику и Балаганов.

— Так вот… Опираясь на убедительные факты, Гербиний опровергает легенды о многокилометровой протяженности киевских пещер… Он пишет: нельзя утверждать, будто пещеры тянутся под руслом Днепра и простираются до Чернигова, Смоленска, Москвы. Этому можно верить, так как киевские пещеры не так глубоки, чтобы проходить под руслом Днепра… — замолчал на какое-то время Курило.

— Кем же они выкопаны, Илья Зосимович? — тихо спросил Балаганов, взглянув на своего начальника.

— Киевские пещеры выкопаны русскими монахами. Они имеют разное назначение. Служили убежищем от язычников и татар, для моления, захоронения умерших и жилья… Но об этом мы еще поговорим, товарищи, — улыбнулся Илья Зосимович.

— Товарищ Балаганов, оформите нового вступающего в наше общество, без охвата его членскими взносами, — распорядился Бендер. — А я, уважаемый Илья Зосимович, — вышел из-за стола он, — поздравляю вас и вручаю удостоверение о том, что вы отныне являетесь полноправным членом ДОЛАРХа, — подал Остап специалисту документ, крепко пожимая ему руку, уяснив, какого полезного знатока археологии его учреждение приняло.

— Благодарю, — улыбался в ответ Курило. И уходя, сказал — Знаю я пещеры и на Кавказе, и в Крыму, где есть целые пещерные города и монастыри: Мангуп, Чуфут-Кале, пещеры Гареджи и еще. Знаком также, товарищи, и с катакомбами Одессы. Так что… — и не договаривая вышел.

Проводив Курило, Остап расхаживал по комнате и говорил:

— Шура, запомните раз и навсегда, никогда не оппонируйте нашим посетителям…

— Нет, нет, командор, я, конечно, не прав, если по справедливости, и теперь учту…

— Вот и учтите…

— Я думал…

— Ах, вы думали. Возомнив себя настоящим старшим научным сотрудником, решили, что знаете больше сведущих людей. Клады ему подавай, — насмешливо произнес Бендер. — Сразу же быка за рога. Нет, геноссе, дураков уже нет. Нет, что я, они есть, есть, Шура, — поспешил поправить себя великий комбинатор. И помолчав, продолжил — Во-вторых, это первая ласточка. Мы еще не знаем, стоит ли нам заниматься пещерными поисками. Но для этого уже можем под руководством всезнающего Курило направить группу любителей поисков клада. А нам надо ждать, когда еще и еще поступят к нам другие нужные сведения, — подошел он к столу, на котором был разложен план Киевских подземелий, оставленный специалистом по пещерам.

Остап и Балаганов пошли в общепитовскую столовую пообедать, а когда вернулись, то увидели поджидающего их человека среднего роста лет около сорока, без головного убора и в костюме, который нельзя было назвать выходным, а скорее рабочим.

Увидев, что Бендер открывает замок учреждения, он сказал:

— Я прочел в газете и вот… принес… тряхнул он мешочком, в котором забряцал металл.

— Прошу, прошу, уважаемый, проходите… — пригласил его Остап.

— Да, да, пожалуйста, проходите, — пригласил и Балаганов.

Бендер усадил гостя у своего председательского стола и с улыбкой спросил:

— Так вы, уважаемый, желаете вступить в общество?

— Не только, товарищ председатель, вот… — и после этих слов вывалил на стол кучу медных монет царской чеканки. — Смотрите, они, конечно, не представляют древней ценности, но там, где я их выкопал, должны быть и еще…

Старший научный сотрудник уже стоял с ним рядом и во все глаза смотрел на кучу медных монет. Затем взял горсть и начал их рассматривать, а одну даже попробовал на зуб, не золотая ли? Увидев это, Остап начальствующе сказал:

— Товарищ научный сотрудник, сядьте на свое место и займитесь отчетом.

— Да-да, Остап Ибрагимович, я уже подготовил… — удалился к своему столу Балаганов.

— Как ваше имя, отчество? — спросил у посетителя Бендер.

— Иван Петрович Любарский, товарищ председатель, — ответил тот. — Это все мною найдено у Фроловского монастыря, что на Подоле… Если продолжить раскопки, то можно выйти на самую, что ни есть древность. Вот я и пришел…

После этого разговора все повторилось, как и с Курило. Любарскому было выдано удостоверение, сделано поздравление председателя, а Балаганов оформил вступающего в ДОЛАРХ и получил с него вступительный взнос, как и положено.

Когда Любарский ушел, более чем довольный вступлением в общество любителей археологии, Остап, взяв горсть монет и высыпая их со звоном в кучу, сказал:

— Вообразите, Шура, что это не медь, а золото, да еще древнее, а? Представляете, какие это были бы большие деньги?

— Еще бы, командор, — выпятил губы Балаганов как человек, который ясно это представляет и готов теперь на все, вплоть до того, чтобы перекопать весь Киев.

На следующий день пришел еще один посетитель. Это был обыкновенный мужик средних лет, в сапогах, густо намазанных самодельной ваксой, отчего в комнате сразу же распространился запах дегтя. Принес он мешок с глиняными черепками. Вывалив их на стол перед председателем, мужик сказал:

— Если их склеить, граждане, то будут не иначе, как древние гончарные чаши, кувшины и черпаки. Я откопал их в своем огороде, а когда дочка прочла в газете о вас, то и решил, дай, думаю, занесу. Может быть, для истории нужны будут.

— Спасибо, уважаемый, это замечательно, — сделал вид великий комбинатор, что очень заинтересовался этими черепками и начал их рассматривать и прикладывать один к одному. — Неужели древние? — осторожно спросил он.

— Да ты посмотри, обжиг какой! — загорячился мужик, поднося обуглившийся черепок к глазам Остапа. — А форма и рисунок? Таких ныне не делают.

— Очень хорошо, очень, уважаемый, весьма убедительно, — встал председатель. — Так вы желаете вступить в общество любителей археологии? — и был уже готов выписать удостоверение посетителю.

— А зачем? Я и так, если что найду, сразу к вам, — встал мужик. — Так значит, платить как будете? — спросил он, положив руку на груду битых глиняных кувшинов, мисок, чашек.

— Как платить? — с удивлением воззрился на мужика Бендер.

— Здесь добровольное общество. И чтобы вступить в него, нужен взнос 3 рубля, уважаемый товарищ, — подошел к мужику Балаганов.

— Так я же не вступаю! — возмутился мужик. — А принес историю, вот и платите мне, а не я вам!

— Это еще неизвестно, товарищ, древнее это гончарное производство или нет. Эксперты установят и если…

— Так вы не купите, значит? — расстроенным голосом спросил владелец глиняных черепков. — Всего двадцать рубликов, товарищи, — просительно посмотрел на председателя, а затем на его помощника мужик.

— Я же вам объяснил, уважаемый, если эксперты определят археологическую ценность вашей находки, тогда вам заплатят и больше. Но для этого потребуется время, — постарался убедить мужика Остап.

— Сколько?

— Что сколько?

— Определять будут?

— Эксперты сейчас в экспедиции, — ответил Бендер. — Вернутся к осени, вот и определят тогда.

— К осени, ну нет… — начал сгребать свой «клад» в мешок посетитель. — Осенью я и принесу их, товарищи.

— Если пойдут такие люди, то скучать нам не придется, Шура, — сказал глава общества, дождавшись ухода мужика. — Нас завалят не только черепками, но и камнями, бревнами из откопанных старых жилищ первобытных, что… — и с этими словами он подошел к входной двери и повесил снаружи табличку: «Закрыто. Работают эксперты». Эту табличку, как и другие: «Обед», «Закрыто по техническим причинам», «Ушли в комитет», великий комбинатор собственноручно написал, чтобы в нужный момент вывешивать их по мере надобности и очередности.

— Значит так, Шура. Вы остаетесь за начальника, а мне пора браться за дело. Иначе мы не найдем никакого клада. Сейчас у нас нет еще ни одного точного указателя, где их искать. Для этого я начинаю теперь посещать регулярно библиотеку ВУАКа и выписывать все, что я там обнаружу интересного. Когда заимеем наводку, то можем отправиться даже на край света, чтобы…

Но великому комбинатору не дал договорить широкоплечий невысокий парень, решительно спустившийся в комнату.

— Закрыто, закрыто! — поспешно крикнул Остап. — Работают эксперты.

— А мне как раз и нужен эксперт, товарищ. Вот смотрите, — настойчивый посетитель извлек из саквояжика икону. — Прошу определить ее историческую ценность, товарищи эксперты, — положил он свою ношу на председательский стол.

Это была средних размеров икона Матери Божьей с младенцем на руках, в золотом узорчатом окладе, в темно-вишневой коробчатой раме. Если Балаганов смотрел на нее с затаенным восхищением, то Остап рассматривал икону глазами оценщика стоимости ее.

— Ну, товарищи эксперты? — прервал посетитель затянувшееся молчание.

— М-да, икона, конечно, старинная, — наконец определил Бендер, — но не древняя… Золотое оформление, конечно…

— Хотел я в торгсин снести, да знаете… — замялся парень. — Объегорить могут торгаши, а?

— Да и спросить могут откуда это она у вас, ведь так? — пристально посмотрел на парня Остап глазами следователя.

— Ну… значит… это… — заволновался посетитель. — Бабка умерла, оставила…

— Ах, умерла, оставила? — подозрительно продолжал смотреть на парня Остап.

— Что-то не верится, что оставила, — тряхнул рыжими кудрями Балаганов. — По завещанию или как? — сделал он шаг к гостю.

— Да какое там завещание, товарищ, неграмотная она была, я и говорю, умерла, оставила, — немного отступил от стола Бендера парень, — Я что, если для музея вашего, то, пожалуйста, сколько положите рублей?

— И вступать в наше общество не хотите? — обвинительным тоном спросил Остап. — Да, всего три рубля за вступление, а икону мы возьмем в наш музей.

— Да, но… Что же, в музей бесплатно икону или как?

— Нет, почему, заплатим, — посмотрел на своего помощника Бендер. — Сколько можно, товарищ эксперт?

— Ну, я думаю, — взял в руки икону уполномоченный по экспертизе. — Рубликов пятьдесят, не больше, Остап Ибрагимович. Икояа хотя и старинная, но, как вы правильно определили, не древняя, не археологическая.

— Согласен, согласен, гоните деньги, — заторопился парень.

— Товарищ эксперт, выплатите товарищу пятьдесят рублей и возьмите с него расписку, чтобы без претензий потом.

Балаганов выполнил все, как велел ему Бендер. Но парень, взяв деньги и пересчитав их, забасил:

— А почему сорок семь, а не пятьдесят?

— А три рубля вступительного взноса, уважаемый, — пояснил эксперт.

— Так я же не вступал, какие три рубля? — возмутился тот.

— Если не вступал, то верните товарищу его взнос, — распорядился председатель.

— Не хотите, тогда прошу, — добавил трехрублевку продавцу иконы Балаганов.

— Вступительный взнос, хмм, — не мог успокоиться парень и уже от двери спросил:

— Если что будет для музея, приносить?

— Обязательно приносите, уважаемый, обязательно. Деньги сразу же, не отходя от кассы, как говориться, — пошел к двери Остап, чтобы проводить необычного посетителя.

— Идет, ждите, принесу еще кое-что, — сказал парень выходя.

— Шура! Это же перст судьбы! Клады кладами, а вот эти вещи за гроши! — взял в руки икону и полюбовался ею Бендер.

— Командор! Остап Ибрагимович! Я сразу тоже понял, что это большое дело!

— Теперь нам крайне необходимы знания для оценки антикварных вещей и предметов, Шура! Спрячьте надежно первую нашу покупку, эксперт. И принимайте посетителей. Я, мой друг, в редакцию газеты и в библиотеку ВУАКа — вышел на улицу великий комбинатор, вдохновленный новой идеей, подсказанной продавцом иконы.

На следующий день в вечерней киевской газете появилось объявление:

Под объявлением был указан адрес и подпись: «Правление Общества».

Если бы Остап и его верный друг и помощник Шура Балаганов не купили икону и не дали в газету объявление, может быть, сюжетная линия романа пошла бы в ином направлении и никогда не произошли бы те непредвиденные удивительные события, в которых пришлось участвовать и великому комбинатору и его старшему научному сотруднику-эксперту, и непревзойденному автомеханику Адаму Козлевичу, и многим другим и даже иностранным гражданам.

Но они купили икону, а затем еще и еще разные предметы старины и антиквариата. Особенно, когда газетное объявление через пару дней возымело свое действие на желающих продать все находки для музея Общества.

И если быть точным, то это были не находки при раскопках, а скорее всего предметы и вещи давнишних лет каким-то образом попавшие в руки желающих продать их. И чего только не предлагалось. Приносили большие и малые иконы и кресты, лаковые чаши и сосуды, ордена и медали, монеты медные, серебряные и даже золотые. Подсвечники бронзовые и серебряные, изделия знаменитого царского ювелира Фаберже: молочничек, шесть чайных ложечек и шесть миниатюрных подстаканников. А один полненький, розовощекий гражданин притащил с сыном полифонический аппарат. Высокую тумбу под стеклом, где заводной механизм вращал латунный дырчатый диск, издавая при этом мелодичные звуки и даже музыкальное безголосое «Боже, царя храни».

— От таких громоздких вещей надо отказываться, Шура. Иначе в нашей конторе повернуться будет негде, — говорил Остап.

— Да, командор, но мы все покупаем, покупаем, а где же…

— Что где же? — насмешливо посмотрел на своего подчиненного Бендер.

— Прибыль, доход от всего этого, Остап Ибрагимович, я имею в виду. Ведь если по справедливости, что мы со всем этим будем делать?

— Вопрос по-существу, дорогой рыжик. Не повезем же мы весь этот груз в Рио-де-Жанейро, хотите вы сказать? А, уполномоченный обществом по научной работе и экспертизе?

— Да, товарищ Бендер, я так думаю…

— Это хорошо, что вы думаете. Последнее время я с удовлетворением отмечаю вашу склонность к мышлению, Шура.

Председатель достал из стола папку с ботиночными тесемками и, открыв ее, сказал:

— Вот здесь реестр купленных нами экспонатов для так называемого музея общества. И сумма затрат…

— Мы уже трижды ходили в банк снимать деньги, а что дальше, Остап Ибрагимович?

— Затрат, — повторил Остап, не прореагировав на слова Балаганова. — А листок доходной части нашего учета совершенно чист, если по справедливости, как вы говорите. Но уверяю вас, Шура, придет время и все наше приобретенное превратится в золото.

— Ой, товарищ председатель, долго придется, наверное, нам ждать такого времени, — покачал головой Балаганов.

— Не долго. К нам гости… — промолвил Остап и пошел навстречу входящим.

Балаганов тоже привстал из-за стола, глядя на необычного вида трех посетителей.

Это были иностранцы. Двое в легких коричневых плащах-пелеринах, а третий в синем костюме, кепке и при галстуке.

— Милости просим, господа, — взволновался приходом иностранцев Остап. — Прощу садиться, — предложил он стулья важным гостям.

Балаганов с нескрываемым детским любопытством разглядывал иностранцев, кивая головой и услужливо подставляя им стулья.

— Вы из Америки? — спросил Остап, когда гости расселись.

— Нет. Эти двое из Германии, а я — переводчик.

— Чем же они в Киеве заняты?

— Они из международного общества Красного Креста и полумесяца, товарищ. Но интересуются археологией, предметами старины.

— Это похвально, — улыбнулся Остап. — Не только наши соотечественники, но и иностранные хотят познакомиться с нашими находками древнерусской эпохи.

— И не только познакомиться, но и купить кое-что, товарищ председатель, — пояснил переводчик.

— Ну, это можно, продать кое-что им…

Слова великого комбинатора переводчик сразу же перевел немцам и когда он сообщил им последние слова главы ДОЛАРХа, иностранцы улыбнулись и закивали головами произнеся:

— Я, я, я… Карашо…

— Вы, очевидно, поняли, что им очень понравился ваш ответ, товарищ председатель. И они спрашивают, что вы можете им предложить.

— Начнем с того, что мы им предложим для начала вот этот старинный полифон. Смотрите, как он играет, — закрутил ручку прибора Остап, и комната Общества наполнилась тренькающими звуками мелодии.

— Нет, товарищ, они говорят, что этот музыкальный прибор они купить не хотят, так как им будет очень сложно везти его через границу. Такую громоздкую вещь.

— Ясно. Тогда вот что… — раскрыл свой реестр Бендер и начал читать, а переводчик переводить.

Иностранцы кивали головами и указывали на те названия предметов, которые их интересовали. После такого ознакомления по списку, они через переводчика спросили:

— А где можно будет посмотреть на эти экспонаты?

Все купленные ценности, во избежание ограбления конторы, Остап и Балаганов хранили дома — в комнате ВУАКа. и не просто так, под кроватью или в сейфе, которого у них не было, а в подполье, устроенном для этого компаньонами. Благо, что комната находилась на первом этаже и деревянный пол опирался лагами на землю.

— Эти предметы они могут посмотреть только завтра, скажите им. Нам надо доставить их из сейфов хранилища нашего общества, уважаемые геноссе, — обратился с улыбкой Остап к иностранцам.

— О, я! — закричали понимающе немцы. — Гут, гут, зафтра, зафтра, геноссе! — и, встав, начали прощаться.

Остап и Балаганов пошли провожать важных гостей. А когда вышли из комнаты, то увидели, что иностранные гости, вежливо приподнимая свои шляпы в прощании, садятся в автомобиль марки «прага-пикколо».

Компаньоны с легким поклоном кивали им головами и стояли у входа в свое учреждение, пока гости не уехали.

— Что скажете теперь, Шура? Теперь у нас намечаются не только расходы, — похаживал по комнате Остап, с удовлетворением потирая руки.

— Так я же думал, командор, что купленное так и будет лежать, а тут…

— А тут, тут, Шура. Видели, на каком автомобиле прикатили к нам представители Германии? И это только начало, только начало, мой камрад. А поскольку у нас уже есть предложения закупать вещи старины на периферии, нашему учреждению нужен автомобиль.

На следующий день события развернулись по намеченному плану. Остап продал немцам икону, крест, два образка, несколько древних монет, гвардейский штаб-офицерский знак 1701 года и Очаковский крест 1788 года. Немцы без торговли заплатили пять тысяч рублей и долго трясли поочередно руки Бендера и Балаганова. Доволен был сделкой и переводчик, который сказал:

— После поездки по Украине господа еще навестят вас. А когда вернутся: домой, то дадут ваш адрес другим камрадам, которые поедут в Киев.

— Отлично, великолепно, — загорячился Остап. — Будем ждать, очень ждать. К этому времени наш музей еще пополнится ценными экспонатами.

Сдружившиеся покупатели и продавцы расстались очень довольные друг другом.

— Видите, — сказал Остап, когда немецкая машина унеслась по Крещатику, — все произошло так, как я вам и говорил. Мы покупали, вкладывали деньги, и они вернулись к нам в стократном исчислении. Смотрите, они еще в банковской упаковке, — затрещал пачкой кредиток великий комбинатор.

Остапу было весело. Все шло отлично. Глиняных черепков никто больше не приносил. Деятельность Киевского отделения общества любителей археологии можно было считать удачной. Неожиданное пополнение кассы пятью тысячами рублей давали ему и Балаганову уверенность, что их ДОЛАРХ вступил на новый путь своей деятельности.

— Да! — закричал вдруг Остап. — Шура, срочно вызываем из Черноморска Адама! Что за учреждение без автомобиля? Нам нужно ездить и закупать предметы старины на периферии. Там ждут нас с нетерпением. Срочно вызываем Козлевича! Когда я виделся с ним после моего крушения, Шура, он меня заверял:

«Я вас догоню, Остап Ибрагимович, я завезу их только, верну им часть денег и сразу же за вами… Вы же не будете быстро идти».

— Но он меня не догнал тогда, хотя я шел не быстро. А когда я летел на самолете…

— Вы летали на самолете, командор? — с невероятным удивлением смотрел на своего начальника подчиненный-компаньон.

— Летал, — улыбнулся Бендер. — Как-нибудь расскажу о своем вояже. Как меня занесло в Умань, Черкассы и на «Пролетарий», где мы и встретились. Да, когда я летел на самолете, то увидел на дороге развалившуюся уже в какой раз «Антилопу» и сидящего у ее частей нашего незабвенного Адама Каземировича. Я ему даже прокричал, помахал рукой, но он из-за шума мотора не услышал, а потрясенный аварией и не увидел меня на авиетке. Срочно вызываем его, Шура. Надо выполнить свое обещание. Правда, вместо новой «изотты-фраскини» мы купим ему подержанный, но вполне сносный автомобиль. Для наших археологических… коммерческих антикварных дел транспорт будет нам необходим, Шура.

В эти минуты великий комбинатор стал прежним Бендером. Он весь был захвачен свойственным ему желанием применить еще один способ добычи денег.

Вечером, закрыв свое учреждение на амбарный замок, Остап и Балаганов пошли прогуляться по весеннему Киеву.

Каштаны уже выбросили свои белые с красными крапинками султаны цветения. Владимирская горка утопала в буйной зелени и в руках торговцев появились букетики ландышей и лиловой сирени. В Мариинском и Дворцовом парках уже шумела молодая листва и земля покрылась ковром из ярко-зеленой травы.

Компаньоны поднялись к памятнику князю Владимиру и оттуда обозревали нижнюю часть города — Подол и склоны к могучей и вольной реке. Днепр уже вошел в свои берега, но Труханов остров и Слободка были еще под водой.

По аллеям Владимирской горки гуляли люди: молодые дамы в нарядных шелках, глазастые дети, горожане в выходных одеждах.

— Самый живучий город Украины, — это Киев, — сказал гуляющий гражданин в канотье тоненькой даме.

— Ах, Николя, как красиво все здесь, — восторгалась его спутница.

— Да, Шура, Киев если и не Рио-де-Жанейро, то в нем что-то есть такое… специфическое, — сказал Остап.

Они прошли по аллее к фуникулеру, спустились на нем к Подолу, а когда вышли на улицу, то увидели уличного сапожника. Он сидел под липами и работал жизнерадостно и ритмично. А рядом из молочарни шел ароматный запах свежеиспеченных пышек. Там ели их и запивали простоквашей.

— Командор, давайте и мы отведаем, — предложил Балаганов.

— Поддержим частных предпринимателей, — согласился Остап.

После они пошли по улице. И нет-нет с любопытством заглядывали в то или иное окно и видели скудную вечерю — хлебину ситного, селедку и чай на столе.

— Не богато живет народ, Шура, — отметил Бендер.

— Да, если не нэпманы, командор, — кивнул Балаганов.

— Интересно, есть в Киеве миллионеры? — взглянул на своего единомышленника Остап.

— Определенно есть, командор, определенно, — заверил тот.

— Но поскольку вы в последнее время в допре не сидели, то и не смогли узнать о новом накопителе вроде Корейко.

— Ох, товарищ Бендер, Бог миловал, не напоминайте мне о моих черных днях. А если бы я и сидел, то разве мог бы подвернуться еще такой случай, — усмехнулся Балаганов.

— Верно Шура, случай может быть только раз, а не дважды и не трижды. Нет, камрад, мы сейчас пока при многообещающем деле. Деньги к нам, конечно, придут не сразу нужной суммой, но мы будем их накапливать, чтобы потом… — остановился у открытых ворот двора Бендер и посмотрел, где хозяева на примусе варили борщ, с громким разговором между собой.

— Она думает, что если модистка, то ей все можно, вы только подумайте, Абрам Иссакович.

— Так-то так, но она цветет как роза, ничего не скажешь, — отвечал ей пожилой еврей.

— А ее Мойша здоров, как бык, а все притворяется больным…

Хозяева увидели, что двое незнакомых мужчин остановились у ворот и слушают их разговор, прервали свое обсуждение. И хозяин со стороны громко спросил:

— Вы имеете что-то сказать нам, граждане?

— Нет-нет, — поспешил заверить его Остап и прошел мимо со своим помощником. И еще услышал:

— Они что-то высматривают, Абрам, разве я когда ошибалась?

Плоскими улицами Подола друзья вышли к трамваю. На нем поднялись к центру города и пошли по Крещатику между огромных домов-ковчегов, вмещающих население атлантического парохода.

Свернули по улице Карла Маркса, бывшей Николаевской и остановились у гостиницы «Континенталь».

— Знаете, командор, если бы мы жили в гостинице этой или другой какой, то сколько бы нам пришлось затратить рублей?

— Вот поэтому мы и не живем в гостиницах, Шура. Благодарите ВУАК, — засмеялся Остап.

Остановились на пересечении улицы Меринговской и увидели на доме сразу две надписи: Кафе-шантан «Аполло» и «Оперетты Ливского».

— Пойдем туда или туда? — указал на вывески Бендер. — Или сразу в два зрелищных места? Очень удобный способ приобщиться к массовой культуре.

— Это денег стоит, командор, — покачал головой Балаганов. — К тому же сейчас пост великий и развлекаться грех. Видите, посетителей у входа совсем мало.

— Ох, Шура, как вы изменились, как вы изменились, дорогой камрад, — заулыбался Остап, глядя на своего компаньона.

— Но и вы уже не такой, Остап Ибрагимович, как мне кажется, — тряхнул кудрями Балаганов.

— Да, мой друг, жизнь дала свой отпечаток. Если на вас она наложила благодатный исправительный, то на меня свой каверзный, ударила по голове обухом, — кивнул бывший миллионер-одиночка и рассмеялся. — Но без прошлого нет настоящего, — сказал вроде бы Бальзак.

Компаньоны поднялись к театру имени Ивана Франко, почитали афиши, посмотрели на фотографии сцен из спектаклей и зашагали домой.

Телеграмма из Киева нашла Адама Козлевича на постоялом дворе, где в стороне от разнообразного гужевого транспорта, под забором стояли и валялись останки его «лорен-дитриха». После аварии их доставила сюда конная площадка знакомого молдаванина.

Козлевич горевал. На оставшиеся у него деньги много пил, садился возле частей и деталей бывшей «Антилопы», в несчетный раз осматривал их, примерял, тяжело вздыхал и, видя невозможность собрать свое механическое творение, уходил в ближайшую пивную. Гасил боль в своей душе кружками пива. Состояние души Адама Казимировича было более удручающим, чет тогда в Арбатове, когда его шоферское дело «Эх, прокачу!» потерпело крах.

— Дядя механик, дядя шофер! Вам телеграмма — нашел его посыльный мальчик в это трагическое для Адама время.

Нежного и обходительного Козлевича на постоялом дворе все знали и очень уважали. И возчики пароконных немецких фургонов, и молдаванских фруктовых площадок, и мажар, и телег, и даже кучера роскошных фаэтонов и пролеток, заезжающих сюда на кратковременный постой.

Текст телеграммы произвел на Адама Казимировича магическое действие. Душа его заволновалась так сильно, что не прошло и часа, как он был уже на вокзале и покупал билет до Киева. А до посадки в поезд сообщил по телеграфу бывшим участникам скоростного автопробега Арбатов-Черноморск о своем приезде.

Выйдя из вагона в Киеве, Адам Казимирович сразу же попал в объятия нарядного Бендера, а затем и Балаганова, которые с искренним восторгом радости на лицах встречали его на вокзале.

Все трое после шумной встречи отправились в привокзальную пивную, где Адам, держа в руке пивную кружку, говорил:

— Вот спасибо, братцы. Совсем было погиб. Доконала меня последняя авария. Особенно когда понял, что снова собрать «лорен-дитрих» невозможно.

— Теперь, Адам, мы купим вам обещанную «изотту-фраскини». Не новую, конечно… — обнадеживал его Остап. — Или другую какую присмотрим на рынке или по объявлению в газете.

Глаза Козлевича заблестели от слез. Он, закусив кончик своего кондукторского уса, встал и поочередно обнял своих антилоповцев.

— Хорошо бы было, братцы, — говорил он растроганно.

— Так и сделаем, дорогой наш автомеханик, — заверил Бендер.

— Без автомобиля нашему предприятию никак нельзя, Адам Казимирович, — подтвердил Балаганов.

Все трое были в радужной уверенности, что именно так и будет выполнено обещанное.

С приездом непревзойденного автомеханика Киевское отделение ДОЛАРХа приобрело настоящий вид государственного учреждения. У дверей правления теперь постоянно дежурила, сверкая лаком, машина. Конечно же, это была не новая, но еще довольно не старая «изотта-фраскини», которую компаньоны купили по случаю отъезда за границу какого-то иностранного специалиста, давшего объявление в газете.

Главный оценитель машины с пристрастием осмотрел ее перед покупкой, завел мотор, прислушиваясь, а затем, с душевным трепетом, сев за руль, проехал несколько кругов по улице. Вытерев лицо, вспотевшее от волнения, Козлевич заявил:

— Аппарат хороший, братцы, — и покупка тут же состоялась.

— Сделаем, камрады, выезд на природу, — предложил Остап.

— А голыми танцевать не будете? — счастливо рассмеялся Козлевич, напомнив им Арбатов.

— Ни в коем случае! — понял шутку Остап. — Правда, Шура?

— Как можно, командор, Адам Казимирович! — давясь смехом ответил Балаганов.

И вот «изотта-фраскини» помчалась по Брест-Литовскому проспекту в сторону Святошино. Великий комбинатор, а за ним и его друзья, опьяненные лихой ездой, закричали:

— Гип-гип, ура!

Все шло отлично. Покупали удачно, продавали антиквариат и иностранцам, и соотечественникам, и прибыль от этого росла.

Но председатель Общества с некоторого времени почувствовал чье-то неусыпное внимание к его учреждению. Все также как и прежде приходили бумаги с просьбами и требованиями сводок, отчетов, расчетов. Поступали как обычно и приглашения на заседания и от ВУАКа, и от других организаций. Но, несмотря на эту обычность великий комбинатор все же чувствовал, что ими кто-то интересуется. Сперва ничего определенного не было. Исчезло только привычное деловое чувство коммерции. Потом все реже и реже стали приходить уже знакомые им поставщики антиквариата и других вещей.

Но перед тем, как описать, что предчувствие Остапа его не обманывает, несколько слов о малозначительных событиях происшедших в другой части Киева. Событиях совершенно не имеющих, казалось бы, отношения к деятельности ДОЛАРХа.

За два года до того, как Остап Бендер и Шура Балаганов прибыли в Киев, в городе развернулось строительство нового железнодорожного вокзала. Одной из подрядных организаций строительства его была артель Саввы Фадеевича Морева.

Среднего роста и возраста, очень полный человек и хороший знаток не только строительных дел, но и того, как говорится, где взять и куда положить, если надо.

К строительному делу его привело решение начать новую жизнь. А жизнь Морева была греховна. В годы гражданской войны, переметнувшись от белых к красным, а затем к петлюровцам, затем снова к красным, и получив легкое ранение, вышел в отставку, когда гражданская война уже окончилась.

А если покопаться в его биографии, то можно было установить, что Савва Фадеевич побывал и у зеленых, и у махновцев, и у атаманов Ангела и Фомы Кожина. Хотел было с отступающими деникинцами за море податься, да передумал, зная, что без гроша в кармане чужбина станет во сто крат чужбиной и ничего ему не даст, кроме нищенства.

И он занялся предпринимательством. Но ему не везло. Все его начинания лопались, как мыльные пузыри. Несмотря на то, что он все же неплохо ориентировался в текущей обстановке.

Там, где он работал, его увольняли в первую очередь, покопавшись в его туманной биографии. А еще он мог работать, то там было ему невыгодно, а где выгодно, его на работу не принимали. После долгого размышления Морев организовал строительную артель и взял подряд в управлении Юго-Западной железной дороги. Его артель строила здания дистанционных служб и путевых обходчиков.

Узнав, что в управлении дорогой могут выделить земельные участки под огороды, Морев тут же решил использовать эту возможность для привлечения хороших специалистов, строительного дела в свою подрядную артель. Он оповестил через газету, что приглашает таких с обеспечением их земельным наделом под огород.

Отшумели оркестрами и криками «ура» майские праздники и в это раннее утро в городе начиналась трудовая жизнь.

У прорабской Саввы Фадеевича Морева не было еще того известного шума и криков, которые бывают, как известно, на стройках, когда рабочие думают, что этим самым они помогают своей работе.

Но вот появился сухонький старичок с козлиной бородкой, в старом пиджачишке и картузике «здравствуй и прощай». Он подошел к прорабской с одной стороны, а с другой — пришла сюда же и женщина средних лет. В красной косынке, легких тапочках на босых ногах и в синем рабочем халате.

— Идите, идите же… Рад видеть, милая… Дайте вашу руку, вашу трудовую руку… — засуетился старик. — А вы раненько приходите, дружок, ей-богу, раненько… Как поживаете, драгоценная Василина?

— Здравствуйте, товарищ Щусь, — вставила ключ в замок-гирьку на двери прорабской Василина.

— Как поживает свояченица моя, а ваша бабуся? Врачует лекарственными травками народ? И ваш чудный сынок как служит? — сыпанул вопросы старый говорун.

— Ах, сын герой, как и прежде, учиться в военную школу обещают направить его, Родион Силыч, — отперла дверь прорабской и распахнула ее табельщица строительной делянки — правая рука Морева.

— Но про сестру его Клару вы, конечно, не скажете, что она уже в университете? — продолжал допытываться Щусь.

— Нет, в этом году может направят, а сейчас служит пока…

— Ох, не женское это дело, Василина, не женское, — затряс своей скудной бороденкой Щусь.

Василина с удивлением посмотрела на старика и спросила:

— Что вы имеете в виду, Родион Силыч? Служба есть служба, товарищ Щусь.

— Да, да, дорогая Василина, конечно, конечно, служба есть служба, но… — не договорил старик. А затем добавил — Я как-то узрел вашу доченьку, Василина, с военными. И она в одежде красноармейской была, значит… вот я и сказал так.

— Комсомол направил, Родион Силыч, что поделаешь, — вздохнула табельщица.

— А что, цена на помидоры еще держится на базаре? — круто переменил тему старикан.

— Должно быть, одни парниковые еще в продаже, — начала подметать у входа Василина.

— Да, если бы и огурцы побыли еще в цене. Как думаете? — отступил от веника подальше Щусь.

— Смотря каков привоз будет, товарищ Щусь. Вот нарежут нам делянки под огороды, тогда и мы с овощами будем.

— Прекрасно сказано, дорогая! Ей-богу, прекрасно! Превосходно! Нарежут нам делянки под огороды… Хорошие слова всегда так и останутся хорошими… А! Да вот и сам драгоценнейший товарищ Морев! Вашу руку, Савва Фадеевич, вашу созидательную руку! — пошел навстречу главе артельщиков Щусь. — Да какой у вас молодцеватый вид! На вас время и заботы не оставляют следов. Приятно, приятно встретить, Савва Фадеевич, родной вы наш, — схватил и затряс руку Морева старый льстец.

— Рад встрече, Родион Силыч, — сухо ответил Морев. — А это те люди, если не ошибаюсь? — кивнул он на группу уже собравшихся у прорабской рабочих.

— Да, уважаемый Савва Фадеевич, это те самые… и мои компаньоны.

— Вот-вот, такое доходное предприятие, как выращивать овощи на предназначенной под строительство, но еще не застроенной земле, как раз и требует компании, — засмеялся Морев, и его полнота заколыхалась от этого. — Фуф, какая жаркая весна. Ну, человек шесть наберем?

— О чем разговор! Хотите с ними поговорить? — заглянул в лицо начальника Щусь.

— А как вы думали, дайте мне на них взглянуть, — вытирал лицо большим платком Савва Фадеевич.

— Где список? Да где же список? Дайте взглянуть хорошенько. Дайте взглянуть! — засуетился Щусь. Так, так, так… — нашел и развернул бумажку он. — Елена Чубова! Пусть они подходят, Василина, как я вызываю.

Табельщица уже вынесла из прорабской небольшой столик, две табуретки и расставила весь этот гарнитур в тени под деревьями.

— Пусть они подходят, как я вызываю… Пусть подходят, знаете, поочередно… Где же Чубова? Дайте взглянуть, — продолжал суетиться старик у группы рабочих.

— Да вот же я, — вышла вперед молодая женщина.

— Как вы ее находите, Савва Фадеевич? Маляр превосходнейший, молодая, красивая, из приличной семьи, — представил ее Щусь.

