Молодой человек оказался заперт в верхнем конце похожей на наклонный желоб улицы Шоко-слип. Заперт и отрезан толпой, запрудившей перекрёсток с Гэри-стрит. Пахло неприятностями. Юноша попытался обойти сборище, сунувшись в проулок за табачным пакгаузом фирмы Керра, но нарвался там на цепного пса. Пятясь, молодой человек вернулся на мощёный камнем спуск, где ему не осталось ничего другого, как нырнуть в людское море.

— Куда-то спешите, мистер? — окликнули его.

Юноша молча кивнул. Он был высок и тонкокостен, с правильными чертами чисто выбритого лица и длинными чёрными волосами. Лёгкая смуглинка кожи подчёркивала серые, с красными от недосыпа белками, глаза; серые, как затянутое туманом море у Нантакета, где поколениями жили его предки. В одной руке юноша нёс перевязанную бечевой стопку книг, в другой — саквояж со сломанной ручкой. Добротное платье было потрёпано и подзатёрто на швах; его обладатель явно знавал и лучшие времена. Держался парень особняком, не разделяя владеющего собравшимися возбуждения и воспринимая его, по-видимому, как очередное посланное судьбой испытание.

— Слыхали новость, мистер? — продолжал затронувший юношу плешивый верзила в грязном, пахнущем дубильней, переднике.

Молодой человек опять кивнул. Нужды спрашивать, что за новость, не было. Лишь одна весть могла всколыхнуть Ричмонд в эти дни. Форт Самтер пал, и американские штаты лихорадило предчувствием неминуемой гражданской войны.[1]

— Откуда родом, мистер? — верзила ухватил молодого человека за рукав.

Парень вспыхнул:

— Прочь руки!

— Из какого ты штата, мистер? — не отставал здоровяк. Рукав, впрочем, отпустил.

Юноша попробовал было вывернуться из толчеи, но люди стояли плотно, и он сумел лишь немного сместиться к гостинице «Коломбиен». На одной из решёток, защищающей окна нижнего этажа, был распялен на верёвках средних лет господин. Карманы его дорогого костюма были вывернуты, многие пуговицы вырваны с мясом. Юноша отвёл от несчастного взгляд. Сам он, хоть и не являлся пока такой вот игрушкой толпы, но был уже ею пленён, и, что ещё хуже, уже привлёк её внимание.

— Документы покажи! — рявкнул под ухом кто-то.

— Что, сынок, онемел?

Дыхание допытчиков смердело табаком и перегаром. Юноша предпринял ещё одну попытку вырваться, и вновь неудачно. Близился полдень, по-весеннему тёплый. Безоблачное небо пятнали, создавая вокруг солнца мутноватый нимб, дымы бесчисленных ричмондских предприятий: железоделательного завода Тредегара, кирпичного Азы Снайдер, литейки Тэлбота, городской газовой компании, табачных фабрик, дробилок. Негр-возчик бесстрастно взирал поверх голов с высокого облучка порожней телеги. Чёрный возвращался с пристаней «Самсона и Пая», толпа помешала ему свернуть с Шоко-слип, но негр был умудрён жизнью и не возмущался.

— Так откуда ты, парнишка? — допрашивал лысый дубильщик, — Как тебя звать?

— Какая разница? — в голосе юноши звучал вызов.

— Большая!

Дубильщик потянул за верёвку, удерживающую книги в связке. Юноша не отпускал. После минутной борьбы бечева лопнула, и книги рассыпались по мостовой. Лысый ухмыльнулся. Юноша яростно толкнул его в грудь. Тот покачнулся, с трудом устояв на ногах.

Смелость молодого человека вызвала одобрительные выкрики в толпе. На перекрёстке собралось сотни две народу, и ещё с полсотни зевак наблюдали за происходящим со стороны. Большая часть присутствующих была настроена отнюдь не агрессивно. Будто школьники, под благовидным предлогом сорвавшиеся с уроков, они радостно воспользовались вестью о падении форта Самтер, чтобы покинуть опостылевшие станки с верстаками. Они жаждали порезвиться, а кто подходил для этой цели лучше, чем заплутавшие на улицах южного города северяне?

Дубильщик хмуро потёр грудь. Его самолюбие было уязвлено:

— Я, кажется, задал тебе вопрос, парнишка.

— А я, кажется, ясно дал понять, что тебя это не касается! — юноша подбирал книги. Две или три из них успели затеряться в сутолоке.

— И всё-таки, парень, откуда ты?

В голосе молчавшего доселе сутулого работяги юноша расслышал примирительные нотки, а потому сквозь зубы ответил:

— Фальконер-Куртхаус.

Толпа, по-видимому, останавливала и допрашивала подобным же образом всех, кто соответствовал её представлениям о том, как должны выглядеть северяне. Вероятно, так и попался привязанный к решётке бедолага.

— Фальконер-Куртхаус?

— Да.

— А звать?

— Натаниель, — имя он назвал настоящее, тут же присовокупив к нему фамилию с вывески напротив: «Бэйкон и Баскервиль», — Натаниель Баскервиль.

— Выговор у тебя, Баскервиль, не наш. Не виргинский.

— Учился на Севере.

Звучало правдоподобно. На студента молодой человек походил и одеждой, и манерами, и поклажей.

— Что же поделывает такой разумник в дыре Фальконер-Хауса?

— Работаю. На Вашингтона Фальконера.

Имя богатейшего землевладельца Виргинии произвело то впечатление, на которое юноша и рассчитывал, произнося его. Товарищ сутулого буркнул:

— Пусть идёт, куда шёл, Дон.

— И правда, пусть идёт. — встряла женщина.

Ей не было дела до Вашингтона Фальконера. Её тронуло отчаяние, плескавшееся в глубине глаз юноши. Хорошенького, надо сказать, юноши. Натаниель всегда привлекал внимание представительниц противоположного пола, но пользоваться этим в своих целях жизнь его ещё не научила.

— Ты здорово смахиваешь на янки, сынок. — задумчиво сказал сутулый.

— Во-во! Сдаётся мне, что насчёт Фальконер-Куртхауса он брешет! — воспрянул духом дубильщик, — Ты хоть был там, а?

— Да уж будь уверен! — отрезал юноша, внутренне холодея.

Вашингтона Фальконера он знал лично, ибо дружил с его сыном. Только вот в Фальконер-Куртхаусе не был ни разу.

Дубильщик не унимался:

— Ой ли? Назови-ка нам тогда, умник, любой город на полдороге отсюда до Фальконер-Куртхауса.

— Ну, назови! — потребовал сутулый, напрягшись.

Натаниель угрюмо молчал.

— Шпиона словили! — восторженно завопила в дымину пьяная бабёнка.

— Ах, ты, гнида северная! — рявкнул торжествующе дубильщик, выбрасывая ногу, чтобы пнуть Натаниеля.

Юноша увернулся и успел заехать обидчику кулаком по рёбрам, прежде чем на него посыпались удары со всех сторон. С расквашенным носом и напухающим глазом молодой человек через минуту был припёрт к стене отеля. Чья-то рука рванула на нём сюртук, выудив из внутреннего кармана блокнот. Натаниель на миг встретился взглядами с чернокожим возчиком. Негр был всё так же невозмутим. Даже когда белые молодчики согнали его с облучка, объявив, что телега конфискуется и поедет за смолой на Франклин-стрит, где вёлся ремонт дороги, на его физиономии не отразилось ни малейшего неудовольствия. Толпа расступилась, пропуская воз, а негр незаметно выбрался из толчеи и исчез.

Натаниэля тем временем притиснули к решётке и сноровисто привязали рядом с несчастным в растерзанной одежде. По мостовой разлетелись страницы одной из книг юноши, переплёт которой разорвался под чьим-то башмаком. Толпа выпотрошила саквояж Натаниэля, найдя там лишь грязное бельё, бритву, да ещё пару книг.

— Откуда вы? — спросил молодого человека вполголоса его товарищ по несчастью, лысеющий дородный крепыш.

— Из Бостона, — честно ответил Натаниэль, отводя глаза от кривляющейся перед ним бабы с бутылкой, — А вы, сэр?

— Из Филадельфии. Я здесь проездом. Увлекаюсь церковной архитектурой, и дёрнула же меня нелёгкая воспользоваться пересадкой с поезда на поезд, чтобы осмотреть местный собор святого Павла… — он сокрушённо вздохнул, — Сломали вам нос?

— Вряд ли сломали. Разбили просто.

Текущая из ноздрей кровь солоно ощущалась на губах.

— И глаз заплывает. Синячище будет — ого-го! Сражались вы, как лев, любо-дорого было посмотреть. Могу я полюбопытствовать, каков род ваших занятий?

— Студент, сэр. Из Йеля. Точнее, был студентом.

— А я — дантист. Доктор Морли Берроуз.

— Старбак. Натаниэль Старбак, — скрывать свою настоящую фамилию при данных обстоятельствах юноша не видел смысла.

— Старбак? — брови дантиста взлетели вверх, — Вы не родственник ли…

— Родственник.

Берроуз помрачнел:

— Не дай Бог им об этом проведать.

— Что они намерены с нами сделать?

Натаниэль никак не мог заставить себя поверить до конца в серьёзность грозящей им опасности. Ну, не среди бела же дня в центре Ричмонда, где есть полиция, судьи, адвокаты! В конце концов, это Америка, а не Мексика какая-нибудь!

Дантист попробовал на прочность путы:

— Речь у них шла о смоле, а где смола, там и перья. Но ведь они пока не знают вашей настоящей фамилии, так ведь?

Пьянчужке надоело гримасничать, она с маху разбила бутылку о камни мостовой и ввязалась в перебранку товарок, делящих грязные рубашки Натаниэля. Рядом с галдящими бабами плюгавый очкарик сосредоточенно листал отобранную у юноши записную книжку, внимательно разглядывая вложенные между страниц бумаги. Там же лежала и вся наличность юноши: целых четыре доллара. Потеря их весьма чувствительно ударила бы Натаниэля по кошельку, но сейчас он страшился другого: его фамилия была указана в качестве адресата на конвертах нескольких писем, одно из которых очкарик уже изучал. Быстро просмотрев остальные конверты, недомерок в упор уставился на юношу и громко произнёс:

— Старбак, да? Ваша фамилия — Старбак?

Толпа притихла. Десятки взоров скрестились на молодом человеке. Вперёд протолкался краснорожий бородач:

— Старбак?

Натаниэль затравленно огляделся по сторонам. Полицией и не пахло. Несколько респектабельного вида джентльменов с любопытством наблюдали за происходящим из здания напротив, не обнаруживая, впрочем, ни малейшего желания вмешиваться. Две-три горожанки глядели на юношу с сочувствием, но и только. Единственный, кто не терял надежды усовестить сограждан, — кальвинистский пастор в тёмном сюртуке и характерном галстуке в виде перевёрнутой «V». Пастырь сорвал голос, и сорвал напрасно, ибо на сброд, чей патриотизм был сдобрен ударной дозой спиртного, его увещевания не производили на малейшего впечатления.

— Что притих, господин хороший? — бородач сгрёб Натаниэля за ворот и вывернул кисть так, что юноша начал задыхаться, — Твоя фамилия Старбак?

Изо рта у него летела слюна и воняло гнилью, густо замешанной на винных парах.

— Да, — прохрипел Нат.

Кроме писем, фамилия была вышита на изнанке его сорочек.

— Родня? — на лбу бородача вздулись вены, белки водянистых зёнок налились кровью. Передние зубы отсутствовали, мутная паутинка слюны свисала с нижней губы на неряшливую бороду, — Ну, отвечай! Родич?

Среди писем, хранящихся в блокноте, имелось одно от отца, так что юноша кивнул:

— Сын.

Бородач издал победный клич (из числа тех, которыми в дешёвых балаганах обмениваются играющие краснокожих дикарей фигляры), и, оставив в покое шею молодого человека, объявил:

— Это сын Старбака! Мы поймали Старбакова ублюдка!

— Господь на небесах! — еле слышно выдохнул дантист, — Теперь вам конец!

Немного нашлось бы имён, упоминание которых заставляло кулаки южан сжиматься крепче, а кровь в жилах кипеть, нежели имя преподобного Элиаля Старбака. Разве что Авраама Линкольна, Джона Брауна да Гарриет Бичер-Стоу на Юге ненавидели сильнее.

Преподобный Элиаль Старбак являлся последовательным противником всего, чем жили и дышали южные штаты. Жизнь свою он посвятил непримиримой борьбе против рабства. В проповедях он вдохновенно бичевал рабовладение, обличал двоедушие южан, высмеивал их пафос, оспаривал доводы. Непримиримая позиция, занятая преподобным в деле освобождения негров, прославила его имя далеко за пределами североамериканского континента, и вот ныне, когда весть о падении форта Самтер выплеснула на улицы южных городов торжествующие массы черни, в Ричмонде, штат Виргиния, такая толпа сцапала одного из отпрысков Элиаля Старбака.

По правде, Натаниель отца ненавидел и ничего общего с ним иметь не желал, но кто его сейчас об этом спрашивал бы? Отродье ненавистного Старбака угодило к ним в лапы, и предвкушение близкой мести пьянило простые души почище любого виски.

— Вздёрнуть его!

— Шпик!

— Любитель ниггеров!

Ком конского дерьма вылетел из толпы, но вместо Старбака, которому, собственно, и предназначался, попал в плечо дантисту.

— Отчего же я не остался в Филадельфии! — простонал Берроуз.

Короткая перепалка относительно дальнейшей участи пленников вспыхнула и погасла. Пара проходимцев, товарищи тех, что укатили на реквизированной фуре, успокоили толпу сообщением, что за смолой уже послали, а перья принесут с матрасной мануфактуры на другом конце квартала.

— Пора преподать выскочкам урок! — вопил бородач, наседая на беспомощных жертв, — Вы, янки, совсем распоясались! Думаете, вы лучше нас, южан?

Он разжал ладонь и сдул в лицо дантисту горсть перьев:

— Чем выше занесёшься, тем больней упадёшь, понял?

— Я — простой зубной врач, сэр. Просто врач, — воззвал к его разуму Берроуз.

— Он — зубник! — объявил бородатый под общий гогот.

— Выдрать зубы зубнику! — предложил кто-то.

Вернулась телега. На дне её стояла парующая бочка. Фуру остановили в шаге от пленников, и вонь смолы перебила пропитавший город табачный запах.

— Начнём со Старбакова семени! — выкрикнул тот же голос.

Заводилы решили иначе. Морли Берроуза, дантиста из Филадельфии, отвязали от решётки и, не обращая внимания на его слабые протесты, подняли на телегу.

— Вы следующий, янки, — оповестил Старбака дотошный очкарик, — Как вы очутились здесь?

Говорил он без злобы, и лукавить Натаниэль не стал:

— Леди сопровождал.

— Леди? Какую леди? — заинтересовался очкарик.

Какую… Лживую и распутную тварь, горько думал Старбак, в которую он втрескался по уши, чтобы в итоге очнуться от любовного угара здесь, в Ричмонде, без дома, без будущего и почти без гроша.

— Так что за леди?

— Леди из Луизианы. Ей требовалось срочно покинуть Север.

— Молись, приятель, чтобы она пришла, — ухмыльнулся очкарик, — и спасла тебя от лап Сэма Пирса!

Сэмом Пирсом, очевидно, звался красномордый бородач, взявший на себя обязанности главного палача. Он сноровисто ободрал дантиста до подштанников, кои были оставлены на несчастном, дабы не конфузить присутствующих дам. Захватив порцию смолы черпаком на длинной ручке, Пирс приподнял её над бочкой, показал зрителям. Те заорали, заулюлюкали:

— Припарь-ка его хорошенько, Сэм!

— Хорошенько припарь!

— Поддай янки жару! Проучи янки!

Бородач глубоко окунул ковш и придержал, давая тягучей жиже заполнить чашу. Дантист в ужасе затрепыхался, но двое подручных Пирса нагнули жертву над бочкой, подставляя белую пухлую спину под медленно стекающую с черпака чёрную блестящую массу.

Толпа затаила дыхание. Горячая смола соприкоснулась с нежной кожей складчатого загривка. Дантист завизжал от боли и рванулся было в сторону, но его мучители не ослабили хватки. Зрители возбуждённо загомонили.

Чувствуя подступающую дурноту, Старбак смотрел, как дымящаяся чёрная волна неспешно сползает на плечи страдальца-зубника, течёт по округлой спине. Берроуз кричал, не переставая, от муки и унижения. Зрителей его мучения не трогали. Наоборот, зрелище того, как проклятый северянин получает по заслугам, воспринималось ими с законным удовлетворением.

Пирс вновь погрузил в бочку черпак. Колени дантиста давно подогнулись, он беспомощно обвис, придерживаемый дружками бородача.

— Сейчас и до тебя очередь дойдёт, парнишка! — злорадно прошипел в лицо Старбаку дубильщик, — Сейчас!

Мстительно скалясь, он вдруг вбил в живот юноше кулак. Воздух разом покинул лёгкие Натаниэля, тело скрючило.

— Больно, господин хороший? Это только начало!

Чтобы не затягивать забаву, на телегу в помощь бородатому вскарабкался седой субчик с короткой лопатой.

— Эй, приберегите для Старбака чуток! — обеспокоился дубильщик.

— Тут на всех хватит! — успокоил его седой, опорожняя инструмент на макушку Берроуза. Струйки смолы обтекали голову, капли пятнали ткань подштанников. Дантист беззвучно открывал и закрывал рот, словно рыба. Жирная кухарка хохотала, тыча в него похожим на сосиску пальцем. Её подруга крикнула:

— Перья где?

— Преврати его в курочку, Сэм!

С помощником у бородача работа пошла быстрее. Державшая филадельфийца парочка брезгливо отстранилась. Несчастный дантист тихо скулил, прикрывая ладонями глаза и рот от смолы, слой за слоем покрывавшей верхнюю часть его холёного тела. Разбитного вида девица приволокла в фартуке ворох перьев, неловко влезла на телегу и осыпала ими жертву.

Дантист, согбенный, обожжённый, опозоренный, стоял в луже смолы, а вокруг гоготала, свистела и улюлюкала толпа. Смеялись негры на противоположной стороне улицы. Не смеялся лишь пастор, скорбно взиравший на веселящуюся паству.

Сэм Пирс, рисуясь, прилепил особенно крупное пёрышко северянину на лоб и, отступив на шаг, с картинным полупоклоном указал на результат своих трудов.

— Пусть кудахчет, Сэм! Как квочка!

Дантиста укололи лопатой, и он исторг из себя жалкий звук, очень отдалённо напоминавший квохтанье.

— Громче! Громче!

Получив новый укол, доктор повторил клёкот чуть громче к вящей радости слушателей. Эхо их хохота треснуто металось между зданиями и отдавалось на реке, где у пристаней покачивались на воде баржи.

— Тащите второго!

— Припеки его тоже, Сэм!

— Щенка Старбака давай!

Путы на запястьях Натаниэля опали, и его поволокли к фуре. Тащившим усердно помогал дубильщик, не забывая по пути угощать Старбака пинками и зуботычинами. Несколько пар рук протянулись к юноше и вздёрнули его наверх, при этом он чувствительно расшиб колено о колесо и вляпался ладонью в натёкшую с дантиста смолу. Сэм Пирс нахлобучил тому на темя шляпу и повернулся к Старбаку:

— Вот он! Сынишка достопочтенного Старбака!

— Займись им, Сэм!

— Давай, Сэм!

Тяжёлая пятерня легла на затылок молодого человека, и Пирс резко нагнул Натаниэля к бочке. Чёрная жижа пузырилась в считанных сантиметрах от кровоточащего носа. Бочку увезли прямо с углей, смола не успела застыть.

— Шмотки долой, сынок!

Сюртук на нём просто разорвали, сильно дёрнув за рукава.

— Догола, Сэм! — возбуждённо взвизгнула какая-то девка.

— Давай, Сэм! Пусть его папаше будем из чего слепить очередную речугу! — за руку крикнувшего крепко держала крохотная дочурка, серьёзно глядя на Натаниэля влажными глазёнками.

Сбоку тихо охал дантист, робко скребя смолу, покрывавшую его ошпаренную кожу.

Бородатый помешивал смолу в бочке. Седой обхватил Натаниэля сзади, обрывая пуговицы на ширинке, и буркнул на ухо:

— Не вздумай в штаны надуть, сынок, а то надувалку с корнем вырву.

Присев, седой спустил юноше брюки до колен. Толпа заулюлюкала.

И тут грянул выстрел.

Воздух наполнился хлопаньем крыльев птиц, спугнутых резким звуком с крыш складов вдоль Шоко-Слип. Толпа притихла. Только Пирс продолжал тянуться к вороту сорочки Натаниэля. Раздался второй выстрел, заморозивший толпу и заставивший бородача окаменеть.

— Тронешь мальчишку, получишь пулю.

— Он же шпион! — выкрикнул Сэм Пирс, но тот же уверенный голос оборвал его:

— Он — наш гость.

Говоривший восседал на рослом чёрном жеребце и носил широкополую мягкую шляпу, серый сюртук и высокие сапоги. Всадник отправил длинноствольный револьвер обратно в кобуру, и в этом жесте сквозила и лёгкая ленца, и некоторая небрежность. Одного не было: страха перед сборищем нетрезвых и потерявших голову от безнаказанности людей. Несмотря на то, что лицо человека затеняли вислые поля шляпы, его узнали, и, когда он пришпорил коня, толпа раздалась, давая дорогу. За стрелком последовал второй конник, ведя в поводу запасную лошадь.