Морев уже сидел на табуретке, отдувался и смотрел на маляра, затем спросил:

— Твоя фамилия Чубова?

— Елена Чубова, Дмитриевна, — ответила та.

— Пора тебе за дело взяться в моей артели, очень пора.

— Превосходно сказано, Савва Федорович, превосходно, — зашелся смехом вербовщик рабочих.

— Вот твой участок, — показал Морев на плане, развернутом на столе услужливой Василиной.

— Не мало нарезали? А у озера нельзя? Трудно будет поливать. Отводить мне такой участок вам не следовало бы… — качала головой Чубова. — Другим этот участок сподручнее.

Морев усмехнулся и ответил:

— Красавица, не торговаться. Ты нужна стройке и получай. Пора тебе за дело…

— Он от полива далеко, — не соглашалась маляр.

— Помолчи! Говоришь много, отходи в сторону, — Тронул ее за локоть Щусь. — Хы недовольная? Где другие? Федор Прохлада!

— Давайте его сюда, Силыч, — прошелся платком по лицу артельщик. — Прохлада всегда приятна, но я боюсь, что из него в такую жару выйдет не особенно горячий работник.

— Где Прохлада? — повторил Щусь.

— Здесь я, — выступил из группы нанимаемых парень.

— Ну, Прохлада, какая у тебя специальность?

— Грабарь я, по земле мы в основном, товарищ артельщик.

— Старший артельщик, Прохлада, — поправил его наниматель. — Землекоп? Требуется. Если старательный землекоп. Запиши его, Василина. Вот твой огород, Прохлада, — показал он парню на плане.

Землекоп посмотрел и согласно кивнул головой, отходя в сторону.

— Как он вам нравится, Савва Фадеевич? — заглянул в лицо артельщика Щусь.

— Прохлада годится на летнее время. Таких у меня много, которые только до огороднего урожая и проработают.

— Мария Коенко! — визгливо прокричал старик.

— Где она? — взглянул на людей Морев.

— А вот я, гражданин хороший, — выступила молодая женщина в цветастом сарафане и желтой косыночке.

— Твоя специальность, женщина? — рассматривал ее Морев.

— А я без специальности, гражданин хороший, — хохотнула Коенко.

Морев покачал головой и произнес:

— Не уверен, что ты нужна стройке.

— Но ей отведем огород? — забеспокоился Щусь.

— Совершенно лишнее. Специалистов требуется много, а земли под огороды мало. Да и вид у нее… Пригласи к столу, закажи ей песни, совсем фисгармония будет.

Щусь зашелся своим визгливым смешком.

— Это можно сделать, даже очень можно, Савва Фадеевич. Федосья Иваненко! — выкрикнул он.

— Тут будто я, граждане, — выступила вперед женщина.

— Кто ты по специальности? — разглядывал ее привычно Морев.

— Маляр и штукатур я, товарищ начальник.

— Выделим ей участок? — нагнулся к Мореву Щусь.

— Выделим. На то она и маляр, и штукатур. Участок хороший ей. Будешь перевыполнять норму, Федосья?

— Сколько могу, Савва Фадеевич, столько и постараюсь. Но требовать еще большего от человека вы не можете.

— Молодец, маляр-штукатур! Хорошо сказано, славная Федосья, Видно, что доблестной ударницей станешь. Вот тебе ровный участок и к воде поближе, — показал старший артельщик женщине на плане пятно.

— А Коенку возьмете? — нагнулась к Мореву его табельщица Василина. — Мне бы очень хотелось, Савва Фадеевич, чтобы вы взяли мою землячку.

— А мне бы хотелось, Василина, чтобы ты стала на время банщицей. Ты бы смыла всю парфюмерию с Коенки-землячки и сделала ее пригодной для работы. Я не могу сделать огородным пайщиком человека, которая кроме гитары и парфюмерии ничего больше в руках не держала. Вот тебе и сказ весь, милая Василина. Кто следующий?

— Ну, Григорий Твердослив? — позвал Щусь.

— Я на лицо, Родион Силыч, — подошел к столу парень лет под тридцать.

— А, парень видный. Но не стоит ему возиться с огородом, ведь так? Холостой, наверное? — спросил Морев.

— Ну, нет, товарищ старший артельщик. Я человек женатый и огород мне… — заговорил убедительно Твердослив.

— И дети есть? — с недоверием смотрел на него Савва.

— Неугомонная компания! — закашлялся нанимаемый, — Такой кашель привязался, что просто беда. Кровелыцик я, на верхотуре простудился…

— Кровельщик мне нужен, Григорий. На крышу будем тебя отправлять в теплом халате тогда, раз такое дело. Запиши его, Василина. Огородом не обидим кровельщика Твердослива…

— Премного благодарен, хозяин, — отступил тот после записи.

Щусь нагнулся к Мореву и пояснил извиняюще:

— Есть еще два человека, они на подходе, наверное… Ну, а мне, Савва Фадеевич, какой мне участок определили?

— Выбирайте, какой хотите, Родион, — встал Морев, ожидая пока старик сделает свой выбор, водя пальцем по плану.

— Хорошо, я выбираю седьмой и третий, — ткнул пальцем в план Щусь.

Морев посмотрел на план и переспросил:

— Седьмой и третий? — и подошедшим к столу нанятым рабочим сказал: — Ты, Чубова, бери седьмой участок и выращивай такую капусту и лук, всем на удивление. А ты, Твердослив, бери третий и расти там огурцы и помидоры. Вы и нас обеспечите, а?

— Ой, ой, Савва Фадеевич! — заволновался Щусь. — Вы поступаете во вред моему делу. Эти участки — самые хорошие, и мне бы хотелось, чтобы они служили только самому лучшему…

— Уж не хотите ли вы, Родион Силыч, учить меня, как заинтересовывать специалистов? Какое мне дело до вашей затеи? Мне нужны хорошие рабочие, а не такие как Коенко…

— И все-таки я вам скажу, что я в этом деле имею заслуги, — суетился у стола Щусь.

— Эти специалисты стоят того… С вами же, друзья-товарищи, много слов тратить не буду, а просто пожелаю вам всякого благополучия. За работу, уважаемые огородники…

Так прошел очередной наем Моревым в свою артель рабочих с приманкой их огородами и, конечно, не без пользы для самого главного артельщика Саввы Фадеевича. А через некоторое время полная его фигура спустилась по ступенькам в учреждение Остапа Бендера.

Артельщик представился и сказал:

— Из газеты узнал, что вы покупаете старинное. Вот и принес, — открыл он германский ранец из телячьей шкуры и вывалил на стол перед председателем позеленевшие предметы давнишних лет.

— Очень приятно, уважаемый товарищ Морев, очень приятно; что вы делаете свой вклад в науку, — поприветствовал его великий комбинатор.

— А как же, как же. Мои рабочие в лице славного кровельщика Твердослива вскапывали огород и нашли. Может быть, они и утаили бы этот клад, но я как раз оказался в это время рядом и находка не ушла из поля моего хозяйского глаза, товарищи. Вот и принес все это…

Остап, Балаганов и даже присутствующий в это время Адам Казимирович, с интересом рассматривали предметы клада. Здесь были две кадильницы, четыре витых подсвечника, куча позеленевших монет неизвестного им государства, два эмалированных образка, иконка, писанная потускневшими красками на потрескавшейся доске, две чаши, поднос, вычеканенный замысловатыми узорами и длинная цепь для ношения креста.

Рассмотрев все это, Остап любезно спросил:

— И сколько вам выписать рубликов за все это, уважаемый?

— Да рубликов сто, не меньше, товарищ председатель, — колыхнул своим животом глава артели строите лей-огородников.

— Ну, что же, торговаться не будем, сто так сто уважаемый. Товарищ эксперт, оплатите за все это для нашего музея, — взглянул великий комбинатор на Балаганова.

Старший научный сотрудник-эксперт тут же безропотно отсчитал сто рублей Мореву, но не преминул спросить:

— Остап Ибрагимович, а вычесть вступительные взносы, как по инструкции?

— Никаких взносов, товарищ эксперт, — твердо заявил Остап. — Это разовое приобретение. Вы же не думаете вступать в наше общество любителей археологии? — спросил он толстяка.

— Да нет, зачем мне общество. Если что найдем еще, принесу и так, — ответил Морев, пересчитывая деньги и направляясь к выходу. — Бывайте, рад был заиметь с вами дело.

— Всегда милости просим, товарищ, приходите, — сделал два провожающих шага за посетителем Остап.

Так произошло знакомство с организатором артели строителей-огородников Саввой Фадеевичем Моревым.

Но именно оно и оказалось впоследствии чреватым опасностью для Остапа и его друзей.

Табельщица Морева Василина Усина поведала своей дочке энкавэдистке Кларе о находке. Расписала с таким преувеличением, что глаза у девушки расширились. Сказала, что найденный клад был сплошь из золотых вещей, И Твердоспив не иначе как утаил его от властей и не иначе как продал его за большие деньги кому-то.

Узнав это, Клара доложила своему начальству, что рабочий артельщика Морева, у которого работает ее мать, нашел и утаил золотой клад, который продал за большие деньги. И что она, как понимает, этот клад представляет не иначе, как большую государственную ценность.

Недремлющее око НКВД усмотрело во всем этом уголовщину и тут же повесткой вызвало к себе кровельщика Твердослива для допроса.

Следователь порылся в бумагах и крикнул за дверь:

— Дежурный! Кто там по повестке?

Когда вошел кровельщик Твердослив, следователь переложил бумаги с одного места на другое, затем молча уставился на вошедшего. Минута напряженного молчания показалась кровельщику вечностью. Вдруг энкавэдист вскочил, со всей силы обрушил кулак на стол и раздирающим голосом закричал:

— Где клад?!

^—Не могу знать… артельщик…

— Где клад, я спрашиваю?!

— Та я же нашел, а тут артельщик, говорю…

— Где то, что нашел? Смотри мне в глаза. Я все знаю. Куда ты его спрятал?

— Ей-богу, не знаю. Товарищ начальник, вы Савву Фадеевича Морева допросите. Он вам все и скажет, как я нашел, а он тут как тут радом.

— Где клад?!

Допрашиваемый молитвенно сложил руки. Следователь с невнятными ругательствами бегал вокруг него и тыкал кулаками в его лицо. Затем прокашлялся и хрипло заорал снова:

— Где клад? Говори? Где клад? Говори! Против Советской власти пошел?!

Твердослив, держа молитвенно руки отступал то в сторону, то к столу, то к следователю, мечущемуся вокруг него и глаза его были уже в слезах.

— У меня дети, я же не то, а чтобы хозяину угодить за это и отдал, значит, товарищ хороший!

Следователь сел на свое место и стал перелистывать дело. Он несомненно обдумывал, как ему вести себя дальше. И он начал страдальческим голосом:

— Эх, Твердослив, Твердослив… Тут написано, хорошим специалистом был… Сядь, тебе говорят! — вдруг закричал он. — Значит, утверждаешь, что клад нашел все же?

— Ага, копаю, а лопата: звяк, звяк, ну я того, а он тут как тут, как будто был — рядом и смотрел, выходит…

— Кто смотрел, кто, яспрашиваю? Твердослив Григорий?

— Так точно, он самый, хозяин, содержатель артели нашей.

— Ну, ну… — подбадривал допрашиваемого следователь. — Нашел клад? Вопрос понимаешь?

— Так точно, — прошептал кровельщик, — очень даже понимаем. Только я и говорю, а тут хозяин…

— Как его фамилия? Имя, отчество?

— Морев он, да главный артельщик наш, Савва Фадеевич. И огород он мне выделил самый лучший, я и говорю…

— Если ты сознаешься, что выкопал клад и скажешь, куда подевал? Кому продал? И ты свободен, донял? Ну? Сознаешься?

— Сознаюсь, — прошептал допрашиваемый и махнул рукой.

— Вот и хорошо, Твердослив. Я знал, что ты сознаешься. Так где клад?

— Так я же сказал, товарищ начальник. Мне можно идти? — встал кровельщик, повернувшись к двери.

— Постой, постой, ты не ответил на мои вопросы, Твердослив.

— Вы же сказали, чтобы я сознался, я это сделал, что еще?

Следователь вскочил и ударил кулаком по столу.

— Говори, где клад? Кому продал?

— Так я же и говорю, товарищ хороший, — развел руками тот.

Следователь взял лист бумаги и обмакнул перо в чернила.

— Ну-с, Твердослив, теперь мы приступим к официальным твоим показаниям. Кто твой хозяин?

— Морев.

— Кто он?

— Савва Фадеевич.

— Я имею в виду как хозяин? Чем занимается?

— Старший артельщик наш, строителей… и огородников… — добавил Твердослив.

— И ты продал клад ему, значит? — прищурил глаза следователь.

— Нет, почему продал? Копаю, а лопата звяк, звяк, а тут он, хозяин рядом, как будто стоял и ждал этого самого клада.

— Ага, наблюдал, значит, знал, что там зарыто что-то! И дальше что, Твердослив?

— А что? Хозяин все и забрал, что выкопал я, вот и сказ весь о кладе этом, товарищ начальник.

— Так, значит, твой хозяин Морев Савва Фадеевич и загреб этот клад выходит? — выкатил глаза на допри шиваемого умный не в пример другим следователь.

— Так я же и говорю, товарищ начальник. Сознаюсь. А чтобы против Советской власти — никак нет, — зарыдал кровельщик.

Следователь прогулялся вокруг стола и стал насвистывать «Мы смело в бой пойдем». Он молчал, затем отметил пропуск на выход и вяло сказал:

— Ступай, свободен, — протянул пропуск Твердосливу.

Следующим допрашиваемым был артельщик Савва Фадеевич Морев.

А после допроса его, дочь Василисы энкавэдистка Клара получила от своего начальства задание…

Сидя в небольшом библиотечном зале ВУАКа, Остап листал очередной информационный сборник по нужной ему теме.

Рядом сидела девушка и вела конспект, выполняя студенческое задание, как думал он.

— Будьте любезны, — обратилась она к сидящему рядом Остапу, присмотрите, пожалуйста, за моими бумагами. Я пойду закажу литературу, — встала и направилась к барьеру приема и выдачи книг.

— Обеспечу сохранность, не беспокойтесь, — прошептал ей вслед Остап. Но в душе несколько был удивлен ее просьбой, так как охранять ее книгу и записи не было никакой необходимости в этом тихом зале с малочисленными читателями.

«Очевидно, шатеночка хочет просто найти повод для знакомства, — подумал он. — Ну что ж… Можно и пофлиртовать с ней. Не дурна собой, милая и симпатичная, ничего против не скажешь». Подумав так, он все же протянул руку и взял ее книгу, из которой его соседка так старательно выписывала что-то. Это была довольно увесистая книга без названия. Скорее всего подшивка статей и рефератов прошлых лет. Но каково же было его удивление, когда Остап на титульном листе этой книги-подшивки увидел черный штамп:

«Ах, вот в чем дело?» — понял теперь яснее причину просьбы соседки великий комбинатор. И хотел было познакомиться с содержанием страниц, но возвратилась соседка с кипой журналов в руках и он положил подшивку на место.

— Интересуетесь тоже? — с улыбкой взглянула на Бендера девушка.

— Да, когда увидел, — указал он на черный штамп.

— Подборка данных о древних ценностях, нумизматике… Есть кое-что и о царских ювелирных шедеврах…

— Да, но об этом имеется и в другой, не секретной информатике… — удивился Остап.

— Но здесь указаны предполагаемые места их нахождения, — пояснила девушка.

Они говорили шепотом, чтобы не мешать другим.

— Значит, предполагаемые места нахождения? — с ударением переспросил археолог-любитель и коммерсант антиквариатом. — Вот уж действительно интереснее интересного, — придвинулся ближе к соседке великий комбинатор.

Через некоторое время девушка уже не выписывала так сосредоточенно то, что она делала до разговора с Остапом. Подавляя в себе смех, она отвечала на шутки и каламбуры Бендера. А он говорил и говорил, не останавливаясь.

Библиотечный зал готовился к закрытию и читатели, сдав взятые книги, покинули его, библиотекарша с нетерпением поглядывала на засидевшуюся пару, а председатель ДОЛАРХа все еще болтал и болтал с Кларой, так звали его соседку.

— Уже закрываем, товарищи, — недовольным голосом объявила библиотекарша.

— Уходим, уходим, сдаем и уходим, — заспешили и Остап, и его знакомая.

Из здания ВУАКа Остап с Кларой вышел под руку. Он долго прощался со своей знакомой, томно глядя на нее в упор. Клара ему улыбалась и, наконец, ушла, попросив его не провожать ее.

Все, что великий комбинатор делал в дни, последовавшие после знакомства с Кларой, Балаганов не одобрял, но молчал. Не выражал свое отношение к этому и Козлевич. Считая, что поскольку молодой мужчина в расцвете сил увлекся девушкой, было вполне естественным.

— Наш председатель влюбился! — говорил Балаганов, видя, как Остап носил букеты роз в библиотеку. — А вдруг женится, что тогда?

— Погуляем на свадьбе, Шура, — поглаживал свои кондукторские усы Адам Казимирович и улыбался.

Бендер продолжал встречаться с Кларой, но не на улице, не у нее в доме, а только в библиотеке. На все его предложения пойти в кино, театр, ресторан и проводить ее домой, девушка со смехом отвечала отказом.

Это все больше и больше заинтриговывало великого комбинатора и он начал искать причину такого поведения своей знакомой. Но как не размышлял, как ни философствовал ни к какому-нибудь определенному выводу он не приходил. «Наверное, замужняя, — говорил себе Остап. — Но почему ей выдают для работы секретную литературу, а мне нет? И то, что она выписывает, не иначе как для служебных дел, а не для студенческих, — понаблюдав, определил он. — На вопрос, где учится? В ответ смех и только, без пояснений. И она не очень-то располагает желанием разрешить мне почитать эти служебные талмуды, — возмущался Остап, когда уже не раз пытался выписать кое-что из них. — Проследить за ней? — спрашивал себя он. — Нет. Могу испортить все дело. Заметит такой мой интерес к себе и даже садиться не будет со мной рядом. Поручить слежку Балаганову, Козлевичу? Ладно, потом», — решил Остап и продолжал свое библиотечное знакомство как и прежде, понемногу все же выписывая нужное ему из секретной информационной подборки. Особенно, когда Клара вставала и шла за новой литературой и в туалет заодно.

Бендер попытался, правда, и сам получить доступ к бумагам, проштампованным «секретно», но председатель ВУАКа отказал ему выдать такое разрешение, объяснив, что это не в его компетенции давать допуск к подобным делам. И что разрешение дается только по указанию НКВД.

Услышав аббревиатуру букв всесильной и грозной организации, в душе Бендера прошептал предостерегающий голос: «Держись подальше, Ося». И он, кивнув головой председателю, что все понял, вышел из его кабинета.

И вот однажды все объяснилось, все стало на свои места. Помог Великий Господин Случай.

Великий комбинатор полулежал на мягком кожаном сидении «изотты-фраскини» и мыслил. Как бы расположить больше к себе Клару, чтобы воспользоваться недоступными для него сведениями.

Услышав свисток постового милиционера, Остап выглянул из машины.

— Колонна военных, Остап Ибрагимович, — пояснил Козлевич, остановив машину.

От здания бывшего Института благородных девиц спускалась колонна красноармейцев. Видимо, они шли в баню, так как каждый из них нес под мышкой небольшой сверток.

Автомобиль и экипаж стояли на пересечении улиц Крещатика и Институтской и ждали, когда пройдет колонна.

— Никак это энкавэдисты, Адам, — всмотрелся в проходящих Остап.

— И я так понимаю, Остап Ибрагимович, — кивнул головой тот.

И тут Остапа подбросило как будто сильной пружиной. За мужской частью колонны шла группа женщин в таких же униформах. Среди них Бендер без труда узнал и свою библиотечную знакомую Клару!

— Вот это да! — только и мог он произнести, подскочив.

Козлевич вопросительно взглянул на него, но вопроса не задал.

— Да, славный мой Адам, — с некоторым удовлетворением произнес Остап, — мир не только давлеет над нами всеми, но и очень тесен.

— Вы кого-то увидели? — пожевал кончик уса Козлевич.

— Увидел, дорогой Казимирович. Увидел и разгадал тайну, так давно интриговавшую меня.

Когда энкавэдисты промаршировали и пыль от их сапог начала оседать на землю, «изотта-фраскини» после свистка и взмаха руки милиционера помчалась дальше.

Великий комбинатор не на шутку был взволнован узнанным. Он попросил Козлевича остановиться и вышел из машины, шумно втягивая ноздрями пьянящий запах цветущих акаций.

— Как же это я сразу не догадался? — бормотал он, прогуливаясь по тротуару. «Так вот почему на всем протяжении моего знакомства с ней, она постепенно, как бы невзначай, интересовалась моей деятельностью, моими знакомствами с археологами и знатоками антиквариата, что они предлагают купить», — рассуждал мысленно Остап.

— И что, вы не общаетесь с иностранцами? Они ведь большие охотники за предметами старины? — спросила она как-то Бендера.

— Нет, почему. Бывает… — и он, как вспомнил сейчас, проявил наивную доверчивость и рассказал ей о немцах, об англичанине, о недавнем польском покупателе. С ним Адам Казимирович нашел так много общего, что проговорил с поляком более получаса на их языке.

Теперь Бендер понял как он опростоволосился своей беспечностью и так легко попал на крючок этой симпатичной энкавэдисгке. Он так разволновался, что не находил себе места, чтобы успокоиться. Обернулся и устремил свой взор на здание, где размещалось НКВД. — «Голгофа»— промолвил он, вернулся к машине и быстро поехал с Адамом к себе.

Если до этого Остап просто чувствовал, что деятельностью его учреждения кто-то интересуется, хотя явных доказательств еще и не было, то после этой встречи великий комбинатор уже в этом не сомневался.

Он явно себе представил что его знакомая энкавэдистка докладывает своему начальству после каждой их встречи. И особенно, когда сообщала, что в полуподвал его учреждения захаживают не редко граждане заграничных стран. И перечисляет: немцы, англичане, поляки и другие.

Из уголовного кодекса Бендер знал, что за скупку краденого существует уголовная ответственность. А за продажу антиквариата, имеющего государственную ценность, наказание еще строже. Особенно за продажу иностранцам, что способствует вывозу таких ценностей из страны.

Великий комбинатор явно ощутил нависшую над ним и над его друзьями опасность.

— Да, коммерция антиквариатом чревата уголовщиной, — вслух проговорил он, но его слова не были услышаны Козлевичем. Он в эту минуту был сосредоточен на объезде двух грузовых подвод, которые заняли большую часть дороги. И это было хорошо, отметил Остап. Не стоит прежде времени нагонять страх на славного непревзойденного автомеханика.

Эту ночь великий предприниматель спал плохо. Чего нельзя было сказать о крепком сне его друзей.

Остап часто просыпался, тяжело вздыхал, вставал, пил воду и ложился снова, стараясь уснуть. Но мысли, обуревавшие его комбинаторский ум, не давали ему сделать этого. Он размышлял: «Что касается нахождения кладов, то это дело случая и вполне может быть чисто мифическим. Когда я вижу, что сотрудники НКВД уже знакомятся с моим учреждением, а это небезопасно для меня и моих компаньонов, я принимаю твердое решение уехать из Киева». И после затянувшейся бессонницы, уже перед сиреневым утром, засыпая, промолвил:

— Да, черная кошка снова пробежала между властями и мной…

Но перед тем как покинуть Киев, он решил использовать все возможности, которые имелись в арсенале его учреждения. У него было несколько адресов в районах области, по которым он собирался поехать и произвести всю возможную покупку антиквариата. А для того, чтобы энкавэдисты не спешили заняться его ДОЛАРХом, он сразу же после открытия библиотеки ВУАКа отправился туда на свидание со шпионкой НКВД Кларой.

Остап в этот день был чрезмерно внимателен к девушке, весел, шутлив, обходителен. И когда та отлучилась как обычно за нужными, якобы, ей книгами, великий предприниматель тут же умудрился кое-что выписать из ее секретной подшивки. А когда Клара вернулась, он ей заговорщически сообщил:

— Славная, несравненная моя знакомая Клара, хотите пообщаться с иностранными любителями археологии?

— Ах, это было бы просто великолепно, товарищ Бендер, — с нескрываемым интересом посмотрела на него шпионка.

— Я получил письмо от немцев, они на днях собираются ко мне приехать и сделать кое-какие покупки. Было бы очень хорошо, я думаю, если бы и вы приняли участие в этом деле. Согласны?

— Разумеется, разумеется, согласна, — заспешила дать ответ девушка.

— Я вас предупрежу, моя удивительная соседка по библиотечному интересу, — заулыбался ей обворожительно Остап.

Расстались они, как обычно. И Бендер теперь был уверен, что пока он не вернется и не встретится вновь со своей энкавэдисткой, его учреждение будет в целости и сохранности и, конечно, под наблюдением какого-нибудь сотрудника НКВД. Они будут ждать прихода иностранцев. А когда дождутся, то тут же со своими оперативниками и совершат налет, чтобы и продавцов, и покупателей взять с поличным.

Уезжая, Остап поручил местному дворнику Македону охранять контору Общества, за что и выдал ему аванс в размере 15 рублей. С дворником и его семьей компаньоны жили дружно. Это жена Македона за пять рублей вымыла пол и сделала побелку комнаты перед открытием ДОЛАРХа. А когда в конторе появилась «изотта-фраскини», то Македон сдал свой сарай амбарного типа под гараж, как об этом уже говорилось. А на время отсутствия ученых дворник должен был бдительно охранять государственное учреждение и старательно подметать участок у входа в него.

Весна уходила, уступая свое время года лету. На акациях уже висели осыпающиеся и пожелтевшие кисти кашки, каштаны тоже сбросили свои лепестки со стаканчиков-султанчиков и на Днепре появились первые купающиеся.

Когда тройка компаньонов вернулась из поездки очень довольная покупками, их встретил дворник Македон с видом заговорщика.

— Ежели положите мне двадцать пять рубликов, хозяин, то я предупрежу вас, а ежели нет, — хмыкнул дворник, — тогда объясняйтесь с ними сами.

— С кем «с ними»? — насторожился Остап.

Ежели заплатите, скажу, а так мне никакого резону. Ведь я и у них на службе, хозяин, — пыхнул махорочным дымом Македон.

Бендер хорошо был осведомлен, что все дворники и до революции и после, нее — это глаза и уши властей. И если раньше полиции, то сейчас милиции, НКВД. А с ними, чти не чти уголовный кодекс, а лучше не связываться, обходи стороной и подальше. Особенно, когда он узнал об энкавэдистке Кларе. И он, отсчитав деньги, сунул их в руку Македона.

— Премного благодарствую, хозяин, — спрятал молниеносно деньги в карман фартука дворник. — Значится так… Из милиции уже дважды приезжали, после того, как тоже дважды к вам приезжали заграничные люди, хозяин… А ежели присмотреться, то не ошибусь, ежели скажу, что тут один все время наблюдает за вашей конторой, значится… Вот только сейчас его что-то не видать…

Дальше слушать дворника Остап не стал. Он вскочил в машину, в которой его ждали несколько удивленные поведением своего командора, Адам и Балаганов, и скомандовал:

— Быстро в банк! Наш ДОЛАРХ умирает.

Друзья недоуменно посмотрели на своего председателя и поняли, что за время их отсутствия произошло нечто непредсказуемое.

Забрав с банковского счета все деньги, Бендер выбежал на улицу к машине, а когда вскочил в нее, то из его уст снова прозвучала команда:

— Адам, быстро домой!

Но если бы Остап не получил еще деньги и побыл хотя бы две минуты в операционном зале банка, то увидел бы, как, к сидящему за стеклянной перегородкой кассиру, вбежал начальствующего вида сотрудник и скороговоркой спросил:

— Вы не выдавали деньги по этому счету? — показал он ему цифры.

— Ой, Степан Иванович, только что и выдал вкладчику, все как и положено, все по форме…

— Ну теперь будет, что теперь будет, Фадеенко… — покачал головой старший. — Этот счет арестован милицией… — И нагнувшись прошептал — А может, и самим ГПУ.

— Ой, что теперь будет мне, что будет, — разволновался совсем банковский кассир.

Но этого ничего Бендер не видел и не слышал, а уже мчался к дому ВУАКа. Быстрота действий великого предпринимателя ему и его друзьям помогла.

Выйдя из «изотты», друзья остановились. Из открытой двери и окна дома приезжих ВУАКа неслись допрашивающие вахтершу голоса:

— Где жильцы седьмой комнаты?

— Откуда я знаю! Что вы хотите? — отвечала возмущенная женщина.

— Открывайте их комнату! У нас ордер на обыск!

Друзья, слыша все это, попятились к машине и, не сговариваясь, вскочили в нее. Отъехав в сторону, остановились, видя свой недавний дом и милицейскую пролетку, возле него.

Великий предприниматель посмотрел на своих компаньонов и, понимая, что комментарии излишни, промолчал. Адам держал руки на руле, ожидая команды. Балаганов ошеломленно глядел на вход в их дом, где они так славно жили со времени приезда в Киев. Затем, погладив свои кудри, спросил:

— Что же мы будем делать?

— Попрошу без криков: «Спасите наши души», камрады. Подождем — увидим. Если не найдут наш склад, то как только милиционеры уберутся, зайдем, быстро заберем свое и адье, — пояснил Бендер.

— Да, но если…

— Никаких если, Шура. Берите пример с Адама Казимировича. Видите, человек сидит за рулем и скромно молчит в ожидании.

Но экс-председатель оказался не правым. Через небольшой промежуток времени Козлевич нарушил свое скромное молчание радостным возгласом:

— Они ничего не нашли, братцы! Уходят и садятся на свой никчемный транспорт.

— Прекрасно, камрады, — также обрадовано подтвердил и великий комбинатор.

— Всевышний не позволил, чтобы легавые воспользовались нашим добром, — заявил весело Балаганов.

— Они в штатском, Шура, не иначе это энкаведисты, как я понимаю, — покачал головой Остап.

Бендер не рассказал о Кларе своим друзьям, о том, что он домыслил, что ожидал, чтобы не будоражить сердца своих товарищей. А друзей и спокойствие душ их, великий комбинатор очень ценил по своей несколько сентиментальной натуре, и Адама и Балаганова в своей широкой душе он считал уже давно братьями.

— Значит так, — сказал Остап после того, как опасные штатские уехали от дома ВУАКа. — Быстро входим, забираем в шесть рук все, что можно унести и адье, камрады!

Все было сделано так, как распорядился великий предприниматель. А на рассказ и вопросы вахтерши экс-председатель пояснил:

— Да, уважаемая, знаем, знаем, мы как раз из милиции, были там. Сейчас и отвозим туда все это.

А все это заключалось в трех мешках. В них были иконы, кресты, лампады, чаши, подсвечники, канделябры, краснолаковые и чернолаковые предметы посуды и многие другие вещи старины.

Когда погрузили все в «изотту» и отъехали, Бендер сказал:

— Нет, я же говорил, что эта власть, между которой и нами пролегло непонимание, никогда не даст хорошо и плодотворно поработать честным людям.

Автомобиль в это время выехал на Крещатик и поехал мимо угла Прорезной, где находилось их учреждение. Все устремили свои взоры на их бывшее место службы. И каждый заметил, что у входа в полуподвал ДОЛАРХа прогуливается тип в гражданском облачении.

— Неудобоваримое для властей это место — угол Крещатика и Прорезной, — констатировал Остап. — Революция в свое время изгнала отсюда Паниковского, а теперь власти изгоняют и нас, — осуждающе покачал он головой.

Экс-председатель не ошибся. Не успели названные археологи проехать мимо своей бывшей конторы, как к ней подъехал «форд» с работниками НКВД. И вскоре в присутствии дворника Македона и еще двух понятых амбарный замок на двери ДОЛАРХа был выкручен и сотрудники сыска ринулись вовнутрь по ступенькам. Но кроме утлой меблировки конторы они там ничего не нашли.

И если этого Балаганов и Козлевич не видели, то Остап все именно так и представлял как и должно было все происходить.

Адам проехал до Бесарабки и приткнул к краю тротуара свою любимую машину. Молчал, ждал когда Бендер что-то скажет. Но сказал Балаганов:

— А теперь что мы будем делать?

— Прошу не забывать, Шура, что идете в ногу с Остапом Бендером, — ответил великий предприниматель. — Если в Черноморске после ликвидации «Рогов и копыт» и пожара Вороньей слободки у нас оставались копейки, то сейчас мы богачи! Банковских денег у нас пятьдесят три тысячи, а это? — указал Остап на мешки у заднего сидения автомобиля.

— Куда едем, Остап Ибрагимович? — спросил на этот раз Козлевич и посмотрел своими светлыми глазами на Остапа, а затем на Балаганова.

На какое-то время в машине воцарилось молчание. Затем Бендер сказал:

— К дворнику Македону едем, друзья.

Адам и Балаганов только переглянулись, но ничего не сказали ни против, ни между собой.

— Да, Адам, разворачивайся и едем, а по пути заверни в знакомую нам художественную мастерскую.

Узнав от Македона о приезде НКВД, Остап ему сказал, что Общество ДОЛАРХ до глубокой осени уезжает в экспедицию производить раскопки на Кавказе и в Средней Азии.

— Вот тебе, Македон, плата вперед, смотри тут за порядком, а для того, чтобы приходящие люди знали, прибей сейчас же на дверях вот это объявление.

— Не извольте беспокоиться, гражданин хороший, все сделаю как говорите. И за комнатой присмотрю, и жене своей прикажу, значит, присматривать на время моей отлучки.

— Вот и ладно, уважаемый Македон, — провел рукой по плечу дворника Остап.

Компаньоны сидели в машине и смотрели, как их порученец старательно приколачивает к двери железный лист с надписью:

Это объявление выполнил художник, куда компаньоны заехали перед этим. Написано было масляными красками, чтобы надпись не смыл дождь.

— Теперь, мои камрады, — засмеялся великий комбинатор, — до глубокой осени никто не будет нас искать. Ни угрозыск, ни НКВД, ни моя библиотечная знакомая Клара. А там все и утрясется, когда увидят, что наш ДОЛАРХ остается закрытым.

Остап все еще не хотел будоражить души своих друзей опасностью. Он не рассказал им ни о Кларе, ни о своих выводах, ни об уголовной ответственности за покупку краденого, ни за продажу антиквариата иностранцам, ни о статьях уголовного кодекса, наказуемых за это. Ничего им не рассказал и не пояснил. Но Козлевич и Балаганов, искушенные в делах уголовщины, понимали все это и без слов своего командора. И смотрели на него, как на маяк указывающий как им быть и куда ехать в связи со сложившимися обстоятельствами.

Какое-то время в машине все трое молчали, думали. Но затем Козлевич остановил машину и снова спросил:

— Куда едем, командор?

После затянувшегося молчания, под ожидающими ответа взглядами Балаганова и Козлевича, великий комбинатор неожиданно для них произнес:

— Едем в Мариуполь, Адам, Шура!..

— В Мариуполь? — в один голос воскликнули компаньоны.

И Остап Бендер поведал им то, что ему стало известно благодаря его посещению библиотеки ВУАКа.

Из разговора с энкавэдисткой Кларой, насколько она выпытывала у него интересующие сведения, настолько и он выпытывал у нее сведения из «секретной» подшивки. Ему стало известно, что решением правительства в Мариуполе и в других портовых городах началось принудительное выселение иностранно-подданных Греции, Турции, Ирана, Германии и других стран. А когда он спросил свою соседку зачем это она копается в архивных материалах, она ответила:

— Я копаюсь в архивах, чтобы узнать, что могут вывозить иностранные подданные из Украины.

— Что же они могут вывозить? — с напускным удивлением спросил Бендер ее.

— О, они долгое время жили у нас и скупали все то, что представляет ценность, чтобы за границей продать во сто крат дороже. И беляки утопили свой катер с большими ценностями…

Эти слова Остап запомнил не только прочно, но успел и выписать кое-что. И вот теперь он говорил своим компаньонам-единомышленникам:

— В Мариуполе нас ждет, если не ошибаюсь, многообещающее дело. В портовом городе ценят предметы старины и охотно их покупают, чтобы затем продать иностранным морякам, камрады.