Стрелок осадил жеребца перед телегой. Сбив рукояткой хлыста головной убор на затылок, всадник удивлённо воскликнул:

— Ба! Нат Старбак, если не ошибаюсь?

— Он самый, сэр.

— Помнишь меня, Нат? Мы встречались в Нью-Хэвене с год назад.

— Как не помнить, сэр…

Натаниэля трясло. Спасён! Спасён человеком, именем которого он чуть раньше пытался прикрыться, как щитом, от нападок черни. Спасён Вашингтоном Фальконером, отцом его закадычного друга.

— Вижу, мои земляки приготовили для тебя воистину «тёплый» приём, — поморщился Фальконер и, повернувшись к толпе, рявкнул, — Стыдитесь! В Ричмонде живут дикари? Разве так принято встречать приезжих в нашем благословенном городе?

— Шпиков — только так! — подбоченился дубильщик, чувствуя молчаливую поддержку собравшихся.

Фальконер смерил его презрительным взглядом:

— Ты рассуждаешь, как последний янки. Это на Севере кто громче горло дерёт, тот и прав, а у нас иные обычаи. Кто этот горемыка?

Он указал хлыстом на дантиста. Тот безмолвствовал. Тогда Натаниэль, стряхнув с себя лапы доморощенных палачей, натянул брюки и сказал:

— Его зовут Берроуз, сэр. Зубной врач. В городе проездом.

Вашингтон Фальконер приметил в толпе двух знакомцев и, подозвав к себе, приказал:

— Отнесите мистера Берроуза ко мне домой. Нам придётся очень постараться, чтобы загладить нашу общую вину перед этим достойным человеком.

Отвернувшись от притихших земляков, он представил Старбаку своего компаньона, темноволосого парня чуть старше самого Натаниэля:

— Знакомьтесь, Итен Ридли.

Ридли подвёл третью лошадь к краю телеги.

— Забирайся в седло, Нат, — сказал Фальконер.

— Да, сэр.

Нат склонился к сюртуку. Починке тот не подлежал. Юноша зло выпрямился и встретился взглядами с Сэмом Пирсом. Бородач нагло ухмыльнулся и неопределённо повёл плечами, как бы говоря: без обид, приятель; кто старое помянет… Насчёт «глаз вон», решил Натаниэль, идея хороша. Стремительно шагнув к Пирсу, он впечатал кулак тому в скулу. Бородача шатнуло назад. Он наткнулся на бочку, а кисть его по запястье погрузилась в горячую смолу. Пирс заорал, со всхлипом выдёргивая обожжённую конечность из вязкой жижи, покачнулся на краю телеги и шумно обрушился вниз, на брусчатку. Ниспровержение (как в буквальном, так и в переносном смыслах) своего недавнего кумира в толпе, непостоянной и переменчивой, подобно всем толпам от начала времён, вызвало свист и улюлюканье. Фальконер ухмыльнулся и поторопил Старбака, машущего ушибленной о череп Пирса рукой:

— Ну же, Нат.

Юноша неловко перелез с фуры в седло, вдел загаженные смолой носки ботинок в стремена и пустил животное следом за конями Фальконера и Ридли. Жаль было сюртука, но ещё сильнее он жалел о книгах. Не из-за их содержания (большую часть потерянных томов составляли учебники Йельского Теологического колледжа, возвращаться куда он не собирался), из-за стоимости. За них ему могли дать долларов пятьдесят, приличную сумму в его-то положении. Ещё Натаниэль никак не мог уверовать в своё чудесное избавление от смолы с перьями, при мысли о которых ёжился и втягивал голову в плечи.

— Как вы узнали о том, что я в беде, сэр? — спросил он Фальконера.

— А я и не знал, что это ты, Нат. Мне сообщили, что некоего молодого джентльмена намереваются повесить за то, что он — янки, и не устоял перед соблазном взглянуть одним глазком. Весточку принёс негр-ездовой. Он слышал, как ты поминал моё имя, не поленился отыскать мой дом и поговорить с дворецким. Тот, естественно, доложил мне.

— Я в неоплатном долгу у вас, сэр.

— Скорее уж, у того сметливого возчика. Да и то нет. Я, хоть и не знал имени юного янки, счёл необходимым от его лица вознаградить труды чернокожего молодца серебряным долларом, — Фальконер покосился на Старбака, — Нос болит?

— Терпимо, сэр.

— Могу я полюбопытствовать, Нат, каким ветром тебя занесло в наши края? От Массачусетса до Виргинии, знаешь ли, неблизкий свет.

— Вас искал, сэр. Хотел ехать в Фальконер-Куртхаус.

— И проехал бы сотню с лишком километров совершенно зря! — хохотнул Фальконер, — Адам, что, не говорил тебе о нашем городском доме? Мой отец был сенатором штата и прикупил в Ричмонде хижину, чтобы было где вешать шляпу. Я-то тебе зачем понадобился? Или ты Адама искал? Он, увы, на Севере. Надеется предотвратить войну. Жаль, усилия его напрасны. Линкольну мир невыгоден, так что скоро настреляемся вдоволь.

Южанин сыпал словами, не ожидая от собеседника ответа, и Натаниэль украдкой разглядывал своего спасителя. Среднего роста, широкоплечий с открытым, располагающим к себе лицом, на котором сияли голубые глаза, от уголков которых разбегались лукавые морщинки. Бороду и волосы Фальконер стриг коротко. Веяло от него достоинством и благородством, столь ценимыми Натаниэлем в Фальконере-младшем.

— Так зачем ты здесь, Нат?

— Долгая история, сэр.

В седле Старбак чувствовал себя неуверенно. На лошадях ездил он редко, и теперь его болтало из стороны в сторону, как куль, в отличие от гораздо более искушённых в верховой езде спутников.

— Я люблю долгие истории, — подмигнул Натаниэлю Фальконер, — Однако погодим с ней до того момента, когда ты приведёшь себя в порядок. Тем более, что мы уже на месте.

Он указал хлыстом на то, что несколько ранее назвал «хижиной». Немаленькая, должно быть, шляпа была у сенатора Фальконера, раз для неё пришлось покупать четырёхэтажный особняк с отделанным камнем фасадом, подумалось Натаниэлю.

— Дам здесь нет, — продолжал южанин, — Здесь мы, мужчины, предоставлены сами себе. Итен подыщет тебе что-нибудь подходящее из одежды. Итен, поселишь его в комнате Адама, хорошо?

Во дворе чернокожие конюхи приняли лошадей, и неожиданно, после недель неопределённости, нужды и унижений, на Старбака снизошло ощущение покоя, уюта и безопасности. Америка скатывалась к войне, Линч правил бал на улицах городов, но Старбака сейчас это не касалось. В уюте и безопасности особняка Вашингтона Фальконера.

— Ну, вот! Другой человек! — удовлетворённо констатировал Фальконер, спустя час принимая умытого и переодетого Натаниэля у себя в кабинете, — Одёжка сидит неплохо, не скажешь, что с чужого плеча. А самочувствие как?

— Гораздо лучше, сэр. Спасибо вам.

— Воду для ванной не перегрели?

— В самый раз, сэр.

— С твоим подбитым глазом надо что-то делать. Примочка на ночь не помешает, пожалуй. Для твоего приятеля-филадельфийца вызвали врача. Пусть заодно и синяк твой посмотрит. От моей-то головной боли у него примочек нет.

— У вас болит голова, сэр?

— Болит, Нат. Болит, покупать ли мне тысячу ружей по двадцать долларов штука или нет.

— Отчего же не купить? — Итен Ридли, непосредственными хлопотами которого Натаниэль был вымыт, одет и поселен в комнате Адама, развалился на кушетке, поигрывая длинным револьвером.

— Оттого, Итен, что я не хочу хватать первые попавшиеся ружья. — досадливо произнёс Фальконер, — Может, стоит выждать месяц-другой? Вдруг появится в продаже что-то получше.

— Лучше миссисипских ружей, сэр? Сомневаюсь. — Итен прицелился в кучера проезжающего по улице внизу алого ландо[2]. — Да и цены вряд ли опустятся. При всём моём уважении к вам, сэр, вряд ли.

— Похоже, что так. — со вздохом признал тот.

В углу комнаты тикали часы. На улице где-то взвизгнула ось экипажа. Ридли подкурил сигару и жадно затянулся. Бронзовая пепельница рядом с ним была полна окурков. Итен выпустил облака дыма и обратился к Старбаку:

— Север будет драться?

Если Ридли полагал, что, будучи янки, Натаниэль легко удовлетворит его любопытство, он очень ошибался. Последнее время у Старбака и без политики хватало проблем, а потому вразумительного ответа на вопрос, волновавший южную часть страны после падения форта Самтер, юноша дать не мог.

Выручил Фальконер:

— Будет или нет, зависит от нас, Итен. Покажем слабость — вторгнутся. Продемонстрируем силу — струсят.

— Для этого придётся купить ружья, сэр, — усмехнулся Ридли, спуская курок незаряженного пистолета.

Итен Ридли был высок, строен и донельзя элегантен. Чёрные сапоги для верховой езды, чёрные бриджи, чёрный же сюртук, обильно усыпанный сигарным пеплом. Напомаженные волосы Ридли зачёсывал назад, а щегольская бородка доставляла, вероятно, немало хлопот его цирюльнику. В комнате Адама, пока Старбак приводил себя в порядок, Итен расхаживал взад-вперёд, раздражённо сетуя на так некстати разразившийся политический кризис, помешавший его свадьбе с дочерью Фальконера Анной. Тягучий южный акцент в речи Ридли делал его недовольство особенно заметным.

— Вот двадцать тысяч долларов. — Фальконер быстро выписал чек и передал его Ридли, — Уговорил, Итен. Купи мне эти ружья.

^{«Миссисипское ружьё», нарезное, дульнозарядное, капсюльное, 58 калибра, со штыком ятаганного типа. Разработана на арсенале в Харперс-Ферри в 1841 году. Прозвище своё винтовки получили после американо-мексиканской войны, так как на вооружение их первым получил полк из Миссисипи (которым, кстати, командовал будущий президент Конфедерации Джефферсон Дэвис)}

Первые дни в Ричмонде Старбак провёл, таскаясь за Итеном Ридли по складам и пакгаузам, откуда закупались припасы для Легиона. Изначально с поставщиками договаривался Ридли, а потому до отъезда в Фальконер-Куртхаус хотел сам завершить сделки.

— Финансовую сторону я улажу без тебя, преподобный. — обращение, соответствующее духовному званию отца, Ридли превратил в обидную кличку для сына, — Твоей заботой будет лишь доставка.

И Старбак мерил шагами высокие складские здания да пыльные конторы, пока Ридли «улаживал финансовую сторону» тет-а-тет с торговцами, результатом чего было очередное сообщение для Натаниэля:

— От мистера Вильямса на следующей неделе прибудут шесть клетей. Во вторник, Джонни?

— Во вторник, как Бог свят, мистер Ридли.

Вильямс подрядился поставить Легиону тысячу пар обуви. Другие купцы отгружали подразделению форму, ударные капсюли, пуговицы, штыки, порох, револьверы, палатки, котелки, ранцы, фляги, кружки, верёвки, пояса; все те мелочи, без которых воевать невозможно, и все эти вещи приобретались у частных фирм, ибо Вашингтон Фальконер не желал иметь ничего общего с правительством штата Виргиния.

— Заруби себе на носу, преподобный, — разъяснял Ридли Старбаку, — Фальконер не празднует нынешнего губернатора, и те же тёплые чувства губернатор испытывает к Фальконеру. Фальконер не без оснований считает, что губернатор ждёт, когда Легион будет набран и оснащён, чтобы под благовидным предлогом прибрать его к рукам. Дабы предлога не давать мы и берём всё, минуя арсеналы штата. А это не так уж просто.

Просто или нет, дело двигалось, и страницы блокнота Старбака заполнялись пометками о клетях, ящиках, бочках и мешках, которым надлежало быть доставленными в Фальконер-Куртхаус.

— Не подмажешь — не поедешь, преподобный, — поучал Ридли, — Многие сейчас крутятся, как белки в колесе, доставая снаряжение. На всех не хватает, а потому надо иметь глубокие карманы. Пойдём-ка промочим горло.

Ридли доставляло удовольствие затаскивать Старбака в самые гнусные забегаловки в трущобах на северном берегу реки Джеймс.

— Мало походит на папину церковь, а, преподобный? — поддел спутника Ридли в очередном притоне, смрадном и кишащем крысами.

Старбак кивнул. Обстановка вокруг весьма отличалась от Бостона, где опрятность почиталась знаком благоволения Всевышнего, а трезвость — необходимым условием спасения души. Старания Ридли шокировать Старбака пропадали, однако, втуне. Натаниэль воспринимал злачные места Ричмонда как некую экзотику, больно велика была пропасть между ними и разграфленной, разлинованной кальвинистской безрадостностью отчего дома. В Бостоне тоже хватало нищеты, пьянства и мерзостей, только Натаниэль с ними там не сталкивался, и теперь искренне наслаждался выпавшим на его долю приключением, служившим осязаемым доказательством того, что он вырвался из холодных неласковых объятий его святого семейства. Реакция Старбака злила Ридли, и переулки, куда он тащил спутника, становились всё гаже, а харчевни — грязнее.

— Не будь меня рядом, преподобный, — доверительно склонился к уху Старбака в отвратной портовой таверне, провонявшей нечистотами, сочившимися в реку из сточной трубы тремя метрами дальше входа, — через пять минут ты бы дрейфовал к океану с перерезанной глоткой.

— Из-за моего северного выговора?

— Ради твоих добротных башмаков.

— Мне так не кажется. — возразил Старбак и с вызовом предложил, — Хочешь — иди себе.

Какими бы злодейскими ни были рожи у посетителей, юноша скорее дал бы им перерезать себе горло, чем позволил Ридли усомниться в его храбрости.

— Иди, а я посижу.

— Рискуешь.

— Ничего. Иди, куда тебе надо.

Старбак отвернулся к стойке и щёлкнул пальцами:

— Стаканчик чего-нибудь покрепче. Один!

Всё это было чистой воды бравада. Спиртное Старбак плохо переносил, лишь пригубливая свою порцию и отдавая Ридли остальное. Вкус алкоголя ощущался во рту вкусом самого греха, пряно приправлявшим пикантность похода по злачным местам.

Ридли засмеялся:

— А ты не трус, Старбак, точно говорю.

Натаниэль упрямо повторил:

— Хочешь — иди.

— Не могу. Фальконер не простит мне, если тебя прикончат. Ты — его новая любимая зверюшка, преподобный.

— Зверюшка? — набычился Старбак.

— Без обид, преподобный. — Ридли раздавил окурок одной сигары и немедленно поджёг следующую. Сдержанность не входила в список присущих ему добродетелей, — Понимаешь, Фальконер — одиночка. Отсюда тяга подбирать и выхаживать раненых зверюшек. Отсюда и болезненное отношение к расколу страны.

Старбак не понимал:

— Из-за того, что он — одиночка?

Ридли досадливо помотал головой. Повернувшись к стойке, он облокотился на неё и, глядя сквозь пыльное треснутое стекло на двухмачтовое судно у причала, сказал:

— Фальконер поддерживает раскол только потому, что боится лишиться доверия друзей его отца. Он вынужден постоянно доказывать им и себе, что более пылкого патриота Юга нет и не будет. Потому что в противном случае искренность его патриотизма может вызвать серьёзные сомнения. Улавливаешь?

— Не очень.

Ридли скривился. Разжёвывать очевидное ему не хотелось. Вздохнул:

— Напряги мозги, преподобный. Земли у него — хоть ешь её. Он землёй не занимается. Не возделывает, ничем не засаживает, даже под пастбища не использует. Владеет и приглядывает. Ниггерам дал вольную. Спросишь, откуда у него деньги? От железных дорог и ценных бумаг, то есть наличные он качает из Нью-Йорка и Лондона. Он в Европе — свой, а на Юге — чужак, как бы ему ни хотелось обратного.

Южанин пустил колечко дыма и, покосившись на Старбака, спросил:

— Разрешишь дать тебе совет?

— Изволь.

— Не прекословь ему. Семья может спорить с Вашингтоном, из-за чего он проводит с ней минимум времени. Для личного же секретаря вроде меня или тебя пререкания — недостижимая роскошь. Наша работа — восхищаться им. Понимаешь?

— Он, по-моему, заслуживает восхищения.

— Как и все мы. — хмыкнул Ридли, — когда обзаводимся пьедесталом, достаточно высоким, чтобы плевать на окружающих. Пьедестал Вашингтона Фальконера — его деньги, преподобный.

— Твой-то тоже? — воинственно осведомился Старбак.

— Нет, преподобный. Мой родитель профукал семейный капитал. Единственный пьедестал, с высоты которого я могу плевать на окружающих — спина лошади. Потому что я чертовски хороший наездник, один из лучших по эту сторону Атлантики. Да, пожалуй, и по ту тоже. — улыбнувшись собственной нескромности, Ридли отставил пустой стакан, — Делу — время, потехе — час. Навестим напоследок контору Бойла и Гэмбла. Мошенники обещали мне на прошлой неделе раздобыть подзорные трубы.

Ночевать Ридли уходил к брату, жившему на Грейс-стрит, предоставляя Старбаку самостоятельно возвращаться в усадьбу Фальконера по улицам, на которых яблоку негде было упасть от съехавшихся в Ричмонд уроженцев самых разных уголков Юга: жилистых поджарых алабамцев; длинноволосых техасцев с ногами колесом; бородатых дерюжников с берегов Миссисипи. Вооружённые чем попало, снаряженные как попало, они заранее праздновали победу, швыряясь деньгами направо и налево. Шлюхи и трактирщики срывали сумасшедшие куши, плата за постой росла, как на дрожжах, а поезда привозили в Ричмонд всё новых и новых добровольцев. Каждый из них горел желанием защитить новорождённую Конфедерацию от «грязных янки», и когда радость местных жителей по поводу возросших доходов сменилась пониманием того, что сосредоточение в Ричмонде такого количества вооружённых людей может плохо кончиться, приказом назначенного, наконец, командующего всё это разношерстное воинство было отправлено за город, на площадку, отведённую для ярмарок, где свежеиспечённые выпускники Командных курсов Виргинии принялись с энтузиазмом вбивать в спины вчерашних фермеров да пастухов науку побеждать.

Вскоре новый командующий виргинского ополчения генерал-майор Роберт Ли нанёс визит вежливости Вашингтону Фальконеру. Фальконер подозревал, что за посещением Ли скрывается не столько дань светским условностям, сколько желание губернатора подгрести под себя батальон, но отказаться принять носителя фамилии, стоящей в списке лучших семейств Виргинии по соседству с его собственной, не мог. Итен Ридли днём раньше выехал в Фальконер-Куртхаус, и Фальконер предупредил Старбака, что в качестве личного секретаря присутствовать на встрече придётся Старбаку.

— Губернатор Летчер привык въезжать в рай на чужом горбу. — хмуро добавил Фальконер, — Попомни мои слова, Нат, Ли послан отобрать у меня Легион.

Натаниэль сел у боковой стены кабинета, раскрыв на коленях блокнот, в котором в течение встречи так и не сделал потом ни единой записи. Ли явился в цивильном платье, сопровождаемый капитаном ополчения штата. Обменявшись приветствиями с Фальконером, генерал официально уведомил хозяина дома о том, что принял на себя обязанности главы всех военных сил штата, и осторожным, почти извиняющимся тоном осведомился: действительно ли мистер Фальконер формирует у себя в округе полк?

— Легион. — поправил Фальконер.

— Легион?

— Именно Легион. Причём, заметьте, арсеналы штата при этом не обеднели ни на одно седло, ни на одну пушку, ни на одну флягу или пуговицу! — гордо сказал Фальконер, — Я заплатил за всё из собственных средств. За всё, вплоть до последней подмётки!

Брови генерала поднялись:

— Обошлось недёшево, как мне кажется?

Ли пользовался любовью простого люда на Юге; любовью, перешедшей в обожание после того, как генерал отклонил предложение Авраама Линкольна остаться в федеральной армии (читай, северной), предпочтя возглавить оборону родного штата. Ли считался лучшим из военачальников страны, но Старбаку верилось в это с трудом. Седобородый спокойный Ли явно проигрывал энергичному, взрывному Фальконеру.

^{Генерал Роберт Ли. Уроженец Виргинии. Рабов своих отпустил задолго до войны. Профессиональный военный, в числе подвигов которого — подавление в 1859 году авантюры фанатичного аболициониста Джона Брауна. Получив генеральский чин в армии Конфедерации, до конца войны носил полковничьи знаки различия, соответствовавшие его званию в армии США.}

— Вы упомянули пушки и сёдла, так? — ровным голосом уточнил генерал, — Следует ли полагать, что ваше подразделение не только именуется Легионом, но и, соответственно, включает в себя иные рода войск? [4]

— То есть? — не понял Фальконер.

— То есть, Легион состоит не только из пехоты? — вежливо объяснил генерал.

— Не только, не только! Конфедерация получит прекрасно оснащённое, отлично выученное формирование, пригодное для решения боевых задач любой степени сложности! — Фальконер умолк на миг, давая визави проникнуться грандиозностью замысла и сопутствующих расходов, а затем подпустил пышности, — Легион станет чем-то вроде Старой Гвардии Бонапарта. Элитные войска Конфедерации!

— Ясно. — невозмутимо сказал старый вояка и заговорил о том, чего так страшился Фальконер: о передаче подразделения в ведение штата.

У Фальконера имелись собственные виды на Легион, весьма отличные от убогих фантазий губернатора Джона Летчера. Ли закончил. Фальконер тоже молчал. Пауза затянулась, и по лицу генерала пробежала тень недовольства:

— Отдаёте ли вы себе отчёт, мистер Фальконер, насколько важно для нас сохранить единство в своих рядах?

Тот намёк понял и вскинулся:

— Может, вы мне ещё о дисциплине напомните?

— Дисциплина, конечно, тоже важна. — примирительно произнёс генерал.

Ссориться он не желал. Хозяин дома тоже, хотя и не отказал себе в удовольствии поинтересоваться с лучезарной улыбкой, понимает ли руководство штата, сколько стоило снарядить и обмундировать Легион?

— Я-то по скудоумию собирался дать Конфедерации полностью боеготовый Легион, но, раз уж штату так свербит… Так необходимо, я хотел сказать. Тогда пожалуйста. Тотчас, едва мне будут возмещены мои расходы. Мой секретарь, мистер Старбак, предоставит вам счета и отчёты.

Ли покосился на Старбака, и при виде поблекшего синяка в глазах его на миг блеснула искорка любопытства. Слова Фальконера не вызвали на физиономии генерала никаких эмоций, однако он всё же расставил точки над «и»:

— Рано или поздно, мистер Фальконер, вам придётся передать Легион нам.

— Придётся, а как же. Боеспособную и обученную часть. — он широко улыбнулся, — Или вы думаете, что я намерен в одиночку разгромить Соединённые Штаты?

Высокопоставленный посланец Летчера шутки не принял. Да и с чего бы ему веселиться? Поручение губернатора он не выполнил, последнее слово осталось за Фальконером. Ли вздохнул и спросил:

— Как идёт вербовка?

— Отлично. Я вверил её заботам одного из лучших моих офицеров. Мы набираем в Легион только ребят из нашего округа, как вам известно.

На самом деле не только, но Фальконер чувствовал, что слава Легиона, как формирования исключительно земляческого, не посягающего на рекрутов из соседних областей, поможет ему и дальше противостоять посягательствам Летчера.

Ли кивнул:

— А обучение? Им занимается компетентный специалист?

— Чрезвычайно компетентный! — с жаром заверил Фальконер, не вдаваясь в подробности, которые Ли, очевидно, и хотел услышать.

В отсутствие Фальконера муштровал новобранцев его заместитель и сосед, майор Пилхэм, ветеран войны с англичанами 1812 года. Хоть майор и разменял восьмой десяток, Фальконер клялся, что старикан по силе духа и неукротимости даст сто очков форы любому молодому. Пилхэм был единственным офицером Легиона, обладавшим военным опытом, по поводу чего насмешник Ридли ехидно заметил Старбаку накануне, что полдня ожидания врага и полдня драпа от него же едва ли можно счесть опытом, который стоит перенимать, ибо участие в войне 1812 года для юного тогда Пилхэма началось и кончилось под Бладенсбургом, где англичане походя разогнали американское ополчение.

Разговор больше не клеился. Фальконер поинтересовался планами военного командования штата и, получив ответ, что Ли намерен всемерно укреплять оборону, досадливо буркнул: мол, лучшей обороной Виргинии стал бы захват столицы северян, Вашингтона.

Когда Ли и капитан откланялись, Фальконер с горечью посетовал:

— О каких победах можно говорить, пока нами командуют болваны вроде этого? Видит Господь, как нам нужны юные, дерзкие вместо таких безвольных, боящихся своей тени старых бурдюков!

Он принялся расхаживать по комнате:

— Губернатору следовало бы, коль он возжаждал выцарапать у меня Легион, послать кого-нибудь позубастей!

— Газеты Ли хвалят. — нейтрально заметил Старбак.

— Интересно, за что? За то, что он не обмарал штаны при виде толпы голодранцев, которую в Мексике называют армией? Он же привык к войне, где, во-первых, надо сначала догнать самозабвенно улепётывающего противника, а, во-вторых, догнав, заставить его удержаться от бегства хотя бы до первого выстрела, чтобы с чистой совестью потом катать рапорт о победе в сражении. Ты слышал его, Нат: «Задача первостепенной важности — противодействие возможному вторжению с Севера!»

Фальконер удачно скопировал манеру генерала говорить и с яростью взмахнул кулаком:

— Задача первостепенной важности — победа в войне, не прозябание в глухой обороне! А победу может принести лишь быстрый и решительный удар по врагу! Наступать, наступать и наступать!

На глаза ему попался боковой стол с разложенными на нём подробными картами западной части Виргинии да расписанием поездов железной дороги направления Огайо-Балтимор, и Фальконер сбился. В шутке насчёт его личной войны против Севера, как и в любой шутке, имелась доля правды. Фальконер замышлял набег на железнодорожную линию, по которой в Вашингтон из западных штатов доставлялись солдаты и оружие. План рейда был проработан пока лишь в общих чертах, но Фальконера, человека увлекающегося, захватила сама идея небольшого мобильного отряда, громящего коммуникации противника, сжигающего станции, разбирающего рельсы и пускающего поезда под откос.

— Надеюсь, он не обратил внимания на карты. — с волнением проговорил Фальконер.

— Перед приходом генерала я накрыл их картами Европы, сэр. — успокоил его Старбак.

— Умница, Нат! Молодчина! Слава Богу, что мне в помощники достался ты, а не один из вестпойнтских выкормышей Ли! Может, газеты так обслюнявливают Ли из-за того, что он Вест-Пойнтом командовал? Газеты всегда любят учителишек. А я, честно признаюсь, не очень. Мой драгоценный шурин учительствует, и я бы ему в Легионе котла дырявого не доверил. Он, правда, на котёл не претендует. Он метит выше, в офицеры! А чёрта с два! Птичка-Дятел — осёл! Кретин! Олух царя небесного!

Старбаку смутно припомнились рассказы Адама о чудаковатом дядюшке — педагоге:

— Он был воспитателем Адама, да, сэр?

— И Адама, и Анны. Сейчас руководит школой округа, а Мириам все уши мне прожужжала, какой замечательный из него получится майор!

Фальконер говорил о своей супруге. Слабое здоровье принудило её давным-давно оставить свет, замкнувшись в тиши да уединении загородного поместья.

— Майор Птичка-Дятел! Ха! Даже звучит идиотски! Как же, его надо пожалеть! Он — бедный родственник! Это я бедный! Это меня надо жалеть за то, что у меня такой родственник!

Выплеснув раздражение, Фальконер остыл:

— Ладно, Бог с ним, что с дятла возьмешь? У нас и без него хлопот полон рот.

Полон рот — не то слово. Дом буквально осаждали просители. Половину из них составляли нуждавшиеся в деньгах изобретатели разного рода чудо-оружия. Вторую половину — отставники европейских армий, искавшие места офицера в Легионе. Этим отвечали, что подразделение набирается из числа жителей одного округа, и все служащие в нём, от кашевара до адъютанта, — виргинцы.

— Кроме тебя, Нат. — сказал Вашингтон Фальконер, — Но я не знаю, согласишься ли ты вступить в Легион?

— Почту за честь, сэр. — тёплая волна признательности к работодателю поднялась в душе Старбака.

— Тебе придётся драться против всего, что дорого твоим домашним, Нат.

— Мой дом теперь здесь, сэр.

— Рад слышать, Нат, ведь истинная Америка здесь. На Юге, не на Севере.

Спустя десять минут Старбак дал от ворот поворот покрытому шрамами австрийцу-кавалеристу, участнику полудюжины битв в Северной Италии. Выслушав стандартные фразы о том, что личный состав набирается из жителей Виргинии, австриец с кривой усмешкой поинтересовался, как ему быстрее добраться до Вашингтона.

— Раз никому из южан, химмельхеррготт, мои услуги не нужны, я буду драться за северян!

В начале мая военные корабли Севера блокировали побережье Конфедерации. Джефферсон Дэвис, президент Временного правительства Конфедерации Штатов Америки, ответил официальным объявлением войны Соединённым Штатам. Виргинию политические разногласия раскололи надвое. Губернатор Летчер отвёл войска из городка Александрия, находящегося напротив Вашингтона через Потомак; поступок, охарактеризованный Фальконером, как проявление трусости, типичное для Летчера.

— Знаешь, о чём мечтает губернатор?

— Помимо вашего Легиона, сэр?

— Он ждёт, как манны небесной, вторжения Севера в Виргинию, потому что это избавит его от необходимости принимать решения, которые могут вызвать недовольство части его избирателей. И расколу он не рад. Соглашатель. Соглашатель и приспособленец.

События следующего дня заставили Фальконера пересмотреть мнение о губернаторе. Летчер, вопреки прогнозам недоброжелателей, внезапно двинул подразделения виргинского ополчения вперёд, заняв город Харперс-Ферри восемью десятками километров выше Вашингтона по течению. Ричмонд праздновал, Фальконер кусал локти, ибо с Харперс-Ферри южанам достались не только богатейшие федеральные склады военного снаряжения, но и ключевой мост Огайо-Балтиморской железной дороги, что лишало смысла набег на линии этой дороги западнее. Новости породили слух о скором наступлении войск Конфедерации за Потомак по всему фронту, и Фальконер, страшась опоздать к началу, решил, что его личное присутствие в Фальконер-Куртхаусе ускорит процесс формирования Легиона.

— Закончишь здесь дела, и сразу ко мне. — с высоты седла давал Старбаку последние наставления Фальконер, — Обязательно напиши от моего имени Адаму.

— Обязательно, сэр.

— Пусть возвращается домой. — он поднял ладонь, прощаясь, и дал коню шенкеля, посылая в галоп, — Пусть возвращается!

Немедленно после отъезда Фальконера Старбак написал другу в Чикаго, на адрес церкви, куда отсылалась вся корреспонденция для Адама. В отличие от Натаниэля, покинувшего Йель ради юбки, Адам бросил учёбу ради работы в Христианской Миротворческий Комиссии, пытавшейся словами жарких молитв и доводами холодного разума привести обе части разваливающейся Америки обратно к единению.

Отвечать Адам не спешил. Почта приносила лишь ворохи запросов от его отца: «Почему Шефферы так тянут с пошивом мундиров для командирского состава?», «Утверждены ли образцы офицерских знаков различия? Это важно, Нат! Разузнай в фирме Митчелла и Тайлера», «Загляни к Бойлу и Гэмблу по поводу сабель», «В моём столе, третий ящик снизу, револьвер Ле-Ма. Отошли его мне с Нельсоном». Нельсон, один из двух слуг-негров, мотавшихся между Фальконер-Хаусом и Ричмондом в дополнение к почтовой службе, доверительно сообщил Старбаку: «Полковник сильно беспокоится о своём мундире». «Полковником» с некоторых пор подписывался Фальконер, и Старбак взял за правило обращаться в письмах к нему только так. В типографии была заказана писчая бумага с шапкой: «Легион Фальконера, Виргиния, полевая штаб-квартира». На таком бланке Старбак с удовольствием известил командира, что форма будет готова в пятницу и сразу ему переправлена.

Утром в пятницу Старбак работал с документами. Вдруг дверь комнаты для музицирования с грохотом распахнулась, и на пороге замер незнакомец. Сухопарый до засушенности, весь, словно составленный из острых углов, со смоляной, подёрнутой проседью бородой, всколоченной шевелюрой и клювообразным острым носом. Поношенный чёрный костюм был вытянут на коленях и затёрт на локтях. Неожиданное появление этой нелепой, похожей на пугало, фигуры заставило Старбака подскочить.

— Вы, должно быть, Старбак?

— Да, сэр.

— Я как-то раз слушал проповедь вашего батюшки…

Гость заметался по комнате, выискивая место, куда мог бы приткнуть многочисленную поклажу: трость, зонтик, сумку, сюртук, шляпу, саквояж. Не найдя ничего, на его взгляд, подходящего, он остановился посреди помещения, прижимая вещи к себе.

— Пламенный оратор, пламенный. Хотя логику его посредством разума постичь невозможно. Так всегда?

— Не уверен, сэр, что уловил смысл вашего вопроса. Всегда что?

— В Цинцинатти это было, в старом пресвитерианском зале собраний на четвёртой авеню. Или на пятой? В пятьдесят шестом году, может, в пятьдесят восьмом… Тот зал, что сгорел потом. Потеря с архитектурной точки зрения не фатальная. Не очень было зданьице, как на мой вкус… Глупцам в зале, впрочем, само слово «логика» ничего бы не сказало. Они пришли попускать слюни и попламенеть вместе со знаменитым Старбаком… Долой рабство! Ура! На волю наших черномазых братьев! Алиллуйа! Поставим клистир нации! Очистим её совесть!

Какие бы разногласия ни разделяли родителя и отпрыска, сейчас Натаниэль почувствовал себя обязанным вступиться:

— Полагаю, вы высказали своё несогласие в лицо отцу? Или просто ищете ссоры с сыном?

— Ссоры? Несогласие? Отнюдь нет! Отнюдь! Наоборот, я целиком и полностью с вашим батюшкой солидарен! Рабство, Старбак, — угроза существованию нашего общества. Логика вашего батюшки туманна и малопонятна. Молитвы, на мой взгляд, недостаточно, чтобы покончить с рабством. Нужны социальные механизмы. Как и кто компенсирует владельцам освобождаемых рабов материальный убыток? Куда освобождённых девать? В Африку выселить? В Южную Америку? Или разбавить их тёмную кровь нашей до полного осветления? Кое-кто из наших рабовладельцев давно уже трудится в этом направлении без стыда и совести… Вашему батюшке, тем не менее, нет дела до земных материй. Молитва — и точка! Будто молитва — панацея от всего и вся.

— Не верите в силу молитвы, сэр?

— Упаси Боже! — в притворном ужасе зажмурился незнакомец, — Верю! Что не мешает мне относиться к молитве с осторожностью. Будь молитва действенна, все плаксивые бабёнки давно бы превратились в цветущих хохотушек. Не было бы никаких болезней, никакого голода и никаких жутких детишек, ковыряющих своими погаными пальцами в своих поганых носах! Вообще никаких детишек к моему полному счастью! Да и не только к моему! Кому в здравом уме могут нравится эти хныкающие, пукающие, нечистоплотные существа? Ненавижу детей! Простой факт, а я вот уже четырнадцать лет не могу довести его до сведения Вашингтона Фальконера! Четырнадцать! Но он продолжает считать, что моё место — в классной комнате! А я никогда не любил детей, не люблю и никогда не полюблю! Неужели это так сложно понять?

Его взор, устремлённый на Старбака, пылал гневом и негодованием. Разномастную кладь он всё так же держал в руках.

Старбака осенило. Он понял, кто этот человек, похожий на птицу. На дятла, если быть точным…

— Бёрд![5] Вы — мистер Таддеус Бёрд!

— Конечно, я — Бёрд! — фыркнул тот, буравя Старбака блестящими птичьими глазками, — Вы меня, вообще, слушаете?

— Слушаю. Вы не любите детей.

— Хитрые изворотливые пакостники. У вас на Севере, заметьте, воспитание поставлено правильно. У вас не панькаются, порют нещадно! Здесь же, на Юге, всё сюсюкают! Как же, наши сладкие ангелочки не рабы, пальцем их не тронь! А потом вырастают обломы!

— Мистер Фальконер своих детей ведь тоже не бил?

Бёрд скривился:

— Мой зять, как я понимаю, успел вас очаровать? Не будьте наивны, Старбак, секрет его обаяния — его доллары. Доллары интересны, долларами восхищаются, доллары расхваливают на все лады. Без долларов он пуст и скучен, как церковь во вторник ночью. И, кстати, пороть потомство и дворню у него не было необходимости, с этим прекрасно справлялась моя сестра.

Цинизм собеседника задел Старбака:

— Как бы то ни было, рабов своих мистер Фальконер освободил. Разве нет?

— Освободил. Двадцать домашних слуг, шесть садовников и пару конюхов. На плантациях никого не освободил, потому что плантаций никогда не держал. Его деньги — не табак и хлопок. Его деньги — наследство, железные дороги и биржевые спекуляции. Так что освобождение рабов — жест красивый и дешево обошедшийся, к тому же, как я подозреваю, продиктованный, в основном, желанием позлить мою сестру. Печально, не правда ли: единственный в жизни благородный поступок человек совершает в пику супруге… — устав держать свой скарб на весу, Бёрд выпустил его из рук, и вещи шумно рухнули на паркет, — Полковник хочет вас и мундир.

Резкая смена темы сбила Старбака с толку:

— Не понял? Он хочет, чтобы я сам привёз ему его мундир?

— Я, что, по-турецки говорю? — разъярился Бёрд, — Что из сказанного мною вам непонятно? Вам разъяснить, что такое мундир, Старбак? Или в вашем окружении столько полковников, что для вас загадка, которого из них я имею в виду? Боже правый, вы в Йеле учились, если не ошибаюсь?

— Да.

— Это всё объясняет. Глупо было с моей стороны предполагать, будто после той зауми, которой вас пичкают там выжившие из ума профессора, ваш разум сохранит способность воспринимать очевидные вещи.

Довольный собственным остроумием, он засмеялся, непроизвольно дёргая головой вперёд-назад, будто выклёвывал что-то из невидимого ствола. Дятел, вылитый дятел. И всё же, доведись Старбаку выбирать прозвище для этого неприятного, угловатого господина, он окрестил бы его Пауком. За длинные узловатые конечности, за непредсказуемость, за яд, источаемый на всё вокруг.

— Полковник поручил мне кое-какие дела в Ричмонде. — Птичка-Дятел говорил ласково, чётко произнося каждое слово, как если бы беседовал со слабоумным или ребёнком, — Вы переспрашивайте, молодой человек, не стесняйтесь, коль ваше истощённое Йелем серое вещество чего-то не уразумеет. Вы едете в Фальконер-Хаус, где полковник…

Он выделил «полковника» насмешливым салютом.

— …Жаждет вашего общества, но только в том случае, если портные закончили его мундир. Вам оказано великое доверие и великая честь привезти полковнику его форму, а его дочери — юбки. Смотрите, не спутайте: мундир — полковнику, дочери — юбки. Не наоборот.

— Юбки?

— Это такие штуки, которые носят женщины вместо штанов! — прошипел Бёрд.

Он плюхнулся за рояль и сыграл арпеджио, перешедшее в «Тело Джона Брауна», на мотив которого принялся напевать, не особенно заботясь о соблюдении ритма, рифмы или мелодии:

— Зачем Анне ещё юбки? Нам, мужчинам, не понять. Здравый смысл и юные да-амы несовместимы, тра-ла-ла-ла! Зачем Анне Итен Ридли? И на этот вот вопрос я не дам, увы, ответа, смотри выше ремарку относительно здравого смысла и юных красавиц, — задумавшись, он прекратил играть, — Хотя художник он неплохой…

— Итен Ридли — художник? — удивился Старбак.

— И весьма одарённый. — с некоторой завистью подтвердил Бёрд, — Но лень, Старбак, лень. Зарывает талант в землю. Предпочитает не зарабатывать деньги, а взять и жениться на них.

Бёрд сопроводил тираду минорным аккордом и патетически продекламировал:

— «Он раб страстей…»

— «…И сын греха» — автоматически закончил шекспировскую строчку Старбак.

— Вижу, в Йеле вы тратили время не только на Священное Писание… — прищурился Бёрд и вновь вернулся к драматически-ёрническому тону, — Вот этот раб страстей должен осчастливить браком дочь полковника! Отчего же благородное семейство сквозь пальцы смотрит на сей мезальянс? Бог знает. Да не скажет. Правда, сейчас молодой мистер Ридли попал в опалу у полковника. Не смог завлечь в Легион Труслоу! Ай-ай-ай!

Бёрд ударил по клавишам, исторгнув из недр инструмента нечто демонически-торжественное:

— Труслоу нет, полковник удручён, лавры Ридли приувяли!

— Кто такой Труслоу? — осведомился Старбак безнадёжно.

— Труслоу?

Зловещий аккорд.

— Труслоу, Старбак, — душегуб, убийца, преступник! Наш злодей, наш зверь, наш демон с холмов, наш дракон!

Бёрд крутнулся на сиденье к Старбаку:

— Труслоу — мерзавец, которого мой повредившийся в рассудке зятёк желает непременно иметь в рядах Легиона! Видите ли, Труслоу воевал в Мексике! Истинная же причина в том, что дурная слава Труслоу, по мысли нашего драгоценного полковника, должна каким-то образом укрепить боевую репутацию Легиона. Мир — странное местечко, мистер Старбак. Пойдём, что ли, за юбками для моей племянницы?

— Вы назвали Труслоу убийцей, так?

— Он и есть убийца. Отбил чужую жену, отправив на тот свет мужа. Спасаясь от тюрьмы, сбежал на войну с Мексикой. Вернувшись, принялся за старое, ведь Труслоу, в отличие от лоботряса Ридли, непрерывно совершенствует свой талант. Парню, покусившемуся увести у него лошадь (курьёз, право же, Труслоу сам — первый конокрад!), он хладнокровно вскрыл глотку.