Компаньоны молча смотрели на своего командора, затем начали улыбаться, как понятливые ученики, которым стало ясно то, чего они до сих пор не знали и о чем не ведали.

А Остап, уловив их еще не полное согласие, но уже понимание его предложения, развернул перед своими единомышленниками такие удивительные дела, без скромности раскрашивал их в яркие тона, что Адам и Балаганов тут же закивали своими головами и в один голос ответили:

— В Мариуполь, так в Мариуполь, командор.

— Вперед, мои верные визиры! Впереди у нас нет скоростного автопробега, как в былые времена. И нас нигде не ждет бочка авиационного бензина, который так нравится Адаму Казимировичу. Ведь так? — взглянул на автомеханика Остап.

— Конечно, Остап Ибрагимович, — несколько смущенно ответил Адам.

— Будем заправлять нашу «изотту-фраскини» покупным бензином, друзья.

— Это и лучше, Остап Ибрагимович, — закивал головой Козлевич. — Без лишних хлопот и опасений преследования.

— Да, командор, преследований нам уже достаточно, — поддакнул Балаганов. — И все же, что это за многообещающее дело ждет нас в Мариуполе?

Остап помолчал какое-то время и поведал своим друзьям, что его привело к решению ехать туда.

Сверкающая лаком кузова и никелем фар и бамперов «изотта» с единомышленниками неслась по пыльной дороге.

Великий предприниматель, непревзойденный автомеханик и эксперт по антиквариату чувствовали себя великолепно.

Утро было солнечное. Над степью висели жаворонки. Перед колесами машины выпархивали дорожные пичуги. Горизонт, к которому мчался автомобиль, был чист и прозрачен.

Небольшой городок встретил их шикарную машину приветливо. Городская общественность была извещена о том, что кто-то проедет из заграничных людей, но кто проедет и с какой целью — не знала. Поэтому вдоль главной улицы стояли школьники с модными плакатами: «Привет германскому пролетариату!», «Решительно ответим на ультиматум мировой буржуазии!», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Все это с калейдоскопической быстротой пронеслось мимо экипажа автомобиля. И компаньоны только успели приветливо помахать встречающим руками.

А когда на краю городка Козлевич остановился, чтобы долить из бидона бензин в бак машины, Остап спросил прохожего:

— Товарищ, а кого там встречают?

— А кто его ведает, начальник. Говорили, каких-то германских генералов будто… — и зашагал по дороге, все время оборачиваясь и поглядывая на пассажиров в заграничном шикарном автомобиле.

Единомышленники-компаньоны ехали уже добрых три часа, когда Остап после молчаливых своих размышлений сказал:

— Мой расчет, камрады, был правильным. Но я не предположил, что во время нашего отсутствия в ДОЛАРХ пожалуют-таки немцы. А когда энкавэдисты увидели, что заграничники дважды приезжали к нашей конторе, то не вытерпели и взялись за обыск нашей квартиры. Вот вам и объяснение всему, друзья.

— Нет, нет, — тряхнул своими рыжими кудрями бывший старший научный сотрудник общества и эксперт. — Это Всевышний отвел их от нас, командор и Адам Казимирович.

— Но насколько я помню, в Черноморске, Остап Ибрагимович и вы, Шура, утверждали, что Бога нет. И сумели меня в этом убедить, — мельком взглянул на Балаганова Козлевич, ведя машину.

Великий комбинатор и предприниматель молчал. Смотрел на красивую местность, по которой мчалась их «изотта», а затем сказал негромко:

— Знаете, Адам, есть Бог или нет Бога, науке неизвестно. И не будем дискутировать на эту тему. Как вам известно, я был рьяным атеистом и сумел преподнести убедительный урок ксендзам, которые вас просто эксплуатировали, Адам Казимирович. Но сейчас, после случая в Москве с нашим рыжеголовым компаньоном, чудом избежавшего допра и моими опасными приключениями на румынской границе, я пока повременю с дальнейшими своими выводами.

— И правильно, и правильно, Остап Ибрагимович! — горячо заговорил Балаганов. — Если по справедливости, так это еще никому неизвестно, и той же науке, как вы сказали. И не надо обострять наши отношения с Всевышним.

Выехав из Киева в конце дня, компаньоны заночевали у реки, хорошо поужинав тем, что припасли в дорогу. Спали у стога прошлогодней соломы, вынув из автомобиля сидения и то, что можно было подстелить под себя. И вот сейчас мчались навстречу многообещающему делу, которое изложил своим единомышленникам великий комбинатор.

«Изотта-фраскини», ведомая уверенной рукой непревзойденного автомобилиста, проезжала холмистую местность и ее экипаж увидел в стороне от дороги троих парней. Обнаженные по пояс, они деловито раскапывали один из курганов.

— Стоп, Адам! — приказал Бендер. — Свернем с дороги и подъедем к ним. Не иначе это кладоискатели, а?

Машина, перевалив через неглубокий кювет, проехала полем и остановилась возле работающих молодых людей. Лопаты в их руках энергично отбрасывали землю в сторону.

Некоторое время путешественники с явным одобрением смотрели на их работу, затем Бендер спросил:

— Если не ошибаюсь, товарищи, вы археологи?

— Ага, — ответил высокий с мохнатыми бровями-треугольничками над очками.

— И что же вы надеетесь здесь найти? — дружелюбно спросил Остап, взял ком глины и размял его пальцами.

— Как что, товарищи. Клад Гетмана Полуботка, — ответил другой ростом пониже и стриженный наголо под машинку.

— Гетмана Полуботка? — переспросил Бендер. — Кто такой? Что-то не слышал… — подошел ближе он к кладоискателям.

— Историю надо знать, товарищи, — нравоучительно произнес третий, одевая майку, так как знойное солнце уже окрасило до красноты его спину и руки. И, наверное, сильно напекло голову с белесой щеткой волос. — Так-то — и повторил: — Историю надо знать, товарищи…

Звали любителя слова «товарищ» и знатока истории, уже натянувшего на себя майку, Генка Лантух.

Эта тройка молодых людей решила заняться поисками кладов уже давно. А в этом году и приступила к реализации задуманного. А началось это…

Машина с компаньонами помчалась от молодых кладоискателей на предельной скорости. Бендер говорил:

— Теперь вы поняли, что поиски кладов не только титанический труд, но и мифический. Где уверенность, что в том кургане что-то есть? Никакой…

— Никакой, командор, — потирал натруженные руки Балаганов, никогда еще так не занимавшийся физическим трудом за всю свою жизнь, если не считать распил пудовых гирь, похищенных у Корейко.

Козлевич молчал, соглашаясь с Остапом, кивал головой.

— Единственное, что мы увезли от этих энтузиастов-археологов, так кое-какие полезные нам сведения, которые, я считаю, могут нам в дальнейшем пригодиться, — резюмировал Остап.

— Надо было все же, командор, взять с них вступительные взносы в наш ДОЛАРХ, — произнес рыжеголовый научный сотрудник общества.

— Пусть эта льгота будет им платой за те сведения, которые я уловил, Шура.

— Ну что ж, пусть… — согласился тот.

— Есть вещи, друзья, которые зачастую трудно поддаются определению их стоимости. Так и то, что выболтали мне эти ребята. На первый взгляд эти сведения кажутся малозначительными, но поскольку мы прочно вступили на путь коммерции с антиквариатом, то…

— Да, надо проверить и это, Остап Ибрагимович, — взглянул на начальника Козлевич.

Машина с компаньонами мчалась по дороге через поле.

— Смотрите! — неожиданно закричал Балаганов, указывая на непонятную громаду в виде дома в стороне. — Что это?

— Адам, давайте подъедем и разберемся, — распорядился командор.

Когда подъехали и вышли из машины, Остап сказал:

— Танк. Времен гражданской войны, а может и мировой…

Это был почерневший от времени и загрузший в чернозем английский танк. Множество его заклепок уже проржавели, а дуло пулемета, торчащее из его корпуса, было погнуто и висело как макарона.

— Видавшая виды машина, — попытался открыть люк и заглянуть во внутрь Козлевич. Он уже намеревался выкрутить из этой махины какую-нибудь деталь на всякий случай. Но проникнуть в танк, а тем более к мотору, ему не удалось. И он соскочил на землю.

— С интересом, значит, как я понимаю? — подошел к единомышленникам старик. Загорелое, свежее лицо его, смотрело добрыми глазами. В рубахе, с расстегнутым воротом и в полосатых штанах, заправленных в белые от пыли сапоги, старик походил на мельника.

— Это железо немало пролило кровушки, видать, — вздохнул старик. — Далече проезжаете, господа хорошие? — прищурился он, глядя то на одного, то на другого путешественника.

— Да, далеко, папаша, в город и дальше… — неопределенно ответил Бендер. И неожиданно для самого себя и своих друзей спросил — Вас подвезти, папаша?

— А што, можно, никогда в такой роскоши не ездил, — взглянул тот на автомобиль, качнув головой.

Ехали через деревню. Жителей не было видно. Очевидно, все были в поле. И только кое-где из-за оград высовывались любопытные ребятишки и старухи.

Старик оказался пасечником и звали его Стратионом Карповичем.

— Айда ко мне на пасеку, медком угощу, а? Майским, — предложил старик, когда проехали деревню и свернули к лесу.

— А что, наш польский товарищ не откажется от такого гостеприимного предложения, — взглянул загадочно на Козлевича Остап.

Адам Казимирович, поняв своего начальника, что тот пригласил его на роль иностранца, по-польски ответил:

— Очень благодарен буду пану хозяину.

Бендер тут же перевел и без того понятные слова автомеханика, на что Стратион закивал головой, указывая, где сворачивать на просеку.

На огромной поляне был целый пчелиный город. А рядом тенистый двор с огромным садом и аккуратным домиком с окнами на пасеку.

— Старухи нет, померла. Живу один, — пояснил хозяин, когда все вышли из автомобиля. — Присаживайтесь, господа хорошие.

Гости уселись за длинный дощатый стол под старой грушей. И вскоре перед ними появилась глиняная миска с душистым медом и белая хлебина домашней выпечки.

— Ох, спасибо, папаша, — макнул поджарую корочку в мед великий комбинатор-предприниматель-антиквар, жмуря от удовольствия глаза.

— Очень благодарен, пан, — закивал Козлевич, продолжая говорить по-польски.

— Спасибочки, Стратион Карпович, спасибочки, — не забыл выразить свою благодарность и Шура Балаганов.

Хозяин не ел, сидел и рассказывал:

— Жизнь прошел я нелегкую. И воевал, и голодал, в гражданскую черви чуть не сьели, да выжил. Пасечником в мои годы лучше всего быть, как я понимаю, господа хорошие. Пчела самый полезный друг человеку. Она издревле спутница нам. Я все по опыту веду. Яд пчелок лечит ревматизм, гангрену и сердечные болезни. А продукт пчелок — прополис, к примеру, лечит язвы и чахотку, милые… А маточкино молоко…

— Что такое прополис, Стратион Карпович? — пролил струйку меда на стол Балаганов.

— А это пчелиный клей, уважаемый. Строительный материал пчелок как бы. Соты им крепят пчелки к рамкам и всякие щелочки в них заделывают. Очень полезное вещество, я вам скажу. Особенно пчелки прополисом заделывают все щели в ульях, готовясь к зимовке. Вот если пчела особенно усиленно заделывает все отверстия, значит, зима будет лютой. Ежели слабо, значит, зима будет теплая. Этот клей пчелы собирают на почках тополя, каштана и многих других растений. Жизнь пчел очень интересна, — потер руки хозяин. У них такой порядок, что народу у них поучиться надобно. Я бы вам порассказал много занимательного, да вижу, что спешите ехать.

— Нет, отчего же, рассказывайте, рассказывайте, Стратион Карпович, — подбодрил старика Остап. — Послушаем? — взглянул он на своих камрадов.

— Конечно! Конечно, господин хозяин! — закивал поляк.

— Послушаем еще как, Стратион Карпович, — тряхнул рыжей головой Балаганов, макая хлеб в миску с медом.

Рассказывать о пчелах была страсть старика и он не замедлил продолжить:

— Пчелы на нашей земле живут уже миллионы годов, уважаемые. Пчела видит, слышит и все понимает. И чем пчела старше, тем она лучше видит и больше тянется к свету. Красного цвета пчела совсем не различает. Красные маки она видит черными, белые маргаритки — зелеными, а зелень ей кажется светло-желтой. Со дна чашечки цветка пчела хоботком высасывает нектар. А сахар она увлажняет слюной и водой, а после всасывает этот раствор опять-таки хоботком. Устройство рта у нее самое что ни есть универсальное. Запах пчела в десятки, а то и в сотни раз лучше различает, чем человек. Пчела все слышит, хотя некоторые специалисты и считают ее глухой. Силой она обладает большой. Ежели конь тащит груз равный своему весу, то пчела тянет груз в двадцать раз больше, чем она сама.

— Ух ты! — не сдержался Балаганов.

— А што же, вот так, мои милые. А пчел по складу своему много разных. Среднерусские, украинские, дальневосточные, кавказские, тальянские, значит. Вот это медоносные пчелы, — указал на улейный город хозяин. — Они живут семьями, роем. У хорошего пчеловода семья составляет 20–30 тысяч пчелок. И живут они от 30 дней до нескольких месяцев. Изнашиваются от работы. Зато трутни живут 6–8 месяцев, на всем готовом. Матка живет два-три года, случается и до пяти лет. Еще медку, уважаемые гости? — спросил Стратион Карпович, видя как Остап внимательно рассматривает чашу с остатками в ней меда.

— Ой, нет, нет, спасибо, дорогой хозяин… Я смотрю на чашу эту…

— А-а, эта и еще есть, от нашего графа попала ко мне, господа-товарищи уважаемые. Расскажу после… Да, пчела откладывает мед в соты. Строит она их из воска. Воск вырабатывают пчелы сами. Соты пчелы в ульях разделяют на отделы. Средние соты они выделяют для расплода. Здесь в особой чистоте они откладывают яйца и каждую ячейку запечатывают воском. Через 21 день появляются молодые пчелки. Члены каждой пчелиной общины заняты все время работой. Труд они разделяют между собой. Одни часовые, посменно дежурят у входа в улей. Другие заняты уборкой помещения. Третьи вентилируют жилище. Чистильщики чистят загрязненные ячейки…

Козлевич, чтобы не быть в стороне, кивал головой все время и наконец по-польски выдал:

— Какие умные насекомые, пан.

— Что он говорит? — посмотрел на Бендера Карпович.

— Он говорит, что это все поразительно для него, — не перевел, а изложил смысл сам от себя Остап.

— И я говорю, что просто дано все это богом, не иначе, — вытер капли меда на столе листкам, сорванным с дерева, Балаганов.

— Но у пчел есть и шлифовщики, господа-товарищи. Каждую ячейку они полируют до блеска, так как матка очень требовательна к чистоте. Она, прежде чем отложить яйцо в ячейку, зорко осмотрит ее и убедившись, что она чистехонька, только тогда откладывает, А вслед за маткой следует группа в 20 пчел — свита матки. У этой свиты одна единственная забота — накормить матку досыта молочком, когда та делает передышку. Глядишь и дух радуется от этой заботы… — улыбнулся пчеловод.

Остапу не терпелось уточнить историю чаши с медом и как — она попала к пчеловоду. Но он решил дать выговориться хозяину и спросил с нескрываемым интересом:

— И как это делается, Стратион Карпович?

— Как только матка прерывает хоть на секунду свою работу — откладку яиц, значит, каждая из пчелок свиты этой матки, протягивает к ней свой язычок с лакомым кормом, молочком, как я сказал. А за ними следует еще группа пчелок. И все они с медом, садятся вплотную на ячейку с яйцом и поедают свой мед. Вот тут-то они и выделяют тепло как в инкубаторе. Яйцо через три дня превращается в личинку. Тут опять группа мамок-кормилиц приходит на помощь и кормят личинку уже смесью меда с пергой. Каждую личинку пчелы — кормилицы посещают до десяти тысяч раз. Вот вы спросите, а как же пчелы своей семьи отличают от других? По запаху, милые, по запаху. Каждая семья имеет свой ароматический запах. Чудно, правда? А ведь так. Часовые ни за что не пустят чужую пчелу в свой улей. Никогда.

— Как в банке, значит? — улыбнулся Бендер.

— Ну, а дальше как же? — задал вопрос Балаганов.

— Матка откладывает два вида яиц, — продолжил свой рассказ-лекцию ученый пасечник. — Оплодотворенные, из них трутни получаются, самцы, значит. И яйца неоплодотворенные — из них получаются рабочие пчелы или матки. Каждая семья пчелок стремится увеличить свой род. В этом заслуга матки. Но когда она стареет и начинает медленно откладывать яйца, в общине начинается «заговор». Зачинщики заговора заставляют матку отложить яйца в построенные восковые мисочки. Затем, достраивают маточники и вот через 16 дней из них выходят молодые матки. Их может родиться пять-десять. Но маткой-царицей становится родившаяся первой, которая самая сильная и проворная. Она убивает всех своих сверстниц и остается продолжателем рода. От ядовитого жала родной дочери предстоит погибнуть и старой матке. Случается, что старой матке посчастливится избежать суровых законов пчелиной семьи. Это зависит от пчелок. Они просто жалеют ее и уберегают от встречи с молодой маткой. И тогда в семье остается и мать и дочь. Дочь — царица и мать, доживающая свой век пока не умрет своей естественной смертью.

— А кто такие трутни, Стратион Карпович? — спросил Балаганов.

Остап укоризненно взглянул на него, но тот не заметил.

— Трутни — это самцы в пчелиной семье. Они оплодотворяют молодых маток. Трутни не выполняют работ. Они усиленно питаются, укрепляют здоровье и готовятся к состязаниям в погоне за маткой, когда она вылетает для брака из улья. Их пчелы терпят как дармоедов лишь для продления своего рода. На зиму они изгоняют их из улья. Трутни жала не имеют. Очень любят тепло. А к добыче корма совсем непригодны. У пчел очень жестокие законы, милые гости. Они не терпят инвалидов и неспособных к труду по старости. Стоит пчеле потерять ножку и она изгоняется из улья. Если пчела родилась недоразвитой, она изгоняется тоже. Если крылья пчела потрепала, ее изгоняют тоже, как уже бесполезную.

— А сколько за сутки матка откладывает яиц? — снова спросил бывший эксперт. Он уже так был поглощен лекцией старого пчеловода, что снова не заметил недовольного взгляда своего командора.

Козлевич уже тоже наелся меда до отвала и продолжал играть роль польского гражданина, отлично все слыша и понимая хозяина. Но молчал, катая хлебный шарик по столу.

Бендер, чтобы не охладить уважительное отношение хозяина к ним, решил тоже проявить свой интерес к рассказу Стратиона Карповича и спросил:

— Наверное, много яиц?

— До двух миллионов в сутки, господа-товарищи, ежели хорошая матка, ну и хозяин о ней позаботиться хорошо. Пчелам нужна и вода, и перга, и корм обильный, и много-много другого.

— А что такое перга? — спросил на этот раз уже сам великий предприниматель.

— Да, перга? — взглянул на своего шефа Балаганов.

— Перга — она, значит, пыльца цветка, утрамбованная в ячейки и залита сверху медом.

— И все это пчелы? — спросил Остап.

— Все они, сами. Личинок кормят пергой пчелки, — чувствовалось, что пчеловод начал уже уставать от своего затянувшегося рассказа.

Но не тут-то было, так как последовал новый вопрос рыжеголового гостя:

— А зачем же вода, как вы говорили?

— Пчела без воды никак не может. Ее пьют пчелы на протяжении всей жизни. Ею вскармливают и личинки. И што интересно, воду носят в зобиках специальные молодые пчелы — водоносы. Водой они разжиживают загустевший мед, а при необходимости пчелы превращают воду в пары и тем самым понижают температуру в улье. Без воды пчелы в улье, как и человек в жизни, существовать не могут.

— Ну и ну, век живи, век учись… — покачал головой Остап. — Вот скажите, пчелы разговаривают, а?

— Говорят. Они говорят танцем и звуками между собой. И знают куда лететь и как обратно. И все без приборов. Пчела очень тонка к запахам и ее не обманешь.

— И сколько меду приносит один улей? — поинтересовался Балаганов.

— До 20 кило за летний сезон, ежели хорошо с ними поработать, — закурил трубку хозяин.

— Извините за нескромность, Стратион Карпович, сколько вам лет? — улыбнулся Бендер.

— Восемьдесят пятый идет, уважаемый гостюшко, а я, как видите, бодр еще, — улыбнулся в ответ хозяин.

Его лицо, освещенное солнечным светом, сквозь крону дерева, напоминало лик святого. Без морщин, необычайной свежести, с серебристой окладистой бородой.

— Ну, спасибо вам, Стратион Карпович, — поднялся из-за стола глава компаньонов.

— А может, еще медку, а?

— Нет, нет, спасибо! — в один голос ответили и Остап и его бывший старший научный сотрудник. Козлевич промолчал.

— Тогда на дорогу я вам кувшинчик налью, а чего…

И тут великий комбинатор, как бы вспомнив, сказал:

— Насчет чаш графских и еще чего-то обещали нам порассказать, хозяин…

— А то как же, как же, обещал, значит, господа-товарищи. Так вот, значит… И отец мой, и я служил у нашего помещика дворянина, конечно, Луки Касьяновича Приозерного, пасечниками. Хороший он был хозяин, грех жаловаться. А тут революция известное дело, гражданская война разная. И с белыми, и с Махно, и с Петлюрой, значит. Подался мой хозяин вон отсюда и оставил мне то, что не увез с собой. Кое-что пораспродал я, конечно… Сахар для пчелок нужен был… А вот эта чаша, иконы, да образки разные с лампадами, я и храню еще. Вернется он уже не вернется, это уж ясно.

— А взглянуть на это все можно, Стратион Карпович? — спросил Остап. — Может наш польский господин и купит что, а?

— Идемте в дом, покажу, а еще и бумаги разные от него остались, тоже покажу… — говорил хозяин, ведя в дом своих гостей.

Если старинные вещи: иконы, чаши, кресты, образки, наградные знаки дворянина Приозерного и образки разные для искушенного уже в этих делах Бендера, были не новостью, не в диковинку, то пачка писем и записей разных, да еще какие-то грамоты с сургучовыми печатями для великого скупщика антиквариата явились любопытной новинкой в этом деле.

Торг тут же состоялся. И компаньоны все, что только можно было купить у старого пчеловода, погрузили в свою машину.

С гостеприимным хозяином друзья распрощались после этого, как с родным. Каждый из них долго тряс руку старика, любовно глядя в его светлые глаза. И когда сели в автомобиль и поехали, Бендер сказал:

— Вот видите, как все интересно, как хорошо встречать хороших и знающих людей. Особенно стариков. С ними никогда не соскучишься, и мед, и лекция о пользе и жизни пчел и… — похлопал он рукой пачку бумаг, перевязанных тесьмой.

— И это, командор, — указал на новый мешок с закупленными предметами старины Балаганов.

— И это, Шура, и все, все… А вы что скажете, иностранец?

Адам оторвал свой взгляд от дороги, взглянул на своего предводителя и засмеялся.

— То же самое, Остап Ибрагимович. Мне и дальше играть роль плохо говорившего по-русски, украински?

— И дальше, Адам. Надо практиковаться, так как моя идея выдавать вас за поляка еще послужит нам в дальнейшем. Там, где понадобится заграничный эффект, камрады. Участие иностранца действует иногда на некоторых безотказно. Как появление шамана перед туземцами, ожидающими исцеления.

День клонился к вечеру. Справа от дороги снова потянулся лес. Слева зеленело поле. Дневной зной спал и жаром теперь тянуло не от солнца, а от нагретой за день земли.

В конце дня компаньоны заночевали в придорожной чайной. Ее содержатель отвел им комнату в своем доме за соответствующую плату.

Все дневные встречи и все еще сидящие в его душе треволнения из-за вынужденного бегства из Киева не давали Остапу долго уснуть. А когда уснул, то ему приснился удивительный сон.

В ушах Бендера отчетливо послышался стук аппарата Бодо. На бегущей из-под его клавиш ленте приказной голос читал:

«Всем, всем, всем областным и районным отделениям уголовного розыска. Задержать машину марки «изотта-фрасхини», цвет голубой. Пассажиров арестовать и препроводить в управление НКВД Киева…».

И вот их автомобиль на каком-то дорожном перекрестке останавливает группа энкавэдистов, которых Бендер видел будто в доме ВУАКа. Злорадно улыбаясь, старший из них сквозь зубы процедил:

— Ага, голубая «изотта-фраскини»! Вот вы и попались, голубчики.

И тут остальные хороводом трижды закричали:

— Бей врагов народа! Бей их автомобиль!

Энкавэдисты вдруг превратились в страшных громил, в руках которых замелькали железные прутья и они изо всех сил начали разбивать любимцу Козлевича.

Боже! Что туг поднялось! Адам упал пред погромщиками на колени и начал причитать по-польски, из чего можно было только понять:

— Матка боска! Матка боска!..

Балаганов мышью юркнул в стог соломы и начал прятать заветный пояс с деньгами, которые он носил вокруг талии, после того, как они изъяли деньги из банка.

Остап, гордо вскинув голову, держа ногу на подножке автомобиля, кричал:

— Не имеете права! Не имеете права!

И тут он увидел возникшую откуда-то энкавэдистку Клару. Она хохотала и отвечала:

— Имеем, имеем, имеем…

После этих слов Бендер проснулся и сел на кровати, обвода комнату своими черкесскими глазами. Смахнул со лба выступившую испарину от страшного сна.

Балаганов спал безмятежным сном на соседней кровати, тихо посапывая.

За окном уже рассвело, и новый день вступал в свои права.

Остап отыскал в коридоре рукомойник, умылся, вытер лицо хозяйским полотенцем и, не повесив его еще на гвоздь, произнес вслух:

— Как же это ты, Ося, не учел? Если и замел следы отъездом в дальние экспедиции, то машина… это…

Глядя перед собой в пространство, Остап ткнул полотенце на гвоздь и, не заметив, что оно упало на пол, вернулся в комнату. Растолкав Балаганова к подъему, он скучно сказал:

— Проснитесь, беженец, нас ждет небезопасная дорога.

— А-а, что? Почему небезопасная, командор? — зачесал златокудрую голову молочный брат.

— Собирайтесь, Шура, — приказал Бендер и вышел из комнаты.

Козлевич ночевал в машине, откинув спинку сидения. Он боялся, что его любимицу если не уведут, то обрежут кожу с сидений. А кожа была великолепная и вполне годилась для пошива обуви сапожниками-кустарями.

И когда Остап вышел во двор, то увидел, что Адам Казимирович уже обхаживает, по своему обыкновению, автомобиль. Подливает бензин из бидона в бак, проверяет уровень масла, протирает стекла, фары, и, конечно, мокрой ветошью обмывает лаковые бока кузова.

Остап некоторое время наблюдал за старанием своего друга-автомеханика, а затем подошел ближе, поздоровался и тихо сказал:

— Знаешь, Адам… — Бендеру очень не хотелось травмировать нежного Козлевича, ко он все же сказал — Нам придется расстаться с нашей красавицей «изоттой…»

Адам Казимирович в это время полоскал обтирочную тряпку в ведре и, услышав эти слова, медленно поднял голову и глазами полными ужаса взглянул на своего командора.

Остапу показалось, что кончики запорожских усов Козлевича зашевелились и поднялись к щекам.

— Как расстаться? — вымолвил он. — Остап Ибрагимович! — вдруг закричал он.

На этот крик из ночлежки выскочил с полотенцем в руке Балаганов, испуганно глядя то на Козлевича, то на Бендера.

— Что, что, что? — затараторил он. — Что случилось, командор? Адам Казимирович?

Бендер молчал. Затем спокойно подошел к Козлевичу, обнял его и голосом как можно ласковым сказал:

— Славный наш и нежный Адам Казимирович, не расстраивайтесь. Взамен «изотты» мы купим другой автомобиль. Другой марки и совсем иного цвета. Эта машина уже известна НКВД. Это мой промах, друзья. Если наши пути-дороги органам неизвестны, то автомобиль это тот же указатель для уголовного розыска. А вместе с ним и мы будем задержаны. Вам понятно мое объяснение? — спросил он.

— Нет, не понятно, — вырвалось у Козлевича.

— Бросьте бояться, Бендер, — недовольно сказал Балаганов. — Надо ехать и дальше на автомобиле.

— Поедем, но только до Харькова, — холодно сказал Остап. — И окольными дорогами.

У Козлевича выступил на лице пот от такого удара.

— Зачем же с ней расставаться? — сказал он, отдуваясь, от чего его усы отклонялись от своего привычного положения. — Так расстаться. Это… объясните, Остап Ибрагимович.

— Иными словами, вы хотите знать, почему это я именно сейчас пришел к такому решению? На это отвечу — вот почему…

И Остап подробно, немного приукрасив, поведал своим друзьям о своем сне.

— Ой, мама! — съежился Балаганов, когда их начальник закончил свой рассказ. — Это Всевышний нам подсказывает.

Козлевич молчал, держа все время в опущенной руке мокрую тряпку, из которой капала вода. Затем выплеснул воду из ведра и по-хозяйски выкрутил ее. Тихо спросил:

— А как расстаться, командор? Сжечь, утопить? Перекрасить?

— Нет, Адам. Не то и не другое, дорогой. Перекрасить как в свое время нашу «Антилопу» из зеленого в желтый цвет, а сейчас «изотту» из голубого в какой-нибудь другой, ничего не получится. Перекраска фабричного лимузина сразу же бросится в глаза первому встречному нам постовому милиционеру. А вот как продать, нам надо подумать, детушки вы мои. А сейчас в путь! И по окольным дорогам, подальше не только от больших городов, но и от городишек, камрады.

Остап и Балаганов еще ни разу не видели Козлевича таким грустным, убитым предстоящим расставанием со своей любимицей.

И когда ехали, все трое молчали. Понимая состояние легко ранимого Адама, Остап тронул его за плечо и тихо промолвил:

— Что поделаешь, Адам. Наше предпринимательство требует жертв, как и искусство, друг мой. Деньги есть. Мы купим машину другой марки и другого цвета. «Линкольн», «Форд», «Шевроле», «БМВ», «Опель», а может быть, и «Лорен-дитрих», как называлась наша «Антилопа». И еще какую другую, правда, Шура?

— Конечно, Адам Казимирович, купим, не расстраивайтесь, дорогой вы наш брат-автомеханик, — горячо поддержал Бендера тот, хорошо понимая состояние своих старших друзей.

— И даже можем купить настоящий «Роллс-Ройс», если попадется на столичном автомобильном рынке Харькова. Но он очень шикарный и впечатляющий для окружающих. Всем будет бросаться в глаза, а это нам совсем ни к чему, камрады.

После затянувшегося молчания Козлевич тихо спросил:

— И все же, братцы, что станется с нашей «изоттой»?

— Вот и проблема, друзья. Утопить или сжечь, рука не поднимается, — покачал головой Бендер.

— Не поднимется, братцы, — трагическим голосом подтвердил Козлевич.

— А продать ее в том же Харькове, который у нас впереди, чревато опасностью, — задумался Остап.

— А я продам, я продам, — заверил Козлевич. — Но гробить «изотту» я не позволю, — пристукнул рукой по рулю Адам. — У меня опыт, у меня опыт в этих делах, братцы, — горячо заверил он.

— Значит, так. Конечно, за нее мы не сможем получить свои две тысячи рублей. Но согласимся на меньшее. Ведь так, Шура?

— Конечно, конечно же, командор. Нам ни к чему оставлять след для легавых, если по справедливости, — тряхнул решительно рыжекудрой головой Балаганов.

— Нет, дорогой Адам Казимирович. В вашем опыте по продаже и покупке автомобилей и запчастей я не сомневаюсь. Но здесь дело, как вам известно, камрады, сугубо интимное, не подлежащее огласке, а тем более демонстрации нашего автомобиля на базаре. Адам Казимирович, надеюсь, вы хорошо знаете свой родной польский язык?

— Вполне, Остап Ибрагимович, — непонимающе взглянул на экс-председателя Козлевич.

— Прекрасно. Скоро вам придется говорить какое-то время только по-польски. Переводчиком буду я.

В Харькове было уже лето. Столица Украины была шумной. После городов, которые миновали единомышленники, казалось, будто за границу попали.

На автомобильный базар Остап категорически запретил ехать на «изотте», сказав при этом:

— Именно там НКВД и уголовный розыск могут и подловить нас, друзья. Поэтому… Вначале нам следует найти квартиру и выгрузить там все из нашей колесницы. Это раз. После этого побываем на рынке, но без машины. Предложим тем, кто хочет купить автомобиль.

— Без машины это пустой номер, Остап Ибрагимович, — покрутил кончик уса Козлевич. — Каждый захочет посмотреть и опробовать покупку.

— Конечно, будем приводить покупателей к «изотте», обещая им скидку.

— Нет, ничего не выйдет, командор, я тоже сомневаюсь в успехе такой продажи, если по справедливости, — согласился Балаганов с Козлевичем.

— Такой метод продажи вызовет подозрение. Не краденная ли? — подумают люди, — вздохнул автомеханик.

— Да, — задумался Бендер. — Товар — деньги, деньги — товар… Но я же вас спрашивал, Адам Казимирович, знаете ли вы польский?

— Спрашивали, — кивнул Козлевич. — Но что из этого, Остап Ибрагимович?

— А то, что мы поставим «изотту» у польского консульства и покупателям будем говорить, что она ждет их, верно, друзья? Что дипломат, который продает машину по случаю своего экстренного отъезда на родину, не может торговать автомобилем на базаре по своему положению, по своему статус-кво…

После этого непонятного слова для Балаганова и Козлевича они с уважением посмотрели на образованного своего начальника.

— Вы будете, Адам Казимирович, представлять этого дипломата, для чего и оденетесь соответственно, а я буду переводить ваши речи с польского. Причем, говорите, как можно длиннее о технических данных автомобиля, Адам.

— А нас спросят почему это… — начал неуверенно Козлевич.

— Вот когда спросят, я и отвечу, дорогой автомеханик, — перебил его Бендер. — Все. За дело.

Вскоре компаньоны сняли по объявлению квартиру и вкатили во двор свой лимузин.

Был вечер и начало продажи автомобиля было отложено до утра.

Утром, освободив машину от груза — мешков с антиквариатом, и оставив на хозяйстве Балаганова, Бендер с Козлевичем выехали проводить задуманную операцию. Но как они ни расспрашивали шоферов встречных машин, прохожих, никто не мог указать, где находится польское консульство, посольство.

— А может быть, такого консульства-посольства и нет вовсе в городе, Остап Ибрагимович?

— Обратимся в адресное бюро, Адам, — решил Остап.

Но и там великому предпринимателю ответили:

— Не значится, товарищ, такое.

— К милиции обратиться что-ли? — взглянул Остап на Козлевича, видя как его план далек от осуществления.

В это время они проезжали мимо очень большого дома, подъезды которого были залеплены множеством вывесок.

— Остановимся у одного из этих подъездов спаренных ульев, Адам, — сказал Остап и, выйдя из машины, стал изучать вывески. Это был огромный дом со множеством государственных учреждений, организаций и контор с замысловатыми названиями, аббревиатура слов которых вызывала невольный смех.

Среди такого множества учреждений в этом большом доме и находилось одно под вывеской: «Республиканское отделение ВОРВ». А чем занималось это учреждение, имеющее на вывеске после слова «Республиканское отделение» только свое аббревиатурное название ВОРВ было загадкой из загадок не только для простого смертного, но и…

Ходил анекдот, что даже сняли руководителя одной иностранной разведки за то, что тот никак не мог выяснить, что означают буквы ВОРВ и чем занимается эта контора. Этот руководитель дал задание своему лучшему агенту отправиться со своим лучшим помощником в ВОРВ и выяснить все досконально. У подъезда стоял, сверкая лаком и никелем, новенький автомобиль. Открыв дверцу для прохлады и свесив на землю ноги, сидел в нем водитель.

— Скажите, товарищ, — спросил агент, — что за учреждение ВОРВ? Чем оно занимается?

— Кто его знает, чем занимается, — ответил водитель. ВОРВ и ВОРВ. Учреждение как всюду.

— Вы что же не из этой конторы?

— Почему не из этой? Я в ВОРВе со дня основания работаю.

Не выудив сведения у шофера, шпионы вошли в вестибюль. Он ничем не отличался от многих других подобных. Деловито ходили служащие, бегали рассыльные девицы с бумагами. У входа сидел вахтер в традиционных галифе и гимнастерке.

— Чем же они тут занимаются? — начал присматриваться агент, многозначительно посмотрев на своего помощника.

Но тот не успел ответить, как мимо них пробежало несколько сотрудников ВОРВа, оживленно обсуждая, кто сколько купит и хватит ли на это денег. В разговоре улавливалось часто слово: «Цыплята, куры».

— Мне ясно, шеф, — сказал вполголоса второй шпион, — здесь дело касается не иначе как птицефабрики. Куры, цыплята, корм для них по льготной пайковой цене.

— И почему тогда ВОРВ? И не одной буквы «пэ» буквы слова «птица»?

На это помощник лучшего агента ответить не мог. И они пошли наверх. Остановились у больших стендов с множеством объявлений, приказов, распоряжений, перечня дежурных, расписаний политзанятий по группам и, конечно, стенгазетой.

— Теперь мы все узнаем, — с победоносным видом начал читать агент. — Не может быть, чтобы из этой служебной периодики мы не выяснили, что такое ВОРВ и чем он занимается.

И шпионы стали прочитывать все бумажки. Но в них шла речь о служебном быте, культпоходах, спортивных мероприятиях, об опозданиях на службу, о командировках, о соцсоревновании в процентах. И ни одного слова о служебных, рабочих делах. И везде это учреждение именовалось аббревиатурными буквами ВОРВ без расшифровки. ВОРВ и ВОРВ. Председатель ВОРВа, секретарь партбюро ВОРВа, председатель месткома ВОРВа…

Старший агент горько рассмеялся. Помощник сочувствующе посмотрел на него и вдруг с надеждой указал на листок.

— Вот! Наконец-то! — воскликнул он.

Шпионы уставились на приказ. В нем говорилось в пламенных выражениях, призывающих ворворцев восполнить недовыполнение плана.

Оба прочли внимательно приказ и забеспокоились.

— Как бы все-таки узнать, невыполнение чего? Ведь тут только проценты…

Увидели плакат: «Ворвовцы, улучшим работу в соответствии решений пленума!».

— Какая же у них работа? — теряя свое профессиональное самообладание прошептал старший агент.

— Надо поговорить со служащими, шеф, — подсказал тоже шепотом помощник.

— Рискованно, конечно, но придется. Товарищ… — ухватил «шеф» проносившегося мимо служащего. И взяв его панибратски под руку начал выспрашивать…

Но тот по непонятной для шпионов причине смутился и после паузы промолвил:

— Понимаю. Но у меня другие обязанности. А ВОРВ есть ВОРВ, товарищи.

И он побежал, откинув корпус назад, приложив руку ниже спины, как человек, которому приспичило немедленно посетить туалет.

Агенты переглянулись. Старший сплюнул и решительно открыл дверь одного из отделов.

В большой комнате за двумя столами сдвинутыми впритык друг к другу, сидело несколько человек. Они, по всей вероятности, совещались, но говорили вполголоса.

В их разговор вмешался вошедший:

— Извините, что помешал, я из газеты. Хочу спросить, — нетерпеливо переступил с ноги на ногу агент. — Что такое ВОРВ? И чем вы тут занимаетесь?

Сидящие онемели и если не пораженными, то сильно удивленными глазами уставились на «газетчика». Пауза затянулась до минуты.

— Товарищ, вы же видите, мы обсуждаем важный вопрос, — ответил человек в очках.

— Не мешайте работать! — грозно бросил другой — толстяк.

Шпионы ретировались в коридор. Начали советоваться. Помощник предлагал уйти, чувствуя опасность. Но старший, — зная, что за невыполнение задания по головке их не погладят, нервно вымолвил:

— Я не могу уйти без данных о их занятиях, о их работе.

И он гневно открыл дверь кабинета председателя. Но главы этого учреждения не было. И тут в кабинет вошла женщина в модной одежде и с локонами-завитушками. Она холодно посмотрела на посетителей и хотела уже уйти, видя, что председателя нет, но ее остановил агент.

— Извините, пожалуйста, вы не можете нам объяснить, что такое ВОРВ?

— ВОРВ? — подняла сильно наведенные черным брови женщина.

— Да, это учреждение, где вы работаете?

— Понимаете, я совсем недавно здесь оформилась и поэтому…

— Но все-таки, в общих чертах?…

— В общих чертах? Это в каких же? — улыбнулась сотрудница. — Понимаете, я в основном по взносам… — и стремительно унеслась из приемной.

Агенты вышли за ней в коридор и старший, нервно зачиркал спичкой, прикуривая.

— Нет, принципиально…

Был конец служебного дня. Отделы пустели, уборщицы приступали к уборке помещений, звякали их ведра.

— Так чем же они здесь занимаются? — чуть не рыдая прошептал агент, смотря на старательных уборщиц…

— Итак, мы избавились от маяка, который указывал энкавэдистам наш путь, — говорил Остап, когда они вернулись в комнату своего постоя. Здесь ждал их Балаганов с вещами, выгруженными из проданной машины.

Тройка компаньонов-единомышленников устроила товарищеский обед, для которого за покупками сходил хозяйственный Балаганов.

Бендер развернул на тумбочке карту, купленную им у какого-то высоковозрастного бывшего гимназиста, очевидно, любителя географии и сказал:

— Конечно, отсюда мы могли бы прекрасно и с комфортом доехать до Мариуполя поездом и купить автомобиль уже на месте. Но из-за нашего антикварного груза, — взглянул он на мешки, стоящие в углу комнаты, — машину купим здесь. Тем более, как я понимаю, в столице Украины выбор продаваемых автомобилей должен быть намного больше, чем в захудалом Мариуполе.

— Так зачем же мы туда едем, в этот захудалый Мариуполь, командор? — не удержался рыжеволосый компаньон.

— Ах, да, — посмотрел на своих друзей Бендер. — Главного-то я вам и не сообщил. Во-первых, чтобы реализовать наш товар в портовом городе. А во-вторых… — сделал паузу Остап. — Едем в Мариуполь потому, что там после ухода деникинцев местная буржуазия и наезжая бежала оттуда в Крым. Военные корабли вывозили их из города. Имеются сведения, что катер «Святитель», который эвакуировал банковское золото, подорвался на мине и затонул. Миллионные ценности «Святителя» и сейчас лежат на дне Азовского моря. Вот нам и предстоит достать их.

— Как из моря? Командор, ведь это же… — уставился округлившимися глазами Балаганов на своего начальника.

— Ничего страшного, дорогой компаньон Шура. Существуют водолазные костюмы, снаряжение и не только, друзья. И мы найдем эти сокровища и поднимем их со дна, — уверенно заявил великий предприниматель. — И море преподнесет нам…

— На тарелочке с голубой каемочкой? — засмеялся эксперт.

— На этот раз, камрады, на поплавке с золотым ободком! — воскликнул Остап.

Козлевич все время молчал. И Бендер, взглянув на него, сказал;

— Но вернемся к автомобильным делам. Машину покупаем здесь, ведь так, Адам Казимирович?

Козлевич сидел с опущенной головой и вид у него был траурный.

— Ну же, Адам, мы же договорились компенсировать вашу любовь к «изотте» другим еще лучшим автомобилем. Послезавтра воскресенье, базарный день. Шура остается на хозяйстве и будет ждать нас с новым автомобилем. Утром, пораньше, мы с вами отправимся за новой машиной…

Остап встал и ласково дотронулся рукой до плеча грустного Козлевича, Это же сделал с другой стороны и Балаганов.

Адам Казимирович скорбными глазами посмотрел на Бендера, затем на Балаганова и спросил:

— А не выпить нам, братцы?

Через день во двор дома, где квартировалась компания единомышленников, въехал сверкающий лаком кузова и никелем своих частей: фар, бамперов и обкладок дверец салона, роскошный лимузин темно-синего цвета, назвать который старым никак было нельзя. Это был настоящий «майбах» с откидывающимся кожаным верхом над кузовом автомобиля. Его мощный шестицилиндровый мотор работал почти бесшумно, ровно и надежно.

Адама Казимировича было не узнать. Он весь светился радостью, счастьем. Кончики его усов не отвисали, а, казалось, распрямились параллельно его сияющим глазам. Он тут же занялся старательным обхаживанием нового своего детища.

Остап и Шура переглядывались и довольные видом и действиями своего старшего друга, понимающе улыбались.

— Отъезд завтра на рассвете. Автомобиль заправить и подготовить к дальней дороге. Балаганову вступить в новые обязанности стивидора нашего корабля. Погрузить и закрепить наш багаж. Всем иметь хорошее настроение в пути. Вперед, нас ждут необыкновенные великие дела, камрады!

«Майбах» с тремя единомышленниками по археологии и антиквариату, а теперь и по поиску заветного подводного клада, мчался к Азовскому морю. Навстречу катились телеги. Укрытые Камышевыми и соломенными матами, они везли в Сталино азовскую рыбу и черешню.

Проехали Еленовку, Волноваху, Сартану и за Жабовкой путешественники увидели дымные трубы и огненные домны заводов.

Въехав в Мариуполь, Козлевич приостановил машину и спросил:

— Куда теперь, Остап Ибрагимович?

— Конечно же, в порт, Адам Казимирович. Но прежде давайте узнаем, где тут квартирная биржа, если есть такая.

Расспросив встречных прохожих, они вскоре выехали в центр города и отыскали бюро по продаже и купле недвижимого. Здесь Остап познакомился с маклером, который, узнав, что хочет приобрести такой видный гражданин, сразу же начал предлагать разные адреса продающихся домов.

Центр, слободки у рыбачьей гавани и улицы прилегающие к верхней части города, Бендер решительно отверг, сказав:

— Только порт, заграничный порт, как вы говорите, уважаемый коммивояжер.

И когда маклер, порывшись в своих записях, назвал и обрисовал дома и квартиры в районе порта, Бендер тут же пригласил его в машину и они поехали по адресам, не теряя времени.

К вечеру тройка предпринимателей облюбовала небольшой кирпичный домик под черепицей, отгороженный от улицы и от соседних домов высоким забором. Находился он у самого порта и имел просторный двор с сараем более капитальным, чем сам дом.

— Это нам очень подходит, — заявил Козлевич, — есть где надежно автомобиль ставить.

— Домик, конечно, не сравнить с домом отца Никодима, — тряхнул кудрями Балаганов, — но жить можно.

Хозяевами этого дома были греки Валерос. Хозяина звали Манолисом, а его жену Орсолой. Греки продавали свое жилье срочно, в связи с выселением их в Грецию, подданными которой они были. Торговались недолго. Маклер получил свои комиссионные, Валерос Манолис плату за дом с сараем и уже к вечеру глава компаньонов держал в руках купчую на право владения этим домом.

До отправки хозяев на родину надо было ждать три дня, а то и больше. Пароход должен был прийти за выселяемыми из страны Советов через несколько дней. Но когда, точно никто не знал, даже греческий представитель от консульства. И Остап согласился какое-то время пожить совместно с семьей Валерос, которая пришлась ему и его друзьям по душе.

Вечером они с выселяемыми на родину пили чай с черешней, ели вкусные розанцы — хрустки, которые искусно жарила в масле Орсола, макали их в вазочки с айвовым вареньем и вели задушевные беседы.

Детище Козлевича — «майбах» стоял в просторном сарае-гараже и Адам Казимирович отдыхал вместе со всеми. Сидели у открытых окон с видом на море и порт, откуда доносились гудки пароходов и перезвон грузовых кранов.

А днем Бендер и Балаганов носились по городу. Знакомились с базаром, с магазином под вывеской: «Торгсин» и узнавали все о водолазных делах в морском порту.

Адам Казимирович в их отсутствие шел в гараж, осматривал машину, обтирал ее в очередной раз от пыли и с удовлетворенной душой выходил во двор. Здесь он зачастую играл с детьми Валерос Тасией и Павлакисом, у которых была небольшая юркая и веселая собачонка по имени Звонок.

За время ожидания отправки греков на родину, компаньоны выгодно продали им часть своего антиквариата. И не только семье Валерос, но и другим, тоже отплывающим в Грецию.

И вот настал день, когда пришел пароход за выселяемыми греками, жившими в Мариуполе. Пароход с названием «Катарини» привез стране, строящей социализм, сельскохозяйственные машины, маслины и горы ящиков с апельсинами и лимонами. А обратным рейсом он должен был забрать выселяемых из страны Советов своих соотечественников.

Единомышленники пошли провожать отбывающих на родину, желая заодно познакомиться, как это будет все происходить.

И греков и компаньонов волновал таможенный досмотр, при проходе через который у отплывающих могли конфисковать то, что было не дозволено к вывозу за границу.

Но все проходило благополучно.

Тасия держала на руках собачонку и очередь пассажиров на пароход медленно продвигалась через турникет и заслон с представителями таможни, пограничников и консульства. И семья Валерос уже проходила этот заслон, когда неожиданно для всех разыгралась трагедия.

С парохода через рупор было объявлено вначале по-гречески, а затем и по-русски, что собаки и другие животные на пароход не допускаются ни под каким видом. Причину этого ни советская сторона, ни капитан греческого парохода не объясняли. Нельзя и все. И семье Валерос категорически было приказано оставить собачонку на берегу и идти на посадку. Боже, что тут поднялось! Казалось, что весь порт и акватория его всколыхнулись от рыдающих криков детей Тасии и Павлокиса.

Несмотря на все уговоры Манолиса, Орсолы, пассажиров и провожающих, таможенное начальство, представитель консульства и капитан «Катарини» были неумолимы.

Звонок юркнул между ног пропускников и пассажиров и скачками понесся к трапу парохода, по которому уже поднимались его хозяева. Но вахтенные моряки у трапа под строгим наблюдением капитана отогнали собачку в сторону и она заметалась по пирсу вдоль борта парохода, жалобно скуля и повизгивая. И в ее голосе, казалось, слышалось человеческое прощальное рыдание.

Моряки у трапа сочувствовали плачущим детям, стоящим на борту парохода и жалобным завываниям Звонка, но ничего сделать не могли, видя грозные взгляды своего капитана, смотрящего с командного мостика.

Компаньоны стояли среди провожающих за деревянными отгородками и сочувствующе смотрели на трагедию, разыгравшуюся между маленькой беспомощной собачкой и отплывающими ее хозяевами. Смотрели и ничем помочь не могли.

И тут Козлевич не выдержал. Он попросил таможенников разрешить ему пройти на причал, чтобы поймать собачонку и унести — ее домой. К удовлетворению всех присутствующих ему было это разрешено.

Адам Казимирович бросился по причалу к пароходу за Звонком. Но несмотря на все ласковые призывы сердобольного Адама и попытки, поймать собачонку ему никак не удавалось.

Звонок отбегал вдоль пирса так далеко, что угнаться за ним Козлевичу было не под силу, а затем проносился мимо расставленных рук автомеханика и вновь пытался проскочить по трапу на пароход.

Поняв всю несостоятельность осуществить свои намерения, Адам Казимирович изрядно вспотев, как отчаянный футболист на поле за мячом, был вынужден вернуться за перегородку к своим друзьям.

Настал трогательный миг отплытия «Катарини». Над портом разнесся протяжный гудок парохода и все провожающие и отплывающие замахали руками и платками.

Звонок еще раз попытался проскочить между вахтенными на трап, но тот уже оторвался от пирса и он, ударившись о край трапа, жалобно взвизгнул и упал на причал. А трап пошел вверх все выше и выше.

Послышались команды греческих моряков, поползли канаты на лебедки парохода и за кормой его забурлила вода от винтов. Железная плавучая громада начала медленно отходить от стенки причала.

Звонок прыгал, тоскливо завывал, бежал вдоль отдаляющегося борта парохода с его хозяевами.

Сцены прощания отплывающих и провожающих были трагическими. Но еще более трагическим было поведение Звонка. И когда пароход отошел уже на приличное расстояние от пристани, многие люди вскрикнули, увидев как Звонок бросился с пирса в море и изо всех сил работая лапками, поплыл за удаляющимся пароходом.

Возгласы сочувствия были настолько слышимыми, что таможенники начали убирать турникет, и когда открылся проход, то все люди бросились по пирсу, продолжая махать руками удаляющемуся пароходу. А за ним все менее отчетливей и отчетливей виделась среди волн головка выбивающейся из сил собачонки по имени Звонок.

— Какая преданная собачка, — покачал головой Бендер, когда единомышленники невесело возвращались домой.

— Сволочи они и пароходные греки, — сплюнул со злостью Балаганов. — Что им стоило пропустить Звонка. Устроили такую драму.

Адам Казимирович молчал. И если бы Остап и Балаганов заглянули бы в его лицо, то увидели, что на глазах их друга застыли слезинки.

— Скверные люди, — ни к кому не обращаясь произнес Козлевич.

Бендеру и Балаганову было ясно, кого их старший друг имел в виду.

После проводов греческой семьи Валерос трое компаньонов уселись за столом на открытой веранде купленного ими дома. На столе у самовара стояли розеточки с айвовым и черешневым вареньем, оставленным уехавшими греками. Пили чай и Остап говорил:

— Вы заметили, камрады, что отплывающие в заграницу были не только греки. Среди них были и турки, и персы, и другие национальности.

— А один был такой черный, негр, наверное, — вставил Балаганов, обсасывая ложечку с вареньем.

— Я часто любил говорить, что я сын турецко-подданного. Но на это у меня нет никаких прав. И если бы я мог это доказать, то сказал бы: «адье» стране строящей социализм, — усмехнулся великий предприниматель, — Но провожая Валеросов, мы получили ясное представление, как происходит таможенный досмотр, проверка и оформление документов и прочее. Нам это может пригодиться, камрады, когда мы, имея капитал, помашем ручками стране Советов. Так как, дорогие мои единомышленники, вы как и я не интересуетесь проблемами социализма. Не желаете переделываться в послушных идеальных человеков, для которых общественные интересы значительно важнее, чем личные. А это, по-моему мнению, является ни чем иным, как утопией. Вот, например, вы, дорогой Адам…

Козлевич пил чай присовокупляя к каждому своему глотку ложечку то одного, то другого варенья и никак не мог избавиться от гнетущего настроения после гибели Звонка.

Остап взглянул понимающе на него и продолжил:

— Вы, Адам, смогли бы вот сейчас взять и отдать бесплатно свой «майбах», скажем, какому-нибудь там дому пионеров? Руководствуясь интересами общества, а не личными?

— С какой стати! — возмутился Козлевич. — Причем здесь дом каких-то пионеров? — чуть было не взволновался автомеханик от такого предположения, немного отвлекаясь от трагедии с собачкой.

— Или, скажем, разрешили бы пользоваться вашим автомобилем какому-нибудь ударному коллективу? — не унимался Бендер.

— Да с какой стати, братцы? — даже привстал Адам Казимирович. — Остап Ибрагимович, что за вопросы такие каверзные? Я и так расстроен происшествием в порту, а тут и вы еще, — сел и с явным беспокойством отхлебнул чая он.

— А вы, Шура?

— Я, командор? — тряхнул рыжими кудрями бывший эксперт ДОЛАРХа, — Ни за что! — звякнул он ложечкой в подтверждение своих слов.

— Вот видите, как все просто? А в стране, в которой поселила нас судьба, все наоборот. Все должно быть общим, коллективным.

— И даже миллионеры, как я понимаю, командор, — подтвердил Балаганов.

— И миллионеры, Шура. Но их в социалистическом обществе нет и не может по правилам существующей системы быть. Они растворились в тех же коллективах. Они тайные. Пример вам — Корейко Александр ибн Иванович, — засмеялся великий комбинатор. — И как этого командиры строящегося социализма не могут понять, что даже ребенок уже тянется за своей соской или игрушкой с криком: «Мое!». А они взрослых дядей и тетей хотят загнать в общее стойло и выделять каждому по заслугам паек…

Рассуждения Остапа Бендера было прервано громким стуком в калитку ворот.

— Ну-ка, Шура, сходите и узнайте, кто это к нам добивается, — распорядился Остап.

Балаганов метнулся к воротам и Бендер хотел было продолжить рассуждение о своем несогласии с социалистической системой молчащему Адаму Казимировичу, как вдруг прозвучал радостный возглас Балаганова:

— Адам Казимирович! Командор! Посмотрите, кто вернулся!

Бендер и Козлевич сбежали с веранды к воротам и, пораженные радостью, остановились.

Перед ними стоял человек в морской безрукавной тельняшке и в выцветшей мичманке на голове. На его руках с синими наколками бывалого моряка лежал, подобрав под себя лапки, Звонок.

— Боже мой! Боже мой! — запричитал Козлевич, нежно беря из рук моряка почти безжизненную собачку, — Каким же образом? Каким образом? — разволнованный необыкновенной встречей, повторял Адам Казимирович, — держа на руках вздрагивающего песика.

— Шел на баркасе, — начал рассказывать моряк. — Смотрю, поплавок. То появится, то исчезнет. Подошел ближе, а это она, — указал он на Звонка. — Тонула уже, ну я ее за ошейник и к себе. Предложил рыбки, не захотела. А другого у меня ничего не было. Воды нахлебалась, как видно, изрядно. Текло из нее, как из хорошего утопленника. А когда рассмотрел ошейник, а там: «Звонок — Валерос».

— Ну, любезнейший, проходите к нам в гости. Вы у нас самый дорогой человек теперь, — взял за руку Остап моряка с одной стороны, а Балаганов с другой. — Идем, идем, мичман, — приглашал Бендер. — Выпить хотите?

— Не откажусь, — довольным голосом ответил неожиданный спаситель Звонка.

— Адам Казимирович возился уже с собачкой, подставляя Звонку еду, но песик, находясь в шоке от пережитого, слезливыми глазами, полными тоски, смотрел на него и от еды отворачивался. Свернувшись калачиком, он лежал в углу на своем привычном тюфячке и, убитый горем, не проявлял никакой активности жизни.

— Переживает трагедию, — сказал Козлевич, поглаживая собачку по головке.

— Ничего, придет в себя, с собаками такое бывает, — сказал моряк. И что, правда, бросился в море за хозяевами? — спросил он.

Об отъезде хозяев и о подвиге Звонка ему уже рассказали Остап и Балаганов.

— Представьте себе, такая преданность, такая преданность, — выставил на стол бутылку водки Остап. И скомандовал: — Шура, тащите закуску сюда. — Затем сказал — Ну, будем знакомиться. Я — Остап, он Шура, а нашего старшего зовут Адамом.

— Очень приятно, друзья. А меня величайте Федором, а если по отчеству, то Николаевичем, а по фамилии я Прихода. Я служу смотрителем маяка, а в свободное время промышляю рыбкой.

— Очень славно, Федор, рад знакомству, прошу, — наполнил щедро стакан Остап и налил понемногу себе и своим компаньонам.

Бендер не любил алкоголь и строго контролировал своих нижних чинов, но когда было надо, то великий предприниматель позволял себе и своим единомышленникам выпить столько, сколько требовали обстоятельства. И такие обстоятельства сейчас как раз и сложились. И виной этому было не только спасение славного Звонка, а знакомство со смотрителем местного маяка, а значит, и очень опытного моряка, знающего, очевидно, немало нужного для осуществления затеи Бендера.

Когда выпили по случаю спасения Звонка и знакомства, Остап спросил Федора:

— А каким это образом вы узнали, что собачка именно из нашего двора? Ведь на ошейнике адрес не указан?

— Да кто же не знает грека Валероса? Классный жил здесь грек, — обвел он взглядом веранду и двор. — Такую хорошую распивочную держал в порту, всегда и в долг мог дать выпить. А если надо, то и деньгами ссудить мог. А жена его Орсола отличную закуску готовила. А для детворы изготовляла удивительные восточные сладости. И халву, и микадки и даже мороженное, если зимой успевали запастись льдом. А мы им в этом и помогали набить ледник морским льдом в стужу. Эх, хороших людей выселяют, я вам скажу откровенно. Торговые, мастеровые, предприимчивые ведь они, не чета некоторым. Да… Ну, значит, как прочел на ошейнике, то сразу понял, куда надо нести вашего Звонка.

— Ну, это просто здорово, очень удачно, дорогой Федор Николаевич, — улыбнулся новому знакомому Остап.

— Как в кино, — вставил Балаганов. — Ведь если по справедливости, Адам Казимирович, и вы, друзья, такая трагедия! Звонок бросился в море, поплыл за пароходом, мы его уже похоронили, как утопшего и тут на тебе.

— Ну, дорогой, Федор Николаевич… Остап Ибрагимович, наливайте нашему другу, спасителю Звонка. И не только, за это следует и вознаграждение, — порылся в своем бумажнике Козлевич.

— Э-э, нет, такое у нас не принято. Выпить можно, друзьями быть можно, деньги позычать, если надо, можно, а чтобы за спасение живого существа… не надо, уважаемые, Адам Казимирович, не надо, прошу вас…

— Ну на этом и спасибо тогда, брат наш моряк, — согласился Козлевич и пошел снова в угол посмотреть на Звонка.

— А вы, как я понимаю, купили этот дом у греков? — спросил Прихода.

— Да, поселились здесь… — неопределенно ответил Остап.

— Работаете где, служите? Или дело свое открывать будете? — поинтересовался моряк, закусывая.

— Нет, не к такому делу мы, товарищ. Посланы сюда комитетом, чтобы поднять затонувшие предметы древности для музея.

— А-а, это интересно…

— Вот, читайте удостоверение, какое мы имеем, — протянул Остап документ собственного изготовления, — Если у вас есть желание вступить в наше общество по древностям — пожалуйста. Такое удостоверение можете получить и вы, Федор Николаевич.

— Да нет, ни к чему мне это. У меня служба. Время только для ловли рыбы. Но если что надо, то могу помочь с большим желанием. И очень даже. Что нужно? — задал деловой вопрос моряк.

— Что нужно? — испытующе посмотрел на него Бендер. — Баркас хороший, ну и помощник. А помощником, как я вижу, и вы можете быть, ведь так?

— А чего нет, конечно. С хорошими людьми и поработать интересно.

— И заработать не помешает. Государство вам заплатит.

— Это уж как водится, благодарю, Остап Ибрагимович, — кивнул Прихода. — А место известно, где искать эти самые музейные дела?

— Примерно. Надо отыскать людей, которые видели, как беляки бежали отсюда и как один баркас перевернулся и затонул.

— Это дело. Кажется, есть такие люди. И не только свидетели, но и участники такого.

— Это было бы просто классно, Федор Николаевич. Окажете большую помощь комитету…

Проводив спасителя Звонка до ворот и тепло распрощавшись с ним, компаньоны вернулись к себе и Остап, прогуливаясь по веранде, говорил:

— Нам нужны знакомства, знакомства и еще раз знакомства, камрады. Поиск подводного клада потребует много данных, не говоря уже о времени, которое может поглотить поиск его. Поэтому я правильно сделал, что начал первое наше знакомство с мариупольцем, сказав ему, что мы люди государственные, из комитета и подтвердил это нашими удостоверениями. Так будем поступать и дальше, если надо. Хорошо было бы, если бы нам удалось примкнуть к какой-нибудь морской или водной организации… — задумался великий предприниматель.

На следующий день, оставив Козлевича ухаживать за Звонком, Остап с Балагановым отправились заводить знакомства. Но когда вышли на улицу, то разошлись в разные стороны, чтобы завести больше знакомств и предпочтительно с моряками или людьми, имеющими какое-то отношение к морю.

В комнате, обвешанной плакатами, призывающими вступать в общество спасения на водах — ОСВОД, прохаживался человек в одежде демобилизованного красного командира. Ордена на груди не было, как и других знаков отличия. Шарик живота над военным ремнем говорил, что он уже давно носит бремя мирной жизни. Он был чем-то доволен, потирал руки и мурлыкал песню:

Повторив эти слова несколько раз и похаживая по комнате, он еще пропел:

Было человеку за пятьдесят и звали его Влас Нилович с фамилией, соответствующей его занимаемой должности председателя городского ОСВОДа. Председатель закрутил ручку телефона и начальствующе назвался в трубку:

— Пристройкин. Угухина мне. Угухин? Вы всех охватили членскими взносами? А в морском районе? Да? Хорошо, прекрасно. А в городском? Ну, знаешь… Чтобы досрочно все собрали, смотрите мне! — напевая военный марш, он медленно опустил трубку на аппарат.

Влас Нилович Пристройкин служил одно время в пожарном депо города. Затем перешел редактором газеты «Дым и пепел» этого же противопожарного ведомства. Но продержался там недолго. Уволили. Он и сам заявил, что газетная работа — это не его стихия. Вскоре он всплыл на должности директора фруктово-овощной фабрики. Но и оттуда был уволен за бездеятельность.

Некоторое время Пристойкин ходил в запасе райкомовской номенклатуры. Ходил таинственный и гордый. Знакомым он говорил, что ему предлагают высокие должности, но покачивал при этом загадочно головой.

— Нет, нет, заместителем я не пойду. Пусть предложат работу по моему опыту руководителя. Подожду.

И дождался. Назначили его директором банно-прачечного комбината. Конечно, должность была не очень ответственная, но спокойная. Сиди себе в кабинете с белоснежными шторами и давай команды подчиненным. А когда звонил телефон, Влас Нилович неспеша брал трубку и говорил:

— Пристройкин. Нет, нет, по вопросу ремонта обращайтесь, пожалуйста, к моему заместителю…

А когда ему звонил начальник комунхоза или секретарь райкома, он вскакивал и клятвенно заверял:

— Да, да, все будет сделано, Иван Иванович! — Или — Сидор Петрович! Все будет сделано, как вам надо!

Заверял и ничего не делал, вернее, пытался делать, но у него ничего, как всегда, не получалось.

Так и шли его служебные дни, давая ему директорские блага. Но не удержался и на этом маловажном и тихом месте. Сняли.

Снова побыл в райкомовском запасе пока не встретил одного своего знакомого из Одессы. Тот возглавлял ОСВОД. И вскоре Влас Нилович уселся в кресло Мариупольского отделения ОСВОДа — Общества спасения на водах.

Пристройкин подошел к стеклянному шкафу, где на пустых полках сиротливо возвышался единственный керамический кувшин, на котором светилась металлическая пластинка с выгравированной надписью: «За перевыполнение плана по сбору членских взносов». Он с умилением некоторое время смотрел на кубок и вновь подошел к столу с телефоном:

— Пристройкин. Клавдии? Приказ читал? — спросил он в трубку начальника кадров.

Тот ответил — А то как же, Влас Нилович, вот думаю…

— У нас сколько единиц в штате? — почесал затылок председатель.

— А сколько же им быть, Влас Нилович. Сорок три и один вахтер, он же и завхоз. Так какую единицу будем сокращать?

— Вахтера, — не задумываясь ответил Клавдий.

— А кто на этой должности?

— Ворошейкин.

— А он чей?

— А не чей, сам поступил.

— Г-мм, странно, как это?

— Вы и я в отпуске были, когда он поступал.

— Безобразие! Недосмотр, хмм, печатайте приказ о его сокращении, подпишу.

Трубка легла на рычаги и тут же из аппарата разнесся по кабинету мелодичный звонок.

— Пристройкин. Что? И когда? Неизвестно… Адмирал?! — бросил трубку и некоторое время смотрел на телефон. Затем открыл дверь в приемную и скомандовал:

— Света, всех ко мне на совещание!

Когда все собрались Пристройкин встал за свой стол, как на трибуне и объявил:

— К нам едет комиссия с адмиралом, товарищи.

Настороженный гул присутствующих сотрудников он погасил:

— Без паники, без паники. Первое, необходимо срочно увеличить досрочный сбор членских взносов. Для этого каждый из нас покупает по двадцать, тридцать и больше марок. Я, например, куплю все пятьдесят. Записывайтесь, делайте взносы сбора членства, товарищи. Угухин, давай.

Сотрудники выражали явное неудовольствие таким предложением. Но покорно начали ставить свои подписи в бегунке, который тут же расторопный Угухин пустил по рядам.

— Плохо у нас обстоят дела с массовостью, товарищи. Мало проводим соревнований по спасению утопающих.

— И все еще не организовали морской клуб, — вставил Ворошейкин. Он сидел в крайнем ряду у двери и вытирал платком внутренний клеенчатый ободок видавшей виды мичманки.

— Помолчите, товарищ вахтер-завхоз, — строго взглянул на него Пристройкин. — По сокращению штата вы увольняетесь.

— Как?! Я?! За что?! Товарищи… — сошел на плаксивый тон Ворошейкин. — Инвентарь для клуба приобрел кто? Я. Место под него нашел кто? Я. И меня увольнять?! Ни за что!

— А кого же, если надо, товарищ вахтер-завхоз? — ехидно спросила его секретарь-машинистка по фамилии Мишина.

— Меня тоже нельзя, я агитпунктом заведую. Кто научит наших членов, как вести себя на воде? — вперил свой очкастый взгляд на бедного вахтера Чаусов.

— Спокойно, товарищи, спокойно. Наш вахтер сам понимает, что без него мы можем обойтись, ведь так, товарищ Ворошейкин? — с улыбкой, не обещающей милости, посмотрел на того председатель. — И нам сейчас не до обсуждения этого вопроса. Я еще раз подчеркиваю важность звонка из центра, что комиссия…

— Увольняйте, сокращайте кого хотите, а я не уволюсь! — категорическим тоном заявил Ворошейкин и от сильного возбуждения встал, сел, одел свою мичманку и снова снял ее. — Не уволюсь и все!

— Как это не уволитесь, товарищ Ворошейкин, когда сокращение штатов? — вышел из-за стола и с угрожающим видом подошел к нему Пристройкин.

— Да, как это не уволитесь, когда уже готов приказ, — подошел к жертве и кадровик. — Подписывайте, Влас Нилович, — протянул он листок бумаги председателю.

— В то время, как к нам едет комиссия, а вы тут, товарищ Ворошейкин, выступаете «не уволюсь»! — взял бумагу Пристройкин и тут же подписал ее.

Вздох облегчения вырвался из уст присутствующих. Втайне каждый боялся, что сия чаша может не миновать и его. А устроиться на работу в курортном городе было совсем непросто, да еще на работу «ничего не делания».

— Ах, так? Да я самому адмиралу жаловаться буду! — вскочил уже бывший вахтер-завхоз. — И вы еще пожалеете, товарищ Пристройкин, что так поступили со мной. И вы, товарищи, — обвел он угрожающим взглядом коллектив, в котором он еще несколько минут тому назад работал, вернее, числился, как и все здесь присутствующие.

— Угрожать?! — вскричал Пристройкин. — Мне?

— Ишь, какой, с ним по-хорошему… — вставила Мишина.

— Приняли без рекомендации, — пробасил кадровик.

— Работу по сбору членских взносов не облегчает, и еще… еще выступает тут, — добавил Угухин, заикаясь.

— Ким Флерович, ну что вы упираетесь, ведь вы же не из моряков, — тонким голосом вставила Болотова — инструктор по делу одной ей известному.

— А вы? Вы морячка, морячка?! — заметал на нее обжигающий взгляд Ворошейкин.

— Вот человек упрямый, непонятливый какой-то, — надула пухлые губки Мишина, поправив юбку так, что колени ее ног еще больше открылись. Она сидела впереди всех и смотрела на председателя глазами своего человека, а, может быть, и более близкого.

— Все, точка. С этим вопросом покончено. О подготовке к комиссии… — начал было Пристройкин.

— Да, но есть еще одна заковыка, Влас Нилович, — поводил приказом перед собой кадровик. — Это мой промах…

— Что еще за «заковыка», какой промах? — воззрился на него председатель.

— Увольняем Ворошейкина, а в приказе я не указал, кто примет от него все хозяйство, инвентарь по акту?

— Как кто? — помедлил с ответом Влас Нилович. — Назначим кого-нибудь из сотрудников по совместительству…

— Кого? — тут же задал вопрос кадровик.

— Да, кого? — встала жертва сокращения и с торжествующей ехидцей в глазах начал смотреть поочередно на каждого.