Бёрд извлёк тонкую тёмную сигару со дна одного из своих оттянутых вислых карманов. Откусив кончик, он выплюнул его на пол в направлении фарфоровой плевательницы:

— Наш Труслоу на дух не переносит янки. — с удовольствием сообщил учитель Старбаку, — Встретит в Легионе, чего доброго, отточит на вас лишний раз свой природный дар.

Бёрд поджёг сигару и, окутанный облаком дыма, захихикал, тряся головой:

— Я удовлетворил ваше любопытство, Старбак? Отлично посплетничали, не правда ли? Тогда поспешим за мундиром и юбками, без которых нам не выиграть войны.

Первым делом Бёрд поволок Старбака в огромный пакгауз Бойла и Гэмбла, где заказал боеприпасы:

— Пули Минье. Наш доблестный Легион выстреливает их быстрее, чем заводы производят. Нам нужно много, очень много. У вас есть пули Минье?

— Само собой, мистер Бёрд.

— Я не мистер Бёрд! — заносчиво произнёс Бёрд, — Я — майор Бёрд из Легиона Фальконера!

Он прищёлкнул каблуками и отвесил пожилому приказчику церемонный поклон.

^{Пули конструкции капитана Минье. Чертёж из арсенала в Харперс-Ферри и фотография копаной пули. Пуля забивалась в ствол шомполом, при выстреле полое донце расширялось за счёт пороховых газов, обеспечивая герметизацию ствола и надёжное зацепление пули с нарезами. В США пуле Минье установлено целых три памятника на полях битв Гражданской войны: под Геттисбергом, Виксбургом и Шайло.}

Старбак разинул рот. Майор? Тот, которому Фальконер не доверил бы дырявого котла? Осёл, кретин и олух царя небесного? Профессиональные военные из Европы получили отказ ради того, чтобы майором стал Таддеус Бёрд?

— Ещё нам требуются ударные капсюли. Тысячи этих мелких дьяволят. Отсылайте всё в расположение Легиона Фальконера, в Фальконер-Куртхаусе, что, опять же, в округе Фальконер.

В бланке заказа он подписался пышно: «майор Таддеус Карактакус Эвелард Бёрд». Коротко объяснил заковыристость и обилие имён, покосившись на Старбака:

— Дедушки с бабушками удружили. Чета валлийцев плюс чета французов равно труднопроизносимое имечко для внука.

Пакгауз Бойла и Гэмбла остался позади. Пытаясь примериться к походке Бёрда, шагающего к Иксчейндж-Эллей, Старбак обратился на ходу:

— Вас можно поздравить с производством в чин, майор Бёрд?

— Ушки на макушке? Правильно, Старбак. Надо пользоваться органами чувств, пока излишества и годы не сказались на их работе. Поздравить можно. Поздравляйте. Моя сестра превозмогла хвори, покинула своё ложе страданий и сделала всё, чтобы добиться от полковника майорства для меня. Не знаю, кто уполномочил раздавать офицерские звания Наше Высоковеликолепнейшее Сверхпревосходительство генерал-бригадир-полковника Фальконера. С другой стороны, в эти беззаконные дни требуются ли вообще какие-либо полномочия? Мы, как наинесчастнейшие из Робинзонов Крузо, заброшены далеко от власти и порядка. Раз мой зять решил, что вправе произвести меня в майоры, я не возражал.

— Вы не хотели этого назначения? — вежливо поинтересовался Старбак, не представляя себе, чтобы сугубо штатский Бёрд желал когда-нибудь стать солдатом.

— Хотел ли?

Птичка-Дятел задумался, остановившись на тротуаре так резко, что шедшая следом дама едва не врезалась ему в спину.

— Хотел ли? Уместный вопрос, Старбак. На диво уместный для юнца из Бостона, — Бёрд пощипал себя за бороду, — Моя сестра хотела, точно. Умом она не блещет, а потому уверена, что офицерский чин придаст мне респектабельности, качества, которого, по её мнению, мне недостаёт. Хотел ли я сам? Хотел. Признаю, хотел. Почему? Потому, Старбак, что войны собирают в одном месте огромное количество дураков, и моё присутствие необходимо в качестве противовеса. Это во-первых.

Голоса Бёрд не понижал, и прохожие поглядывали на него с любопытством.

— Во-вторых, война — отличный повод вырваться, наконец, из классной комнаты. Вам уже, кажется, известно, как я ненавижу детей? Терпеть не могу! Они пасть открывают, а меня тянет заорать, чтобы заглушить чепуху, которую сейчас они начнут нести! Их шалости жестоки, их присутствие бесит, их речи — пустое сотрясение воздуха. Таковы две главные причины.

Так же неожиданно, как запнулся, майор Таддеус Карактакус Эвелард Бёрд тронулся с места.

— Доводы против тоже имелись весомые. — продолжил Бёрд, когда Старбак нагнал его, — Первое: необходимость, в случае согласия, постоянного общения с зятем, которую перевесила перспектива избавления от учеников. Второе: страх моей наречённой, что я паду на поле брани. Это была бы трагедия, Старбак, настоящая трагедия.

Беспредельность потери, понесённой с его гибелью миром, Бёрд проиллюстрировал широким взмахом, чуть не сбив с проходящего джентльмена шляпу.

— В конце концов, моя дорогая Присцилла, сознавая, что в такие дни мужчина не имеет права уклониться от исполнения патриотического долга, смирилась и разрешила мне стать солдатом.

— Вы помолвлены, сэр?

— Вы находите данное обстоятельство странным? — ощетинился Бёрд.

— Я нахожу в нём лишний повод поздравить вас, сэр.

— Ваше чувство такта далеко заходит за пределы правдивости. — хихикнул учитель, сворачивая в проулок к портняжной мастерской.

Шефферы расстарались, успев сшить к назначенному сроку три заказанных комплекта полковничьей формы, обошедшихся, к тому же, гораздо дешевле ожидаемого. Птичка-Дятел заставил развернуть один из мундиров, внимательно изучил его и распорядился сшить себе такой же, точь-в-точь, до последней пуговицы, до последнего завитка золотого шитья. Единственной уступкой субординации, которую он допустил, — на воротнике должна была красоваться одинокая майорская звезда вместо трёх полковничьих. «Запишите стоимость пошива также на счёт моего зятя» — величественно распорядился Бёрд, пока портные снимали мерку с его тощей нескладной фигуры. Заминка дорого обошлась кошельку Фальконера: пораскинув мозгами, Бёрд надумал украсить будущую форму всеми изысками, какие только могла предложить фирма Шефферов.

— В битву надо идти, как на празднество. — кротко объяснил майор, оборачиваясь на звон колокольчика над дверью, оповестившего о приходе нового клиента, — Делани!

Приземистый толстячок с круглой совиной физиономией близоруко сощурился, высматривая, кто окликнул его так сердечно.

— Бёрд? Ты? Выпорхнул-таки из классной клетки?

— Делани!

Два приятели, один длинный и неряшливый, другой маленький, пухлый и лощёный, с искренней радостью похлопали друг друга по плечам, и немедленно затеяли беседу об общих знакомых, лучшие из которых характеризовались, как простаки, худшие — как полные недоумки.

Старбак, забытый, терпеливо стоял с тремя упакованными мундирами Фальконера. Таддеус Бёрд, наконец, вспомнил о спутнике и поманил его к себе.

— Позвольте представить вам, Старбак, Бельведера Делани. Мистер Делани — сводный брат Итена Ридли, но пусть ваше мнение об одном брате не повлияет на мнение о другом.

— Старбак? — интонация у поклонившегося толстячка была скорее утвердительной, нежели вопросительной.

Делани был почти на голову ниже Старбака, но гораздо элегантнее. Чёрные шёлковые брюки, сюртук и цилиндр подчёркивали ослепительную белизну сорочки с пышной грудью. Жемчужина галстучной булавки была оправлена в золото. В умных глазах таилась хитринка.

— Вы смотрите на меня, Старбак, и дивитесь: как могло случиться, что Итен и я, лебедь и гадкий утёнок, вылетели из одного и того же гнезда?

— Ничего подобного, сэр. — солгал Старбак.

— Зовите меня Делани. Надеюсь, мы подружимся. Итен рассказал мне, что вы учились в Йеле?

— Учился. — хмуро подтвердил Старбак, с досадой ловя себя на мысли, что у Итена Ридли длинноват язык. Что ещё он этому пухлику разболтал?

Догадавшись, вероятно, какие страхи терзают в этот миг северянина, Делани поспешно заверил его:

— О, вам нечего опасаться меня. Я, как-никак, адвокат, пусть и не самый успешный. Корень последнего, как мне кажется, кроется в моём излишне лёгком отношении к практике. Работой я занимаюсь лишь тогда, когда от неё вовсе уж не отвертеться…

Адвокат скромничал. Благодаря иезуитской пронырливости и сверхъестественному чутью он процветал, как никто. Бельведер Делани никогда не ворошил грязное бельё клиентов в открытом суде, предпочитая обтяпывать их делишки в коридорах Капитолия, закрытых клубах и в гостиных особняков на Грейс- и Клей-стрит. Ему были известны пикантные секреты кое-кого из политиканов, и в столице Виргинии мнение скромного адвоката Бельведера Делани начинало кое-что значить.

Адвокат поведал Старбаку о дружбе, связавшей его с Бёрдом в годы их учёбы в Университете Виргинии и пригласил отобедать.

— Нет уж! — воспротивился Бёрд. — Обедом угощаю я!

— Мой дорогой Бёрд! — Делани изобразил ужас, — Желудок у меня слишком нежен для обедов на жалованье школьного учителя. Душевную боль от раскола родины могут уврачевать лишь лучшие вина и изысканнейшие яства. Брось, Бёрд! Угощаю я, тем более, что мистер Старбак, потеряв осторожность от поглощения лакомств, непременно поведает мне о тайных грешках своего почтенного родителя. Тишком попивает ли он? Устраивает ли в ризнице оргии с блудницами? Мне сгодится всё.

— Обедать веду я! — надменно провозгласил Бёрд, — И ты, Делани, получишь лучшее, что может предложить гурману Ричмонд, ибо платит за пиршество Вашингтон Фальконер!

— Обед за счёт Фальконера? — оживился Делани.

— Именно!

— Тогда мои дела с Шефферами подождут до завтра. Ведите, ведите меня чревоугодничать! Усладим утробы, а заодно посудачим вволю!

— Мне бы юбки надо купить… — заколебался Старбак.

— Брюки вам больше идут, честное слово. — твёрдо сказал Делани, — Юбки, как и Шефферов, можно отложить до завтра. Удовольствия зовут нас, Старбак, зачем же сопротивляться?

«Семью вёснами», загородным поместьем Фальконеров, Натаниэль Старбак был очарован заочно, по рассказам Адама, и очарование нисколько не рассеялось, когда усадьба предстала перед юношей въяве воскресным майским утром.

Старбак, правда, ожидал узреть что-то более цельное и классическое, с высокими колоннами, арками портиков и строгой геометрией фронтонов, но «Семь вёсен» более походили на сильно разросшийся деревенский дом, симфонию которого каждое последующее поколение владельцев обогащало собственными нотами. К двухэтажному, исключая надвратную башню с флюгером, главному зданию из дикого камня были пристроены с боков два деревянных крыла. Окна с чёрными ставнями и решётками французских балконов затенялись высокими деревьями, под сенью которых стояли белые скамьи, широкие столы или качели. Деревья цвели, роняя лепестки на лужайки. Уют и покой.

В передней один слуга-негр избавил Старбака от свёртков с формой Фальконера, второй учтиво взял саквояж, а чернокожая горничная в тюрбане приняла увесистые пакеты с юбками для Анны.

Старбак остался в холле один. Тикали в углу напольные часы с циферблатом, расписанным лунами, звездами и кометами. На стенах, оклеенных бумажными цветастыми обоями, висели золоторамные портреты Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона, Джеймса Мэдисона [6] и Вашингтона Фальконера. Хозяин дома был изображён верхом на виденном Старбаком в день знакомства чёрном жеребце Саратоге, десницей указуя на раскинувшиеся за спиной «Семь вёсен». В камине холла сквозняк шевелил хлопья свежего пепла, свидетельствовавшие о том, что ночи здесь пока ещё прохладны. На столике в хрустальной вазе красовались цветы. Рядом с вазой лежали газеты, сложенные так, что легко читались заголовки, кричащие об отпадении от Союза и присоединении к Конфедерации Северной Каролины. Пахло щелочным мылом и яблоками. Старбак волновался. Он не знал, в качестве кого приглашён сюда: офицера-порученца, которого после доставки груза отправят в расположение батальона, или гостя — друга сына хозяина и секретаря последнего. Неопределённость раздражала.

По лестнице дробно простучали лёгкие шаги. Светловолосая девушка в белом остановилась на последней ступеньке, опираясь на стойку перил рукой. Серьёзно оглядев гостя с головы до ног, осведомилась:

— Вы — Нат Старбак?

— Да, мэм. — Старбак неловко поклонился.

— Я — не мэм. Я — Анна.

Она шагнула на пол. Миниатюрная, не больше полутора метров ростом, с бледным личиком, на котором застыло выражение вечной виноватости, будто не у наследницы крупнейшего в Виргинии состояния, а у сироты-подкидыша.

Портрет Анны висел в ричмондской резиденции Фальконера. Художник талантливо передал черты Анны, неуверенную улыбку, но оказался не в силах выразить на холсте ощущение некой потерянности, исходившее от девушки. Словно заблудившийся ребёнок, она смотрела на окружающий мир с испугом и ожиданием насмешки, а то и оплеухи. Левый глазик слегка косил или, по крайней мере, так казалось.

— Хорошо, что вы приехали. Я никак не могла найти повод не идти в церковь, а тут очень кстати приехали вы.

— Я привёз заказанные вами юбки. — поддержал, как мог, завязывающуюся беседу Старбак.

— Не мною. — покачала головкой девушка, — Это всё папа. Ему кажется, что во время войны невозможно будет что-либо купить, а потому запасается всем на свете. Может, он и прав. Мама вон забивает кладовые лекарствами: камфарой, английской солью и Бог знает, чем ещё… Солнце не сильно палит?

— Не сильно.

— Это хорошо. Я белокожа, а потому легко обгораю. Не обгорю?

— Думаю, нет.

— Тогда пойдёмте, прогуляемся. Не против?

Она приблизилась и, просунув маленькую ручку под локоть Старбаку, потянула гостя наружу. Жест интимный, для такого робкого существа, как Анна, нехарактерный, но, видно, редко в «Семь вёсен» заглядывали гости.

— Я так ждала вашего приезда, мистер Старбак. — подтвердила мысль северянина девушка, — Вы же вчера должны были прибыть?

— Портные задержали. — покривил душой юноша.

Рассказывать о затянувшемся обеде с Делани и Бёрдом, в результате чего за юбками Старбак выбрался лишь субботним утром, ему не хотелось.

— И вот вы здесь. Я рада. Адам много о вас рассказывал.

— И о вас. — вновь солгал молодой человек.

Адам о сестре говорил редко, скупо и без приязни.

— Удивительно. Адам обычно чересчур печётся о спасении своей души, чтобы обращать внимание на тех, кто рядом. — вздохнула Анна, обнаружив больше проницательности, нежели можно было от неё ожидать, и торопливо добавила, будто извиняясь за резкость высказывания, — Мой брат — Фальконер, и, как истинный Фальконер, склонен парить в горних высях, не снисходя до земного.

— Ваш отец показался мне вполне земным и достаточно практичным человеком.

— Отец — мечтатель. Романтик. Строитель воздушных замков. Он убеждён, что, чем сильнее веришь в исполнение мечты, тем скорее она осуществится.

— Непохоже, чтобы этот замок состоял из воздуха. — кивнул Старбак на «Семь вёсен».

— На замок дом тоже не похож.

— Мне нравится.

Анна хмыкнула:

— Мы с мамой пытались уговорить отца снести дом и возвести на его месте что-нибудь более величественное. В итальянском стиле, с колоннами. Я бы выпросила беседку на холме. Такую, как маленький греческий храм, с цветами вокруг.

— По-моему, дом и так прекрасен.

Девушка наморщила нос, демонстрируя неодобрение, и сообщила:

— Наш пра-пра-прадед Адам начал его строить. Вот он был ужасно практичным, но его сын женился на француженке, и семейная кровь стала жиже. Так говорит матушка. Она тоже не очень практичная, и её кровь нам, с её слов, ветра в голове убавить не смогла.

— Адам не производит впечатления человека с ветром в голове.

— Мама иного мнения. — Анна слабо улыбнулась, — Ваш говор ласкает слух. Вообще, вы, северяне, говорите гораздо чище нас, южан. Попозируете мне? Я немного рисую. Конечно, не так хорошо, как Итен, но я стараюсь. Сядете у реки Фальконер и напустите на себя меланхолию. Изгнанник на чужбине.

— А вы дорисуете мне арфу и плакучую иву над макушкой?

Немудрящая шутка имела успех. Девушка отпустила локоть Натаниэля и захлопала в ладоши:

— Вы такой интересный! Остальные скучные. Адам набрался на Севере набожности, отец занят войной, а мама целыми днями обкладывается льдом.

— Льдом?

— Уинхэмским льдом. Нам его везут из вашего родного Массачусетса. Из-за войны, боюсь, нам его везти перестанут, и маме придётся довольствоваться местным. Доктор Дэнсон уверяет, что её невралгию излечит лишь лёд. Этот метод открыли в Европе, он очень действенный.

Название «невралгия» Старбак слышал впервые и отнёс незнакомый недуг к числу тех загадочных и постыдных «женских» болезней, которыми регулярно страдали его мать и старшая сестра. Анна, впрочем, тут же рассеяла заблуждение собеседника, объяснив, что хворь проявляется, главным образом, в постоянных и сильных мигренях, чему Старбак искренне посочувствовал.

— А вот папа считает её невралгию блажью. — посетовала Анна, — Дескать, она невралгию придумала, чтобы держать его от себя подальше.

— Думаю, он ошибается.

— Может, и не ошибается. Я иногда спрашиваю себя: неужели муж с женой всегда злят друг друга?

— Не знаю.

— Беседа у нас вышла не из весёлых? — жалко улыбнулась Анна, и тон её подразумевал, что все её беседы оканчивались так, и ничего с этим не поделать.

Девушка будто потухла. Старбаку вспомнилось, как Бельведер Делани болтал о том, насколько сильно Итена Ридли раздражает невеста, приданное которой должно было поправить его финансовое положение. Глядя сейчас на Анну, такую несчастную и павшую духом, юноша молил Бога, чтобы слова Делани оказались просто трепотнёй.

— Папа сказал, что юбки — мой заказ?

— Так я понял вашего дядю.

— А-а. Дятел, он и есть дятел.

— Мне поручение показалось странным.

— Всё в эти дни странно. — заключила девушка, — К папе я за объяснениями идти боюсь. Он сейчас не в духе.

— Почему?

— Из-за Итена. Итен не смог отыскать Труслоу, а папа на Труслоу очень надеялся. Вам известно, кто такой Труслоу?

— Дядя ваш расписал. Причём, весьма мрачными красками.

— Труслоу действительно мрачный. И пугающий.

Анна испытующе взглянула на Старбака:

— Я могу вам доверять?

Юноша мысленно крякнул. Что за жуткую историю про легендарного злодея Труслоу он услышит на этот раз? Вслух же вежливо ответствовал:

— Окажите честь, мисс Фальконер.

— Просто Анна, пожалуйста. Я надеюсь, что мы с вами подружимся. То, что я вам поведаю, — секрет. Так вот: я сомневаюсь, что Итен, вообще, ездил к Труслоу. Он ужасно боится Труслоу, как и любой в наших местах. Говорит, что не боится, но боится. — девушка понизила голос, — Мне кажется, что он не ездил к Труслоу.

— Ну… — неопределённо произнёс Старбак, — Итен Ридли не из тех, кого легко напугать.

— Труслоу он боится. — она вновь взяла северянина под локоть, — Может, отец вызвал вас, чтобы послать на поиски Труслоу?

— Меня?

Анна оживилась:

— Рассматривайте это, как рыцарский поход. Всех юных рыцарей мой отец посылает бросить вызов дракону, и лишь тот, кто победит чудовище, будет с честью носить звание наиотважнейшего, наиблагороднейшего… Как вам, мистер Старбак? Хотите зваться «Старбак Наиблагороднейший»?

— Не особенно.

— Отец оценил бы укрощение дракона Труслоу.

Натаниэль молчал, и Анна повернула к дому:

— Жаль. Пойдёмте тогда, покажу вам моих пёсиков. Вы скажете, что они — самые милые в свете, и мы, прихватив корзинку с принадлежностями для живописи, отправимся к реке. Вы повесите свою потрёпанную шляпу на сук ивы, и я буду вас рисовать. Не уверена, правда, что там растут ивы, я в деревьях разбираюсь не очень.

Старбаку не суждено было увидеть собачек Анны, равно, как и попозировать ей, потому что двери парадного входа в «Семь вёсен» распахнулись, и на крыльце появился полковник Вашингтон Фальконер собственной персоной.

У Анны и Старбака перехватило дыхание. Полковник был облачён в новую серую форму и выглядел во всех смыслах ослепительно. Солнце сверкало на золотом шитье и галунах, рождало зайчиков, отражаясь в начищенной коже сапог. Пара жёлтых лайковых перчаток была заткнута за чёрный ремень, ниже которого был повязан красный шёлковый кушак с кистями. Металл ножен поражал зеркальным блеском, а жёлтый плюмаж шляпы трепетал на ветру. В целом, Фальконер производил впечатление человека, рождённого на свет прямо в этой самой форме исключительно для того, чтобы вести свободных людей к победе на поле славы. Полковник покрасовался перед оконным стеклом и горделиво осведомился:

— Ну, как, Анна?

— Великолепно, папа! — воскликнула Анна пылко.

Высыпавшая из дома чернокожая дворня дружно закивала в знак полного согласия с дочерью хозяина.

— Я ожидал форму вчера, Нат. — мягко попенял секретарю Фальконер.

— Шефферы подвели. — второй раз вралось глаже, — Искренне просили прощения, сэр.

— Прощаю. Прощаю за их мастерство. — Фальконер не мог отвести глаз от отражения в стекле.

Золотые шпоры висели на позолоченных цепочках. Из мягкой кожаной кобуры торчала револьверная рукоять, пристёгнутая золотой цепью к поясу. По швам бриджей шли бело-жёлтые лампасы, в бахроме эполет чередовался жёлтый и золотой шнуры. Сабля с отделанным слоновой костью эфесом, звякнув, покинула ножны. Кривое лезвие вспыхнуло на солнце.

— Французская, — любовно погладил клинок Фальконер, — Моему прадеду подарил её Лафайет [7]. И вновь ей предстоит крестовый поход за свободу.

— Вам очень идёт форма, сэр.

— Форма всякому к лицу. — несколько смущённо сказал Фальконер, вкладывая оружие обратно в ножны, — Дорога не слишком вымотала тебя, Нат?

— Нет, сэр.

— Тогда отцепи от себя мою дочь, и поищем тебе работку.

— Какая работка, папа? Сегодня же воскресенье! — возмутилась Анна.

— Воскресенье. И ты, моя милочка, должна быть в церкви.

— В церкви ужасно душно, папа, а Нат согласился позировать мне. Неужели ты откажешь мне в такой малости?

— Откажу, моя милочка. Нат опоздал на день, а дел невпроворот. Почему бы тебе не сходить почитать вслух твоей матушке?

— Потому что она сидит в темноте, обложившись льдом по совету доктора Дэнсона.

— Доктор Дэнсон — тупица, как и многие другие.

— От многих других его отличает наличие медицинского диплома, папа.

С отцом Анна преображалась. Куда девалась её робость и затаённый страх?

— Папа, ты, правда, заберёшь у меня Ната?

— Прости, моя милочка, заберу.

Анна отпустила локоть Старбака и одарила его на прощание блеклой улыбкой.

— Скучает она. — пожаловался секретарю Фальконер, вводя его в дом, — Заболтать может до смерти. Переночевал в пути без происшествий?

— Без, сэр.

На постоялом дворе в Скотсвиле, где вчера остановился на постой Старбак, никого не заинтересовал ни его северный говор, ни проездное свидетельство, выправленное на всякий случай Фальконером.

— От Адама новостей нет?

— Никаких, сэр. Я писал ему несколько раз, но, увы…

— Оно и понятно. Почта последнее время работает с перебоями. Чудо, что вообще доходит.

Коридор, увешанный всевозможной упряжью, вёл к кабинету, дверь которого Фальконер распахнул толчком:

— Прошу. Пора тебя вооружить.

Кабинет Фальконера, просторный и светлый, находился в западном крыле. На массивных потолочных балках были подвешены кремневые ружья, штыки, старинные мушкеты. Пространства между заплетёнными плющом окнами трёх стен украшали батальные полотна. Четвёртая стена окон не имела, зато там находился камин, над доской которого висели пистолеты с бронзовыми щёчками и палаши с обтянутыми змеиной кожей рукоятками. Чёрный лабрадор, старый и дряхлый, приветствовал хозяина взмахом хвоста. Подняться не пытался, — годы давали знать. Фальконер наклонился, потрепал пса за ухо:

— Хороший мальчик. Это Джошуа, Нат. Лучшая охотничья собака на континенте. Из псарни Ридли-старшего. Бедный старикан.

Старбак не понял, кого пожалел Фальконер: пса или отца Итена, но переспрашивать было неудобно. Следующая фраза внесла ясность, ибо к собаке относиться не могла:

— Всё пьянство проклятое. — Фальконер отпер и выдвинул глубокий ящик стола, оказавшийся буквально набитым пистолетами, — Отец Итена спустил фамильные земли. Матушка умерла от родовой горячки, а её деньги достались сыну от первого брака. Сейчас он законник в Ричмонде.

— Я знаком с ним. — сказал Старбак.

Фальконер повернулся к нему и нахмурился:

— Ты знаком с Делани?

— Мистер Бёрд представил нас друг другу у Шефферов.

Старбак не собирался посвящать работодателя в подробности многочасового застолья за его же счёт и рассказывать, как проснулся вчера утром с головной болью, пересохшим ртом и смутными воспоминаниями о взаимных клятвах в вечной дружбе, которыми они напоследок обменялись с тоже изрядно нагрузившимся Делани.

— Делани — парень себе на уме. — исподлобья взглянул на Старбака Фальконер.

— Шапочное знакомство, сэр.

— И слава Богу. Есть такой тип законников, знакомство с коими не следует затягивать дольше, нежели потребуют поиски крепкой верёвки и высокого дерева, и к мистеру Делани сказанное относится на все сто. Заграбастал деньги матери, а Итен остался без гроша. Будь у Делани хоть капля совести, он бы взял Итена под своё крыло.

— Он говорил, что Итен — отличный художник. Правда, сэр?

Старбак надеялся, что упоминание о таланте будущего зятя вернёт Фальконеру хорошее расположение духа.

— Правда. А толку? Тот же Птичка-Дятел недурно музицирует. Итен разносторонне одарён, Нат. Отличный художник, наездник от Бога. А главный его талант — хозяйствование. Не уверен, что знаю кого-нибудь, кто смог бы выжать из оставленного Итену шаматоном-папашей клочка земли хотя бы половину того, что выжимает Итен, — полковник крутанул барабан извлечённого из ящика револьвера, поморщился и положил пистолет обратно, взяв другой, — Итен стоит многих, Нат. Из него выйдет отличный солдат, хотя, надо признать, вербовщик не получился. Ты слышал о Труслоу?

— От Анны, сэр. И мистера Бёрда.

— Мне нужен Труслоу, Нат. Крепко нужен. Понимаешь, если он даст согласие, с ним ряды Легиона пополнятся полусотней лихих ребят с холмов. Поганцев, пробы ставить негде, но прирождённых бойцов, готовых за Труслоу в огонь и воду. Кроме того, те, кто сейчас не вступили в Легион, опасаясь за жён и скот, до которых Труслоу большой охотник, с лёгким сердцем оставят дома, узнав, что грозный разбойник будет служить вместе с ними, под присмотром.

Догадаться, куда гнёт Фальконер, было несложно. У Старбака засосало под ложечкой. Труслоу. Душегуб, зверь, демон с холмов.

Полковник взвесил в руке следующий револьвер:

— Итен Труслоу не нашёл, выяснил лишь, что тот якобы отправился в очередной набег за скотом, а такие набеги длятся неделями. Только сдаётся мне, что Труслоу намеренно ввёл Итена в заблуждение. В уме мошеннику не откажешь. С него станется, заранее выведав, кто к нему едет, навести тень на плетень. Поэтому мне нужен посланец, которого Труслоу лично не знает и не сможет просчитать причину его появления. Я хочу знать цену услуг Труслоу. У каждого есть цена, Нат, особенно, если речь идёт о человеке вроде Труслоу.

Фальконер бросил револьвер в ящик, извлёк другой:

— Думаю, Нат, ты уже понял, что на роль такого посланца лучше других подходишь именно ты. Нет, я не настаиваю, ни в коем случае. Задание непростое, и Труслоу — не ангел с цимвалом. Откажешься — забудем о моей просьбе. Так как, откажешься?

И Старбак, открыв рот для решительного отказа, внезапно обнаружил, что отказываться не хочет. Наоборот, он хотел бросить вызов чудовищу. Хотел укротить дракона.

— Соглашусь, сэр.

— Правда? — изумился полковник.

— Правда, сэр.

— Молодец, Нат! — Фальконер не скрывал радости, суетливо перебирая пистолеты, — Без револьвера тебя отпускать нельзя. Янки там не в чести. Бумагу-то я, конечно же, тебе дам, но не уверен, что местные жители, даже те, кто грамотен, прежде чем открыть огонь, пожелают ознакомиться с твоими документами. Ехать лучше в гражданской одежде, форма у ребят в тех местах вызывает плохие ассоциации. Ты, главное, держись понаглей, а станет туго — пристрели кого-нибудь. Помогает.

Полковник хохотнул, а Старбак поёжился. Всего полгода назад прилежного студента Йельского Теологического колледжа Натаниэля Старбака волновало, правильно ли он толкует доктрину искупления в изложении апостола Павла. Теперь же Старбака бросало в жар при мысли о предстоящем походе сквозь толпы жаждущих северной крови неучей-южан за жупелом округи — конокрадом и разбойником.

Фальконер, догадавшись, о чём думает его секретарь, ухмыльнулся:

— Не робей, Нат. Труслоу тебя не убьёт. Разве только ты покусишься на честь его дочери или, упаси Боже, на его лошадь.

— Очень воодушевляюще звучит, сэр. — с иронией ответил Старбак.

— Понятия не имею, умеет ли он читать, но письмо ему с тобой передам. Объясню попутно, что ты — честный южанин, и положу ему подъёмных, скажем, долларов пятьдесят. Учти, он мне нужен не в качестве офицера. Он будет сержантом хоть куда, а за офицерским столом я его гнусную образину лицезреть не желаю. Супруга его скончалась, так что с этой стороны нам боятся нечего. Есть, правда, дочь… Скажешь ему, что я пристрою её на тёплое местечко в Ричмонде. Она, должно быть, то ещё сокровище, но уж шить-то и убирать умеет, наверно?

Рассуждая, Фальконер выставил на стол полированный футляр орехового дерева. Повернув его к Старбаку, полковник с трепетом в голосе произнёс:

— Это не для тебя, Нат, но ты взгляни.

Юноша поднял крышку. В футляре, в гнезде из синего вельвета, покоился изящный револьвер с рукоятью, отделанной слоновой костью. Рядом с пистолетом в специальных углублениях лежали форма для пуль, серебряный рожок для пороха и обжимные щипцы. Золотая надпись на табличке, прикреплённой к внутренней стороне крышки, извещала: «Владелец патента на револьвер Р. Адамс, Кинг-Вильям-стрит, 79, Лондон».

— Я купил этого красавца два года назад в Англии. — Фальконер любовно погладил дуло, — Он совершенен, не правда ли?

— Точнее не скажешь, сэр.

В мягком утреннем свете, проникающем с улицы, пистолет казался настоящим шедевром, воплотившем в себе высшие достижения инженерного гения и художественного вкуса. Благородство обводов и качество отделки заворожили Старбака, заставив на миг забыть о смертоносной сути этого творения рук человеческих.

^{Капсюльный револьвер Адамса обр. 1851 года. Калибр.500 (12,7 мм)}

— Совершенен. — благоговейно повторил Фальконер, — Я возьму его в рейд на Огайо-Балтиморскую линию железной дороги.

— Огайо-Балтиморскую… — начал Старбак и осёкся, сообразив, что не ослышался. Неужели идея о набеге всё ещё владела полковником? — Я полагал, что ветка блокирована нашими войсками в Харперс-Ферри?

— Блокирована, верно. А до Камберленда вагоны катят, как ни в чём ни бывало. Там грузы принимают баржи и фургоны, — Фальконер бережно опустил револьвер Адамса в футляр, — Конфедерация отлично начала, но забуксовала. А нам нельзя буксовать, Нат. Нельзя сидеть сиднями, ожидая хода северян. Это не шахматы, это война. Ударим по северянам! Стремительный бросок, и все газеты Америки будут драть о нас горло! Впишем свои имена в учебники истории! Пусть рождение Легиона знаменуется оглушительным триумфом!

— Заманчиво, сэр.

— Но для этого мне необходим Труслоу, Нат. Приведи мне его, и промчим по рельсам, в пух и прах громя врага! А насчёт оружия для тебя… Как тебе понравится такой монстр?

Предложенный Фальконером пистолет разительно отличался от творения Р. Адамса. Револьвер смотрелся, как запоздавшее эхо наполеоновских войн, с гнутой рукоятью; кривым, утапливающимся сверху, бойком; с фигурной скобой, защищающей два последовательно установленных курка: малый передний и задний, более длинный, с кольцом. Задний, как объяснил полковник, проворачивал барабан и взводил боёк; передний курок боёк спускал.

— Поначалу путаешься в курках, но быстро привыкаешь. Зато механизм прост и надёжен. Роняй — сколько душе угодно, и ни разу не откажет. Целиться не очень удобно — тяжеловат. Но уж если прицелишься в кого-то — парень обделается прежде, чем ты пустишь пулю в него.

Револьвер звался Саважем, весил полтора килограмма и в длину превышал три десятка сантиметров. Адамс, хоть калибром не уступал Саважу, выглядел в сравнении с ним детской погремушкой.

^{Американский капсюльный револьвер Саваж обр.1861 года, калибр.36}

Полковник спрятал ореховый футляр в стол, ящик запер и положил ключ в карман.

— Так, сейчас полдень. Я дам тебе свежую лошадь и напишу письмо. Ехать недалеко, к шести будешь на месте. С Богом!

До Фальконер-Куртхауса и по городу Старбака сопровождал полковник. В седле юноша чувствовал себя неуютно, его посадка резала Фальконеру глаз:

— Пятки ниже, Нат! Пятки ниже! Спину держи прямо!

Сам полковник на чёрном жеребце словно сошёл со страниц пособия по вольтижировке, скача впереди Старбака мимо водяной мельницы и наёмной конюшни, мимо постоялого двора и здания суда, мимо баптистской и епископальной церквей, мимо харчевни Грили и кузницы, мимо банка и городской тюрьмы. Девушка в выгоревшем капоре улыбнулась полковнику со школьного крыльца. Фальконер помахал ей, но поболтать не остановился.

— Присцилла Боуэн, — просветил он Ната, — Прелестна, если вам по вкусу пампушечки. Ей всего восемнадцать, и она достаточно наивна, чтобы собираться замуж за нашего Дятла. Боже правый, могла бы и получше кого-нибудь найти, о чём я не раз ей говорил. Дятел вдвое её старше, вдвое! Одно дело — спать с молоденькими глупышками, но не жениться же на них! Я тебя шокировал?

— Нет, сэр.

— Забыл о твоём строгом воспитании. — со смешком признался полковник.

Они проезжали по городу, удивившему Старбака размерами и благоустроенностью. Лагерь Легиона находился на западной околице Фальконер-Куртхауса, а «Семь вёсен» — на северной.

— По мнению доктора Дэнсона, шум военного бивуака плохо отразится на состоянии Мириам, — скривился полковник. — Она очень болезненна, ты знаешь, наверно.

— Анна упоминала, сэр.

— Думаю послать Мириам в Германию, когда Анну выдам замуж. Говорят, немецкие врачи — истинные кудесники.

— И я слышал, сэр.

— Анна пусть едет с матерью. У неё ведь тоже здоровье слабенькое. Дэнсон утверждает, де, у Анны нехватка железа, Бог весть, что это значит. Непременно отправлю обеих, особенно, если война затянется… А вот и бивуак, Нат!

Полковник взмахом руки указал на обширный луг. Четыре ряда палаток спускались к реке. Над лагерем реял трёхполосный и семизвёздный стяг Конфедерации. Лагерь вызывал смутные ассоциации с бродячим цирком. На плоской части луга была разбита бейсбольная площадка. Вдоль берега офицеры устроили скачки с препятствиями. Городская молодёжь толпилась у восточного края лагеря, а обилие пустых экипажей на обочине дороги свидетельствовало о том, что расположение Легиона сделалось местной достопримечательностью, вызывающей любопытство обывателей. Между палаток слонялось множество праздного люда, никто не отрабатывал артикулов, никто не маршировал, что, как понял Старбак, соответствовало военной философии Фальконера, считавшего, что шагистика убивает в солдатах боевой дух.

^{Флаг Конфедеративных Штатов Америки с марта по конец мая 1861 года. Число звёзд соответствует числу присоединившихся к новому государству на тот момент штатов.}

Глядя на любезных его сердцу южан, полковник оживился:

— Мне надо добрать две-три сотни парней, Нат, и Легион будет непобедим! Приведи мне Труслоу, и полдела сделано.

— Постараюсь, сэр. — сказал Старбак, в который раз дивясь, как его угораздило согласиться на явную авантюру с Труслоу.

На въезде в лагерь их встретил Итен Ридли на горячем гнедом. Старбаку вспомнилось робкое предположение Анны о том, что её жених побоялся искать местного Робина Гуда. Ридли очень шла отлично сшитая серая форма, но она не выдерживала никакого сравнения с пышным облачением полковника.

— Что скажешь о работе Шефферов, Итен? — вместо приветствия осведомился Фальконер.

— Превосходно, сэр. — без энтузиазма похвалил Ридли, кивая Старбаку.

Тот, дабы не мешать беседе полковника с будущим зятем, направил кобылу к обочине, где она принялась щипать свежую травку. Полковник договорился о покупке двух пушек, и теперь Ридли предстояло съездить в Ричмонд осуществить сделку и прикупить соответствующее оборудование и припасы. Визит в Ричмонд означал, что Ридли не сможет принять участия в намечающейся вылазке, за что Фальконер с жаром извинялся. Впрочем, выражение лица жениха Анны отнюдь не свидетельствовало об огорчении. Наоборот, при мысли о возвращении в столицу штата на его физиономии отразилось живейшее удовольствие.

— А Нат тем временем приведёт мне Труслоу. — кивком пригласил Старбака присоединиться к разговору Фальконер.

Хорошее настроение с Итена будто ветром сдуло:

— Даром потратишь время, преподобный. Труслоу отбыл за чужими лошадками.

— Может, он просто хотел, чтобы ты так считал? А, Итен? — поддел будущего зятя Фальконер.

— Может и так. — насупился Ридли, — Только могу пари держать, что и Старбак съездит впустую, даже если найдёт Труслоу. Тот не расположен к янки. Он винит их в смерти жены. Пристрелит — и делу конец.

Доводы Ридли были разумны, и уверенность Фальконера в непременном успехе Старбака поколебалась:

— Ты всё ещё можешь отказаться, Нат.

— Я еду, сэр.

Ридли буркнул:

— Даром потеряешь время, преподобный. А то и жизнь.

— Что ты там упоминал о пари? Ставлю двадцать долларов, что не потеряю. — вырвалось у Натаниэля помимо воли.

Он сразу пожалел о своих неосторожных словах. Не просто неосторожных. Греховных. Старбака учили, что любое пари — мерзость перед лицом Господа.

Отступать, увы, было поздно. Ридли мешкал с ответом, и Натаниэль решил, что в подозрениях Анны, похоже, больше правды, чем он думал до сей минуты. Видимо, Ридли не слишком усердствовал в поисках ужасного Труслоу.

— Ай да Нат! — одобрительно ухмыльнулся Фальконер, — Примешь пари, Итен?

Ридли бросил на северянина быстрый взгляд, в котором, как почудилось Старбаку, промелькнул страх. Чего он испугался? Разоблачения лжи о поисках Труслоу? Или ему жаль рискнуть двадцатью долларами?

— Он убьёт тебя, преподобный.

— Так считаешь ты. А мои двадцать долларов считают, что ещё до конца месяца Труслоу будет здесь!

— До конца недели. — глаза Ридли сузились. Он судорожно искал благовидный предлог увильнуть от пари.

— Пятьдесят долларов. — сжёг за собой мосты Натаниэль.

Вашингтон Фальконер присвистнул. Для него пятьдесят долларов были суммой пустяковой, но для юнцов вроде Старбака или Ридли — бешеными деньгами. Пятьдесят долларов. Месячное жалование хорошего работника, цена упряжной лошади или револьвера. Для Старбака пятьдесят долларов превращали то, что он со слов Анны воспринимал, как романтический рыцарский поход, в тяжкое испытание. Итен Ридли, припёртый к стенке, вздохнул и протянул северянину обтянутую перчаткой ладонь:

— Сроку тебе — до субботы, преподобный. И ни днём позже.

— Замётано. — пожал ему руку Старбак.

— Пятьдесят долларов! — восхищённо хлопнул секретаря по плечу Фальконер, когда Ридли ускакал, — Как я посмотрю, ты настроен серьёзно.

— Да уж, сэр.

— Главное, не дай Труслоу себя запугать. Стой на своём, понял?

— Понял, сэр.

— Удачи, Нат. Она тебе понадобится. И пятки ниже! Пятки ниже!