Присутствующие начали переглядываться, отводить свои взоры в сторону, заерзали на стульях. Некоторые повтягивали головы в плечи, боясь, что выбор назначения по-совместительству может пасть на него. Отвечать за материальные ценности, да еще по-совместительству со своей должностью «ничего не делания» никому не хотелось. Еще было в памяти свежо происшедшее с предшественником Ворошейкина. После ревизии инвентаря и материалов, числящихся на том, была обнаружена значительная недостача. И только ряд актов на списание недостающего спасли от суда бывшего завхоза. После этого случая долго искали человека, который бы принял на себя хозяйство городского ОСВОДа. Искали отставного моряка, а его все не находили. Никому не хотелось быть материально ответственным да еще на небольшой зарплате. Но наконец такой человек нашелся, хотя и не отставник, а бывший весовщик одного рыбоприемного пункта Мариуполя, уволенный оттуда за обманное взвешивание рыбного улова. Таким человеком и был Ким Ворошейкин, побывший когда-то несколько дней в морском отряде. И принят он был, как уже известно, в период отпусков Пристройкина и кадровика, замещающим председателя товарищем Яловым, поскольку нельзя было упускать кандидата. А чтобы повысить зарплату, добрый заместитель председателя Ялов и оформил Ворошейкина по совместительству и как вахтера, и как завхоза.

— Так кого назначите, Влас Нилович? — после паузы вновь спросил начальник кадров.

Пристройкин молчал, обводя взором присутствующих, под торжествующим взглядом бывшего, но еще не совсем бывшего, так как возникла вдруг проблема передачи его хозяйства по акту кому-то, кого пока еще не назначили.

Все молчали. В кабинете воцарилась тишина такая, что было слышно даже, как билась муха о стекло окна.

— Я думаю, это дело надо поручить… — медленно проговорил председатель.

Все затаили дыхание в ожидании дальнейших слов своего шефа. И тот произнес:

— Самому исполнительному в нашем коллективе…

Снова пауза и глаза всех сотрудников настороженно впились в лицо Пристройкина, моля Бога, чтобы его тот не посчитал «самым исполнительным в коллективе».

— Самому исполнительному в нашем коллективе… — повторил председатель, — Угухину, — наконец выговорил он.

— Мне?! — вскочил названный. — Да как это можно, Влас Нилович, ведь у меня сбор членских взносов, я…

— Вот и хорошо, дорогой Корней Петрович, сбор взносов тоже материальная ответственность, родственная так сказать обязанность, — начал править текст приказа кадровик…

— Вот именно, вы же собираете деньги, товарищ Угухин, так почему же… — вставила Болотова.

Вздохи облегчения прокатились по кабинету.

— Где деньги, там и все остальное, — снова поправила свою укороченную юбку Мишина, лаская взором председателя.

— В свое время я же вам предлагал, когда место было свободным, — пробасил заместитель председателя Ялов.

— Предлагали, но я же отказался и взяли Ворошейкина, — с жаром ответил Угухин. — И сейчас я отказываюсь быть материально ответственным… ревизии… Нет, нет, я не согласен.

— И правильно делаешь, товарищ Угухин, — одобрительно посмотрел на него Ворошейкин. — Они, — кивнул он в сторону Пристройкина, — не знают, что это такое, быть и вахтером и завхозом.

— Помолчите, Ворошейкин, не расхолаживайте тут наших членов, — сердито бросил ему Пристройкин.

— Вас же уволили, так чего же вы еще страхи товарищу Угухину нагоняете? — вставила Болотова. — Я как председатель месткома считаю, что кандидатура товарища Угухина самая подходящая в нашем коллективе.

— А я не согласен, и точка! — решительно выпалил Угухин.

Зазвонил телефон и председатель взял трубку. По мере того, как он слушал и поднимался из-за стола, готовы были последовать его поведению и все присутствующие, следя за его вытягивающимся выражением лица.

Такое объявление прочли на телеграфном столбе Остап и Исидор, который и привел к нему своего щедрого угощателя.

— Это где, боцман? — взглянул на своего нового знакомого Остап.

— А тут за углом, я же говорил, Лелька снова и сдает, — ухмыльнулся Исидор. — А отец, у нее из капитанов. Море, во, — выставил он впереди себя большой палец, — как знает, где что лежит потопленное.

Единомышленники прошли по улице, свернули за угол и остановились у дома, на который указал «боцман».

— Значит, здесь? Я иду и вступаю в дружеские переговоры. Вы остаетесь на вахте. Да снимите вы эту замызганную покрышку, боцман!

Исидор утвердительно кивнул, поспешно сдернул с головы мичманку и отошел под тень забора.

— Так лучше, — взглянул на него Бендер. Он открыл калитку и пошел навстречу собачьему лаю.

В комнате с большими, как комод, старинными часами, взволнованно запахивая халат над пышным бюстом, волновалась хозяйка.

— А кто здесь живет, в этой соседней? — указал Остап на дверь, когда после приветствия и объяснения цели своего прихода, он осматривал квартиру, в которой ему предстояло снять для жилья «угол».

— Здесь я, а там папа, в маленькой боковушке. Он в прошлом морской капитан, беспокойный иногда. Но вас это не должно смущать. Вы его и не почувствуете в доме…

— Великолепно. Я — ваш квартирант. Это решено. Что же касается платы, то она меня не смущает. Итак, вы квартиросдатчица, я — квартиросъемщик, считаем, что договор уже подписан. Сегодня я и перееду к вам… так как обе высокие стороны пришли к обоюдному согласию. Как ваше драгоценное имя, квартиросдатчик?

— Елена Викторовна, а дома меня зовут просто Леля, — зарделась, потупив взор хозяйка.

— Ну, и прекрасно, товарищ Леля, будем друзьями. Остап Ибрагимович Бендер, — приставил ногу и вытянулся по стойке «смирно» квартирант.

Елена Викторовна хохотнула в знак того, что знакомство состоялось и колыхнула полами своего летнего халата, под которым угадывались округлые формы тела.

Они прошли по коридору мимо двери, за которой старческий голос вдруг скомандовал: «Так держать! Квадрат семь, прямо по створу… На траверзе мыса…»

— Не обращайте внимания, это папа, — обеспокоенно глядя на квартиранта, уж не передумает тот поселиться у них.

— Отчего же, мне даже очень интересно слушать такие морские команды… — улыбнулся ей Бендер.

— Нет, правда? — обрадовалась хозяйка. — Это у него иногда. А так он очень любит рассказывать о своей службе…

— О, тогда я его с удовольствием послушаю, Елена Викторовна. Я тоже служил одно время…

Они вышли во двор, и Леля прикрикнула на лающую собаку. Та, завиляв хвостом, послушно замолчала. Хозяйка проводила квартиросъемщика мимо небольшого цветничка до калитки и вдруг воскликнула:

— Ой, никак Кузин приехал, к нам идет!..

Из автомобиля с брезентовым верхом уже вышел довольно пожилых лет в морской форме адмирала человек, к которому и бросилась как к родному хозяйка.

— Вот папа будет рад, вот обрадуется, Николай Георгиевич, — защебетала Леля, целуя в обе щеки гостя.

— Да вот по служебным делам… Как же не навестить, Лельчик, своего служаку…

— А это наш новый квартирант, Николай Георгиевич, — представила Остапа хозяйка.

— Очень приятно, молодой человек, очень… Адмирал Кузин. — представился моряк.

— Бендер Остап, — представился квартирант, ответив пожатием руки адмиралу.

— Как он там, Лельчик? Полный вперед, Коля… — скомандовал моряк шоферу в машине. Елена Викторовна, бросив умиленный взгляд на Остапа, повела гостя в дом.

А из машины уже вышел молоденький матросик с двумя пакетами, очевидно, для хозяина дома и заспешил за адмиралом.

— Я же говорил, что в этом доме вы найдете все, что вам нужно, Остап Ибрагимович. Моряки тут настоящие, все знают о морской войне… — заговорил удовлетворенно Исидор, когда они остались одни и пошли по знойной улице Мариуполя.

— На вокзал за моим саквояжем я после схожу, боцман, — с чувством полного удовлетворения, что все идет по плану, как надо, проговорил Остап.

На небольшой площади толпился народ. Сонный фотограф с треногой и черной простыней на плече, как древний римлянин с тогой, вяло покрикивал:

— Моментальное фото! Раскраску снимков тоже делаем… Фотографируйтесь на память о городе Мариуполе!

— Идите в общепитовскую пивную, боцман, заказывайте пиво и ждите меня, я в туалет заверну, — распорядился Остап.

Исидор чинно занял очередь за пивом. Впереди уже неподалеку от получения его стоял в очереди толстячек. Он был лысоват, но тоже в видавшей виды тельняшке. Порученец Остапа, увидев его, перешел к нему. Тот расплылся в восторженной улыбке, увидев дружка. Спросил:

— Что тебе брать?

В очереди зашумели, видя не стоящего впереди их.

— Много текста, граждане… Подумаешь проблема, один человек с другом… Две кружки бери, Сан Саныч.

— Ты не один, Исидор? Так может возьмем и бутылку? — пробился уже к окну с пивными кружками, спросил Сан Саныч.

— Отвали моя черешня, понял? Я при деле.

— Ха-ха, при деле!.. Умора. Нет, а Соня дома?

— Брось эту прибаутку, Мурмураки, — скривился Исидор.

— Нет, ты раньше скажи, Соня дома? — похихикивал тот, беря от продавца наполненные кружки.

— Давай лучше место займем в тени…

Они выбрались из очереди и. заняли место за столиком под тентом.

А Мурмураки не унимался, сделав глоток из кружки:

— Нет, ты скажи, Соня дома?

— Слышь, Сан Саныч, прекрати, люди на нас смотрят… Вот идет мой командир, заткнись, ты!..

К дружкам подошел с видом человека, получившего облегчение, Бендер. Увидел компаньона: Кутейникова и, внимательно огладывая выпивоху, сказал:

— Еще один дядька Черномор? Вот город, одни моряки, не иначе. Наверное коком на шхуне плавал, угадал?

— Нет, почему… — не понял тот, но шутиха уже вылетела у него из головы. — Мурмураки Сан Саны ч, — не нашел ничего другого как представиться толстячек.

— Приятно слышать, и не иначе, как что-то греческое, угадал? Представьте его более обстоятельно, боцман, — отпил из предназначенной ему кружки пива Остап.

— Когда-то работали вместе, порядочный человек. Но от него ушла жена… — сообщил Исидор, когда в этот момент Мурмураки отошел к соседнему столу за солью.

— Анекдот… Слышали? — вернулся к компании «кок со шхуны», — Стучит. Спрашивает: «А Соня дома?». «Она полы моет», отвечают ему. «Полы моет? А мне сказали что она модистка»… — рассмеялся толстячок. — Может сообразим бутылку? — уже серьезно спросил он Бендера.

— Знаешь, как кавказец сказал? Чай пьешь — орлом летаешь, водку пьешь — свиньей лежишь. Отпадает ваше столь ценное предложение, Сан Саныч, — отрубил Остап. — Так где работал последнее время, анекдотчик?

— А где… в ОСВОДе… а там недостача… уволили.

— И в чем выразилась эта недостача, корабельный кок?

— Спасательные круги, да пара лодок, и еще разное… парусина, канаты всякие…

— ОСВОД, значит? Это интересно, очень интересно. А кто там сейчас заведует этим всем? — заинтересовался Остап.

— Как кто, да этот самый Пристройкин, он и не моряк в прошлом вовсе, а так… По блату пристроился, как его и фамилия, — хохотнул весельчак. — Еще пива, а?

— Сан Саныч, уймись, — строго отпарировал ему Исидор.

— О, вот с кем я выпью, так выпью! — воскликнул Сан Саныч и бросился к идущему Ворошейкину.

— Это теперешний завхоз этого самого ОСВОДа, — пояснил Кутейников. — Стал им, когда Сан Саныча ушли. Мурмураки считает, что тот ему обязан за место, которое он освободил.

Вскоре компания разросшаяся до четырех человек сидела за столом, на котором вопреки сказу кавказца, среди наполненных вновь пивом бокалов, красовалась и бутылка «Московской». И разговор между ними пошел более, чем задушевный. Ворошейкин вначале жаловался, поведывая о том, как его хотели уволить, а он доказал, что необходим коллективу.

— Как же это вам удалось, любезнейший? — спросил Остап.

— А как? Инвентарь для клуба приобрел кто? Я. Место под клуб нашел кто? Я.

— Под какой клуб, товарищ мичман? Носите мичманку с крабом, наверняка им были? — устремил свой взор на того Бендер.

— Был не был, неважно, человек хороший. А какой клуб? Морской, Остап Ибрагимович. Эту идею наше общество давно вынашивает, а дела нет, вот я и…

— Похвально, друг мой, похвально… — подбодрил его Бендер.

— Может вам не интересно слушать, а? Без такого клуба нам никак нельзя, дорогой человек.

— Нет, отчего же, даже очень интересно, очень…

— Без такого клуба нам никак нельзя, верно, Сан Саныч?

— Никак нельзя, товарищ Ворошейкин, никак, что верно, то верно. Вот и я хотел, но…

Сан Саныч не договорил, что ему помешало организовать морской клуб, так как Остап задал новый вопрос пихтеру-завхозу Общества спасения на водах.

— Вы говорили что-то за комиссию, мичман. Что и как?

— Комиссия приезжает с адмиралом во главе, тут они все и забеспокоились. И взносы перевыполнить, и приказ отоварить моим сокращением, значит. А тут звонок еще, что адмирал-то уже в городе. Навешает кого-то из сослуживцев, так они сразу и меня оставили, чтобы, значит, клубом вплотную занялся, чтобы было что адмиралу доложить.

— А с сокращением единицы как же? — задал вопрос Остап.

— А как, уволили одного такого по фамилии Угухин, отказался быть материально ответственным, хотя и хорошо членские взносы выбивал. Под чистую уволили, как за невыполнение приказа и своей ненадежности.

— А комиссия пройдет, так и восстановят снова!.. — захохотал Мурмураки. — Такое было не раз при мне, ой, потеха. Только нервы трепят людям эти Пристройкины.

— Беспорно, беспорно, — весело поддакнул Бендер, — такое часто делается. Но вы, товарищ Ворошейкин, не возносите себя, морского же клуба еще нет?

На гладком, как мелованная бумага, лбу завхоза обозначилась глубокая складка. Он неуверенно посмотрел на Остапа и промямлил:

— Да, еще нет, и я не знаю как его сделать…

С лица великого предпринимателя мигом сошло пренебрежение к тому. Глаза прищурились и он решительно осудил:

— Не притворяйтесь, не притворяйтесь, мичман, инвентарь есть, место есть, нечего тут плакаться.

— Честное слово, товарищ Бендер…

— Мичман, если вы уже знаете от Сан Саныча или боцмана мою фамилию, то называйте меня капитаном. Кстати, где место для клуба?

— Неподалеку от городского пляжа.

— Ха-ха, пляж! Так и знал. Там даже в некурортное время проводить соревнования, тренировки и учебу салажат нельзя. Могу себе представить, что это будет за клуб. Выбросьте это из головы, товарищ Ворошейкин.

— Да нет, это не на самом пляже, а в стороне, капитан… где был рыбоприемный пункт, я им раньше и заведывал, — пояснил Мурмураки.

— Допустим, — согласился Остап и загадочно для тройки новых знакомых сказал — Познакомимся с местом, где будем добывать себе богатства и славу, мои уважаемые граждане Мариуполя. Вперед, к будущему морскому клубу. Мне не терпится посмотреть на этот бывший рыбоприемный пункт. Ведите нас, корабельный кок, а вернее, бывший заврыбой!

Преводительствуемая Мурмураки подвыпившая четверка вскоре подошла к обветшалому кирпичному зданию на берегу.

Море в этот час штормило. Тревожно кричали чайки. Где-то вдалеке подавал гудки пароход, прося причала в порту.

Бендер в обществе своих новых друзей прошел по деревянному уже прогнившему до черноты причалу бывшего рыбоприемного пункта и, глядя на крутые волны, перекатывающиеся у свай под дырявым настилом, произнес непонятную для своих компаньонов фразу:

— Нет, здесь так просто не отыскать белогвардейский баркас, затонувший много лет тому назад. Если и прострелить, как указано в бумагах, прямую к маяку…

— А на маяке у меня свояк, — взглянул на капитана Мурмураки. — Может возьмем бутылку и к нему? — заглядывая умиленно в глаза Остапа, спросил бывший заврыбой.

— Молчать, выпивоха! — строго бросил ему Остап. — Вот ненасытный человек. Только и знает выпить.

— Это у него после того, как его рыбоприемный пункт закрылся, — со вздохом пояснил Ворошейкин. — Простите его, капитан. — И жена от него ушла…

— Прощаю, эту печальную историю я уже слышал в пивной. Но если он будет пить, то и вторая жена уйдет от него, и третья, если такая найдется.

Вскоре теплая компания покинула старый причал для приема рыбы и направилась в город.

Остап чувствовал себя в положении настоящего капитана, которому предстоит принять корабль под свое командование. Корабль у причала. Команда построена на палубаке. Все блестит, все надраено. Боцман Исидор, корабельный кок Мурмураки, чуть ли не под ручки ведут капитана по трапу, где старпом Ворошейкин, как и положено докладывает, что команда построена и судно готово для выхода в море. А на берегу стоят родные друзья Бендера Шура Балаганов и Адам Казимирович со Звонком на руках и весело машут им руками…

Или нет. Его кровные друзья Балаганов и Козлевич в новеньких морских униформах встречают своего капитана у трапа и один из них докладывает, что корабль готов к отплытию. И радостный лай Звонка, прыгающего у ног великого предпринимателя, подтверждает это, как бы выражая напутствие к счастливому плаванию.

— У меня всегда так, — говорил Остап, посматривая на своих новоиспеченных друзей, — важное общественное дело приходится начинать вместо положенного мне летнего отпуска. Как вы сказали, мичман, фамилия адмирала?

— Кузин, — ответил Ворошейкин.

— Кузин?! Майн Готт! И он возглавляет комиссию?

— Он. Если бы вы только видели, как переживает Пристройкин. Он видно, чувствует, что его могут снять с должности.

— Оно и понятно. Ближе к делу. Завтра я буду у вас, Ким Флерович. Организовывать морской клуб буду я!

У отставного военно-морского капитана первого ранга Ступина была наружность совсем здорового человека. Приступы старческого психоза, выражающегося периодически командными фразами, не навешивали ему инвалидность, а скорее возрастные причуды. Было ему за семьдесят.

— Эх, возраст, — горестно шептал он часто, шевеля седыми кустистыми бровями.

И он со вздохом начинал писать очередную страницу своей будущей книги-воспоминаний. Книга была о войне на море, о героях моряках, о нем самом.

Он сидел за письменным столом у открытого окна, откуда видны были акации, с пожелтевшей от зноя листвой, крыши нижестоящих домов и дальняя синева морского простора. Южный вечер окутывал город остывающим жарким маревом.

Капитан подумал и мелким бисером написал:

«Красной флотилии пришлось вести боевые действия в сложных географических и гидрологических условиях. Глубоко в Азовское море вдаются многочисленные косы: Федотова, Обиточная, Бердянская, Белосарайская, Кривая и прочие. Берег моря изрезан десятками заливов, лиманами, низменными дельтами рек… — прервал запись, задумался. Затем продолжил — «Флотилия Врангеля на Азовском море состояла из 7 канонерских лодок, сторожевых кораблей «Николай Пашич», «Республиканец» и «Петерель», эскадренных миноносцев «Жаркий», «Звонкий», «Зоркий». А в Керченский пролив врангелевцы ввели старый линкор «Ростислав». После своего поражения этими кораблями белые и вывозили из городов Азовья бежавшую оттуда буржуазию…»— прервав запись, он снова задумался. Ему понравилось то, что он сочинил.

Ступин отвалился на спинку стула и закрыл глаза. Снова сказались жизненные старческие годы и снова в голове появились горестные мысли об ушедшей, если не молодости, то о средних своих летах, когда служил на флоте.

Очнувшись от этих мыслей, капитан снова взялся за карандаш, но в это время на веранду, рядом с его окном, вышла Леля с только что простиранным бельем.

Она развесила на канатиках вещи и заглянула к отцу через окно.

— А у нас новый постоялец, пап, — сообщила она.

— Не из моряков? — взглянул на дочь Ступин.

— Еще не знаю, но такой… — как-то хотела она выразить внешность нового постояльца, но только двинула плечами, что означало такую возможность.

Жизнь Ступиных была не совсем радостной. Жили, в основном, на пенсию отставного капитана. Каждое лето сдавали жилье курортникам, но это были кратковременные жильцы. Один Мовлян задержался, правда, на год и Елена Викторовна, совсем было, уже рассчитывала на него, как на будущего мужа, но он вдруг уехал. Оказалось, что у него в другом городе была жена. И она продолжала сдавать квартиру холостякам с дальним прицелом.

Елена Викторовна прошла в комнату и остановилась перед зеркалом. У нее был моложавый вид, несмотря на спой возраст под тридцать, хорошие волосы, правильные черты лица и светлые глаза, без морщинок под ними. Хотя в период первого своего замужества ей и пришлось погоревать немало, наставляя на путь истины мужа, если не алкоголика, то большого любителя выпить.

— Добрый вечер, хозяйка, — раздался жизнерадостный голос Остапа от дверей комнаты.

— Проходите, обживайтесь, Остап Ибрагимович, — метнула на него томный взгляд Леля.

— Да уж… — расплылся в улыбке Бендер, выставляя из саквояжа на стол бутылку шампанского.

— Это же по какому случаю, Остап Ибрагимович?

— По случаю моего переезда на жительство к вам не только к вам. Если дела позволят, то и на постоянное жительство в Мариуполе, дорогая Леля.

— Какие же это дела? Служба, работа? — начала накрывать на стол хозяйка к ужину.

В это время в комнату вошел Ступин. Он был в морском кителе, на голове капитанская фуражка, в руке палка с замысловатым набалдашником в виде осьминога щупальцами вниз.

— Знакомьтесь, Остап Ибрагимович, мой папа, — представила его Леля.

— Капитан первого ранга Ступин, — откинул голову, как на параде хозяин.

— Очень приятно познакомиться, товарищ капитан, — занял позу «смирно» постоялец. — Остап Бендер. Приехал отдохнуть в ваш славный морской город, а, может, и остаться на жительство, товарищ капитан.

— Первого ранга капитан, молодой человек. Сразу видно, что на флоте не служили, ведь так?

Леля недовольно взглянула на отца и отправилась на кухню, а когда вернулась, за столом сидели их новый постоялец и ее отец за оживленной задушевной беседой, как люди родственных душ.

Расставляя тарелки, раскладывая вилки, закуску, хлебницу с тонко нарезанными ломтиками белого и черного хлеба, она была более чем довольна, видя что новый постоялец пришелся по вкусу ее отцу, который не так просто сходился с ее жильцами. Особенно после случая с их последним квартирантом Мовляном.

— Морской клуб в вашем городе организовать будет нелегко, — говорил Остап, поглаживая рукой скатерть. — Придется вас просить помочь мне.

— Придется, придется, — отвечал Ступин с загадочной улыбкой, — только вот штаты меня смущают. Со средствами в ОСВОДе не так густо… Где бы их найти? А-а-а! Есть! Кузин! Адмирал! Он с комиссией здесь, заставит, отпустит из центра единицы!..

— Это было бы здорово, Иван Лукич, — недоверчиво протянул Остап, хотя в душе ликовал, что его ход был верным, бил прямо в цель. — Как это вы… У него возможности большие? Если поможет, то сразу будет видно, что он — душа морская.

— С головы до пят — моряк, С детства юнгой еще был. Учился, воевал, снова учился. А теперь вот и комиссии возглавляет. Мы вместе с ним служили. И воевали, и тонули, и раненными были… Как в нашем городе, так и навещает меня. Вот и сегодня…

— Я, папа, знакомила Остапа Ибрагимовича, когда адмирал приезжал, — вставила Леля.

— И отлично, Лельчик, сейчас же пойду к нему и поговорю о деле, Остап Ибрагимович, — встал и надел капитанскую фуражку Ступин.

— Может, и мне с вами, Иван Лукич? — вскочил с готовностью Остап.

— Нет, нет, я сам, так будет лучше. Уверен, что добро я от него принесу.

Когда капитан ушел, Остап с улыбкой взглянул на Лелю.

— А почему адмирал Кузин не остановился у вас?

— Он же с комиссией… Городские власти принимают его у себя не то на даче, не то на пароходе, — ответила квартиросдатчик.

— Как же капитан найдет его? — удивился Остап.

— Раз пошел, значит знает, где его застать. Отец же не пьет, здоровье не позволяет, так что он не компаньон адмиралу. Тот проведал его и…

— И туда, где банкет, — засмеялся Остап. — Ну, за наше знакомство, за прибытие в Мариуполь, — откупоривал шампанское он с этими словами. После выстрела с пеной, разлил по бокалам и они выпили.

Леля кокетливо сказала перед этим:

— За ваше хорошее житье у нас, Остап Ибрагимович.

— Вас зовут дома Лелей, как вы сказали, зовите и меня не длинно — Остап. Идет?

— Идет, Остап… — рассмеялась молодая женщина.

Был вечер. За окном спадала жара. В порту перекликались катера и пароходы. Открыл и тут же закрыл свой световой глаз морской маяк, чтобы через секунды открыть его снова. В комнату донеслись откуда-то звуки вальса.

— Это с танцплощадки в парке, — пояснила Леля. — Вы любите танцевать?

— Еще как, — засмеялся Остап, глядя на выпирающие из лифчика груди молодой женщины. Ему страстно захотелось в этот миг ощутить их, прижаться к ним, и он сказал — А не пойти ли потанцевать и нам, Лелек?

Люди любят ходить в парки, которые называются не иначе как парки культуры и отдыха. Безымянных парков нет, они носят определенные названия. Парк культуры и отдыха имени такого-то знаменитого писателя, революционера или героя гражданской войны. Названий множество. Не будем их перечислять, так как нам пришлось бы упомянуть и старые дореволюционные названия. А их не счесть. Достаточно сказать, что парков, летних садов и садиков, даже в малых городах не менее двух. А в больших их более десятка. Если умножить на среднее число, да на количество городов! Наверное и статистика не осилит такой подсчет. Ведь не знает же она сколько в стране стульев. Не знает она и как организовывается культурный отдых в парках, летних садах и садиках. Возьмем к примеру парк, куда отправились Остап и Леля.

Все кругом хорошо, по-летнему: и вечернее чистое небо, и зелено, и цветы на клумбах, и бриз свежий с моря, и улыбки кругом гуляющих граждан, и детский веселый смех на качелях. Одним словом все хорошо, все чудесно. Вы пришли отдыхать в самом радостном, благодушном и приподнятом настроении и не будем сердиться и нервничать. Прочь дневные служебные и домашние заботы. Вы пришли отдыхать и точка.

По пути Остап весело говорил своей даме:

— Из всех танцев я люблю танго и медленный вальс. Иначе его называют вальс «Бостон». Танцевать будем выборочно. О, моя молодость! О, звуки аргентинского танго! Сколько воспоминаний! Сколько приглашений! Сколько мастерства танца я показал в свое время моим однокурсникам! Меня учили и я учил, одним словом, Лелек.

— Ой, Остап, а если я не смогу так танцевать как вы? — заморгала растерянно Ступина.

Услышав такое, Бендер, начал разубеждать женщину и перестал говорить о своем умении танцевать.

Еще было совсем светло, но фонари уже сияли лимонным светом. По аллеям парка прогуливались молодые люди в модных кепках, узких брюках, ярких галстуках и скрипучих туфлях. Между ними девушки, накрашенные и напудренные, циркулировали с явным желанием познакомиться. Между собой они внятно ругались. Слыша их, прохожие ускоряли шаги, озираясь на них. Мороженщики у зеленых своих сундуков и торговцы восточными сладостями, зазывали покупателей. В открытом павильончике на виду у прохожих жарили шашлыки и чебуреки. Въедливый сизый угар восходил к вечернему небу. Тут же из пивной неслась струнная музыка. Ей помогал громкоговоритель.

Пройдя входную часть парка, Остап и Леля вышли к танцплощадке. Она была залита ярким светом. Танцующих было еще мало, но Бендер прошел за билетами к кассе. Находилась она почему-то не возле входа на танцплощадку, а возле карусели и качель, как подсказал ему один из зевак. К окошечку в фанерной будке тянулась длинная очередь. Усадив свою даму на скамейку, Остап встал чинно в очередь. Но она двигалась очень медленно, так как билеты продавались партиями на очередной карусельный заезд. Да и на качели-лодочки, тоже очередность была. За время ожидания своей очереди Бендер вспомнил, как он обычно без билета посещал театр.

Дама Бендера, заскучав на скамейке, подошла к нему и с улыбкой сказала:

— Так и вечер пройдет в очереди…

Остап засмеялся и ответил:

— Вот в театре дело с билетами проще, Лелек. В каждом благоустроенном театре есть два окошечка. В окошечко кассы обращаются только влюбленные и театралы с деньгами. Остальные граждане обращаются непосредственно в окошечко администратора. Но здесь нет администратора, есть только одно танцевально-карусельное окошечко…

Но Остап ошибся. В парке было не одно, а целых три окошечка. И все кассовые. Это он узнал, когда сунул голову к окошечку, к которому, наконец, подошла его очередь.

— На танцплощадку билеты я не продаю, молодой человек, — ответила ему кассирша. На танцы — где кино, следующий!

— Как не продается, как где кино? — возмутился обманутый ожиданием Остап.

— Там, где касса кино, я сказала, следующий!

— Очевидно, нам не суждено сегодня потанцевать, — смеялась Елена Викторовна.

— Нет, Лелек, я не привык отступать, — взял под руку свою даму Бендер.

Если у кассы на карусель и качели была очередь, то у кассы летнего кинотеатра, было столпотворение. Кассу брали штурмом молодые люди в фасонных пиджаках, граждане всех возрастов. Все стремились посмотреть фильм «Убийство ревнивого мужа».

Остап врезался в толпящуюся очередь и, расталкивая нахально осаждающих, пробился к окошку кассы.

Кассир трудился, как благодетель подающий корм голодным. Крупные капли пота орошали его одутловатое лицо. Крики осаждающих его фанерную будку подстегивали его работу.

— Два билета на танцы! — сказал ему Остап, осчастливленным голосом.

И тут кассир, подсунув голову к окошку, прокричал:

— Граждане! Учитывая, что до начала сеанса остается мало времени, билеты продаются только в кино!

— Так я же в очереди, очереди простоял сколько! — возмутился второй раз в этот вечер великий искатель сокровищ.

— Не задерживайте, товарищ! Только в кино! — прокричал кассир. — Танцевальные билеты перебросили в театральную кассу!

— Какую еще театральную?

— Там, где спектакль «Коломбина» идет товарищ… — отжал плечом от кассы Остапа здоровяк в тюбетейке.

— Нет, это дело я так не оставлю, — сказал Бендер, ожидающей его Леле.

У кассы летнего театра, которая была сплошь обклеена афишами «Коломбина», «Коломбина», Коломб…». Если столпотворения и не было, то очередь из молодых парней и девиц была изрядная.

«Если бы не с дамой, то я бы…, — мысленно отметил Остап, — А если и с ней, то что же ты Ося?» — пожурил он сам себя. И обойдя фанерную будку театральной кассы, громко постучал в покосившуюся ее дверь. Как ни странно, но дверь открылась и женщина-кассир, поправив очки, всмотрелась в Бендера и промолвила тихо:

— Вам что?

— Вы меня не узнаете? — ласково спросил Остап.

— Не припоминаю что-то… — неуверенно протянула она. — Так что?

— Два билета на танцплощадку, товарищ, только и всего.

У кассирши было желание захлопнуть дверь, но увидев чистые глаза, улыбку на лице, уверенный тон Остапа, пролепетала: «Очередь», и ее рука протянула ему билеты.

— Премного благодарен, товарищ, — сунул ей деньги Бендер.

Вскоре Остап прижимал свою партнершу в танце. Билетные проблемы были решены и ей и ему было хорошо. Иногда кавалер отпускал шуточки и женщина смеялась. Но вот их любовную идиллию прервал голос, оборвав и звуки танго.

— А сейчас! Мы начнем разучивать танец «Шаги пятилетки»! — вынесся на середину площадки человечек-шарик. — Стали в круг, взялись за руки. И-и-и-и, делаем раз, затем еще вот так… — показывал массовик «па» своими короткими ножками.

На его действия, расступившись, смотрели пары с тупым скучным равнодушием. А некоторые с явным недовольством, глядя на его вмешательство.

— А потом еще раз-два и опять в исходное положение! Так! Стали в позицию номер один… — скомандовал над притихшей в скуке танцплощадкой.

— Пошли отсюда, Леля. Подышим вечерним воздухом, а позицию раз-два пусть делают идейно подкованные, — промолвил Остап.

Квартиросдатчица хохотнула, кокетливо повела плечами, пошла к выходу. Остап за ней, по пути успел выхватить две контрамарки из рук медлительной контролерши.

Они проталкивались через толпу желающих потанцевать и просто поглазеть на танцующих. Здесь людей было гораздо больше, чем на самой танцплощадке. Молодых людей у кассы было еще больше, чем на самой танцплощадке.

— Дядь, продай контрамарку, — обратился к Бендеру юноша.

— Я сегодня великодушен, возьми! — ткнул ему Остап картонки.

— Ой, спасибо, дядь, и вам, дама-красавица! — осчастливленным голосом пропел паренек.

С танцплощадки донесся просительный голос:

— Ну, стали же в круг, товарищи…

Покидая окружение танцплощадки Бендер услышал, как молодой франт говорил густо напарфюмеренной девице:

— Зайдем, когда уймется этот массовик-коротышка.

Эти слова услышала и Елена Викторовна. Взглянула на своего кавалера и они рассмеялись.

Проходя мимо летнего театра, они услышали аплодисменты.

— Может, посмотрим «Колумбину»? — предложил Остап.

— Как скажешь, Остап, — прижалась к его плечу женщина.

Спектаклю шел уже добрых полчаса, но театральная касса работала, так как продолжала продавать переброшенные ей билеты на танцплощадку. Остап снова постучал в дверь фанерной кассы и уже, как настоящий знакомый попросил два билета в театр. Кассирша была несколько удивлена, но без лишних слов выдала билеты.

Когда Остап и его дама заняли свободные места, на сцену два юных пажа вынесли огромный бутон красных роз. Они поклонились публике и как-то спешно скрылись за кулисами, к зрителям медленно вышел средневековый рыцарь в картонных латах и со шпагой на поясе. Воздев руки к верху, он страдальческим голосом заговорил:

— О, разверзнетесь небеса! Всполыхни молния, озари все вокруг под грохот страшного грома! Хлынь на землю ливневый поток и смой с моего сердца боль и муки, страдания и тоску по моей любимой Коломбине… — опустил он голову на грудь.

После этих слов лепестки розы раскрылись и из бутона возникла изящная балеринка. Она легко выпрыгнула на сцену и под звуки патефонной грампластинки сделала несколько пируэтов, затем тоненьким голоском спросила:

— О, доблестный рыцарь, зачем ты просишь небо ниспослать на землю грозу? Разве она воскресит в твоем сердце радость любви?

— Кто ты, о, нежный цветок красоты? — спросил рыцарь.

— Я добрая цветочная фея, рыцарь. И видя твои страдания по твоей горячо любимой Коломбине, я хочу помочь тебе, о доблестный рыцарь, — закружилась в танце балеринка.

— О, нет, ничто теперь не сможет смыть горькую печаль с моего сердца, о, нежная цветочная фея. Никто теперь не сможет вернуть мне мою любимую Коломбину. Пусть лучше гром и молнии поразят меня…

И только артист успел произнести эти слова, как над публикой загрохотал гром и прокатился вдаль.

Балеринка прекратила свой воздушный танец, испуганно взглянула на темное небо. Артист, ошеломленно округлив глаза, тоже посмотрел вверх. Но не растерялся и закричал:

— О, небеса!

Балеринка тоже пропищала:

— О, рыцарь, ты действительно вызвал грозу!

И тут погас свет. Зрители застучали о спинки скамеек, некоторые засвистели. Вдруг сцену и публику озарила вспышка молнии и загромыхал вторично гром. Со сцены послышался голос артиста-рыцаря:

— Товарищи! Спокойно, не волнуйтесь! Свет сейчас дадут. Это непредвиденно.

Публика утихомирилась. Но свет не зажигался. В полной темноте продолжал играть граммофон. Снова вспыхнула молния, одна, другая и музыку заглушили раскаты грома.