Старбак гнал лошадь на запад, навстречу расчерченным синими тенями горным пикам. Денёк выдался ясный, на небосклоне — ни облачка. Покахонтас, кобыла Натаниэля, без устали несла его по просёлку, уводящему от Фальконер-Куртхауса мимо садов и лужаек в холмы, к мелким хуторкам, сочным травам и быстрым ручьям. Местность здесь плохо подходила для выращивания того, чем славился и богател юг: табака, риса, индиго и хлопка. Это был край грецких орехов, яблок, тучных стад и кукурузы. С хуторов доносился звон коровьих колокольчиков и собачий брёх. По мере того, как дорога поднималась, человеческое жильё попадалось реже, а поля сменились отвоёванными у леса участками.

Солнце миновало точку зенита. Старбак волновался. Не боялся, нет. По юношеской самонадеянности он воспринимал Томаса Труслоу не как реальную опасность, а как некий абстрактный барьер, отделяющий от светлого будущего. Одолеешь барьер, — и вновь всё станет просто, понятно. Спасуешь — и в зеркало смотреть будет стыдно. Удастся ли найти и уломать разбойника? Должно удаться. Фальконер будет доволен, а Ридли посрамлён. А вдруг не удастся? Где тогда брать пятьдесят долларов? Полковник положил ему, как секретарю, двадцать восемь долларов в месяц, но пока Старбак не получил ни цента.

Просёлок пошёл над бурной речкой, пенно вскипающей на валунах и упавших деревьях. Лес вокруг густел, холмы становились круче, а виды живописней. Когда юноша проехал заброшенную хижину, его насторожил перестук копыт. Старбак обернулся, доставая револьвер. Олень. Мысли Натаниэля приняли иное направление. Судьба-насмешница играла с ним последнее время, как хотела. Сейчас ей угодно было забросить его на Юг, а что будет завтра? Где он окажется? Западнее, в диких землях, где цивилизация противостоит краснокожим язычникам? Может такое случиться? Вполне. Старбак был в этом уверен так же твёрдо, как и в том, что пастыря из него не получится. Не получится. Иногда из-за этого его мучило чувство вины. По ночам. При дневном свете совесть умолкала, как сейчас, заглушаемая скрипом седла, тяжестью револьвера на боку и предвкушением настоящего приключения. Натаниэль вкусил запретный плод и ехал на встречу с дьяволом. Вопреки всему, чему учил его отец. Бунт? И пусть! Натаниэль Старбак стал бунтовщиком, и это его устраивало.

У развалин лесопилки дорога свернула на юг. Собственно, не дорога уже, — тропа, круто забирающаяся вгору. Старбак не заметил, как сила земного притяжения сместила его на спине Покахонтас ближе к хвосту. Фальконер упоминал о другой дороге, более пологой и широкой, но эта, каменистая и почти отвесная, вела почти прямо в логово Труслоу. Гомонили птицы в молодой листве. Солнце припекало, и Старбак вспотел.

На гребне молодой человек спешился. Перед ним раскинулась цветущая долина. По рассказам полковника, здесь издавна находили приют изгои общества и те, кто не терпел над собой чужой воли. Среди конокрадов долина пользовалась известностью, как перевалочный пункт, ибо в ней собирали угнанных на равнинах Виргинии лошадей в табуны для последующей перепродажи на севере и западе. Здесь обитал Труслоу, — дракон, которого Старбак должен победить для Фальконера. Юноша обернулся. За спиной расстилался лес, бескрайний лес до самого горизонта. Старбак решительно влез в седло и направил кобылу вниз, к дымкам, отмечающим в долине места людского обитания. Где-то там его ждал дракон.

Тропка петляла между деревьев. Интересно, что это за деревья? Старбак вырос в городе и едва ли отличил бы ясень от вяза или дуб от кизила. Он понятия не имел, как зарезать свинью, выследить оленя, корову подоить. Любой из южан знал о таких вещах больше, чем Старбак. Они были привычны к крови, и Натаниэль подозревал, что солдатское ремесло, не в пример ему самому, не ляжет на их плечи тяжким крестом. Просто сменят род занятий, раз война. А будет ли война? Как может разгореться война в Соединённых Штатах Америки? Стране, где люди впервые в истории сами управляют собой? Стране, благословлённой Господом? Стране, единственные враги которой, англичане и индейцы, всегда терпели поражение волей Бога и стойкостью народа?

Нет, думал юноша, войны не будет. Побряцают оружием, попугают друг друга и разойдутся миром. Американцы могут бить дикарей, закореневших в безбожии, или резать алчных наёмников, служащих заморскому тирану, но убивать друг друга? Нет, здравый смысл восторжествует, а страсти улягутся. Господь не допустит войны промеж возлюбленными чадами своими. Ну, не то, чтобы совсем не допустит, закралась предательская мыслишка. Может, один, крохотный такой, молниеносный рейд под развевающимися знамёнами и воздетыми клинками сквозь дым пылающих станций и пламя горящих паровозов…

— Ещё шаг, парень, и в твоей башке станет дыркой больше! — предупредил откуда-то голос, резкий и глубокий, похожий на скрежет напильника по железу.

От неожиданности у Натаниэля вырвалось ругательство. Он натянул удила, и кобыла послушно замерла.

— Или всё же пальнуть в тебя? — поразмыслил вслух невидимка.

И Натаниэль, по наитию какому-то, не иначе, понял, что нашёл своего дракона.

Или, вернее, дракон нашёл его.

Преподобный Элиаль Старбак наклонился вперёд и стиснул аналой с такой силой, что костяшки пальцев побелели, а прихожане с передних скамей решили, что крашеной в белый цвет кафедре конец. Близко посаженные глазки на худом костистом лице с жидкой седой бородкой яростно буравили слушателей, пока преподобный выискивал слово, достаточно полно передающее его праведный гнев.

Церковь была набита битком. Свободные места отсутствовали как на скамьях, так и на галерее. А вместить церковь могла немало народу. Здание было просторным, высоким, квадратной формы, лишённое каких-либо украшений, даже витражей; простое и суровое, как те проповеди, что в нём произносились. Единственной уступкой новым веяниям являлась фисгармония, купленная для аккомпанимента облачённому в чёрные хламиды хору. Освещался дом молитв газовыми лампами, обогревался пузатой печкой. Её, впрочем, топили последний раз много месяцев назад. Сейчас, весенним воскресным утром, в церкви и без печки дышать было нечем. С ужасом представляя, что будет твориться здесь летом, паства энергично обмахивалась платками и веерами. Преподобный тянул драматическую паузу, и кисти с зажатыми в них разнородными опахалами замирали одна за одной. Прихожане обратились в слух, затаив дыхание.

Нужное слово, наконец, нашлось. Преподобный воздел в воздух руки и выплюнул что есть силы:

— На блевотину свою!!!

На галерее заплакал ребёнок. Всхлипнула женщина.

Преподобный хватил кулаком по аналою, и грохот разнёсся по церкви пушечным выстрелом. После проповедей ладони Элиаля Старбака всегда были покрыты кровоподтёками и синяками. Библии тоже не выдерживали религиозного пыла преподобного: каждые два месяца приходилось обзаводиться новой.

— Владеющий рабами не может зваться христианином! Как пёс шелудивый не может зваться благородным скакуном! Как обезьяна мерзостная — человеком! Как сын человеческий — ангелом! Грех и погибель! Рабократия больна грехом и смердит погибелью!

Проповедь давно миновала точку, в которой смысл и логика речи ещё имеют значение для аудитории, и теперь преподобный, опытный оратор, накачивал паству эмоциями, что помогут ей держаться пути истинного и избегать соблазнов всю неделю, до его следующего назидания.

Гнусные рабовладельцы, продолжал он, изведают в посмертии худшие из адских кар. Они будут ввергнуты в геенну огненную, где будут корчиться до скончания времён. Упомянув преисподнюю, Старбак-старший не смог пройти мимо столь соблазнительной темы и посвятил описанию пекла целых пять минут. Красок он не жалел, и, когда с ужасами было покончено, наиболее слабая часть его паствы была близка к обмороку. На галерее, в специальной загородке (отдельно от белых прихожан), сидели бывшие рабы с Юга, выкупленные на средства прихода. Они тихо повторяли слова преподобного, и их едва слышный почтительный гомон создавал ощущение сверхъестественности происходящего.

А преподобный нагнетал и нагнетал атмосферу. Он поведал, что, верные завету Христа прощать врагов, христиане с Севера протянули своим заблудшим южным братьям руку дружбы. Дабы слушатели не ошиблись в том, что именно протянули южанам северяне, Старбак выбросил вперёд ладонь, испятнанную понизу свежими синяками.

— Протянули кротко! Протянули всепрощающе! Протянули возлюбя! — рука его простиралась всё дальше и дальше, — И чем же южане ответили? Чем ответили? Чем, я вопрошаю вас?!

Последний вопрос он выкрикнул, оросив передний ряд брызгами слюны, и обжёг зал, от ближайших скамей до галёрки, взглядом, исполненным праведного негодования. Остановив взор на старшем сыне Джеймсе, сидящем в новенькой, с иголочки, синей форме на лавке, отведённой для семьи преподобного, Элиаль Старбак повторил:

— Чем же?!

И, набрав побольше воздуха в лёгкие, рявкнул:

— Скудоумием и глупостью!!! Как пёс возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою!

Одиннадцатый стих двадцать шестой главы Книги притчей Соломоновых, трепетно приберегаемый преподобным для кульминации проповеди, прозвучал чрезвычайно патетично. Закрепляя в умах слушателей малоаппетитную ассоциацию Юга со жрущей блевотину собакой, он повторил несколько раз:

— Рабократы пожирают изблёванное! Пожирают изблёванное!

Так пусть подавятся, возопил он. Пусть захлебнутся пожранным! У доброго христианина в эти дни смуты нет другого пути, кроме как, укрывшись за щитом веры и вооружившись мечом благочестия, очистить Юг от погрязших в грехе пожирателей блевотины. Пусть бич в руце христолюбивого воинства обрушится на спины южных псов-рабовладельцев, и они, скуля, подожмут хвосты!

— Аллилуйя!

Крик преподобного подхватили на галёрке бывшие рабы, а у сидящего на скамье Старбаков Джеймса сердце забилось сильнее. Ведь он был одним из тех христолюбивых воинов, о которых говорил отец. К воодушевлению и гордости примешивалась, правда, некая опаска: а ну как рабократы не подожмут хвост? У псов ведь, кроме хвостов, ещё и зубы есть. Джеймс постарался загнать неуместную мысль поглубже и вновь сосредоточиться на проповеди. Джеймсу-Элиалю-МакФейлу Старбаку недавно исполнилось двадцать пять, но рано поредевшие тёмные волосы и застывшее на лице выражение вечной угрюмости делали его на десяток лет старше. Утешением за скудость шевелюры за служила борода, — завидная, ухоженная, кажущаяся ещё гуще из-за широкой кости, унаследованной Джеймсом от матери. Фигурой он пошёл в материну породу, однако по духу Джеймс был весь в отца, а потому уже сейчас, спустя четыре года после окончания Гарвардской юридической школы, о нём говорили, как о восходящей звезде массачусетской юстиции. Блестящая репутация и словечко-другое, замолвленные кому надо отцом, обеспечили Джеймсу Старбаку тёплое место при штабе генерала Ирвина Макдауэлла. Джеймс слушал проповедь внимательно. Нескоро он вновь услышит проникающие в самое сердце речи отца, завтра утром Джеймс Старбак сядет в поезд и отбудет в Вашингтон исполнять священный долг перед Господом.

— Удел пса — послушание! Удел пса — смирение! И Юг должен быть приведён к послушанию и христианскому смирению! — начал закругляться преподобный.

Не дожидаясь финальных громов и молний, которые Старбак готовился обрушить на головы псов-южан, с задней скамьи поднялся один из слушателей и тихонько выскользнул в холл, а оттуда — на улицу. Те из прихожан, кто заметил исчезновение молодого человека, предположили, что ему стало нехорошо, и были правы. Отчасти. Не телесный недуг поразил Адама Фальконера. Терзала его душевная боль. Адам остановился на ступенях и глубоко вдохнул уличный воздух. Сзади доносились приглушённые гранитом стен витийства преподобного.

Адам был точной копией Вашингтона Фальконера. Те же широкие плечи, тот же открытый взгляд синих глаз, только на челе Адама в данную минуту лежала печать грусти и озабоченности.

В Бостон Адама привела депеша от отца, сообщившего о появлении в Фальконер-Куртхаусе Натаниэля. Обрисовав злоключения бедолаги Старбака, отец писал сыну: «… Памятуя о вашей дружбе, я приложил все усилия к тому, чтобы Нат ни в чём не испытывал нужды. Тем не менее, у меня создалось впечатление, что в Виргинии его удерживает не столько прославленное южное гостеприимство, сколько боязнь вернуться домой. Хотел бы попросить тебя, сын, отложить ненадолго твои миротворческие потуги…» Адам улыбнулся, представив, как долго отец подыскивал нужное выражение. И нейтральное, и, вместе с тем, с лёгким налётом неодобрения. «…и навестить в Бостоне семейство Ната. Побеседуй, объясни, как мальчик страдает. Не звери же они, а родная кровь есть родная кровь».

Адам многого ожидал от визита в Бостон — духовную столицу Севера. В городе, известном благочестием и богобоязненностью жителей, Адам надеялся найти союзников; людей, как и он сам, готовых на любые жертвы, лишь бы помочь измученной распрями стране перековать мечи на орала. Ему казалось символичным то, что поездка, имеющая целью восстановить мир в семействе Ната, поможет восстановить согласие во множестве семейств по всей Америке. Полный надежд, Адам постучал в дверь дома Старбаков. И получил щелчок по носу. Преподобный, будучи оповещён о цели визита юного Фальконера, отказался его принять. Обескураженный Адам, ещё питая какие-то иллюзии по поводу Старбака, пришёл к нему на проповедь. Пришёл, чтобы лишиться остатков веры в разум и добрую волю человеческого рода. Примирение невозможно, что в равной степени относится и к Нату, и к Америке целиком. Слушая изливающиеся с кафедры потоки грязи и ненависти, Адам уяснил, как смехотворны «потуги», именно «потуги» Христианской Миротворческой Комиссии растопить лёд взаимного непонимания между Севером и Югом. Всё равно, что горстью углей пытаться в феврале растопить сковавший Уинхэмское озеро ледовый панцирь. Умнейшие и образованнейшие без тени сомнения предпочитали кровопролитие переговорам. Адам прозрел. Историю двигали не мудрость и здравомыслие, а нетерпимость и самолюбование.

Адам брёл по опрятным улочкам Бостона под одевшимися нежно-зелёной листвой деревьями мимо чистеньких домов, украшенных флагами США и лентами патриотических расцветок. Даже на экипажах красовались розетки цветов флага. С младых ногтей Адам привык уважать стяг родной страны, но после проповеди преподобного Старбака он, южанин, видел в этих звёздах и полосах варварский бунчук непримиримой ненависти, и знал, что время переговоров прошло. Пробил час воевать.

Томас Труслоу оказался низкорослым и кряжистым; с ястребиным хищным взором, с дублёной и на вид шершавой, как подошва, физиономией. Кожа его была темна от грязи, а одежда лоснилась от сала. Нестриженые космы сбились в колтуны, жёсткая борода походила на щётку. Наряд Труслоу составляли грубые башмаки воловьей кожи, заношенные кентуккийские джинсы, полотняная рубаха с рукавами, оборванными достаточно высоко, чтобы обнажать оплетённые мускулами ручищи, широкополая шляпа. На правом предплечье Нат заметил вытатуированное сердце с короткой непонятной надписью под ним. Не сразу юноша сообразил, что таинственное слово — написанное с орфографической ошибкой имя «Эмили».

— Заблудился, сосунок? — без тени враждебности осведомился коротыш.

Дуло древнего кремневого ружья смотрело Старбаку прямо в лоб.

— Мне нужен мистер Томас Труслоу.

— Я — Труслоу.

Ствол не сдвинулся ни на миллиметр. Ястребиные буркалы немигающе изучали непрошенного гостя. Впоследствии Натаниэль пришёл к выводу, что глаза Труслоу и пугали его больше, чем нацеленное ружьё. Помой и постриги разбойника, обряди в выходной костюм, но глаза никуда не денешь. В них будет отражаться неукротимая драконья сущность Томаса Труслоу.

— Я привёз вам послание от Вашингтона Фальконера.

— Фальконера? — развеселился тот, — Хочет забрить меня в солдаты, а?

— Да, мистер Труслоу. Хочет.

Старбаку пришлось постараться, чтобы голос его звучал ровно и непринуждённо. От взгляда крепыша Натаниэля бросало в дрожь. Казалось, что в любую секунду там, за этими жуткими бесцветными глазами ни с того, ни с сего сорвёт предохранительную пружину и спокойный, насмешливый человек обратится в машину убийства и разрушения. Угроза ощущалась кожей, спинным мозгом, и Натаниэль впервые осознал, насколько далеко его занесло от размеренных мирков Йеля, Бостона и поместья Вашингтона Фальконера.

— Неужто важный гусь мистер Фальконер выкроил минутку и вспомнил обо мне?

— Давно вспомнил. Он был в Ричмонде и послал некого Итена Ридли к вам на прошлой неделе.

Имя Ридли сорвало Труслоу с места со стремительностью атакующей змеи. Он сгрёб Старбака за сюртук, почти выдернув из седла, подтянул к себе. Натаниэль ощущал пахнущее табаком дыхание разбойника, видел крошки, застрявшие в бороде.

— Ридли был здесь?

— Ну… да.

Старбаку стоило немалых усилий сохранить внешнюю невозмутимость. Однажды его отцу взбрело наставить на путь истинный компашку в дупель пьяных грузчиков-эмигрантов в бостонском порту. Преподобный тогда еле ноги унёс. Воспитание и образованность, грустно констатировал Натаниэль про себя, всегда пасуют перед неотёсанностью и грубостью.

— Ридли сказал, что вы были в отлучке.

Крепыш отпустил юношу и несколько обескуражено буркнул:

— Был. Только мне о нём никто не доносил… Валяй дальше.

Старбак одёрнул сюртук, исподтишка проверив, легко ли выходит револьвер из кобуры:

— Как я уже говорил, мистер Труслоу, у меня письмо к вам от полковника Фальконера.

— Аж целого полковника? — хохотнул Труслоу.

Он отвернулся от Старбака и зашагал к прогалине, на которой, по-видимому, находилось его жилище. Северянину ничего не оставалось, как тронуть лошадь следом. Ровные грядки с овощами переходили в небольшой садик, цветущий белым, за которым виднелась бревенчатая лачуга с каменной трубой. Вокруг избушки валялись доски, плотницкие козлы, разный деревянный хлам. Пёстрая дворняга при виде Старбака залилась лаем, натянув цепь и распугав копошащихся в грязи кур.

— Слазь с лошади. — бросил Труслоу Старбаку.

— Не хотелось бы стеснять вас, мистер Труслоу. Позвольте передать письмо от мистера Фальконера. — Натаниэль полез во внутренней карман сюртука.

— Я сказал, слазь с чёртовой лошади! — рявкнул Труслоу с такой яростью, что псина, скуля, забилась под гнилое крыльцо.

— У меня есть работа для тебя, парень.

— Работа? — тупо повторил Старбак, гадая, что бы это значило.

Крепыш подобрал поводья и привязал лошадь к коновязи.

— Я ждал Ропера, — туманно пояснил он, — но пока его нет, ты подменишь. Давай вниз, парень.

Он ткнул пальцем на глубокую, метра два с половиной, яму за кучей сломанных телег. Над провалом на козлах покоилось толстенное бревно с торчащей из него длинной двуручной пилой.

— Прыгай, сосунок. Будешь нижним.

— Мистер Труслоу! — робко воззвал к нему Старбак.

— Прыгай!

Повинуясь командным ноткам в рёве Труслоу, ноги Натаниэля помимо воли понесли было его к яме, но он опомнился:

— Не буду!

Труслоу расплылся в недоброй улыбке:

— Пушка у тебя есть. Хочешь упрямиться, доставай её и упрямься.

— Моя задача — передать вам письмо… — полез в карман юноша.

— Парень, у тебя пушка, из которой бизона можно завалить. Или доставай её, или займись делом!

— Позвольте, я прочитаю вам письмо…

— Дерись или работай! У меня нет времени слушать чушь.

Драться? Натаниэль вздохнул и соскочил вниз, в мягкий ковёр из комьев грязи, древесной пыли и опилок.

— Скидывай сюртук и берись за пилу.

— Мистер Труслоу! — предпринял Старбак последнюю попытку образумить южанина, — Может, вам прочитать послание?

— Слушай, дружок, твоё послание — слова, и живота они не наполнят, хоть зачитайся! Твой обожаемый полковник просит меня об одолжении, так что тебе придётся заработать мой ответ. Пусть сам Фальконер явится, я всё равно загоню его нижним на пилу! Ты понял? Кончай хныкать, скидывай одежонку и берись за пилу!

И Старбак кончил хныкать, скинул сюртук и взялся за ручку пилы.

Над головой юноши будто засел зловредный чертёнок, задавшийся целью осложнить тому и без того нелёгкую работу. Пила с тонким треньканьем прорезала толстый ствол, обдавая Старбака ливнем опилок и пыли, запорашивавших глаза, забивавших рот и ноздри. Когда же северянин бросал ручку инструмента, чтобы обтереть лицо, сверху орал Труслоу:

— В чём дело? Скис?

Судя по толщине, сосна, которую они пилили, была гораздо старше Соединённых Штатов. Труслоу, кряхтя, пояснил Старбаку, что доски из неё пойдут на пол склада в Ханкис-Форде.

— Этого бревна и ещё двух-трёх хватит с избытком.

Крепыш снизошёл до разъяснений на половине первого реза. К этому моменту ладони Старбака горели огнём, а мышцы болели.

— Тяни, парень, тяни! — понукал его Труслоу, — Будешь филонить, распил пойдёт вкось.

Лезвие почти трёхметровой длины требовало немалых усилий от обоих работников, и верхнего, и нижнего, и теоретически Труслоу было тяжелее, ведь он тянул инструмент вверх. На деле хуже приходилось Натаниэлю в силу отсутствия необходимого навыка. Распил вёлся движением на себя обоими пильщиками попеременно. Старбак же то и дело на возврате толкал лезвие от себя. Оно жалобно скрипело и опасно изгибалось, готовое лопнуть. Пот с юноши тёк градом.

Он знал, что может остановить пытку в любой момент. Бросить осточертевшую ручку пилы и попробовать прельстить разбойника пятьюдесятью долларами обещанных Фальконером подъёмных. Однако Натаниэль понимал, что проклятый конокрад испытывает его на прочность, и Старбака зло взяло на всех этих вшивых южан, видящих в нём белоручку, больно учёного и больно нежного для того, чтобы от него был хоть какой-то толк. Доминик его околпачила, Ридли считал святошей, а теперь ещё этот грязный, пропахший табачищем бородач потешается! Старбак сжал челюсти и тянул, тянул, тянул сквозь древесину лезвие пилы, звенящее, словно церковный колокол.

— Передышка! — объявил Труслоу.

Старбак, переводя дыхание, с чувством высказался себе под нос:

— Будь ты проклят, чёрт бородатый!

Сквернословить он до сих пор не обвыкся. Где-то в глубине его сознания жила детская убеждённость в том, что на небесах всякий раз, когда с губ Натаниэля срывается ругательство, ангел, хмурясь, заносит этот грех на скрижали. А грех сквернословия по тяжести равнялся греху воровства. Отрицательное отношение к брани нисколько не смягчило пребывание в развесёлой труппе майора Трабелла, где ругмя-ругались все подряд, без разбора возраста и пола. Теперь же он отвёл душу и выпрямился.

— Эй! — гаркнул Труслоу, и Старбак втянул в плечи голову, боясь, что тот его услышал.

Но южанину было не до Старбака. Пропил оканчивался за пару сантиметров до края бревна, для продолжения работы требовалось ствол сдвинуть.

— Хватай! — Труслоу спихнул в яму обрубок крепкой ветки с развилкой, — Подопри дальний конец и поднажми, когда скажу.

Старбак поднажал, перемещая бревно сантиметр за сантиметром до нужной точки, и был вознаграждён краткой передышкой, в течение которой Труслоу забивал в распил клинья.

— И какими же немыслимыми благами поручил соблазнять меня Фальконер? — полюбопытствовал крепыш.

— Пятьдесят долларов премии. — ответил Натаниэль, с удивлением отметив, что в проницательности поганцу не откажешь, — Вам прочитать письмо?

Труслоу осклабился:

— Думаешь, я читать не умею, а?

— Тогда прочтите сами.

— Пятьдесят долларов, говоришь? Покупает меня… Фальконер верит, что может купить всё, что пожелает, лошадь ли, мужчину, шлюху. Беда в том, что покупки быстро ему надоедают, и разницы нет, идёт речь обо мне или о тебе…

— Меня он не покупал. — возразил Старбак не совсем искренне и твёрдо заявил, — Полковник Фальконер — хороший человек.

— Тебе известно, почему он освободил своих негров?

Версия Птички-Дятла о желании полковника подложить свинью супруге доверия у Старбака не вызывала. Озвучивать её не хотелось и юноша решительно сказал:

— Потому что это было правильно.

— Может, и так, — хмыкнул Труслоу, — Правильно-неправильно, не о том разговор. Рабов он отпустил из-за женщины. Не веришь мне, — спросишь Ропера. Прикатила к нам из Филадельфии цаца с ветром в голове. Поучить нас, убогих, жизни. Подцепила Фальконера и намекнула, дескать, от всяческих благородных поступков у неё ножки подламываются, и она враз хлопается на спинку. Тот лопух рад стараться: губёшки развесил и всех черномазых на свободу! А вместо обещанного сладенького — большие глаза и благородное негодование: я порядочная, как вы подумать могли? В общем, выставила его на посмешище перед всей Виргинией. Он и Легион затеял, чтобы заставить земляков забыть, какого маху он дал. С героя войны взятки гладки. Берись за пилу.

Старбак хмуро повторил:

— Вашингтон Фальконер — хороший человек.

— Он может себе позволить быть хорошим. Денег у него больше, чем мозгов. А теперь за пилу, парень. Или работка для тебя тяжеловата? Работа, парень, лёгкой не бывает. Хлеб насущный не достаётся легко. Берись. Скоро подойдёт Ропер, сменит тебя. Он обещал, а обещания Ропер держит.

Старбак взялся за пилу, и мучения возобновились. На ладонях вздулись водянки, ломило спину, ноги, руки, но Натаниэль рвал и рвал вниз ручку инструмента, протягивая зубья пилы сквозь толстенное бревно, бездумно и ожесточённо. Только на задворках сознания смутно билось бледное воспоминание о виденной в Бостоне паровой пиле, распускающей на доски несколько брёвен одновременно. Господи, здесь, что, о прогрессе не слыхали?

Забивая клинья во второй распил, Труслоу спросил:

— У нас война вроде намечается, да? Из-за чего сыр-бор-то?

— Права штатов. — коротко ответил Старбак.

— А попроще?

— Попроще, мистер Труслоу: Америке не нравится, как ею управляют.

— Я думал, у нас в Конституции прописано, как Америкой управлять.

— Прописано, да не всё.

— Мудришь, парень. Ты мне скажи, почему нам приходится драться за право держать ниггеров?

— О, Боже! — вздохнул Старбак.

Давным-давно он поклялся отцу не позволять никому произносить при себе гадкое слово «ниггер». Давным-давно, в другой жизни.

— Ну, так как, парень? Почему нас вынуждают воевать?

Старбак привалился спиной к стенке ямы и попробовал растолковать:

— Часть северян за то, чтобы отменить рабство вообще. Другие хотят ограничить его распространение на запад. При этом и первые, и вторые сходятся в том, что рабовладельческие штаты не имеют морального права влиять на политику страны.

— Почему негритосы так заботят янки? У них же их нет?

— Вопрос морали, мистер Труслоу. — объяснил Старбак, оттирая забитые трухой глаза припорошенным той же трухой рукавом.

— Из попадавшихся мне в жизни субчиков, разглагольствующих о морали, ни один ни на что не годился. Кроме, разве, попов. А ты сам, что, парень, о ниггерах думаешь?

— Я? — переспросил Старбак.

А, действительно, что он сам думает?

— Я думаю, сэр… Я думаю, что всякий человек, вне зависимости от цвета его кожи, имеет равное право перед Господом на счастье и уважение.

Фраза получилась до отвращения шаблонная и неживая, совсем, как у старшего брата, а Джеймсу по части ораторского искусства было далеко до их отца. Когда о правах негров говорил Элиаль Старбак, казалось, ему вторят ангелы с облаков.

— Тебе нравятся ниггеры, что-то в этом роде?

— Они — Божьи создания, мистер Труслоу…

— Свиньи тоже Божьи создания, что не мешает нам их откармливать и резать. Не одобряешь рабство?

— Не одобряю, мистер Труслоу.

— Отчего же?

Мысли Натаниэля разом спутались и вместо стройных, как у отца, доводов: мол, негоже человеку владеть себе подобным; рабство порабощает, в первую очередь, самого рабовладельца; вместо выкладок об экономическом ущербе от оттока белых ремесленников из рабовладельческих областей, юноша смог выпалить лишь одно:

— Неправильно это.

— Глуповато звучит, не находишь? Правильно-неправильно… — издал смешок коротыш, — Фальконер, значит, хочет подвязать меня драться за его приятелей-рабовладельцев? Здесь, в холмах, всем начхать и на ниггеров, и на их хозяев, с чего же мне кровь проливать?

— Не знаю, сэр. Правда, не знаю. — Старбак слишком устал, чтобы спорить.

— Зато Фальконер знает, за что. — хмыкнул Труслоу, — За пятьдесят долларов. Берись, парень.

— О, Боже…

Волдыри лопнули от первого же рывка. Старбак взвыл и осёкся. Не хватало, чтобы разбойник услышал и счёл его слюнтяем. Натаниэль сжал скользкую от сукровицы рукоять, терзая зубастым орудием пытки себя и проклятую нескончаемую сосну.

— Уже лучше, парень! Приноровился?

У Старбака было ощущение, что он вот-вот испустит дух, как загнанная лошадь. От макушки до пят он превратился в сгусток боли, как автомат, сгибаясь и дёргая, сгибаясь и дёргая. Кулём обвисал он на ручке, всем весом помогая ей нырять вниз и блаженствуя, когда Труслоу вытягивал пилу наверх. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх и… О, Господи! …вниз.

— Ты не заморился, парень?

— Нет.

— Поздно начали. Будешь в неллисфордской церкви пастора Митчелла, обрати внимание на пол. Доски для него мы вдвоём с родителем напилили всего за день. Жми, парень!

Трудиться так тяжело Старбаку не доводилось никогда. У дяди Мэттью в Лоуэлле он иногда помогал на замёрзшем озере заготавливать лёд для домашнего ледника. Те выезды были, скорее, развлечением, чем работой. Больше времени занимал не напил льда, а битвы снежками и катание на коньках. Никакого сравнения с сегодняшней каторгой, однако, как бы тяжело ни приходилось, Натаниэль Старбак знал, что на карту поставлено его самолюбие, его будущее, а самое главное — его ценность в ястребиных глазах Томаса Труслоу.

— Отдыхай, парень. Клинья.

Старбак отлип от пилы и опал на стенку канавы. Пальцы не разгибались. Дыхание с клокотом вырывалось из горла. Краем глаза заметил, что к разбойнику жуткую вечность последних двух-трёх рывков назад присоединился наверху ещё кто-то. Сил смотреть, кто, не было.

— Видал миндал, Ропер? — насмешливо осведомился крепыш, — Эй, парень, это Ропер. Скажи «здрасьте».

— Добрый день, мистер Ропер. — без выражения отозвался Старбак.

— Ха, он обозвал тебя мистером! — хохотнул Труслоу, — Он думает, что вы, ниггеры, Божьи создания. Болтает, дескать, перед Господом у вас те же права, что и у него самого. Как, по-твоему, Ропер?

Ропер лениво произнёс:

— Как по мне, раз я до сих пор не сковырнулся, то Господь не против баюкать меня на своей широкой груди и дальше.

Старбак поднял голову, и брови его взлетели вверх. Ропер оказался чернокожим. Негра удивление юноши развлекло. Он ухмыльнулся:

— А по виду не скажешь, что он из болтунов.

— По работе тоже. — вступился Труслоу за Старбака, окончательно повергнув того в изумление, смешанное со странным удовлетворением.

Пожалуй, лучшей похвалы Натаниэль Старбак в жизни не слышал.

— Ты любишь «правильно-неправильно», парень, — Труслоу спрыгнул к нему в яму, — Покажу тебе, как пилить правильно.

Взявшись за нижнюю ручку пилы, он махнул вставшему на его место негру, и парочка заработала в едином ритме, как хорошо слаженный механизм.

— Видишь? — перекрикивая шум, говорил Труслоу, — Дай стали самой делать работу! Не насилуй её, а дай ходить по дереву для тебя. Мы с Ропером так можем половину лесов в Америке распилить, дыхания не сбив!

Коротыш действовал одной рукой, стоя чуть сбоку, и вся труха, вся стружка сыпались мимо него:

— Как ты оказался тут, парень?

— Письмо привёз…

— Я имею в виду, как янки оказался в Виргинии? Ты же янки?

На ум пришло предупреждение о ненависти Труслоу к северянам. А, будь, что будет, решил Старбак:

— Янки, и горжусь этим!

Труслоу бровью не повёл. Сплюнул табак под ноги и спросил:

— А здесь-то как очутился?

Старбак не имел охоты распространяться ни о скитаниях с актёрами, ни о мадемуазель Демаре:

— Поссорился с родными, и меня приютил мистер Фальконер.

— Почему он?

— Мы с его сыном дружим. С Адамом.

— А где Адам сейчас?

— Был в Чикаго.

— Чем там занимался?

— Работал в Христианской Миротворческой Комиссии. Молился, листовки раздавал.

Труслоу засмеялся:

— Молитвы и листовки в таком деле, как мёртвому припарка. Америка не хочет мириться, парень. Вы, янки, всерьёз намерены сесть нам на шею и ножки свесить. Как англичане намеревались свесить лет сто назад. Тем мы хребет перешибли, а хребет у них покрепче был, чем у вас. Правильно-неправильно — в этом ваша беда. Вы хотите, чтобы мы послушно плясали под вашу дудку, а вы решали, что у нас правильно, а что — неправильно, и вы отказываетесь понимать, что неправильнее всего на свете — лезть со своим уставом в чужой монастырь! — не прерывая монолога, Труслоу без устали орудовал пилой, — Может, всё было бы не худо, поменьше вы слушайтесь пруссаков… Только поздно уже рассуждать.

— Поздно.

— Разбитого яйца не слепить обратно. Америка развалилась, и Север продаст её по кускам пруссакам.

— И что делать?

Пассаж насчёт пруссаков Старбак не очень понял, списав на собственную усталость.

— Воевать. И победить. Перешибить костяк янки, как перешибли англичанам. Нечего к нам с указаниями лезть, я же к ним не лезу?

— Так вы будете воевать? — робкий огонёк надежды на успех проваленного, казалось, задания затеплился в душе Старбака.

— Куда ж я денусь? Буду. Но не за пятьдесят долларов.

Труслоу оставил пилу в покое, а Ропер застучал молотком, управляясь с клиньями.

— Э-э, мистер Труслоу… Большего я предложить не уполномочен.

— Я не требую большего. Драться я буду, потому что считаю нужным драться. Считал бы иначе — пятьдесят раз по пятьдесят долларов ничего не изменили бы. Хотя Фальконеру этого не понять. — вязкая струйка табачной слюны вылетела из его губ, — Папаша Фальконера, тот соображал, что сытая гончая след не берёт, а сынок чересчур уверен в том, что всё покупается и продаётся. А я не покупаюсь. Я готов воевать, но не за деньги, а за то, чтобы помочь Америке остаться тем, чем она была и есть: лучшей чёртовой страной в целом чёртовом мире! А если ради этого мне придётся грохнуть с десяток-другой сопляков-северян вроде тебя… Что ж, не вопрос… Что у тебя, Ропер? Всё?

Пила опять зазвенела, а Старбак задумался. Почему Вашингтон Фальконер так страстно желал заполучить в Легион Труслоу? Почему не пожалел кругленькой суммы в пятьдесят долларов? Возможно, полагал, что, если с этим упрямцем в Легион придут ещё с полсотни таких же упрямых, но таких же битых жизнью ребят, затраты окупятся? Общения с Труслоу Натаниэлю хватило для твёрдого убеждения: отряд таких вот демонов с холмов будет воистину непобедим.

— На кого учился, парень? — не прерывая работы, спросил коротыш.

Подмывало соврать, но мозги не работали:

— На священника.

Пила резко остановилась, и Ропер наверху негодующе высказался. Труслоу пружиной развернулся к Старбаку:

— Так ты поп?

— Должен был им стать.

Напоминание о собственном отступничестве больно резануло по сердцу.

Труслоу вперил в юношу испытующий взгляд, затем как-то суетливо отряхнулся, будто только осознал, какого высокого гостя ему довелось принимать, и угрюмо сообщил:

— Для тебя есть работа.

Видя, что Старбак недоумевающее косится на пилу, покачал головой:

— Поповская работа. Ропер, лестницу!

В канаву опустилась грубо сколоченная лестница, и Старбак, повинуясь кивку Труслоу, полез наверх, кривясь от соприкосновения истерзанных ладоней с шероховатыми занозистыми перекладинами.

— Книга с тобой?

— Какая книга?

— Ваша поповская книга, какая же ещё? А, ладно, в доме есть. Ропер! Скатайся к Деккерам. Скажи Салли с Робертом, пусть живо чешут сюда. Возьми лошадь парня. Звать тебя как, мистер?

— Старбак. Натаниэль Старбак.

Громкая фамилия, очевидно, ничего не сказала Труслоу.

— Возьмёшь лошадь мистера Старбака. — наставлял он Ропера, спеша к хижине, — Предупреди Салли, что отказа я не потерплю.

Пёс зарычал на Старбака. Труслоу цыкнул на собаку и скрылся в доме.

— Ничего, что я попользуюсь вашей кобылкой? — извиняющимся тоном спросил Ропер, — Не волнуйтесь, мы с ней старые друзья. Она ведь из конюшни мистера Фальконера? Покахонтас, по-моему?

Старбак неопределённо пожал плечами. Его интересовало другое:

— Кто такая Салли?

— Дочь Труслоу. — хихикнул Ропер, отвязывая кобылу и проверяя подпругу, — Вся в папашу. Коль правду треплют, что в каждой бабе сидит по дьяволу, то в Салли их, небось, целая дюжина сидит. Когда мать отдала Богу душу, Салли съехала к миссас Деккер, а миссас Деккер терпеть не может Труслоу.

Ропер покачал головой, дивясь причудливости людских взаимоотношений, и влез в седло.

— Я еду, мистер Труслоу! — крикнул в сторону лачуги.

— Давай, Ропер! Дуй!

Труслоу выскочил из дома, неся здоровенную Библию с оторванным переплётом и отсутствующей задней обложкой. Сунул книгу Нату:

— Держи, мистер.

Подойдя к бочке с дождевой водой, Труслоу намочил волосы и кое-как пригладил их пятернёй. Сверху нахлобучил шляпу. Махнул Старбаку:

— Давай за мной, мистер.

Натаниэль послушался. Жужжали мухи. Баюкая книгу на предплечьях, чтобы лишний раз не тревожить ссаженные ладони, юноша попытался объяснить Томасу Труслоу, какую ошибку тот совершает:

— Я не рукоположен в сан, мистер Труслоу…

— Руко… Чего? — Труслоу остановился на краю поляны, расстегнул джинсы и принялся облегчаться, — Вонь мочи отпугивает от огорода оленей. Так что ты там не руко…?

— Не рукоположен. Не благословлён на служение.

— Но книгу читал?

— Библию? Конечно.

— И мог быть руко-чего-ты-там?

Вновь укол совести.

— Не уверен, что хотел…

— Мог или нет?

— Ну… мог.

— Значит, для меня ты достаточно хорош. Пошли.

Застегнув штаны, Труслоу привёл Старбака к одинокой могиле под усыпанными мелкими красными цветами деревьями. Могила была не очень давней — трава на холмике пробиться не успела. Вместо надгробия в головах торчала широкая доска с вырезанным именем «Эмили».

— Моя жена. — коротко бросил присмиревший и сгорбившийся Труслоу.

— Мне жаль.

— На Рождество умерла.

Столько горя и безысходности прозвучало в трёх словах, что Старбаку стало не по себе.

— Эмили была хорошей женой, и я был для неё хорошим мужем. Она меня делала таким. Хорошая жена и мужа делает хорошим. Она и делала.

— Она болела?

Труслоу кивнул, смяв руками сдёрнутую с макушки шляпу:

— Закупорка мозга. Нелёгкая смерть.

— Мне жаль. — опять сказал Старбак неловко.

— Один малый мог её спасти. Янки. — в голосе Труслоу полыхнула ненависть, — Лекарь с Севера. Приезжал к родне в долину на День Благодарения.

Судя по кивку, имелась в виду долина Шенандоа.

— Мне о нём доктор Дэнсон говорил. Мол, делает невозможное. Я поехал, умолял посмотреть мою Эмили. Она уже, понимаешь, пластом лежала. На коленях умолял. — Труслоу сипло вздохнул и тряхнул головой, — А он отказался. Дескать, медицина бессильна в таких случаях. На самом деле, ему лень было бить жирную задницу о седло. К тому же, дождь лил, как из ведра. Вот и нашёл отговорку.

Старбак не слыхал о случаях излечения от закупорки мозга. Вероятно, неизвестный врач-янки не пожелал тратить время на заведомо безнадёжную больную.

— Она умерла на Рождество. — глухо произнёс Труслоу, — Снег укрыл всё, как ковёр. Тут мы вдвоём были, я и она. Чёртова девчонка к тому времени уже сбегла.

— Салли?

— Она самая. — Труслоу выпрямился, — Эмили и я не были женаты по-людски. Мы сошлись за год до того, как я в солдаты подался. По шестнадцать обоим, только у неё уже муж имелся. Как с ума друг от друга сошли.

В глазах Труслоу блеснули слёзы. Этот дюжий коротыш однажды испытал то же безумие, что заставило Натаниэля Старбака бросить всё, увязавшись за Доминик Демаре.

— Я любил её больше жизни, а пастор Митчел отказался венчать нас. Мы, дескать, грешники.