— Как вам нравится такое? — спросил Бендер свою даму.

— Очень интересно, только все это очень странно, — ответила Елена Викторовна. — Ой, кажется, дождь…

И как только она проговорила, кто-то пронзительно прокричал:

— Боже! Дождь!

— Дождь! — послышался крик другого зрителя.

— Гроза! — прокричал испуганно женский голос.

Над головами людей громыхал гром, озаряя все вокруг вспышками молний. Зрители уже повскакивали со своих мест и, натыкаясь друг на друга в темноте, устремились к выходу. Люди укрывались от струй дождя кто, где мог. А более находчивые поспешили взойти под крышу сцены, спотыкаясь о раскинутые лепестки розы.

Остап и его дама поспешили выскочить за ограду театра и встать под крону платана у тыльной стороны сцены. Укрываясь от дождя, слышали из театра голос все того же рыцаря-кудесника:

— Да нет же, граждане! Это так по драме! Не виноват я, не виноват!

Но если винить его никто не собирался, то некоторые зрители тайком приписывали все же ему силу нечистую.

Изрядно промокнув, покидая свое пристанище после дождя, Остап и Леля все еще слышали многократное клятвенное заверение артиста-рыцаря:

— Ну, не виноват я, не виноват я, товарищи…поверьте…

Пристройкин сидел за большим письменным столом, что-то мурлыкал себе под нос и размашистым почерком писал. Встал, потянулся, прошелся по просторному кабинету, окнами выходящими к не шумной улице, вернулся, вспомнив что-то, и тут же записал. И так несколько раз, пройдется и опять к столу — чирк, чирк — и зафиксировал намертво «умные» мысли свои.

Открылась дверь, и белокурая головка секретарши Светы просунулась в кабинет со словами:

— К вам представитель адмирала Кузина, Влас Нилович.

Пристройкин вскочил, одернул одежду и не успел еще сказать: «Проси, проси!», как в кабинет шагнул великий предприниматель. Выглядел он великолепно. На нем был отлично выутюженный морской китель, а на голове лихо сидела мичманка. Все это было позаимствовано у его хозяина капитана Ступина.

— Я не надолго, спешу на встречу с адмиралом Кузиным, Влас Нилович, — развязно уселся в кресло Остап. — Моя фамилия Бендер, — впился своим взором посетитель в настороженное лицо председателя.

— Очень приятно познакомиться, — протянул руку осводовец. — Пристройкин.

— Вам, конечно, уже звонил о моей миссии адмирал Кузин? — спросил Остап с напускной небрежностью человека, который пришел не просить что-то, а наоборот, помочь своим опытом и энтузиазмом добровольному обществу.

— Э-э-э, конечно, конечно же, звонил… дорогой товарищ Бе-е-е…

— Бендер, просто Бендер, — помог Пристройкину искатель морского клада.

— Извините, товарищ Бендер, как же, как же…

— Так вот, я родился в Мариуполе и честь моего города превыше всего. Мне больно, очень больно, что большинство кубков, — указал он на шкаф с глиняным кубком-одиночкой, — не у нас, товарищ Пристройкин… После демобилизации я решил оживить работу по морскому спорту в родном городе по совету адмирала Кузина. И всю организацию морского клуба беру на себя, — решительно заявил Остап.

— Это чудесно! Замечательно! Я просто в восторге был, когда мне об этом сказал адмирал Кузин, — забегал по кабинету в сильном возбуждении председатель. — Восхищен вашим порывом, товарищ Бер-р-дин…

— Бендер, просто Бендер.

— Да, да, Бендер, извините, товарищ Бендер. Это патриотично, это… особенно, когда адмирал Кузин заострил… пообещал и единицы для штата дать…

— Вот именно. Я уверен, все кубки не только области, но и республики, заполнят этот скромный кабинет, куда придется поставить еще несколько шкафов. И я убежден, что когда вот эти руки возьмутся за организацию морского клуба, вы, товарищ Пристройкин, поможете мне и этим самым положите себе начало пути усыпанного Славой! — с жаром продолжал Остап, сделав паузу.

— А как же не помочь, как же, у нас есть все! И средства и штаты обещал дать адмирал Кузин… Нет только инициативных людей сейчас, таких, как вы, товарищ Бендер.

— Вот, вот, — подсказал «моряк», которого так и распирало продолжить свою красноречивую речь, видя, что тот окончательно пленен предстоящей славой.

— Вот именно, дорогой товарищ организатор, — засуетился вокруг своего большого стола, как перрон дачного полустанка, Пристройкин. — Так вы говорите…

И пока между председателем и Остапом шел обстоятельный разговор, по ОСВОДу из комнаты в комнату передавался слух о том, что Пристройкин заперся с каким-то посланцем адмирала в своем кабинете и вот уже более часа не отзывается ни на стук секретаря Светы, ни на звонки по внутреннему телефону.

Осводовцы терялись в догадках. Они привыкли к тому, что их председатель весь день звонит всем по очереди, вызывает к себе, дает накачку, требует больше проявлять общественную деятельность, поучает, поручает сочинять разнообразнейшие письма.

А между тем приходили бумаги и требовали резолюций председателя. Секретарша подходила к двери кабинета и прислушивалась, но оттуда слышались лишь отдельные невнятные фразы посетителя и самого Пристройкина.

— Ума не приложу, о чем это они там? — удивлялась девушка.

— Ты считаешь, что от самого адмирала посетитель? — спрашивала Болотова, от которой несло запахами парфюмерии. — Наверное, все же из инспекции?

— Может быть, но по виду моряк обыкновенный.

— И у председателя он уже более часа?

— Ума не приложу, о чем это они там, — повторяла Света.

— Что же делать? — волновался Клавдия. — Мне срочно нужно отправлять отчет о кадрах.

В приемной собрались уже многие сотрудники с большими и малыми бумагами. Подождали еще какое-то время, но тщетно. Дверь кабинета председателя не отворялась. Но вот, наконец, она распахнулась и в приемную щагнул Остап Бендер. Вслед за ним вынырнул и Пристройкин. Сотрудники, толпившиеся в приемной, расступились, давая дорогу не иначе, как высокому посетителю, которого провожал сам шеф, что было не в его правилах.

— Значит, договорились? Изложите все на бумаге, что вам нужно и пишите заявление к нам на работу, товарищ Бендер.

Остап улыбчивыми глазами обвел всех в приемной и хотел было идти к выходу, но тут Пристройкину вздумалось представлять его:

— Это наш новый член коллектива, товарищи. Будем открывать свой морской клуб.

В приемную просунулась более чем торжествующая физиономия Ворошейкина и он сказал голосом победителя:

— Я же говорил, что морской клуб…

И тут еще не проведенного по приказу, но уже заявленного начальника этого клуба прорвало:

— Да, товарищи, морской спорт, вот, что вашему обществу не достает. Белокрылые яхты, заплывы массовые, подводные соревнования и школа юных мореходов оживят вашу общественную деятельность. Мы будем проводить соревнования по морскому делу не только с отделениями области, но и республики, нет, всех республик! Сюда будут приезжать представители не только из городов Союза, но и зарубежных стран… — Остап вспомнил свою речь перед васюкинцами в клубе «Картонажник» и его понесло:

— А для этого создадим ряд секций: яхтсменов, шлюпочную, подводную, водолазную… И, конечно, географическую! Члены нашего клуба будут отправляться в дальние романтические страны, участвовать в гонках через Атлантический, Тихий, Индийский океаны, завоевывать зарубежные призы во славу нашего морского дела! Мы займемся подъемом затонувших в войну кораблей, откроем бессмертные страницы их героических подвигов, узнаем то, что скрыто под толщей морских вод, не только жизнь глубин морей и океанов, но и их сырьевые ресурсы, так необходимые нашему народу, всему человечеству! Морские клубы есть во многих городах, но такой, каким будет у нас, будет единственным. И назовем мы его клуб «Двух якорей». Все, товарищи, я кончил эту небольшую речь нашего знакомства…

— Урра, — вскрикнул Ворошейкин и захлопал в ладоши. Присутствующие дружно зааплодировали, глядя восхищенно на своего председателя, а не на оратора.

После организации и открытия морского клуба «Два якоря» перед компаньонами встала проблема добыть морскую карту, чтобы приступить к поиску заветного подводного клада. Бендер утверждал, что карту надо приобрести у владельца ее любыми методами и средствами.

И когда Балаганов подробно рассказал своему предводителю о посещении им дома Ивакиных, Остап вместе с ним и отправился туда, где жил сын старого морского лоцмана.

Старший Ивакин, бывший морской лоцман, сидел в тени небольшого сада и выдалбливал из деревянных чурок игрушечные лодочки. А в стороне, на полке у дерева стояли уже изготовленные баркасы, шлюпочки, фелюги, яхты и даже трехмачтовый фрегат и двухтрубный пароход.

В это время и вошли во двор младший Ивакин и Остап Бендер.

— Здравствуй, пап.

— Здравствуй, сын.

— Знакомьтесь, мой лучший друг.

— Остап Бендер, — представился великий зачинатель разных дел.

— Очень приятно. Лоцман Ивакин… бывший… Никитишна, сын пожаловал с другом, — крикнул он в сторону летней кухни, откуда доносился стук ножа, чеканящего капусту и приятный запах борща. — Накрывай на стол.

— Сейчас, сейчас, дорогие мои, — выглянула из двери кухни пожилая женщина в ситцевом фартуке. — Сейчас все подам, капитан.

Прошло несколько минут и на столе появилась бутылка водки, хлеб, редиска, лук, помидоры, огурцы, миска отваренных креветок, густо пересыпанных укропом и сковорода жареных бычков.

— Пейте, кушайте на здоровье, уважаемый гость, — говорила хозяйка, расставив стопки и столовые приборы им столе. — Как там, сын, твоя старая ведьма? — спросила она Романа. — Все сквернословит в твой и наш адрес? Жизни не дает? Говорили тебе, забирай Клавку и живите у нас. И с водопроводом голову не морочил бы. Вон, криница у нас рядом, — указала она в сторону.

— Э-э, нет, хозяйка, водопровод делается уже, — вмешался в разговор Остап, улыбаясь. — Воду в дом вашего сына уже сейчас проводят и мир поселится в доме Романа.

— На долго ли? — усмехнулась Никитична.

— И мир воцарится в замке строптивой Катарины, — засмеялся Остап.

— Катарина? Кто еще такая? — всплеснула руками мать Романа.

— О, это из комедии Шекспира, уважаемая, «Укрощение строптивой» называется.

— А-а, ну тогда… — махнула рукой женщина и заспешила в летнюю кухню. И уже оттуда — Скоро борщ свеженький подам, дорогие.

— А мы к тебе по делу, пап, — начал Ивакин-младший.

— Ты только по делу и заглядываешь к нам, — укорил его отец. — О деле потом. Ну… — поднял он стопку, — за встречу, — и, не сказав больше ни слова, кивнул только головой гостю и сыну, выпил и стал закусывать.

Когда выпили еще, Ивакин-лоцман спросил:

— Так что за дело?

— Да вот, пап, они проводят нам водопровод… А они ищут в море старинные предметы для музея… — начал немного сбивчиво Роман.

— Ну это известное дело, — захрустел огурцом бывший лоцман.

— У тебя же карта и все на ней отмечено, что и где потоплено у города.

— Разве только у Мариуполя? И у Ростова-Азова, Таганрога, Бердянска и до косы Обиточной… А кое-что помечено было на карте и до Керчи. Все наносил когда-то на карту. И по указанию начальства, и по своей инициативе, когда с боями по морю ходили.

— Ну, если не можешь дать карту, поскольку она для тебя, пап, ценная, дай вот председателю общества археологов посмотреть и скопировать то, что его интересует.

— Э-э, да рад был бы помочь дорогому товарищу. Да нет ведь ее у меня, сынок.

— Как нет?! — вскочил Ивакин-младший.

— Как нет?! — привстал Бендер.

— Да так. Купил я тут у одного баркас по сходной цене. Он и выпросил, как прибавку к деньгам, мою карту.

— Что же его интересовало в ней? — настороженно спросил Остап.

— Место, где затонуло судно с какими-то лекарствами.

— А кто же он? — взволновано спросил Остап.

— А начальник один, пеньковой конторой заведует.

— Пеньковой? — удивился Бендер.

— Да, поставляет пеньку, а из нее фабрика морские канаты и лини крутит.

— О-ля-ля… — покачал головой Остап. — Значит карта у него?

— А где же, у него эта карта. Если так интересовался затонувшим судном — лазаретом.

Дальше пребывать в гостях у лоцмана для Остапа было уже не интересно. Не дожидаясь когда моряк с сыном опорожнят с его участием бутылку водки, собрался уходить. Но не тут-то было. Никитична, наблюдавшая за ними из кухни, тут же явилась с парующим чугуном в руках. Не слушая возражений гостя и сына, ловко наполнила перед ними тарелки душистым украинским борщом, говоря:

— Если не отведаете моего борща, то обидите кровно…

И только после этого, выпив еще на посошок, как говорится, с тем и расстались с гостеприимными хозяевами их сын и Бендер.

По пути Ивакин-младший говорил Остапу:

— Вы сделали мне такое дело, такое дело, что я… Я все равно добуду вам эту карту, все равно, дорогой Остап Ибрагимович. А если нет, то…

— Что? — остановился Бендер, глядя на него.

— Отец пойдет с вами в море и укажет по памяти то место, которое вас наиболее интересует, ведь вы же знаете, наверное, какое судно, катер или баркас, скажем?

— Ну… надо подумать, Роман Семенович, надо подумать, — ответил Остап.

Вскоре они подошли к дому Ивакина и Остап хотел было зайти, чтобы узнать, закончили ли работу водопроводчики, но из дома выбежала Клава и радостно прокричала:

— Ромчик, Ромчик, у нас вода уже в доме!

Вечером Остап, расхаживая, как обычно, по веранде, гуиорил своим единомышленникам:

— Дело осложняется. Теперь на очереди у нас новый владелец необходимой нам карты… Управляющий «Пенькотрестом» Сукиасов Вениамин Гидальевич. Он распределяет пеньку для плетки морских канатов. Первое. Нужно с ним познакомиться. Второе. Узнать, в чем он остро нуждается и какие проблемы сушат его руководящий мозг. Третье. Параллельно с этим необходимо продолжить Организационную работу морского клуба. Тогда у нас будет не только водолазное снаряжение и все необходимое для поиска подводного клада, но и специалист водолазного дела. И, конечно, хороший моторный баркас. Капитаном которого я назначаю себя, механиком Козлевича, а вас, Шура, как и в Харькове, я назначаю стивидором.

— Кстати, командор, объясните мне, кто такой стивидор?

— Стивидор — это лицо ведающее погрузкой и выгрузкой судов в заграничных портах. Он должен умно и толково распределять груз в трюмах и на палубе, так, чтобы корабль во время шторма не опрокинулся, груз во время плавания не повредился…

— Но мы же не в заграничных портах еще будем, командор? И у нас же не будет большого груза… — двинул плечами в новом звании рыжеволосый компаньон.

— Будет видно, — уклонился от прямого ответа Бендер. — Прошу думать, детушки, думать как и я, — Встал Остап, помолчал немного и продолжил — Пойду в наемную квартиру. Надо ближе познакомиться с отставным капитаном красноазовской флотилии Ступиным. Возможно, он еще сослужит нам в трудном поиске подводного клада.

Когда Остап ушел, Балаганов с беспокойством сказал Козлевичу:

— В Киеве нас волновало ухаживание Бендера за той библиотечной энкавэдисткой, а сейчас меня настораживают, если по справедливости, его ночлеги на квартире Ступиных у этой… уверен, она стремится захомутать нашего командора, Адам Казимирович.

— Не стоит беспокоиться, братец. Остап Ибрагимович серьезный и умный человек и он так просто не окунется в омут семейной жизни. Выяснит все, что записано у ее отца, и адье, как он обычно говорит, — засмеялся Козлевич.

— Дал бы Бог, будем надеяться, — проговорил Балаганов, гладя по головке уже совсем пришедшего в прежнюю форму Звоночка.

Адам Казимирович своим чутким вниманием к собачке и уходом заставил ее подняться на ноги, вселил в нее прежнюю веселость и резвость. Но это произошло не сразу, а через три дня голода и тоскливых собачьих взглядов на усатого нового хозяина.

В море мимо плывущих рыб, медуз и плавно покачивающихся водорослей нырял и плыл великий предприниматель. Легко работая ногами, он по участкам осматривал дно. На этот раз в руке у него был подводный фонарь.

Не имея еще карты с точным указанием места утонувших ценностей бежавшей буржуазии, Остап, руководствуясь рассказами бывалых, если не свидетелей, то слышавших, где это произошло, пытался поискать, надеясь на свою удачу.

Стайки мелких рыбешек отпугивались светом в стороны. Медуза с красной расцветкой, колыша своими щупальцами, преградила искателю путь. Он легонько отодвинул ее в сторону рукой и поплыл лицом вниз, время от времени вдыхая свежий воздух, высматривая остатки какого-нибудь судна, баркаса или еще чего-нибудь затонувшего.

Подплыл к скалистой пещере, осветил сквозной проход в неё, нырнул и проплыл на другую сторону подводного рифа. Разгреб водоросли и опять ничего им искомого.

От глубоких вздохов для ныряния Остап устал и поплыл к песчаной отмели, где была шлюпка. Вышел на сушу, бросил фонарь, устало лег на песок.

— Ничего… неужели басня… — закрыл он глаза, произнеся это вслух.

Не то подтверждая, а может, опровергая это, над ним с криком пролетели две чайки. С моря понесся ветерок и заморщинил водную гладь.

Бендер поднял голову, встал, оглядел море, взял фонарь и подошел к лодке. На носу ее была аккуратно сложенная его одежда, прикрытая морской фуражкой с крабом. С разочарованным видом он столкнул шлюпку на воду и сел за весла.

В невеселом настроении Остап вошел в снимаемую им комнату. Уселся за стол и достал выписки, сделанные им тайком из тетради-книги энкавэдистки Клары в библиотеке ВУАКа. В какой уже раз внимательно прочел их и со вздохом спрятал в папку, а ее в сумку. Прошептал:

— Без карты не найти… У какой косы, ведь не указано… А может, и не в Мариуполе вовсе. И без водолазного снаряжения не найти…

Неожиданно две белые руки вдруг нежно обвили его сзади за шею и к его голове любовно склонилась Леля.

— А я тебе приготовила сюрприз, Остик, — ласково прошептала ему подруга-хозяйка.

— Сюрприз? Му-угу… — протянул в ответ Бендер. Великому искателю миллионов сейчас было не до сюрпризов.

— Так сюрприз хочешь, Остик? — лукавым голосом пропела Елена Викторовна.

— Что еще за сюрприз? — нехотя промолвил Остап.

— Я… — замялась женщина. — Вот отгадай!

— Да говори… Мы не в школе…

— Вот именно, ты как школьник, Остапчик, такой застенчивый, — загадочно заворковала Леля. — Я решила…

Бендер подождал немного и спросил без всякого интереса:

— Что решила?

— Решила стать твоей женой! — выпалила молодая женщина. — А то ты такой нерешительный, котик… — Замурлыкала, как кошка, хозяйка. — Вот и заявление от нас… положила она перед Остапом уже написанную бумагу. — Только твоя подпись…

Вначале до сознания искателя подводного клада не доходил смысл сюрприза Ступиной, но когда он краем глаза взглянул на лист с бросающимися в глаза крупными буквами «…В ЗАГС», то вскочил, как ужаленный с возгласом:

— Что?! Этого еще мне только не хватало, квартиросдатчица! — вырвался он из обнимающих его рук женщины.

— Остапчик… да что с тобой. Остапуша, любимый…

— Вы посягаете на мою свободу, Елена Викторовна! Никогда, слышите, никогда! — И выбежал стремительно из комнаты, схватив на ходу свою сумку.

Под слезливые крики хозяйки:

— Остапчик! Что ты, что ты? Осташаа-а…!

Из окна своей комнаты высунулась голова отставного Ступина.

— Эй, на катере? Что, по борту мина!? Лево на борт!..

Под эти слова с аккомпанементом собачьего лая и слезливые слова Лели, Остап пробежал двор и выскочил на улицу.

Где найти своих подчиненных друзей, он знал наверняка. И вскоре входил уже в летний пивной павильон, хорошо ему знакомый по первому его посещению. И он не ошибся.

За стойкой с кучей обглоданной рыбы, и несколькими кружками пива стояли: Ворошейкин, Исидор и неизменный Сан Савыч Мурмураки. Вся компания была навеселе. Особенно Сан Саныч. Он со смехом говорил:

— А та, которая меня сватает, и говорит: «Она умная и образованная женщина, закончила кулинарные курсы в Юзовке». А наш капитан говорил, что если я буду пить, то за меня никто замуж не выйдет. Ведь так, тренер?

— Угу, говорил. Но не так, заврыба. Говорил, что если будешь пить, то от тебя уйдет и вторая, и третья жена, если такая найдется.

— Много он знает. Я же говорю, мне предлагают… — засмеялся Мурмураки.

— Предлагают, потому что не знают, что ты любитель рюмки, Сан Саныч, — усмехнулся Ворошейкин. — «Много он знает», — передразнил Мурмураки он. Тебе не нравится наш начальник морклуба?

— Да, нет, что вы, Ким Флерович! Люблю как родного сына, ей-богу, товарищи, — хлопнул себя в грудь «заврыбой». — Просто…

— Ой, наш капитан, легок на помине! — вдруг воскликнул Исидор. — Остап Ибрагимович, пожалуйте к нам, дорогой вы наш!

— Привет честной компании. Я знал, где вас вычислить и не ошибся. Это по какому же такому случаю, — кивнул Бендер на опорожненную бутылку водки.

— А по случаю нашей первой зарплаты в морклубе, товарищ капитан, — пояснил Ворошейкин. — Вот Сан Саныч…

Мурмураки боязливо втянул голову в плечи, боясь, что тот сейчас скажет неугодное в его адрес. Но Ким, возвышаясь как мачта над ним и Исидором, сказал другое:

— Вы с сумкой, как это понимать, капитан?

— Так, семейные неурядицы, как и у всех, — ответил начальник морклуба «Два якоря». — Мои друзья в отъезде и оставили на мое попечение целый дом. Приглашаю всю компанию в гости. А кто кочет, тот и пожить у меня может.

— А хоть и я, дорогой капитан! Квартиру я сдаю, а в летней кухоньке обитать мне надоело, — весело оглядел своих друзей Мурмураки.

— И я не прочь со своего собачника уйти, — закивал «боцман-тренер» морклуба.

— Ну, а у меня семья, так что я только с удовольствием погощу у вас, капитан.

— Ну и прекрасно, выпью и я пива за компанию.

Вот каким образом в купленном компаньонами доме оказались временные жильцы — гости Мурмураки и Кутейников.

Бендер поступил так потому, что ему после отъезда в командировку своих друзей и разрыва с Еленой Викторовной было очень одиноко и не по себе. Да и дом нуждался в уборке, хозяйском присмотре и уходе за Звонком. Нужно было присматривать и за сараем, где стоял автомобиль. Особенно, когда в городе участились случаи воровства и грабежа.

Лежа в тени на веранде, Остап обдумывал воплощение в жизнь предпринимаемого поиска подводных сокровищ.

— Интересно, как там мои посланцы? Если не выудят карту, придется ехать за ней мне, — тихо проговорил он вслух.

Козлевич и Балаганов отправились в Харьков после того, как их предводитель Остап Бендер выяснил, что «Пенькотрест» находится не в Мариуполе, а в Харькове.

— А вы знаете, Шура, Адам, мне ехать в этот самый «Пенькотрест» сейчас нельзя. Дела клуба «Два якоря» требуют постоянного моего присутствия в Мариуполе. Вы, Шура, и вы, Адам Казимирович, уже набрались опыта, как надо входить в контакт с людьми. И если у вас еще нет моих многочисленных способов приобретения денег, то я, полагаю, вы можете что-то придумать, чтобы нужный нам управляющий «Пенькотрестом» Сукиасов Вениамин Гидальевич поднял руки кверху и вручил вам заветную для нас карту. А-а, как?

— Ну, командор… — протянул неуверенно Балаганов. — Боюсь, что я не смогу.

Козлевич тернул рукой по усам и ответил:

— Да и я, знаете, Остап Ибрагимович, не по этой части. Но однако же, братцы, раз дело требует, — взглянул непревзойденный автомеханик на Балаганова.

— Вот-вот, требует и принуждает, камрады, и заставляет действовать, — подтвердил Остап. — В то время как вы будете добывать карту, ваш капитан попробует кое-что сделать необходимое к вашему возвращению, детушки.

После этого разговора Балаганов и Козлевич поехали в Харьков. Но не на машине, что было очень непривычно для Козлевича, а на поезде.

И вот сейчас Остап подумал о свои» командированных. Но не только о них.

Его подчиненные занимались уборкой дома. Им помогал развеселившийся Звонок, соскучившийся по людям. Он прыгал возле Исидора и Саввы, полаивал, повизгивал и носился по двору за воробьями.

— Неужели это все блеф? — произнес Остап вслух.

— Вы что-то спросили, капитан? — высунул голову из комнаты Мурмураки. Он старательно подметал пол и был в этот момент у самой двери.

— Нет, Сан Саныч, это я так, о своем…

— Вот и я сейчас о своем… — предался воспоминаниям о своей жене бывший заврыбой. — Я ей все отдавал до копейки… Каждый день ей свежую рыбку из ценнейших… К именинам ее подарок подносил дорогой— И на одежду и белье ее я не скупился, капитан. Когда курортники разъезжались, мы с ней поездки разные делали. Вот мой свояк, бывший водолаз ЭПРОНа, на одну зарплату живёт, а жена мертвой хваткой за него держится. «Мне без моего Федюши никак нельзя», — говорит она. Живем небогато, но дружно. Так как же это получается, товарищ Бендер. Я ей все, а она от меня?

— Кто? — плохо слушал своего подчиненного Остап.

— Как кто? Моя жена, а не жена Федора, конечно.

— А кто такой этот Федор?

— Да свояк мой, я говорю. Не от него же ушла жена, а от меня, неужели не ясно? А вот скажите, капитан, как думаете, сейчас многие жены уходят? И почему? — допытывался Мурмураки.

— Думаю, что не многие, Сан Саныч, — вяло ответил Бендер, почувствовав, что голову обуревает сонливость. Но все же добавил — На нас сейчас они сами женятся… — промелькнул в его мозгу недавний инцидент с его квартиросдатчицей.

— Вот-вот, Федора она и женила на себе с помощью ребенка… А он по опасной службе пошел. Все время в ЭПРОНе служил…

— Это что — ЭПРОН, Сан Саныч?

— Как что? Контора по подводным работам, капитан. Затонувшие пароходы поднимают…

Эти слова как рукой сняли сонливость с Остапа. Он поднял голову и некоторое время смотрел в сторону двери, где стоял с веником в руке Мурмураки.

— Затонувшие пароходы поднимают? — повторил Остап.

Море переливалось в лучах утреннего солнца. Над морским простором носились чайки, охотясь за кормом. Городской пляж уже кишел отдыхающими.

У морского клуба «Два якоря» чинно сидели на ящиках Исидор и Ворошейкин.

Перед ними грозным шагом прохаживался Бендер. За ним, как приближенная особа к начальству похаживал Савва Мурмураки. Начальник клуба остановился и сказал:

— Первое. Сейчас же садиться обоим за весла. Руки в кровь стереть, а грести научиться, олухи вы неспокойные. Ясно? Иначе уволю и одного и другого. Понятно?

— Понятно, капитан, — вскочила пара намного разная по росту и комплекции. — А Мурмураки? — спросил с ехидцей Ворошейкин, глядя на приближенного к начальству.

— Это относится и к нему. Я с ним сейчас же плыву к порту, по пути Сан Саныч и будет проходить у меня школу гребли. Ясно?

— Так точно! — выпятил свой живот Исидор, удовлетворенный таким ответом.

— Понятно, капитан, — кивнул и Ким, погасив свою ревность к Мурмураки, посчитав вначале, что тому капитан делает поблажку.

Оставив двух подчиненных проходить школу гребли, Остап с Мурмураки поплыли к порту.

Сан Саныч сидел на веслах самой легкой шлюпки морского клуба «Два якоря». По команде Бендера, сидящего на корме, он опускал в море лопасти весел, делал гребок и вновь извлекал их из воды, чтобы повторить это же самое.

— Ну дальше, дальше повествуй, бывший заврыбой, — попросил его Остап.

— Ох, мой капитан, что еще может рассказать вам Мурмураки. Как вам известно, после того как уехал владелец рыбоприемного пункта, я остался не у дел. Там я всегда имел живую копейку, как самую живую рыбу. Но председатель Влас Нилович Пристройкин, я ему всегда поставлял самую свежую рыбу из ценнейших, проявил великодушие и взял меня к себе вахтером-завхозом. Поработав в этом добровольном обществе около года, меня вдруг постиг семейный удар. От меня ушла жена, как я вам уже говорил. Она привыкла к моей свежей хорошей копейке. А когда я перешел на жалкое ничтожное жалованье, я ей стал вдруг нелюбим, а может быть, не постесняюсь вам признаться, мой капитан, что и противен. Этот второй удар подействовал на меня так сильно, так глубоко, что я и допустил бесхозяйственность. В моем осводческом хозяйстве при ревизии обнаружилась недостача. Меня уволили по статье…

— Понимаю, без выходного пособий, как говорится, — сочувствующе улыбнулся Остап.

— Без выходною, — согласился гребец, заметно улучшив уже свое обращение с веслами.

— Это и понятно, ну-ну, греби, греби, уже причаливаем.

Лодку привязали к кольцу, замурованному в бетон причала, и по ступенькам поднялись к цокольной части здания. Здесь их уже встретил плотный мужчина, с гладкими волосами на голове и с хорошо развитой грудью пловца. На нем была морская тельняшка, указывающая на его морскую профессию.

— О-о, мой хороший знакомый — спаситель нашей собачки! — воскликнул Остап. — Здравствуйте, Федор Николаевич!

— Рад видеть вас, Остап Ибрагимович. Думал, что ны помощника себе другого нашли и во мне не нуждаетесь, — пожал руку Бендера Прихода.

— Так вы, выходит, знакомы, капитан? Своячек? — переводил удивленный взгляд Мурмураки с одного на другого.

— Еще как, — рассмеялся Остап. — При весьма необычном стечении обстоятельств, дорогой Сан Саныч.

— Как там Звонок? — спросил Прихода.

— Ожил, резвится, звонит на весь дом по-собачьи, — отметил великий предприниматель.

— Ну, милости прошу, заходите в мою контору, — пригласил жестом руки хозяин.

Мурмураки развернул принесенный из лодки сверток. В нем были бутылка водки, помидоры, огурцы, лук, краюхa хлеба и кусок ветчины.

— Савва, ну зачем ты… У меня все есть, ты сказал, что будете и я прихватил что нужно, — покачал головой укоризненно Федор Николаевич. Не мешкая, он выставил на стол свою бутылку водки и большую сковороду с жареными бычками. Затем помешал в кастрюле, стоящей на печурке, варево и стал процеживать его через сито. Сцедив воду, высыпал в миску содержимое его. Это были крупные креветки, сваренные с укропом и солью.

— Ну, за встречу, начальник морского клуба, — поднял стакан хозяин, когда все уселись за стол.

— Мне Сан Саныч говорил, — начал Бендер после выпитого, — что вы, оказывается, в ЭПРОНе служили, Федор Николаевич?

— Да, что служил, то служил, — вздохнул бывший водолаз. — Год учился водолазному делу. Нырять в море и быть под водой две-три минуты было для меня не новостью, а вот когда в скафандре пошел на глубину первый раз, то мне многое открылось до того неведомое. Я увидел затопленные, изуродованные пароходы, крейсеры, канонирские лодки, баржи, катера и даже самолеты. Я увидел тысячи неразорвавшихся бомб, торпед и снарядов. Наших и беляков, германцев и французов, англичан и других. И конечно, морские мины. Они лежали на грунте, плавали на разных глубинах, на поверхности…

Из его рассказа Остап все более понимал, насколько трудная и опасная задача стояла перед его затеей. А Федор Николаевич продолжал:

— На дне, где лежат корабли, свои улицы, переулки, площади, тупики. Там есть и баррикады из якорей, цепей, тросов, обломков.

— Выходит, добраться до нужного места фантастически трудно? — вздохнул Бендер.

— Смотря где и какая глубина… — двинул плечами хозяин. — Карта подскажет… Я сейчас вспомнил свое первое важное задание, друзья. Надо было осмотреть лежащую на грунте врангелевскую подводную лодку. Определить, в каком положении она находится, насколько занесена илом, какие у нее повреждения. После команды пошел под воду. Погода стояла ясная, солнечная, глубина сравнительно небольшая, видимость отличная. Вскоре вижу метрах в десяти подо мной лодка. Сообщил наверх. Внимательно смотрю, и вдруг вижу… на мостик из люка поднялся капитан, вслед за ним вылезло человек десять врангелевских матросов. Открылись крышки торпедных аппаратов, заработали винты, лодка стала медленно подниматься с грунта…

— Кошмар! — передернулся Мурмураки, — наполняя стопки водкой.

— Как же так, после войны столько лет… — расширенными глазами смотрел недоверчиво на рассказчика Остап.

— Дело в том, что азот под давлением превращается в сильнейшее наркотическое средство. Водолаз, отравленный азотом, поет, что-то бормочет. Перед ним возникают миражи. И он сообщает наверх, что видит на дне моря дымящиеся вулканы, эскадры, ведущие бой, и другие небылицы… Как только человека поднимут с места, где азот действует отравляюще, он приходит в себя, в нормальное состояние. Он не помнит, что с ним происходило…

— А вы как же? Почему помните то, что несколько лет тому… — спросил Остап.

— Мне тогда рассказали, что я говорил по телефону наверх, — улыбнулся Федор Николаевич. Были еще и другие случаи, но с течением времени организм привык к глубинам, и галлюцинации прекратились…

— А как сюда пришли на маяк? — спросил Бендер.

— Был на большой глубине, заболел кессонной болезнью. Долго лечился, затем сюда, дорогой товарищ, работать же надо…

— Фуф, давайте выпьем, что-то мы… — после выдоха проговорил Мурмураки. И сам, а не хозяин, наполнил снова стопки.

— Так вы сможете быть в нашем клубе инструктором по водолазному делу, Федор Николаевич? — спросил Остап.

— Инструктором могу, а под воду уже не пойду, здоровье не позволяет.

— Хорошо, по совместительству в дневные часы, когда свободны, я поговорю с нашим председателем, — пообещал Бендер. — Так еще я могу посмотреть водолазное снаряжение и все к нему, товарищ Прихода?

На складе Остап увидел два висящих водолазных резиновых скафандра, медные шлемы к ним, бухты шлангов, тросов, проводов и ручную помпу для подачи воздуха.

— А бот с блоками для спуска водолаза, наверное, видели у стенки, — пояснил Прихода.

— Давайте все же допьем, а? — просительно взглянул на своего начальника Мурмураки, когда вышли из склада.

— В следующий раз, Сан Саныч. Обещаю, что мы еще не раз побываем в гостях у Федора Николаевича.

— Всегда буду рад видеть вас, уважаемый Остап Ибрагимович, всегда прошу ко мне по всем вопросам, если чем могу помочь.

— Определенно можете, определенно, милый вы наш человек, — тепло попрощался с хозяином Бендер.

Все окна в комнате были распахнуты. Утренний ветер колыхал занавеси. На кровати, закутавшись в одеяло так, что только один нос торчал, спал человек. У кровати на тумбочке громоздились толстые тома по медицине, разные справочники и энциклопедии этого же профиля, а поверх них раскрытая книга «Вопросы долголетия», страницы которой листал ветерок. Рядом с ними тикал будильник. Когда стрелки его показали ровно семь, раздался оглушительный звонок.

Спящий стремительно вскочил, отбросил одеяло и предстал, зевая и потягиваясь, в одних семейных трусах. Его волосатый в сединах торс, руки и кривые ноги начали усиленно, как части автомата, делать гимнастические упражнения.

— Р-аз! — взмахивал мужчина руками. — Два-а! — разбрасывал он их после этого. — Х-х! Х-ах! — сопел он от движений, которые были очень неловки, комичны, а тыквообразный живот являлся главной помехой для зарядки.

Стрелки часов передвинулись на половину восьмого. Закончив упражнения, человек трусцой побежал в туалет. Оттуда послышалось частое журчание сливаемой воды в унитаз. Ровно в восемь он трусцой перебежал под душ и завизжал под холодной водой.

Но вот стрелка будильника указала половину девятого, человек освободился от мохнатого полотенца и встал у открытого окна. Заняв позицию по стойке «смирно», он начал втягивать живот, затем выпячивать его. Набирать воздух и выпускать его порциями с криком: «кх-а!».

В девять человек прокричал последнее «кх-а!» и побежал к столу. Пожилая домработница внесла поднос с тарелками, накрытыми салфетками. Строго режимный человек сдернул салфетки с приборов и перед ним предстали: бутылка кефира, стакан сметаны, четыре яйца всмятку, масло, хлеб, три булочки, отбивная, яичница еще шкворчащая, помидоры, огурцы.

Он, предвкушая удовольствие, потер руки и, улыбаясь, уселся за стол. Женщина, расставив все принесенное, не проронив ни слова, ушла. Хозяин приступил к завтраку, аппетитно чавкая. Тарелки начали освобождаться одна за другой. Последней, покачнувшись, как пьяная, отставилась на середину стола бутылка из-под кефира. Сытно отрыгнув, икнув, человек тяжело поднялся из-за стола, взглянув на большие стенные часы, не иначе как антикварные, и приступил к одеванию.

В десять утра он вышел из квартиры в подъезд. На нем был кремовый легкий костюм, белоснежная дырчатая шляпа, под мышкой кожаная папка. Закрывая за собой дверь, он носовым платком протер эмалированную на дверях пластинку: «Сукиасов Вениамин Гидальевич» и, поправив шляпу, вышел на залитую солнцем улицу.

Сукиасов пришел в поликлинику и у окошка регистратуры попросил:

— Мне к терапевту, пожалуйста.

С талончиком в руке двинулся по коридору, у стен которого на стульях сидело множество больных, ожидая своей очереди.

Отыскав нужный ему кабинет, Вениамин Гидальевич, скромно присел на край свободного стула и погрузился в нудную дрему очередности на прием к врачу.

Зазвонил будильник. Человек нехотя встал с кровати и суетливо начал одеваться. Сполоснул под краном лицо, успел тернуть его пару раз полотенцем и, одеваясь на ходу, подбежал к столу. Теперь действия его пошли по ускоряющей. Схватил стакан молока, сделал глоток, рванул зубами булочку, сунул под мышку портфель и выбежал из квартиры. Побежал по улице, стремительно пошел в поликлинику и, замедлив шаг, степенно пошел по коридору мимо ожидающих его больных в свой кабинет. Кивнув медсестре вроде приветствия, уселся за свой стол, и вынул из портфеля стетоскоп.

Начался прием больных. Один за другим они входили в кабинет врача и, не задерживаясь выходили оттуда с довольными лицами. Вошел к врачу и Сукиасов. Эскулап сидел за столом и что-то писал в лечебной карточке. Не отрывая глаз от своего писания, спросил:

— Слушаю, на что жалобы?

— Да вот тут болит и тут колет, — показал Вениамин Гидальевич на места, где располагалась печень и на низ живота под пупком.

— Посмотрим, раздевайтесь.

Сукиасов поспешно сбросил с себя одежду и предстал перед врачом нагим по пояс.

— Ой, — вскрикнул он, когда пальцы терапевта начали мацать его живот и ниже.

— Дышите, — приставил стетоскоп к его груди медик. — Так, все ясно, одевайтесь, — буркнул он и начал выписывать рецепты.

— Ничего страшного, а, доктор? — с испуганным лицом уставился Сукиасов на врача. В голосе его была надежда на лучшее и он еще промолвил — Я веду жизнь йогов… поэтому я…

— Вы абсолютно не больны, лекарства я выпишу вам подбадривающие, кушайте все, что душа пожелает, пить тоже все… — при этих словах доктор глотнул слюну и погладил машинально свой тощий живот. — А касательно индийских йогов, это любопытно, — взглянул он на отвислый живот пациента, — очень интересно… Ежедневно промывайте желудок, пациент…

— Вас Иван Христофорович вызывает, — вошла медсестра.

— Иду, иду, — ухмыльнулся врач. — Вы посидите, здесь, пожалуйста, я сейчас, — обратился он к Сукиасову, — Насчет йогов это очень интересно, уважаемый…

В коридоре он уловил на себе вопросительные взгляды ожидающих больных и пояснил:

— У меня трудный больной, товарищи, придется подождать.

В кабинете коллеги, куда он вошел, его встретил Иван Христофорович с опухшим лицом.

— Присядь, вчера перебрали, прийти в себя не могу, давай понемногу…

Он извлек из тумбочки графин со спиртом, два стакана и развернул пакет с едой. Там оказалась целая курица, яйца, огурцы, помидоры и прочая снедь.

— Ну, будем! — чокнулись друзья и выпили по первой.

Курица пошла на разрыв, заработали с хрустом челюсти, а когда уровень жидкости в графинчике снизился, врач покинул кабинет Ивана Христофоровича и неуверенной походкой пошел к себе.

Ожидающие больные дремали. Сукиасов, пристроившись на диванчике для обследования пациентов, сладко спал. Он посапывал, причмокивал губами и почесывал свою волосатую грудь. Медсестра ушла в буфет, туда привезли пайки для медработников.

— Больной, прошу, и-ик, встать, — скомандовал вошедший эскулап. — Так, и-ик, фамилия? Ага, Сукиасов, и-ик, так на что жаловались?

Сукиасов вскочил с ложа и стоял, почесывая себя, где надо и не надо и, зевая, ответил:

— Да вот тут болит, а сейчас уже и тут ноет, — показал он центр живота.

— Так, и-ик, поставьте это, и-ик, — протянул ему врач градусник. И после совсем малого времени он, взглянув на термометр, констатировал — Температура, и-ик, в норме… — Так, значит вот, и-ик, есть вам можно только, и-ик, манную кашу по утрам, в обед постный суп из овощей, и-ик, молоко, фрукты, и-ик… На ужин — кислое, кефир, и-ик, — скривил свое лицо, вспомнив только что им съеденное.

— Так вы же говорили, что абсолютно все…

— Н-да, говорил, но проконсультировавшись, и-ик, с коллегами, я счел нужным предусмотреть вот это… Следующий, и-ик, — закричал врач в дверь.

На его зов в кабинет вошла больная пожилая женщина. Сукиасов, вконец расстроенный, держа в руке пачку рецептов под неумолкающее «и-ик», вышел из кабинета.

Балаганов в мичманке с крабом и в морском кителе, и Козлевич примерно в таком же одеянии, только без краба на фуражке, стояли у подъезда огромного нового дома. Он был выкрашен в невеселый серый цвет. У подъезда вывеска извещала: «Дом госучреждений». Массивная дверь поминутно открывалась и закрывалась, выпуская и впуская в дом людей с портфелями, папками, с трубочками бумаг, просто с пустыми руками. Подъезжали и отъезжали автомобили, пролетки.

— Шумное заведение, — прокомментировал рыжеволосый компаньон искателя подводного клада и взялся за начищенную до блеска медную ручку двери. Козлевич неуверенно двинулся за ним. Друзья вошли в просторный вестибюль и остановились, глядя на суету вокруг.

Представители клуба «Два якоря» расспросили вахтера, втиснулись в лифт и понеслись вверх. На одном из верхних этажей вышли и прочли: «Пенькотрест». Пошли по предлинному коридору под стук пишущих машинок, телефонных разговоров и звонков, которые неслись из открытых дверей множества отделов. Аппарат бурлил.

— Вот, вот, за это приготовь бутылочку с домиком… — неслось из одной двери.

— Все ясно, с тебя бутылочка со звездной наклеечкой… — донеслось из другой комнаты.

— А ему стаканомойка, как прыснет в лицо! Он сразу же на деловой тон— булькал смехом кто-то рядом.

— А ночью спишь рядом, а тебя запахом консервных банок обдает, — жаловался тонкий голос в комнате по-соседству. — Развожусь.

— Ха-ха, наркомат похоронных дел, одним словом, — констатировал бас и залился с надрывом в голосе, но не выдержал обуявшего его смеха и закашлялся.

— Бить таких надо, чтобы сопли потекли! — сурово произнес грузный служащий, выходя из комнаты с бумагами.

— Обратите внимание, Адам Казимирович, на кипящую здесь служебную обстановку. Никакого сравнения с нашим морклубом, где только шум прибоя да застоявшийся запах тюльки с Исидором и бывшим заврыбой, — засмеялся Балаганов.

Он наступил на выступающий край изогнутой паркетины, которая другим концом выбросилась вверх, Балаганов споткнулся и с грохотом влетел в открытые двери какого-то кабинета. От его падения отвалился кусок штукатурки под дружный хохот сидящих в комнате.

— Это, это… — залился смехом служащий в очках, отбрасывая косточку на счетах, — уже десятый…

Посланец великого предпринимателя поднялся, отряхнулся и беззвучно выругался, потирая ушибленное колено.

— Десять дней, — надрывался смехом другой аппаратный работник, — как мы сюда вселились и десять падений…

— Комедия, — взвизгнула девица и застучала мелко на машинке.

Козлевич взял своего друга под руку и повел его дальше по полутемному коридору, освещаемому только открытыми дверями отделов, осторожно ступая по полу.

— А он инвалид, у него рука в комитете…

— Ах, бросьте, «авоська» — это сейчас самое модное украшение хозяйственных мужей… — продолжало нестись им вслед из комнат, дающих свет длиннющему коридору здания многих госучреждений.

Наконец командировочные из Мариуполя вошли в приемную. За письменным столом сидела секретарша и посмеивалась над открытой книгой. Увидев посетителей, сунула книгу под стол и отрубила:

— Управляющего еще нет, он с утра в совнархозе.

— Вы имеете в виду Вениамина Гидальевича? — обольстительно улыбнулся ей Балаганов. — Мы знаем, он скоро будет. Подождем, товарищ Казимирович? — обратился он к автомеханику их компании.

— Подождем, — кивнул тот, пригладив рукой усы.

— Как хотите, — и секретарша, приоткрыв ящик стола, продолжила читку открытой книги.

Шура Балаганов потянулся, прошелся и, услышав смешок девушки, спросил:

— Интересно?

— Очень!

— Смешно?

— Очень!

— А что вы читаете, разрешите узнать?

Но секретарша не успела ответить.

В приемную стремительно влетел Сукиасов. На его лице были заметны следы душевного расстройства. Он недовольно взглянул на посетителей и вместо приветствия спросил:

— Что срочного? Кто звонил? — и получив ответ, что никто не звонил и не спрашивал его, он взглянул на посетителей и спросил:

— Вы ко мне, товарищи? Прошу…

Компаньоны вошли в кабинет хозяина под торопливый стук пишущей машинки.

— Мы, собственно… разрешите представиться — начальник подводной экспедиции по малым затонувшим в гражданскую войну кораблям Балаганов, — протянул руку командировочный.

— Очень приятно, весьма… — пожал руку пенькотрестовский руководитель. — Сукиасов…

— Казимирович, — протянул свою руку и Козлевич.

— Мой первый помощник по медицинским вопросим, — пояснил старший уполномоченный Бендером добывать карту, на что другой, усатый уполномоченный с удивлением взглянул на своего молодого друга.

— Очень приятно, — пожал руку Козлевича Вениамин Гидальевич. И с интересом гладя на него, уточнил — По медицинским вопросам? Это интересно, весьма…

— Он большой специалист по медицине… — заверил его Балаганов, бросив взгляд на усача.

Адам Казимирович поняв неожиданный ход своего молодого друга, произнес по-польски подтверждающую фразу. А рыжеголовый «мичман» тут же пояснил:

— Он поляк, но хорошо говорит по-русски, украински…

— О, такой специалист, это просто замечательно! — зашелся в восторге управляющий «Пенькотрестом».

— В нашей подводной работе без хорошего специалиста-медика никак нельзя, уважаемый Вениамин Гидальевич, — пояснил способный ученик великого комбинатора.

Балаганов, руководствуясь наставлениями Бендера, бил наверняка. Посетив квартиру Сукиасова, он пленил его домработницу Глашу и выведал самые больные места ее хозяина.

— Ест, как не в себя, скажу я вам, только и успевай подавать ему, — рассказывала наемная хозяйка. — А о здоровье своем печется, бог ты мой! Через день не иначе перед работой бежит в свою поликлинику. Лекарств накупает!.. Книги по болезням всяким перед сном читает. Я, говорит он мне, должен долго-долго жить, чтобы как можно больше пользы обществу принести, так что и ты старайся мне вкусно готовить… Занимается этим… ну, как его… гогом из страны какой-то… Упражнения, значит, такие вот делает, — показала она как могла.

— А-а, спортивные?! — догадался Шура, смеясь.

— Вот-вот… Лучше бы мне больше платил, чем на лекарства рубли тратить, — вздохнула славная разговорчивая домашняя работница, которой за эту информацию Балаганов со своим спутником были несказанно благодарны. Уходя, Козлевич сунул ей десятку со словами:

— Уважаемая, это вам вместо лекарств вашего хозяина. И не говорите ему, что мы были у вас.

— А как же я скажу, когда так все вам и порассказывала, — заулыбалась добрая женщина, разглаживая полученную купюру.

И вот теперь молодой искатель подводного клада, вооруженный информацией добрейшей Глаши, пустился в объяснения своего визита.

— Прежде всего, передаю вам привет от Ивакина…

— Семена Александровича, — добавил Козлевич.

— Спасибо, как он там? Мы подружились, когда до перевода сюда я в Мариуполе работал, — кивнул Сукиасов.

— Нормально, кораблики делает, рыбку ловит, — лучезарно улыбнулся ученик великого Остапа. — Но наш визит не только для привета от него, Вениамин Гидальевич. Начну с истории. Много лет назад поляки, — указал он на Козлевича, — отыскали лекарство, делающее человека если не бессмертным, это только Христу — сыну Бога дано, то продлевающим жизнь человека за сто лет…

— Отыскали и нашли такое лекарство, чтобы сделать долгожителем нашего короля, — вставил довольно удачно Козлевич.

Балаганов одобрительно взглянул на него и продолжал развивать свою выдумку:

— Польский доктор — родной брат одного генерала… Он знает, — указал лгун и выдумщик, как и его командор, на Козлевича, — послал это лекарство своему родному брату — генералу, который служил у Врангеля в то время, он знает, — снова указал Балаганов на Адама Казимировича. — И послал не только лекарство, но и рецепт его, на случай, если доктор вдруг сам умрет по воле божьей… Ведь это каждого ждет, как вы знаете, Вениамин Гидальевич… — вздохнул тяжело Балаганов.

Сукиасов глазами полными невероятного интереса смотрел на бравого моряка, потрясшего его сообщением о сказочном лекарстве.

— И предчувствие доктора оправдалось… — печальным голосом промолвил Балаганов.

— «Матка боска», воскликнул генерал, получив сообщение о смерти своего брата-доктора, — вскочил Козлевич, говоря эти слова. И трагическим голосом повторил — Матка боска!

Сукиасов привстал и голосом театрального суфлера, как завороженный, повторил:

— Матка боска…

— Матка боска! — ударил себя в грудь снова Козлевич.

После этого рыжеголовый молочный брат Остапа продолжил:

— После смерти брата генерал стал беречь лекарства и рецепт долголетия пуще прежнего. Он хранил их в капсуле, ведь так, пан Казимирович? — спросил Балаганов, кивнув тому.

— Так, в капсуле, которую не могли взять ни огонь, ни вода, ни взрывы, — подтвердил «пан Казимирович».

— Но когда Антанта побежала домой, генерал со своими офицерами поплыл из Мариуполя на катере, — Сказал Балаганов, глядя на Козлевича.

И старший брат-компаньон тут же сообщил:

— Катер подорвался на мине и затонул, — взмахнул рукой Адам Казимирович, как бы подчеркивая всю трагедию, что вместе с ним ушла под воду и тайна лекарства долгой жизни человека.

— Да как же так?! — вскричал Сукиасов, всплеснув руками.

— Вот так, дорогой Вениамин Гидальевич, — сокрушенно покачал головой Козлевич. — Затонул, — печальным голосом добавил он.

— Затонул, — в тон своему старшему другу промолвил Балаганов, но тут же вскочил и твердо вскричал:

— Но мы его найдем! У нас правительственное задание, товарищ Сукиасов!

— Это точно! — встал и рубанул воздух рукой Козлевич.

— А я? Я как же? — заметал свой просительный взор то на одного, то на другого «моряка» Сукиасов.

— И вы, Вениамин Гидальевич, — снизил голос до шепота Балаганов. — Вы выменяли у соседа по причалу Иванина карту моря у Мариуполя…

— У лоцмана Семена Александровича, — вставил Козлевич.

— Вот на этой карте, может быть, и указано место, где затонул катер интервентов с генералом… вы понимаете, товарищ Сукиасов? — с удивлением смотрел на поникшего вдруг ни с того, ни с сего управляющего «Пенькотрестом» Балаганов. — Вам нехорошо? — спросил он, видя такую значительную перемену во всем облике борца за свое здоровье.

— У меня… у меня, — пролепетал после молчания Вениамин Гидальевич, — нет ее…

— А где она?! — вскричал рыжекудрый посланец Бендера, вскакивая.

— Где? — угрожающе потянулся к хозяину кабинета и Козлевич, шевельнув усами.

— Я обменял ее на «Популярную медицинскую энциклопедию»… — дрожащим от волнения голосом ответил Сукиасов. — Не знал я, не знал! — чуть не рыдающим голосом взмолился он. — Не знал я!

— Ну, хорошо, успокойтесь, успокойтесь, давайте спокойненько обсудим. Кому вы отдали эту карту, адрес?

— Адрес, Вениамин Гидальевич? — задал вопрос ласковым голосом Адам Казимирович, на какой он был только способен.

В кабинете воцарилось тягостное молчание, слышался только скрип под переминающимися ногами искателей подводного клада.

— Не знаю… — наконец пролепетал бывший владелец так нужной компаньонам карты. — Он приезжал к нам в командировку, разговорились, тоже интересовался историей…

— Историей интересовался, уважаемый руководитель треста? Фамилия, имя, отчество, откуда приезжал? — выпустил трель вопросов Балаганов, копируя своего командора.

— Откуда? Да с того же Мариуполя, товарищи. А фамилия его записана на этой самой энциклопедии…

— Это уже что-то… — вздохнул облегченно Балаганов. — Покопайтесь, покопайтесь в памяти, уважаемый, и вспомните все же.

Сукиасов наморщил лоб и компаньонам показалось, что они слышат, как заскрипели мозги в голове управляющего «Пенькотрестом». Козлевич и Балаганов с надеждой сверлили его глазами, но тот упорно молчал и наконец тихо прошептал:

— Нет, не вспомню, дорогие товарищи…

— Так, а по какому делу он приезжал? — спросил тоном следователя Балаганов.

— За нарядом на пеньку, естественно, — твердо ответил Вениамин Гидальевич. — Разве что вот моя секретарша вспомнит, она отмечала ему командировку. — Встал и вместе с «моряками» Сукиасов вышел в приемную.

Балаганов вместе с хозяином треста и его секретаршей и, конечно, не без участия старательного Козлевича провел настоящую следственную работу. В результате было установлено, что этот любитель исторических документов приезжал из того же Мариуполя за нарядом на пеньку для передачи его фабрике, которая крутила канаты, а затем поставляла их для морских судов. Фамилия снабженца была Батанов с инициалами И. К.

— Фуф, — вытер пот с лица Сукиасов, после того, как это было установлено.

— А как же имя и отчество? — тут же задал вопрос Козлевич. Балаганов с одобряющей улыбкой взглянул на своего старшего друга. А Сукиасов заверил:

— Да вы не волнуйтесь, я же говорил, что его полное факсимиле имеется на первой странице энциклопедии. За нарядом на пеньку он приезжал из Мариуполя.

— И мы из Мариуполя, и тоже за пенькой, — засмеялся способный ученик Остапа Балаганов.

И не соврал, так как ища повод для командировки, Остап узнал, что в Харьков многие командировочные сдут за нарядами на пеньку для канатов. И он убедил Пристройкина своим всезнающим морским авторитетом, что для морского клуба крайне необходимы прочные морские канаты, а для этого нужны наряды на пеньку. А наряды можно получить только в харьковском «Пенькотресте». И такой наряд уже был в руках двух искателей клада. На пеньку для кручения 5 километров каната. Которые, разумеется, ни клубу «Два якоря», а тем более добровольному обществу спасения утопающих, были вовсе не нужны. Но управляющий Сукиасов, заимев таких необходимых ему друзей, тут же снял эти пеньковые километры с фонда какого-то черноморского порта и с легким сердцем вручил их начальнику подводной экспедиции по подъему малых затонувших кораблей. Для этого он устроил у себя целое производственное совещание, говоря особенно начальнику сбыта о важности ведения подводных работ по подъему затонувших в войну кораблей. Его красноречие и довольно сносное знание этого дела не мало удивило не только Козлевича и Балаганова, но и самого Остапа Бендера, если бы тот присутствовал на этом совещании.

— Вениамин Гидальевич, — положила трубку секретарша, — вот телефонограмма…

— Все, бегу, бегу, дорогие, — прочел тот листок. — Меня срочно вызывают в главк. Вечером прошу ко мне за именем и отчеством этого самого Батанова.

После того как Сукиасов умчался по полутемному коридору в вышестоящую организацию, которая находилась на другом конце этого же коридора, Балаганов положил перед секретаршей свою и Козлевича командировки со словами:

— На каждую смешинку, полученную от прочитанных анекдотов, вы получаете дополнительно по месяцу молодой жизни.

Отметив командировки, друзья в отличном настроении вышли из приемной «Пенькотреста».

Когда Балаганов и Козлевич проходили место, где рыжеголовый компаньон споткнулся и въехал головой в открытые двери комнаты напротив, они услышали обсуждение случившегося:

— Одиннадцатый! Да еще наш человек! — хихикал тот же самый учетчик упавших.

— Смотреть под ноги надо, тогда и ушибов не будет, — нравоучительно вставила женщина.

— Кто-то еще грохнулся, — констатировал Козлевич, обходя осторожно опасное место.

Балаганов же прошел это место совсем медленно, держась за стену, обезопасив себя на этот раз наверняка.

Морской порт жил обычной своей жизнью. Над судами с перезвоном поворачивались краны, подымали и опускали грузы. Вдоль пирсов протягивались железнодорожные составы. На рейде в ожидании места у стенки, заякорились прибывшие из плавания корабли.

В отделе кадров порта Остапу сказали:

— Батанов Игорь Кузьмич уволен из снабжения и переведен в прорабы нашего ремонтно-строительного управления…

— А где это строительное управление? — спросил Бендер.

Кадровичка поправила очки и пояснила:

— Оно не на территории порта, а за его границей, товарищ. Там намечается у нас строительство нового причала…

— Развитие нашего порта, товарищ, — пояснил вошедший человек в очках и начальствующе обратился к кадровичке — Отчет готов?

Остап поблагодарил кадровиков и пошел было к выходу, но вдогонку ему тот же «отчетник» сказал — Если вы к нему, то напрасно. Он сейчас в управлении портом на вечерней планерке, я только что оттуда.

Бендер вторично поблагодарил кадровиков и устремился к управлению, где планировал встретиться после совещания с Батановым.

Расспросы завели искателя подводных сокровищ под бронзовые буквы «Управление морским портом».

— Из управления морским флотом, — бросил он вахтеру при входе. — По приглашению на совещание…

Вахтер хотел потребовать пропуск, документ, но видя такого молодца из числа морских волков, осекся.

Из дальнейших расспросов уточнилось место совещания — оно проходило у заместителя начальника порта, который занимался капитальным строительством. Был конец рабочего дня и в приемной никого не было. Остап вошел и, приоткрыв дверь кабинета, увидел, что он заполнен совещающимися. Остап уселся в приемной и стал ждать окончания сверхурочной работы руководителей строительством. В приемной часто и раздражительно звонили телефоны, иногда отдельно, а иногда оба сразу. Но никто в кабинете не снимал трубку. Еще чаще раскрывалась дверь кабинета и оттуда выходили и входили туда с озабоченными лицами разные люди. С бумагами и без них. Не реже открывалась дверь и приемной, в нее заглядывала с модной прической голова девицы, просовывалась в комнату и голова в капитанке. Поводив ревниво очами на Бендера, она тут же исчезала, чтобы дать через какое-то время место для другой девичьей или моряцкой голове. «Секретарша замначкапа определенно пользуется повышенным вниманием сослуживцев» — отметил Осгап. И тут же сказал себе мысленно: «Что с тобой, Остап Ибрагимович? Что за нерешительность? Раньше в таких случаях ты не сидел бы, как проситель милостыньки» — и он вслед за каким-то посетителем тенью скользнул в комнату совещателей.

Кабинет был большой и в нем сидело много народа. За столом в центре сидел ведущий капстроительство и назидательно говорил и говорил о плане, о материалах, о механизмах, о железобетоне и о многом другом, а под конец, когда уже выпустил свой заряд, сказал, что уже скоро получат строители рабочие чертежи и сметы для строительства.

Бендер, подсев к какому-то очкарику, борзо все записывающему, тихо спросил:

— Мне нужен прораб Батанов. Не укажите, где он сидит?

— А его здесь уже нет, дорогой товарищ. Он получил задание и ушел по своим делам.

— Куда? По каким делам? — озадаченным голосом спросил Остап.

— Товарищ, вы же видите, я записываю, откуда мне знать…

Поняв несостоятельность своих вопросов, Остап покинул это бурное совещание. Не стесняясь в выражениях, он мысленно ругнул себя за промах и побрел по пустеющим отделам и кабинетам, спрашивая, не видел ли кто прораба Батанова. И всюду получал ответ: «Игорь Кузьмич только что был здесь», или: «Прораб Батанов минуту назад подал заявку и ушел». А одна сотрудница, укладывая в авоську полученные в портовом буфете пайки, посоветовала:

— Загляните в диспетчерскую, может, заявку на бетон пробивает.

Но и там не было уже прораба Батанова. «Был и уплыл», сказали Остапу. Погоня за бывшим прославленным снабженцем, переведенным в прорабы надоела Бендеру. Искатель подводного клада никак не мог настигнуть известную в управлении портом личность.

Кто не видел карт? Много их разных: политические и географические, метеорологические и карты ископаемых и еще много-много других. Но самое почетное место среди них занимают, несомненно, морские карты.

Море не оставляет следа. Но след остается на карте, и опытные моряки столетиями идут «след в след», не уходя от рекомендованных, проверенных курсов. В открытом море, в океане их путь так же точен, как у земного путника. Карты эти и называются путевыми. Крупномасштабные, с точным указанием исследованных глубин, с известными и предполагаемыми местами затонувших кораблей, с указанием магнитных склонений, со стрелками господствующих течений и ветров.

Даже для простого пассажира велико искушение увидеть на карте точку, где находится судно, линию курса, и мысленно проследовать по ней, обгоняя события и время.

Настоящее значение морской карты можно понять только в море при кораблевождении. Вид такой карты говорит о долготе и широте того или иного местонахождения судна, острова, рифа, скалы, отмели, мыса и, конечно, маяка. Разумеется, если астрономически определены координаты всего этого и гидрографически нанесены на эту самую морскую карту.

Но это если такая карта составлена специалистом — гидрографом, лоцманом, штурманом. А если нет? Не специалистом? Тогда понять и прочесть на ней пометки, нанесенные неопытной рукой не так просто, мягко говоря. И глядя на такую карту, смотрящий предается восклицаниям, вкладывая в них модуляции досадного непонимания.

Потом он старается найти на карте название искомого, вокруг которого могут быть приметы: баканы, затонувшие корабли, буи, вехи, отмели.

Если этого на карте нет, искатель попробует найти автора нанесенных отметок, потому что линии по своей длине прерываются, меняют свое направление, а иной раз и перечеркивают сами себя.

Держа в руках такую карту, искатель горестно вздыхает. Поиск его безнадежен. То, что сначала казалось найденным местом, оказывается совсем другим, на большой глубине и совсем из-за этого недосягаемом.

Тогда искатель перекладывает карту с места на место и отчаянным голосом ищет ответ. А его нет. Из всего, что нанесено на карте, искателю понятен только берег. Он хотя не совсем точен, но четко очерчен. И налево, и направо вдоль голубого пятна, обозначающего море.

А все это пятно покрыто линиями, стрелами и напрасно искатель хватается за транспортир, угольник, измеритель, как за спасательный круг. Они помочь не могут.

Искатель теряет много времени, склонив свое тело над картой. Край стола режет ему живот, глаза слезятся от напряжения. Он бормочет:

— Большая баржа, это не то. Не то и пароход. Не то и канонерская лодка… это не катер…

И никто, кроме составителя этой карты, не скажет изучающему ее, где искать то, что ему надо.

Разгибаясь, он обескураженно вздыхает и похаживает вокруг стола с картой, припадая на затекшие обе ноги. Что он будет делать, понять нельзя. Может быть, его съедает полное разочарование в затеянном? Или, поняв всю сложность поиска на море, он уснет обессиленным под шум прибоя? На это ответа пока нет.

Подобное и случилось с начальником морского клуба «Два якоря» Остапом Бендером. Он с Батановым отлично позавтракали в известном в городе частном ресторане, где выпили по стопке коньяка и, сократив там пребывание, Остап сказал своему подопечному, что времени у него в обрез, поэтому он хотел бы без промедления взглянуть на морскую карту. Она крайне необходима для предстоящих соревнований, которые намечаются в его клубе. Батанов принял желание Остапа к сведению, суетливо расплатился за завтрак и они вскоре оказались в доме Игоря Кузьмича.

Хозяин предложил гостю присесть, а сам ушел в другую комнату, где по его словам было жилье его сына Василия — учащегося мореходной школы. Через несколько минут он вышел оттуда с кипой разных карт, бумаг и тетрадей. Положив все это на стол, Батанов начал перебирать их и, наконец, вытащил потертую и подклеенную на изгибах карту.

— Вот она! — торжественно объявил Игорь Кузьмич, разворачивая на столе заветную морскую карту и самодовольно улыбаясь. — Она? — взглянул он на капитана клуба «Два якоря».

— Вроде… — осторожно ответил Остап.

— Эта карта морского ведомства, издана… — посмотрел Батанов на надписи в конце листа, — в тысяча девятьсот четырнадцатом году…

— А еще что… — не отрывал взгляда от карты Бендер.

— Мм… Масштаб у нее… Смотрите сами… Видите?

Но великий искатель видел не это. Он наклонился над картой своей мощной грудью и его взгляд лихорадочно заискал на синем пятне акватории у берегов Мариуполя указатель места гибели катера «Святитель».

— Видите то, что нужно вашему клубу? — заглянул льстиво в глаза капитана Игорь Кузьмич.

— Пока нет… — не сказал, а прохрипел Бендер, шаря глазами по отметинам на карте. — Какой-то идиот испещрил все знаки красными стрелами.

— А-а, наверное, Василий… мой сын. Он на ней морской бой прорабатывал, — согласился Батанов, пропустив мимо ушей слово «идиот».

Остап оторвался от карты и бросил взгляд на бывшего снабженца, переведенного в прорабы. Лицо того переполнялось довольством от оказываемой услуги владельцу наряда на пять тонн пеньки. Он сиял, как переполненная до краев кружка с пивом.

Бендер снова впился взглядом в карту с множеством отметин, одна из которых должна была указать ему, где затонул белогвардейский катер «Святитель» с сокровищами мариупольского отделения Азово-Черноморского банка.

Поняв всю безнадежность самому разобраться в этой старой испещренной стрелами карте, великий искатель миллионов бережно свернул ее и распрощался с Батановым.

А через час Бендер уже шагал со своим ближайшим другом и помощником Балагановым к Ивакину-младшему, чтобы уже с ним идти к старому лоцману, составителю этой карты.

Но сына Ивакина-старшего они дома не застали. Тот работал в этот день в первую смену. И Остап решил идти к лоцману без него.

Но и здесь его ждала неудача. Старый лоцман на своем парусном баркасе еще утром ушел в Ейск к своему брату.

— А когда вернется? — спросил обескураженный Остап хозяйку.

— А дней через десяток, а то и поболее там погостит, — ответила Никитична. — Может, борщеца откушаете?

— Нет, нет, спасибо хозяюшка, — распрощались компаньоны.

— Что такое не везет и как с ним бороться, Шура, вы не знаете? — спросил Остап, когда они вышли на улицу.

— Ой, командор, если бы знать. Тогда и жизнь свою можно было бы сделать счастливой.

Они проходили мимо водоразборного домика, к которому тянулась очередь людей. Лилась вода в подставляемые ведра, звякали дужки их, слышались голоса раэговариваемых. Кто-то заверял:

— И вода будет по карточкам, сам слышал.

— Да как же так? — вопрошала женщина.

— А так, все должно на строгий лимит перейти, — пояснял всезнающий мужчина.

Проходя мимо очереди, Бендер сказал:

— Заметьте, Шура, что Ивакин-младший за воду нам теперь по гроб обязан. Нет, ждать возвращения лоцмана мы не будем. Отправимся к нему в Ейск с его сыном. А сейчас к бывшему водолазу Приходе. У него есть знающие люди о катере «Святителе».

Во второй половине дня от причала морклуба «Два якоря» отошла шлюпка. За одной парой весел сидел Савва Мурмураки, а второй парой весел пытался грести Балаганов.

— Шура, да вы, как я вижу, грести совсем не умеете, а еще стивидор.

— Если по справедливости, капитан, то да, не умею. Я впервые в жизни за веслами, — смущенно отвел глаза в сторону Балаганов, стружа лопастями воду.

— Пересаживайтесь на корму, рыжая голова, — приказал Бендер. — Завтра же начнете учиться гребле у нашего штатного водолаза Мурмураки.

Савва от этих слов поджал губы и как опытный учитель снисходительно взглянул на пристыженного Балаганова.

Когда они добрались к зданию эпроновского отделения порта, то их встретил незнакомый им пожилой мужчина в одежде совершенно не подтверждающей о принадлежности его к морским людям.

— Катурахин Семен, замещаю Приходу, — отрекомендовался он.

— А где сам хозяин? — спросил Остап после того как представился и сам.

— Как где? Последствия кессонной болезни дают себя знать. Уехал в санаторий на лечение. Заходите, посидим, поговорим. У меня и выпить найдется. Сан Саныч, я же для тебя не чужой, как и ты для меня.

Мурмураки расплылся в улыбке от такого многообещающего приглашения. Но Остап тут же это намеченное мероприятие пресек.

— В каком санатории лечиться Федор Николаевич?

— Ну, это известно. Саки, есть такой город в Крыму. Что еще тут могу добавить… — поскреб себе затылок охранник эпроновского имущества. И вздохнул, видя, что гости не хотят разделить за выпивкой его служебное одиночество.

— У меня такое настроение, Шура, что хоть сейчас езжай в санаторий к Приходе. — Но учитывая, что школу водолазного обучения мне надо будет проходить здесь, да и сведения, которыми он располагает тоже здесь, так что ничего другого нам не остается, как ждать его возвращения, — это все Остап говорил, когда они возвращались вечером домой после посещения эпроновского склада. — А за это время нам надо увидеться со старым лоцманом Ивакиным…

— Да, командор, а что будем делать с нашим антиквариатом? Мы совсем перестали им заниматься, — сказал Балаганов.

— Верно, друг, запустили мы антикварные дела. Морские проблемы захлестнули меня так, что я только мельком подумывал о них. Но тут другое, Шура. Все громоздкое надо, конечно, реализовать. А то, что помельче да поценней, его продавать не будем. Мы его с собой прихватим в наш солнечный и сказочный город.

— В Рио-де-Жанейро? — льстиво заглядывая в глаза Бендера, спросил компаньон-единомышленник.

— Да, в Рио… А может быть… — помолчал Остап, идя крупным шагом.

Балаганов терпеливо подождал, потом спросил:

— А что может быть, командор?

— Может быть, поедем и не в Рио, а в другое место и более сказочное, Шура, — с улыбкой взглянул на своего друга Остап.

Дома после ужина и уже в обществе Козлевича Бендер продолжал развивать свои ближайшие планы. Он говорил, похаживая по веранде.

— Завтра нам предстоит ответственная сделка. Пенька — катер, катер — пенька. И банкет по случаю этого. Готовьтесь, мойтесь, брейтесь, снаряжайтесь, камрады. А когда будет у нас катер, вы, Адам, хорошо проверите мотор и мы отправимся в морское путешествие в неведомый нам город Ейск. Я смотрел карту, он находится на той стороне Азовского моря…

— Ого-го, — выпалил Балаганов.

— А я думал, мы поедем туда на автомобиле? — взглянул удивлено на Бендера Козлевич.

— Если на автомобиле, Адам, то это далеко. Нужно будет объезжать весь Таганрогский залив, чтобы выехать на противоположную сторону моря, а на катере, если мы завтра получим его в свои руки, переплывем и все. Это будет даже интересно, мои детушки. Ивакин-младший возьмет отпуск на пару дней… Впрочем, используем субботу и воскресенье, если работяге будет сложно отпроситься. Возьмем его с собой для визита к его отцу старому лоцману.

— А вы сможете правильно плыть на катере по морю, капитан? — спросил вдруг Балаганов.

— Если по справедливости, как вы говорите, Шура, то да и нет, только представление имею. Но мы для этого же и возьмем с собой Романа Ивакина, сына лоцмана. Он не раз с отцом плавал и за рыбой, и в тот же Ейск, и в Темрюк, и в Таганрог, как он мне рассказывал. Не говоря уже о Бердянске…

— Ну тогда… — не совсем уверенно протянул Балаганов, глядя на Козлевича.

Тот молчал, покручивая кончик уса. Затем сказал:

— Посмотрим, что за мотор на том катере. А то отплывем далеко от берега, а он зачихает и точка. И запчастей нет, что тогда?

— Тогда все и сядем на весла, парус поднимем, — уверенным тоном проговорил Остап, будто он имел уже опыт в подобном деле, — если такое случится, — добавил он.

На следующий день великий комбинатор-предприниматель Остап Бендер торжественно вручил в присутствии Батанова руководству морского порта наряд на пять тонн пеньки. И на оформленном документально катере со своим полным штатом: тренером Исидором Кутейниковым, штатным водолазом клуба Сан Санычем Мурмураки и, конечно, со своими ближайшими компаньонами Балагановым и Козлевичем приплыл на катере, к морскому клубу «Два якоря».

Катер был по всем правилам пришвартован к уже отремонтированному причалу, и вся команда во главе с капитаном Бендером отправилась на банкет. Его устраивал по случаю своего освобождения от ревизионного следствия Батанов. На банкете присутствовал заместитель начальника порта Федотов и еще какой-то ушлый и шустрый низкорослый морячок, который и организовал этот банкет, разумеется, за деньги того же самого Батанова.

Пили обильно. Обмывали пеньку, катер, которому Остап присвоил романтическое название «Алые паруса» и карту. О ней не счел нужным распространяться искатель подводного клада. Расстались поздно вечером, желая много-много хорошего друг другу.

На следующий день все собрались на причале у приобретенного морским клубом катера.

Приглашенный художник старательно выводил на носу его надпись: «Алые паруса».

Исидор и Мурмураки тщательно драили не только все внутри катера, но и хорошо просмоленные борта его.

Козлевич, одетый в свой авторемонтный комбинезон, изучал двигатель.

Пришел и сын лоцмана Роман Ивакин. У него был выходной день и Остап пригласил его на смотрины. После осмотра им приобретенного плавсредства, он сказал:

— Чтобы назвать эту посудину настоящим катером, как я понимаю, то это было бы очень смелым. Если уж быть точным, так это простой моторный баркас, обычная наша азовская моторка.

— И мотор у нее автомобильный, капитан, французской фирмы «Пежо». Сорок лошадок в нем от силы, братцы. Износ приличный, поэтому не берусь утверждать его надежность для долгой безаварийной работы, Остап Ибрагимович, — заявил непревзойденный автомеханик Козлевич.

— Мачта есть, парус можно поставить? — спросил озабоченный полученной характеристикой Бендер.

— Конечно, друзья. Я с отцовским специалистом могу сделать это, — заверил осчастливленный водопроводом Ивакин. — Только парусину достать надо.

— Сколько времени потребуется на это, друг? — совсем уже без энтузиазма спросил Остап.

— Парусину достать, шитье, реи, ванты… — обдумывал срок работы Ивакин. — За неделю управиться можно.

— А там, смотришь, и лоцман сам домой вернется, капитан, — подсказал стоящий рядом Балаганов.

— Да… план мой плыть на этой моторке в Ейск к вашему папаше-лоцману, как я вижу, отпадает, — сдвинул на затылок мичманку Остап.

— Смотрите, Остап Ибрагимович, может, лучше пароходом, раз так быстро надо? — предложил Ивакин.

— И буря на море может подняться, капитан, — вставил свое опасение Балаганов.

Бендер взглянул на него, понимая слова друга, как совет: «рисковать не стоит, командор» и согласился:

— Да, наверное, Роман Семенович. — И приказал — Всем продолжать работу на катере. Стивидору Балаганову следовать за мной!

Длинная песчаная коса уходила далеко в море. За ней среди волн чернели оголовки трех свай. Местные жители называли их «Трезубец Нептуна».

На берегу горел костер веселым пламенем. Сидя на корточках, Балаганов жарил рыбу. Рядом, уткнувшись в песок, покачивался заякоренный катер с надписью на носу: «Алые паруса». На катере Козлевич возился с мотором, мурлыча себе под нос какой-то напев. В тени от тента над катером на песке спал великий искатель подводных сокровищ. Возле него лежали шоферские очки в плотном резиновом обводе. Такие очки Остап увидел у одного паренька в Ейске, когда купался в лимане. Он спросил юношу, зачем он одевает очки и тот ответил:

— Чтобы все ясно видеть, дядя. Вот вы посмотрите, — протянул он их Бендеру.

И когда Остап одел их и нырнул в воду, то чуть было не глотнул на глубине воды от восклицания. Перед его глазами открылась четкая и ясная видимость подводного царства. Которое не защищенными глазами нельзя было так видеть, как бы не расширял глаза пловец. И вот теперь Остап нырял только в таких очках, исследуя морское дно участок за участком.

Козлевич завел мотор, испытывая регулировку клапанов, и Остап пробудился. Встал, потянулся, пошел к своему рыжеволосому единомышленнику.

— Поем и опять пойду шарить, — сказал он, присаживаясь. — Адам Казимирович, — позвал он механика «Алых парусов». — Перекусим.

На ящике, застеленном газетой, Балаганов уже разложил помидоры, фрукты, хлеб и подал с костра шипящую сковородку с рыбой. Помыв в море руки и вытирая их, подсел к походному столу и Козлевич. Он сказал:

— Мотор теперь что надо, капитан, в дальнее плаванье отправляться можно.

— Ну нет, камрады, с меня хватит того шторма, — усмехнулся Бендер. — Только не в дальнее, Адам.

Солнце пекло, море лениво набегало на берег, подбивая небольшими волнами пенистую каемку на пологой отмели. Распластав крылья, садились на воду чайки, вылавливая корки хлеба, брошенные рукой Балаганова.

— Ну, хватит, много нельзя, — встал Остап и начал одевать очки.

— Счастливо, капитан, — пожелал ему Козлевич, когда тот вошел в море.

— Удачи, командор, — бросил вслед нырнувшему Бендеру и Балаганов.

Остап погрузился в пучину и под ним открылась глубина с колышущимися водорослями. Стайки мелких разных видов рыб шмыгали от нею в разные стороны. Метнулся жирный сазан в глубину, а дальше крупный судак и серебристая чехонь завиляли хвостами, увидев пловца. Стаи тюльки и хамсы кишели вокруг Остапа. Он выныривал, набирал полной грудью воздух и снова погружался, внимательно осматривая морское дно. Крупные бычки — кочегары, отдыхали на дне, шевеля плавниками. Мимо проплыла плоская камбала, двигая своими боками-плавниками. Протянув руку, Остап отстранил от себя студенистое тело голубой медузы с розоватыми щупальцами. В следующий нырок Остап увидел большого сома, который уставился пуговицами своих глаз на ныряльщика, вяло пошевеливая плавниками и хвостом. Удовлетворив свое рыбье любопытство, он, извиваясь, ушел на глубину моря.

Остап продолжал нырять и быть под водой столько, сколько позволяло ему дыхание. Увидел, как из почерневшей от наростей рапаны высунулся рак отшельник, пытаясь схватить малька из проплывающей мимо стайки. И снова бычков, они распластав свои боковые плавники, будто неживые, притерлись к камню, сливаясь своей окраской с теменью дна. Увидел искатель и огромную, как полураскрытый зонт, камбалу. Она, казалось, не плыла, а ползла по дну.

Бендер, сделав очередной нырок, проплыл вокруг «Трезубца Нептуна» и снова поплыл в заросли водорослей. Не обнаружив ничего похожего на остатки катера, он, держась за одну из свай, тяжело дышал, отдыхая.

— Неужели блеф, обман, вот проклятье, — вслух проговорил он. Отдышавшись, снова нырнул в море.

Вокруг него картина была та же: дно, рыбы, водоросли и опять ничего, что напоминало бы о затопленном «Святителе». Он вынырнул и поплыл к берегу.

— На сегодня хватит, камрады. Устал, замерз…

— А может Мурмураки и Кутейников правы… — пробубнил Балаганов, вставая. Он спал с тени катера и на его лице остались вмятины от лежания.

— В чем правы? — недовольно спросил Остап.

— Что ничего не найдем, капитан. Сколько дней ныряете… — вздохнул стивидор.

— Пойдем к берегу? — спросил Козлевич из катера, где он по-прежнему возился с мотором.

Бендер молчал и вдруг воскликнул:

— Подождите! Дайте мне лопатку! Я сейчас, мои верные камрады…

Остап что-то вспомнил, зажегся весь нетерпением, одел очки торопливо и со словами: — Я сейчас… — бросился в море.

Балаганов, поддавшись порыву капитана, вошел тоже о воду, но только по пояс, глядя на пенистый след от нырка Остапа.

Из катера выпрыгнул Козлевич и, подойдя к Балаганову, спросил:

— Что это наш командор так? — и вошел в воду рядом со своим младшим компаньоном.

Снова под Бендером открылось дно морское. Усиленно работая ногами, Остап шел по наклонной в глубину, как торпеда. Стоп! Пловец устремился к тонким кольцам какого-то незнакомого ему растения. Царапнул лопаткой его и увидел, что под наростами и зеленой слизью были не ветви морской крупной водоросли, а витки тонкого каната-линя. В следующий нырок, зарядив легкие воздухом, он начал перебирать линь руками и, взбаламучивая воду, увидел все же куда уходит тот.

После ряда ныряний Бендеру удалось вырвать линь из донного песчаного плена и от этого рывка он всплыл на поверхность как поплавок. Линь, облепленный ракушками и зеленью, подняв облако песчаного ила, не дал Остапу рассмотреть, к чему он заякорен. Но полежав на спине, восстанавливая дыхание, он не выпускал яз рук витки линя, и ждал, когда восстановится внизу видимость. А когда нырнул снова, то ясно увидел, что линь идет к палубному парному кнехту. Как охотник, увидевший, наконец, добычу, искатель попробовал нырнуть на глубину значительно большую, чтобы достичь этого места. Но это ему не удалось из-за возникшей вдруг боли в ушах и плотности воды, выталкивающей его на поверхность. Чуть не задохнулся, уронил лопатку, но не выпустив из рук кольцо линя, Остап выбросился из глубины, как пробка из бутылки под давлением. А когда отдышался, то заорал:

— Эй, на катере! Адам, срочно сюда!

Крик капитана был услышан сразу же, так как после неожиданного захода в море их предводителя, Балаганов и Козлевич пристально наблюдали за его ныряниями.

Когда катер «Алые паруса» подошел к плавающему Бендеру, он ухватился рукой за его борт, сорвал с лица очки и, порывисто дыша, прохрипел:

— Есть! Нашел, камрады…

— Матка боска! — вскричал ликующе Козлевич, помогая взобраться на катер пловцу, который по-прежнему не выпускал из рук кольцо линя.

— Неужели правда, командор?! — беря из рук Бендера кольцо линя, и очки, спросил Балаганов.

— Правда, Шура, правда, — все еще учащенно дыша, ответил Остап. — На этом месте надо заякорить буй, чтобы знать…

Вскоре стараниями мастерового Козлевича к кольцу линя был прочно привязан решетчатый настил, взятый со дна катера и спущенный за борт, он заплавал по волнам в виде указателя места, к которому уходил линь.

— Все, идем домой, — скомандовал Остап, закрыв устало глаза. — Мои легкие требуют отдыха.

— Да и волна, капитан, пошла крупная… — завел мотор Козлевич.

— Включай полный, Адам, — открыл глаза и оглядел уже волнующееся море Бендер.

Над морским простором еще носились, сверкая белизной, чайки. Но катер уже качало ощутимо, а вдали уже просматривались пенные гребешки волн. Морская даль потемнела от нависших над ней темных туч. Надвигался шторм.

Хотя шторм был и небольшой, но целых три дня он не давал искателям подводного клада снова побывать над местом находки. Побывать и только, так как без водолазного снаряжения нечего было и пытаться опуститься на глубину и добраться до катера. «Да и «Святитель» ли это?» — задавал себе уже не раз вопрос Бендер и уверенности у него не было, хотя он и объявил своим компаньонам, что нашел его. И он с нетерпением ждал возвращения из санатория бывшего водолаза Приходы.

За время ожидания его, Остап позанимался делами морского клуба, посетил свое начальство в лице председателя Пристойкина, нарисовал тому еще раз радужные перспективы намечаемых соревнований и как следует отдыхал, набирался сил для предстоящей подводной работы.

Но вот море снова заискрилось в лучах солнца. Оно просвечивало редкие кучевые облака и делало их ослепительно белыми в голубом бездонном небе. И от яркого небесного света морское дно стало хорошо просматриваться на небольших глубинах.

Каждый день Остап со своими компаньонами приплывал на катере «Алые паруса» к самодельному бую, одевал очки и нырял на выдерживаемую им глубину, проверяя на месте ли палубный парный кнехт, к которому тянулся линь. И убедившись, что после шторма все здесь как и было, возвращался на катер к своим друзьям.

Ждать и догонять хуже всего, как говорится. Жажда наживы сушит нэпмана, он плохо спит по ночам. Инспектор финотдела ищет источник новых налогов, а начальник морского клуба «Два якоря», потеряв аппетит, ищет «Святитель» и ждет не дождется возвращения из санатория бывшего водолаза Приходы.

Но вот Сан Саныч Мурмураки сообщил великому подводному искателю, что его свояк вернулся из санатория и Остап сразу же отправился к нему.

— Рискованный ты парень, — сказал Бендеру Прихода, когда они встретились. — Пытаться нырнуть на большую глубину без страхующего, — взглянул он на Сан Саныча, — разве можно так?

Остап обстоятельно поведал о своем поиске и конечном результате предполагаемой находки катера.

— Очевидно, Федор Николаевич, трос ведет в носовую или кормовую часть катера… — не совсем уверенно промолвил в конце он.

— Может, куда и подальше, друг ты мой, Остап Ибрагимович. Да и «Святитель» ли это? А взрывом могло часть судна оторвать от него и отбросить в сторону, да еще и на глубину. Так что… — покачал головой бывший водолаз. — Одним словом, без меня под воду не ныряй, договорились?

— Без вас не буду, уважаемый Федор Николаевич, — согласился Остап. Он все больше и больше понимал свои рискованные безрассудные действия в одиночку. Ведь Балаганов и Козлевич были на берегу, когда он пытался добраться до кнехта на глубине. «А чем они могли мне помочь? — мысленно задал он себе вопрос. — «Тащить на поверхность, если я не привязан был к «Алым парусам»? А если бы я вдруг зацепился за что-нибудь внизу…».

— Так зачисляешь меня в штат, капитан? — спросил Прихода, гладя на Бендера.

— Конечно, Федор Николаевич, с сегодняшнего дня! — воскликнул великий искатель-предприниматель. — Двести рублей в месяц, идет?

— Еще как! — хлопнул тот ладонью по столу. — Издержался после санатория, капитан.

— Так когда начнем? — с нетерпением смотрел на нанимаемого водолаза Остап.

— Завтра начнем начальную учебу с подготовкой, капитан. Как я уже говорил, под воду я не пойду, а буду учить тебя, раз ты такой смельчак. Ну а сейчас можно и выпить понемногу. По случаю возвращения из санатория, вчера хорошо посидел с домашними и друзьями. Сейчас и похмелимся по капле.

Кому, кому, а слышать эти слова было музыкой для Сан Саныча, который сидел и молчал во время разговора старших по рангу.

— Вот у меня книжка есть о водолазах, — сказал Прихода, когда они сидели за столом, выпили и обедали. — Слыхали, наверное, о легендарном пароходе «Черный принц»? — Остап переглянулся со своим подчиненным Мурмураки и пожал плечами.

— В разгар Крымской войны вышел из Англии этот пароход. По слухам, он вез золото — жалованье войскам, осадившим Севастополь. И на траверзе Балаклавы в ноябре 1854 года налетел сильный шторм и «Черный принц» затонул. Молва об исчезнувшем в морской пучине огромном количестве золота взбудоражила весь мир. Кто только не принимался за поиски: и одиночки авантюристы-нырялыцики, и судоподъемные компании, но все было тщетно — корабль исчез, словно сновидение, вместе со всем своим богатством.

— Интересно очень, Федор Николаевич, — покачал головой Бендер. — И не нашли?

— После гражданской войны японская судоподъемная компания предложила Советскому правительству концессию на поиски и подъем затонувшего «Черного принца» и золота в нем. Японцы после окончания работ обязались передать нам всю свою новейшую водолазную аппаратуру и вскоре приступили к поисковым работам. Спустя несколько месяцев водолазам удалось обнаружить «Черного принца».

— Через несколько месяцев? — удивился Бендер. — С таким хорошим новейшим водолазным снаряжением?

— А вы как думали, капитан. Разве вы не уяснили себе, что это не так просто? — взглянул на Остапа бывший водолаз-эпроновец. И, помолчав, продолжил — Одним словом, японцам удалось найти «Черного принца», но… — помолчал загадочно Прихода. — Вместо огромных богатств были найдены всего четыре золотые монеты… — И наполнил стопки водкой, говоря — Так может быть и здесь, капитан Бендер, — усмехнулся он.

— Все может быть, Федор Николаевич, — согласился Бендер.

Остап и Мурмураки, погостив у Приходы, обговорив все детали организационной работы по водолазному делу, вернулись к себе, чтобы с утра завтрашнего дня приступить к учебе.

На следующий день в бывшем рыбоприемном пункте под вывеской: «Морской клуб «Два якоря» собрались два компаньона Бендера, Исидор Кутейников и Сан Саныч Мурмураки. У причала покачивался катер «Алые паруса», оборудованный теперь под водолазный бот. На нем находилась ручная помпа для подачи воздуха по шлангу в скафандр, который подвешенный на корме покачивался от легкого бриза. Шланги, грузы, водолазный шлем, трос с телефоном тоже были уже на катере. А металлический трап ждал, когда тяжелые свинцовые боты водолаза ступят на его перекладины перед погружением в море. Одним словом, водолаз-инструктор Прихода оборудовал все в наилучшем виде для производства подводной работы у катера «Святитель». И сейчас расхаживал перед учениками морклуба и говорил:

— Морские глубины не терпят вторжения человека. Вечный мрак и ледяной холод окутывают его. Тонные толщи воды готовы раздавить водолаза, перевернуть его вниз головой или выбросить на поверхность и разорвать легкие. Работа водолаза ежеминутно связана с огромным риском для жизни, она очень тяжелая физически. Водолаз — это не просто специальность. Кроме умения ходить под воду, надо овладеть еще добрым десятком специальностей. Он должен быть и такелажником, и сварщиком, уметь работать молотком, топором и зубилом, напильником и разным инструментом.

Прихода ходил перед учениками и говорил так, как когда-то говорили ему в годичной водолазной школе.

— Все не рассказать вам о водолазе, — развел он руками. — Понимаете, это целый мир, это надо видеть. В глубине моря у него много дел. С бота за ним тянутся сигнальный конец — это толстый канат и воздушный шланг вместе с телефонным кабелем.

Водолазу трудно идти. Потому что плотность воды в семьсот семьдесят пять раз больше плотности воздуха. Чем глубже опускается водолаз, тем сильнее сжимает его вода. Идти грудью вперед почти невозможно. Водолазы ходят боком. Человек вместе со скафандром в воде очень легок, но внутри скафандра он скован. Ну а теперь прошу, Остап Ибрагимович, к боту. Начнем практические занятия, друзья…

Все встали, заинтригованные и лекцией, и предстоящими практическими занятиями, и последовали за учителем на причал.

На причале с помощью самого Приходы и Балаганова на Бендера был натянут скафандр и в иллюминатор, еще не завинченного шлема, водолазу-практиканту Прихода говорил:

— Вы должны внимательно следить, чтобы шланг, подающий воздух, и сигнальный конец не запутались, шланг не зажало где-нибудь. Если зажмет — прекратится подача воздуха. Нажимайте поминутно головой клапан, чтобы вентилировать скафандр, чтобы не отравиться углекислым газом. Но выпустить много воздуха нельзя, потому что вода раздавит… В скафандре надо поддерживать такое же давление, с каким вас сжимает вода. И это равновесие надо точно соблюдать…

— А если не соблюсти? — спросил из иллюминатора шлема искатель подводного клада.

— Тогда в скафандре может оказаться лишний воздух, вы приобретете плавучесть и вас выбросит наверх. Но до поверхности вы можете и не долететь. Скафандр может не выдержать и лопнуть. И вы камнем полетите на дно, потому что на вас, видите, какие оденем грузила? — указал Прихода на свинцовые нагрудники, лежащие рядом, приготовленные для надевания. Ну все начальное я объяснил, делаем первое мелкое погружение, капитан…

Остап ступил на ступеньку у самой воды, на нем завинтили шлем, иллюминатор, навесили грузы и с помощью команды водолаз погрузился в море у самого причала.

Савва Мурмураки и Балаганов старательно закрутили помпу, подающую воздух в скафандр Остапа.

— Как себя чувствуете, капитан? — спросил по телефону Прихода, смотря сверху на водолаза, хорошо видимого на мелководье.

— Отлично, инструктор, все нормально, — ответил Остап.

Балаганов и Козлевич переглядывались, молчали, и покачивали головами, видя в какое опасное дело вошел их предводитель.

Так начался первый день учебы Бендера водолазному делу.

Вечером Балаганов в присутствии Козлевича сказал:

— Капитан, ох, рискованно вам опускаться на глубину. Водолазы год этому учатся.

— Да, Остап Ибрагимович, наслушались мы и насмотрелись, что это такое. И я считаю, опасно это, — покачал головой Козлевич, не подкручивая кончики своих усов, что говорило о его сильной озабоченности.

— А почему, командор, Федор Николаевич сам не опустится на глубину и не покопается в «Святителе»? — спросил Балаганов.

— Отвечаю, друзья. После перенесенной сильной кессонной болезни Прихода идти под воду не может. Это во-первых…

— Хорошо, так может, пригласим другого водолаза? — предложил Козлевич.

— Нет, детушки. Водолаз, который опустится, будет знать о ценностях, которые мы найдем. Зачем же нам делиться не только с ним, но и раскрывать тайну, которая может стать известной властям. Ничего, еще несколько практических занятий и Бог будет милостив к нам.

— Вот это верно вы сказали, командор. Надо просить Бога, чтобы он был к нам милостив, — тряхнул рыжими кудрями Балаганов. Он все больше и больше одобрительно удивлялся, когда слышал из уст бывшего атеиста Бендера слова, обращенные к Богу.

Прошло несколько дней напряженной учебы водолазному делу. Бывший водолаз, а теперь инструктор морского клуба «Два якоря» все больше и больше увеличивал метры водолазного погружения Остапа. И когда способный ученик начал опускаться на глубину более десяти метров, Прихода с удовлетворением сказал:

— И хотя я доволен, капитан, освоением вами водолазной науки, я все равно не рискнул бы опускать вас на большую глубину. И только зная, что там, где лежит «Святитель», глубина не превышает уже освоенной вами, я и решаюсь начать ваше погружение к найденному катеру.

На море был полный штиль. С голубого неба солнце хорошо просвечивало морскую воду на глубину более пяти метров. Любимицы моряков — чайки парили в прохладном воздухе летнего утра, высматривая добычу.

На «Алых парусах» находилась вся команда за исключением Исидора Кутейникова. Он охранял дом, гараж компаньонов и присматривал за Звонком.

— Значит так, слушай внимательно еще инструкцию, Остап Ибрагимович, — сказал Прихода, когда катер бросил якорь у заветного буя. — Береги энергию, двигайся медленно, иначе быстро устанешь. Теплопроводность воды в двадцать пять раз больше теплопроводности воздуха. Поэтому надо тепло одеться, чтобы не замерзнуть под водой. И запомни, чем глубже, тем труднее работать… Спускаться будешь вдоль троса, который ты нашел. Вначале идешь в разведку, ясно? И беспрекословно слушать мою команду.

— Ясно, командир, — улыбнулся инструктору Бендер.

Великий искатель подводного клада надел шерстяное белье, друзья помогли ему натянуть водолазный костюм. Потом на плечи положили медную манишку, а сверху почти пудовый круглый шлем и прижали его тремя болтами. На груди и на спине закрепили грузы, всунули его ноги в свинцовые галоши, тоже в пуд каждая, затянули ремни, завязали канаты, закрепили нож и фонарь.

— Как слышимость? — раздался гулкий голос по телефону инструктора. И он прозвучал эхом в ушах Остапа.

— Хорошая, — ответил он.

— Проверьте воздух!

— Проверил! — ответил водолаз.

— Приготовиться к спуску! — зазвучала новая команда Приходы.

И вот Остап Бендер — искатель подводных сокровищ медленно начал опускаться на морское дно.

— Как себя чувствуете, капитан? — спросил по телефону Федор Николаевич.

— Нормально, стою на грунте, приступаю к обследованию. Жаль, что нет лопаты, друг.

— Сейчас спустим и покопай немного, раз все нормально. Не забывай регулировать воздух, капитан.

Получив в руки орудие для раскопки, Остап начал очищать кнехт от песчаного наноса. Когда оголил обшивку судна, то понял, что это палуба его. Переговариваясь с верхом, Бендер продолжал расчищать дальше, чтобы добраться до люка в трюм, в каюту, в какую-нибудь судовую надстройку или в рубку. Когда устал, то был поднят на поверхность и отдыхал, после чего вновь спускался под воду и принимался за дальнейшую очистку палубы.

С этого дня началась ежедневная тяжелая подводная работа, приближая Бендера к заветной цели.

На седьмой день упорной и тяжелой работы, Остап с удовлетворением отметил, что недавнее волнение моря не замыло проделанные им раскопки, а даже расширило их. Когда поработал, то чуть было не закричал от радости, добравшись до разрушенной взрывом палубной надстройки катера.

— Я добрался до палубной надстройки катера, — сообщил он наверх.

— Поздравляю, капитан, — ответил Прихода.

— Продолжаю работать, командир.

— Бог вам в помощь, Остап Ибрагимович, — пожелал инструктор.

Подводник начал орудовать топориком, пробивая прогнившее дерево крыши надстройки, чтобы пробраться в трюм. Удар, еще удар. И острие топора вошло в щель. Остап нажал на топорище, как рычагом, и деревянная гниль провалилась вниз, подняв за собой облако мути. Когда видимость прояснилась, он увидел перед собой темень входа во внутрь судна. Бендер в нерешительности остановился с некоторым чувством страха перед спуском в проход. Нажал головой золотник клапана выпуска воздуха, подергал за страхующий его линь, идущий от пояса вверх, медленно боком начал двигаться вниз, включив фонарь. В полосе света испуганно заметались рыбешки и Остап отметил про себя: «Очевидно сюда есть еще какой-то вход».

Под собой искатель подводных сокровищ увидел заиленный настил нижней палубы. На ней какие-то предметы, обросшие ракушками и зеленью. Остап провел лучом света по стенам трюма. За иллюминаторами фонарь осветил плотно улегшийся песок морского дна. По наклону нижней палубы он мог теперь с уверенностью определить, что катер лежал накренившись на борт, глубоко заилившись в песчаное дно.

Бендер обвязал линем ближайший к нему предмет и сказал наверх, чтобы поднимали, И когда водолаз отпустил его, то предмет медленно поплыл вверх. Но тут же зацепился за край проема и развалился на куски.

Остап подхватил одну часть, осветил фонарем и покачал разочарованно головой. Это был кусок бака, изъеденного морской водой. Потянул линь, выпустил воздух из скафандра и вновь опустился вниз. Лопатой заворошил другие предметы. Это были все истлевшие вещи, узлы, чемоданы, тюки. Но вот он натолкнулся на твердый прямоугольный предмет по виду чемодан. Он обвязал его линем и дал команду поднимать, взмыл чуть за ним следом, направляя его так, чтобы тот не зацепился за край проема. После этого сказал в телефон:

— Федор Николаевич, прошу без меня поднятый груз не открывать.

— Понял, капитан, — ответил тот. — Как самочувствие?

— Нормальное. Когда меня поднимать, я скажу.

Балаганов и Козлевич, вспотев, старательно выбирали с натугой затяжелевший линь. Упершись ногами о борт, они наконец, втащили на палубу обросший ракушками и наростами поднятый со дна груз. Вся команда катера с нескрываемым нетерпением уставилась на морскую находку. Но из глубины Прихода услышал просьбу Бендера поднимать его и все занялись подъемом водолаза медленными темпами, давая тому уравновешивать давление в скафандре.

Поднимаясь, Остап был весь в трепетном стремлении поскорее вскрыть извлеченный из морской пучины прямоугольный предмет по видимости чемодан.

Но ему пришлось все же набраться терпения и ждать окончания подъема. А когда был поднят и освобожден от водолазной экипировки, то сам начал осторожно очищать находку от морских наростей. Все стояли вокруг и, затаив дыхание, жаждали узнать, что там внутри.

Обнаружились замки, ручка чемодана. Остап заложил острие саперной лопатки под крышку. Балаганов не удержался и рванул ее на себя. Но его пальцы соскользнули с того места, за которое он ухватился, и стивидор повалился спиной на палубу.

— Ой, — застонал он, потирая ушибленное место ниже спины.

— Спешка нужна не в этом деле, товарищ стивидор, а при уходе от угро… — засмеялся Остап.

Великий искатель подводного клада продолжал осторожно поднимать крышку острием саперной лопатки. Но на удивление всех она не поддавалась к открытию никак. Чемодан был из какой-то толстой кожи и она так задубела, очевидно, что превратила чемодан в неистлевающий предмет. И хотя замки давно съела ржавчина, но крышку держали два ремня из той же прочней кожи. Поняв это, Бендер с трудом, не разрезал, а перепилил эти ремни ножом и, наконец, перед взором всей команды «Алых парусов» открылись ровные ряды пачек царских денег, которые имели хождение до революции!

— Ах, ты ж, Боже мой! — только и смог вымолвить Балаганов.

— Мда-а… — протянул разочарованно Остап, держа к руке пачку «екатеринок» — сторублевок. Начал перебирать одну за другой пачку и на каждой читал банковскую упаковку: «Русско-азиатский банк. Мариупольское отделение».

— И что странно, друзья, — взял одну пачку в руки Прихода, — они все сухие. В чемодан не проникла морская вода, герметика выходит, — покачал головой он.

— Как же так, капитан, столько трудов… — вздохнул Балаганов.

— И опасности, — промолвил Козлевич.

— Зато Остап Ибрагимович стал настоящим водолазом, — провозгласил Прихода. — Первая находка и чемодан денег, — усмехнулся он.

— Да. Один мой знакомый одессит говорил «Талон это еще не галоши», — рассмеялся Бендер с заметной горечью. — Завтра продолжим, не будем терять надежды, друзья, — обвел он всех веселым взглядом.

— А может, это не тот катер, капитан? — тихо проговорил Балаганов.

— Не тот катер… Что ж кладбище катеров тут, что ли? Так где же они? Эх, Шура… — уже не так весело промолвил Остап. — Там одна трухлядь… Может, пробьюсь в другой отсек… — качнул устало головой он и захлопнул крышку чемодана.

На следующий день Остап вновь опустился во внутрь раскопанного им катера. Переворошил все находящиеся там предметы, разложившиеся от морской воды за годы. Но ничего подобного сохранившегося, как найденный чемодан, он не нашел. Все металлические предметы были изъедены ржавчиной так, что интереса не представляли. Но он нашел подтверждение, что это таки был большой паровой катер. Проникнув в небольшое машинное отделение, он на небольшом котле с открытой дверцей для топки увидел штампованную славянской вязью рельефную надпись «Святитель». И он передал по телефону наверх:

— Подтверждаю, это «Святитель», нашел надпись.

— Понял, — ответил голос Приходы. — Подъем, капитан?

— Наверное, ничего интересного здесь больше не вижу, — и почувствовал, как подъемный канат уже натянулся. И тут луч его фонаря вдруг обнаружил в противоположном месте трюма наклоненную и приплюснутую дверь куда-то. И скомандовал:

— Стоп, подъем!

— Есть, стоп, — ответил инструктор.

Воспользовавшись топориком, Бендеру удалось проделать в этой дверной переборке лаз. Осветив его, он увидел за перегородкой глубинную темноту. Расширив проход, он прошел боком туда, освещая себе путь. Увидел несколько оборванных ступенек, ведущих вниз. «Что там?» — задал себе вопрос подводник. И хотел ступить на одну из уцелевших перекладин, но остановился. «Запутать шланг и сигнальный канат можно», — подумал Остап.

Осветил лучом фонаря стороны спуска и увидел внизу слева свободный выход в море через развороченный взрывом борт судна. «Со стороны открытого моря надо заходить вниз, чтобы не запутаться», — решил он и скомандовал подъем.

На следующий день отважный искатель подводных сокровищ опустился к обнаруженному им входу в судно со стороны открытого моря. Глубина здесь была значительно большей. Мощный взрыв сыграл свою роль углубления дна. Передвигаясь по настилу и освещая все вокруг, Остап понял, что находится в носовой части катера, оторванной взрывом. И он сообщил по телефону:

— Нахожусь, по всей вероятности, в салоне катера, инструктор.

— Понял вас, как самочувствие?

— Нормальное, осматриваю.

В салоне были остатки стульев, стол и мелкие предметы, разбросанные на полу. Все они были обросшие ракушками и водорослями моря. Все что он не поднимал оказывалось бутылками, тарелками, столовыми приборами, стаканами, графинами. Но вот свет осветил дальний угол салона и Остап увидел там какую-то непонятную груду. Он приблизился и понял, что это были небольшие брезентовые мешки. Взяв один и освещая его, Остап соскреб с него нарости и увидел край надписи черным. С трудом разрезал ножом задубевший брезент — в мешке были пачки незнакомых ему денег.

— Нашел мешки с деньгами, — передал он по телефону.

— Снова деньги? — послышалось удивление Приходы.

— Обвязываю их по двое и поднимайте, инструктор.

— Понял, жду сигнала.

Мешков было более десятка и Бендеру внизу, а его друзьям наверху пришлось изрядно потрудиться, поднимая их. И когда эта операция была закончена, Остапу вдруг показалось, что он здесь не один. Отблеском света он уловил, что за спиной у него кто-то есть. Под резиной скафандра у водолаза пробежал холодок с ознобом.

Отступая боком в открытое море, Остап перевел луч фонаря на место, где, как ему показалось, кто-то стоял. Осветил и явственно увидел силуэт водолаза. Двойник светил таким же лучом, так же смотрел иллюминатором шлема на него и делал такие же движения, как и он. Бендера охватил панический страх. Не надавив клапан выпуска воздуха из скафандра, он резко оттолкнулся от дна и закричал в телефон:

— Подъем! Подъем! Подъем!

Но поднимать великого искателя подводных сокровищ было уже без надобности. Раздутый воздухом скафандр, подобно резиновому мячу, сам понесся из морской глубины на поверхность.