— Он не должен был судить вас. Судит Господь…

— Господь и осудил. Из всех детей выжила лишь дочь, и выжила, чтобы портить нам кровь. Эмили умерла. Я остался один. Господь судит жестоко, мистер Старбак.

Неожиданная симпатия и сочувствие захлестнули Старбака. Сочувствие к Труслоу. Кто помогал ему копать в мёрзлой земле могилу для той, которую он любил? Ропер или кто-то другой из числа живущей в холмах вольницы? В Рождество, вместо радости и праздника?

— Мы не венчаны, и похоронена она не так, как полагается. Туго тут с попами. Ты уж скажи всё, что требуется в таких случаях, мистер Старбак. Скажи для Эмили, потому что тогда Господь примет её в своё царствие.

И не было больше в голосе Томаса Труслоу ни ненависти, ни ярости. Только тоска.

Над прогалиной повисла тишина. Садящееся солнце удлинило тени. Нет, я не могу, растерянно думал Старбак. Я — грешник, а господь не слушает грешников. В любом случае, жена Труслоу в раю. Господь милосерден, горе мужа, бескрайнее, как само небо, не могло не тронуть Его. С другой стороны, если Труслоу для мира в душе нужен соответствующий ритуал, имеет ли Натаниэль моральное право отказать ему? Старбак прижал к себе Библию, смежил веки и поднял лицо. В голове было пусто, в горле першило.

— Ты, это… — кротко сказал Труслоу, — Не спеши, в общем.

Как назло, на ум не шло ничего подходящего. Старбак открыл глаза, готовясь просить об отсрочке, и вдруг вспомнил нужный стих.

— Человек, рождённый женою… — начал он еле слышно и начал заново, громче, — Человек, рождённый женою, краткодневен и пресыщен печалями.

— Аминь. — отозвался Томас Труслоу.

— Как цветок, он выходит…

— Она и была, как цветок.

— И опадает. Убегает, как тень и не останавливается.

Труслоу с закрытыми глазами раскачивался вперёд-назад. Старбак же запнулся. Первые два стиха четырнадцатой главы Книги Иова вылетели гладко. Третьего он не помнил. Четвёртый гласил что-то о чистых и нечистых.

— Продолжай, мистер, продолжай. — попросил Труслоу.

— О, Господь Всеблагий, Отец наш, — жмурясь от бьющего в глаза солнца, пустился вдохновенно импровизировать Старбак, — прости грехи рабе Твоей Эмили, добродетельной жене и матери…

— Точно, точно… — кивал Труслоу.

— И прими душу Эмили Труслоу…

— Мэллори. — робко поправил Труслоу, — Так её девичья фамилия. Эмили-Марджори Мэллори. Нам, может, на колени надо встать, а?

Он уронил шляпу и бухнулся на землю. Старбак опустился рядом.

— Господи! — выдохнул юноша.

Из уст его (откуда что только бралось?) истово, страстно полилась молитва. Горе Труслоу передалось Старбаку, и он, со всей искренностью, на какую был способен, пытался донести эту беспредельную печаль до слуха Вседержителя. Древние, как мир, слова звучали под бледными звёздами, проклюнувшимися на темнеющем небосклоне… Доходили ли они туда, где царил Он во всём своём грозном величии? Старбак никогда не молился о себе с той горячностью, с какой возносил сейчас мольбу о душе незнакомой женщины.

— Господи… — закончил юноша, чувствуя, как слёзы текут по щекам, — Господи, услышь нас… Услышь нас…

Стало тихо. Лишь ветерок шелестел в кронах, пели птицы, да где-то вдали лаяла собака. Старбак открыл глаза и увидел, что лицо Труслоу тоже мокро от слёз. Тем не менее, коротыш выглядел счастливым. Он запустил пальцы в рыхлую землю по обе стороны могильного холмика, словно обнимал мёртвую жену сквозь слой разделявшего их грунта, и говорил:

— Я иду воевать, Эмили. Фальконер — дурень, не ради него иду. Твой родной брат вступил в его Легион, и двоюродный, Том, тоже. Ты бы хотела, чтобы я за ними присматривал, да? За Салли тоже есть кому приглядывать. Она с хорошим парнем сошлась. Ты жди меня, милая. В свой срок я приду к тебе, и мы опять вместе будем. Это мистер Старбак. Он молился за тебя. Хорошо молился, да?

Труслоу шмыгнул носом, обтёр пальцы о джинсы и утёр слёзы:

— Хорошо молился, мистер. — сказал он Старбаку.

— Думаю, ваши молитвы были бы услышаны и без меня. — скромно произнёс юноша.

— Человеку об этом судить трудно. Скоро Господь оглохнет от молитв. Война же. Так что хорошо, что мы успели до того, как Его задёргают воплями с полей битв. Эмили приятно было слышать твои слова. Ей всегда нравилось такое. А теперь я хочу, чтобы ты для Салли сделал что-то в том же роде.

О, Господи, обречённо подумал Старбак, сколько же можно-то?

— Я не совсем понял, чего вы хотите, мистер Труслоу? — обречённо уточнил молодой человек.

— Чтобы ты для Салли кое-что сделал. Она стала самым большим нашим огорчением. — Труслоу поднялся с колен и надел шляпу, — Ни на мать не похожа, ни на меня. Откуда взялась такая, поди-пойми. Но взялась, и я обещал Эмили, что буду присматривать за ней. Ей пятнадцать, и она на сносях, вишь ты.

Старбак охнул. Пятнадцать! Столько же было его младшей сестре Марте, а её Натаниэль считал ещё ребёнком. Сам Старбак в пятнадцать лет был непоколебимо уверен, что детей женщинам выдаёт правительство на тайной церемонии с участием священников и врачей.

— Она говорит, что дитя от Деккера. Может, так. А, может, нет. Ридли, значит, заезжал сюда на прошлой неделе? Плохо. Он увивался вокруг Салли, как кобель вокруг течной суки. Я-то был в долине, а вот где была она?

Первым побуждением Старбака было оповестить Труслоу о помолвке Ридли с Анной Фальконер, что, по мнению Натаниэля, полностью снимало с того подозрения в связи с Салли. Но, рассудив, что понимания у Труслоу его слова не встретят, юноша промолчал.

— Нет, она не похожа на мать. — продолжал Труслоу скорее для себя, чем для Старбака, — Есть в ней дикость какая-то, вишь ты. Может, от меня? Не от Эмили, точно. Говорит, что беременна от Роберта Деккера. Пусть так. Роберт верит ей. Жениться хочет. Пусть так и будет.

Труслоу наклонился и сорвал с могилы одинокую былинку.

— Там Салли сейчас, у Деккеров. Рассказывает, что не может со мной ужиться. Не так это. Сбежала она, потому что не могла видеть, как умирает мать. Теперь она беременна. Замуж выйдет. Нужен свой угол, нельзя семье по чужим людям мыкаться. Я обещал Эмили, что прослежу за Салли, и прослежу. Пусть Салли с её парнем живут здесь, здесь растят дитё. Мы-то с ней, как кошка с собакой, а я уйду воевать, пусть они живут здесь. И вот чего я хочу от тебя, мистер Старбак… Пожени их, а?

— Я… я не могу!

— Душу Эмили ты смог послать в рай, сможешь повенчать и мою дочь с Робертом Деккером.

Старбак мысленно застонал от отчаяния. Как, во имя всего святого, объяснить этому простецу тонкости взаимоотношений духовной и светской властей?

— Брак, конечно, совершается на небесах, — терпеливо начал он, — Но регистрируется на земле. Салли надо к мировому судье…

— Судье! — фыркнул коротыш, — Салли обвенчает божий человек, а не пропойца-законник, заглядывающий ей в карман!

— Но я не рукоположен!

— Не начинай опять. Сделай, раз я прошу. Я слышал, как ты молился, и, если Господь не слышал тебя, то Он никого не услышит. Если Салли выходит замуж, пусть её обвенчаешь ты. Не хочу, чтобы она опять скиталась. Пора остепениться.

— Почему вы не обратитесь к кому-нибудь из священников в долине?

— Попы в долине, мистер… — Труслоу повернулся к Старбаку и ткнул в грудь ему коротким пальцем, — были больно надутыми и важными, чтобы схоронить мою Эмили. Будь уверен, что моей дочерью и её мальчонкой они тоже побрезгуют. Может, и ты брезгуешь?

— Нет, что вы. Я-то готов помочь… — стушевался Старбак.

— Значит, на том и порешим. — заключил разбойник.

Его дочь с будущим супругом появились, когда стемнело. Их привёл Ропер. Покахонтас, на которой восседала Салли, он вёл под уздцы. У крыльца, освещённого фонарём с сальной свечой внутри, девушка спешилась, избегая встречаться с отцом взглядами. На ней был чёрный капор и голубое платье. Если Салли и была беременна, на тонкой талии это пока никак не отразилось.

Её жених оказался веснушчатым щекастым юнцом. Он то ли гладко брился, то ли ещё бриться не начинал. На вид Старбак определил бы его возраст, как лет шестнадцать. У Роберта Деккера были песочные волосы, доверчивые светло-синие глаза и быстрая улыбка, которую он с трудом подавил, подчёркнуто уважительно здороваясь с будущим тестем.

— Роберт Деккер, позволь познакомить тебя с Натаниэлем Старбаком, — церемонно сказал Труслоу, — Он — божий человек и согласился поженить вас с Салли.

Деккер, держа круглую шляпу обеими руками перед грудью, вежливо улыбнулся:

— Рад составить знакомство, мистер.

— Салли! — окликнул дочь Труслоу.

Та по-прежнему не поднимала головы:

— Я не уверена, что хочу эту свадьбу.

— Ты хотела эту свадьбу. Вот мистер Старбак, он вас окрутит, милая, как ты и хотела.

— Я хотела в церкви! — воскликнула девушка, — Как у Лоры Тейлор! В церкви, со священником!

Что она говорит, Старбак не слышал. Он не мог глаз отвести от Салли Труслоу, думая, как неисповедимы пути Господни. Как в глухой южной дыре от греховной связи коротыша-отца с чужой женой могла родиться на свет такая ослепительная красавица? А Салли Труслоу была красива. Синие глаза, бездонные, как небо над морем у Нантакета; нежная кожа; полные губы, способные свести с ума любого представителя сильного пола.

— Я хотела свадьбу, как у людей! А не скачки через метлу! По-людски!

Прыжки через метлу, старинный свадебный обычай, рабам заменял церемонию бракосочетания.

— Твой ребёнок должен расти в семье, Салли. — сдерживая гнев, увещевал дочь Труслоу.

— И ребёнку нужен отец. — подключился Роберт Деккер.

— Ребёнок-ребёнок! — передразнила Салли, — Не будет ребёнка — и делу конец!

Ладонь Труслоу вылетела, как молния, жёстко смазав девчонку по щеке.

— Скинешь плод, — прошипел коротыш, — и я спущу с тебя шкуру лоскутами! Усекла?

— Я не собиралась ничего такого делать! — захныкала она.

На щеке горел красный отпечаток пятерни, но в глубине очей сверкали упрямые искорки.

— Ты знаешь, что я делаю с яловыми тёлками, после того, как убеждаюсь, что они неспособны понести? Режу. Кого затронет, если я прирежу одной бесплодной скотиной больше?

— Я ничего не делала, говорю же тебе! Я — хорошая девочка!

— Хорошая, мистер Труслоу. — подтвердил Роберт Деккер, — Ничего не делала.

Ропер стоял за спинами парочки. Его тёмная блестящая физиономия ничего не выражала.

Труслоу с горечью осведомился:

— И не противно тебе жениться на ней, Роберт?

— Я люблю её, мистер Труслоу. — смутился тот, улыбнулся и покосился на Салли, — К тому же, она носит моего ребёнка.

— Вас окрутит по-людски мистер Старбак, — холодно поставил в известность Салли разбойник, — и если ты посмеешь нарушить брачный обет, Господь покарает тебя. Господь судит жёстко, девочка. Будешь финтить, плохо кончишь до срока, как твоя бедная мать, и станешь пищей червей.

— Я не буду… — пискнула Салли, и Старбак первый раз поймал на себе её взгляд.

И дыхание перехватило. В детстве дядя Мэтью раз возил его в Фанейл-Холл на демонстрацию силы электричества. Там малолетнего Натаниэля поставили в круг вместе с другими любопытствующими, они взялись за руки, и лектор пропустил сквозь их тела слабый разряд. Тот удар чрезвычайно походил на ощущение, испытанное им сейчас, когда бездонные очи Салли Труслоу остановились на нём. Мир вокруг на мгновение переставал существовать. В следующий миг пришло осознание греховности овладевшего им чувства, и душу Старбака наполнило отчаяние. Дьявол искусил его, и Натаниэль поддался! Неужели он настолько подвержен пороку? Неужели ему суждено терять голову всякий раз, встретившись взорами со смазливой куклой? При этом в сердце, как в берлоге, ворочалось чудовище чёрной зависти к Итену Ридли, который, если прав Труслоу, миловался с этой потрясающей красавицей. К зависти примешивалось праведное, хоть и не совсем искреннее, негодование: как мог Ридли обманывать Вашингтона и Анну Фальконеров?

— Вы — настоящий священник? — наморщив носик, осведомилась у Старбака Салли.

— Будь иначе, я бы не подрядил его женить вас. — вмешался её отец.

— Я спросила его. — отбрила Салли, не сводя со Старбака глаз. Юноше казалось, будто она видит его насквозь. Видит его малодушие и вожделение, его осквернённость и страх. Старбак-старший часто предостерегал сына о том, что женщины обладают некой недоброй властью над мужчинами. До сего дня юноше мнилось, что с ярчайшим проявлением дьвольской сущности дочерей человеческих он столкнулся в лице мадемуазель Демаре, но шарм Доминик и в сравнение не шёл с парализующим волю очарованием Салли Труслоу.

— Если девушка не может спросить священника, который её венчает, то кого ей спрашивать? — голос у Салли был грудным, низким, похожим на голос её отца. Только рокот Томаса Труслоу вызывал у собеседника инстинктивную опаску, а речь его дочери будила иные чувства.

— Ну, так как? Вы настоящий священник?

— Да. — солгал Старбак.

Солгал отчасти ради Томаса Труслоу, отчасти наперекор её гипнотическому влиянию.

— Тогда всё в порядке. — без энтузиазма подытожила Салли.

Скороспелый брак её не вдохновлял, но и вторую пощёчину получать не хотелось.

— И кольцо есть, папа?

Вопрос был задан небрежно, однако Старбак почуял в нём отзвук застарелой свары. Взоры отца и дочери скрестились. Роберт Деккер посмотрел на невесту, потом на её родителя, и благоразумно промолчал.

— Кольцо особое. — сказал Труслоу.

— Придерживал для следующей жёнушки? — дерзко спросила Салли.

Секунду Натаниэль думал, что Труслоу снова ударит её. Вместо этого коротыш достал из кармана кожаный кисет. Развязав тесёмки, он извлёк из кисета лоскут синей ткани. Внутри было серебряное кольцо с плохо различимым в полутьме узором.

— Кольцо твоей матери. — пробормотал Труслоу.

— Мама собиралась отдать его мне.

— Надо было похоронить его с ней. — Труслоу смотрел на кольцо, затем тяжело вздохнул и протянул его Старбаку, — Говори, что положено в таких случаях.

Ропер сдёрнул с головы шляпу. Юный Деккер придал пухлой мордахе торжественное выражение. Салли облизала губы и нервно улыбнулась Старбаку.

Юноша положил кольцо на растрёпанную Библию. Поверхность украшения покрывал не узор, как он теперь мог разглядеть, а какая-то надпись. Господи, что же говорить-то? Пожалуй, пилить было проще.

— Ну же, мистер. — поторопил Труслоу.

— Отец наш небесный благословил таинство брака… — медленно выдохнул Старбак.

К его великому сожалению, от церемонии бракосочетания, на которой он как-то присутствовал в Бостоне, память не сохранила ничего.

— Благословил, как орудие Его великой любви к роду человеческому, дабы плодились мы и размножались к вящей славе Его. Любовь лежит в основе брака… Любовь к Богу, любовь мужчины и женщины…

Роберт Деккер закивал, и Старбак мимолётно пожалел его: спокойной семейной жизни парню не видать с такой-то жёнушкой.

— …Заботьтесь друг о друге, хольте и лелейте до той поры, пока смерть не разлучит вас.

Салли улыбнулась Старбаку, и всё, что он собирался плести дальше, вылетело из головы. Он застыл с открытым ртом. На помощь, сознательно или нет, пришёл разбойник:

— Ты слышала, Салли Труслоу?

— Не глухая, слышала.

— Возьми кольцо, Роберт. — нашёлся, наконец, Старбак.

В семинарии его учили, что таинства, брак в том числе, совершаются достойнейшими из людей, осенённых особой благодатью Божией. И вот он, грешник, не в храме, а под небом с нарождающимся месяцем, при свете фонаря, ослеплённого мошкарой, совершает бракосочетание. Совершает таинство.

— Положи на Библию правую ладонь.

Деккер послушно водрузил на книгу задубевшую от работы пятерню.

— Повторяйте за мной…

Оба повторили за Старбаком слова клятвы (Роберт — старательно, Салли — глотая окончания), после чего Роберт получил разрешение надеть кольцо на палец Салли, и Натаниэль объявил их мужем и женой.

— …Вверяю вас покровительству и защите Его. Берегите друг друга от сего дня и до скончания веков. Аминь.

— Аминь. — эхом отозвался Труслоу.

— Аминь, точно. — подхватил Ропер.

— Аминь. — Роберт Деккер сиял, как новый цент.

— Всё? — нетерпеливо поинтересовалась Салли.

— Всё. До конца твоих дней всё. — осадил её отец, — Ты дала клятву перед Богом, и тебе придётся её выполнять, хочешь ты этого или нет.

Он ловко поймал за левую кисть и, не дав девчонке вырваться, приблизил её руку к глазам. Полюбовавшись кольцом[8], разбойник произнёс:

— Береги кольцо, дочка.

Лицо Салли выражало плохо скрываемое торжество. Похоже, выцарапать у отца материно колечко было для неё важнее всего на свете. Важнее даже этого смехотворного навязанного ей брака.

Труслоу нехотя отпустил её руку и обратился к Старбаку:

— Запишешь их имена в Библию?

— Конечно.

— Стол в доме. Карандаш в стакане. Собака сунется — пни без жалости.

Старбак снял с крюка фонарь и, держа Библию подмышкой, вошёл в хижину. Единственное помещение было обставлено просто и без изысков: кровать-короб, стол, стул, два сундука, очаг, скамья, прялка, стойка с оружием, коса и портрет Эндрю Джексона[9]. Старбак сел за стол и открыл Библию с конца, там, куда обычно вписывались события, происходящие в семействе, которое владело книгой. Мимоходом пожалел об отсутствии чернил. Карандаш, впрочем, тоже годился. Фамильная летопись начиналась с 1710 года прибытием первых Труслоу в новый свет, а оканчивалась записью, сделанной крупными печатными буквами и извещавшей о кончине Эмили Труслоу. Та же рука добавила в квадратных скобках девичью фамилию женщины на случай, если Господь её забыл. Предыдущая строчка содержала сведения о рождении Салли-Эмили Труслоу в мае 1846 года, и Старбак сообразил, что девушка отпраздновала своё пятнадцатилетие всего два дня назад.

«Воскресенье, 26 мая 1861 года» — накорябал Старбак, прикусив губу от боли в стёртых пальцах. «Салли Труслоу и Роберт Деккер вступили в брак». Поколебавшись, внёс в колонку, где указывался проводивший церемонию священник, своё имя: «Натаниэль-Джозеф Старбак».

— Ты же не священник, так?

Он не слышал, как в хижину вошла Салли, и вздрогнул.

— Господь делает нас теми, кто мы есть. А раз Господь приложил к сему длань, а не лукавый, надо ли тебе знать больше? — с помпой ответил Старбак.

Вышло заумно до отвращения. Присутствие девушки лишало его самообладания, и он пытался укрыться за выспренностью и заумью.

Салли, у которой на щеке уже наливался свежий кровоподтёк от тяжёлой отцовской оплеухи, засмеялась, без труда разгадав его уловку:

— У тебя солидный голос, представительный, скажу тебе. — её взгляд скользнул по Библии, — Я не умею читать. Один тут обещал меня научить, да не научил.

Старбак, похоже, представлял, кто этот «один», и, прежде, чем успел окончательно решить, что в подтверждении не нуждается, неожиданно для себя выпалил:

— Итен Ридли?

— Ты знаком с Итеном? — удивилась она и кивнула, — Итен обещал научить меня читать. Он много чего обещал, но обещаний не сдержал. Пока не сдержал, время-то у нас есть…

— У нас?

Старбака душила ревность. Именно ревность, как бы ни тужился он полагать её обидой за бедняжку Анну Фальконер.

— Мне нравится Итен. — поддразнила собеседника Салли, — Он мне картинки рисовал. Красивые.

— Он — талантливый художник. — признал Старбак с напускным хладнокровием.

Салли встала прямо над ним:

— Итен сулился забрать меня отсюда. Сделать меня леди. Осыпать жемчугом, кольцо подарить. Золотое. Настоящее, не то, что это.

Она выставила палец с кольцом матери и легонько провела им по руке Натаниэля. Сердце его бешено заколотилось. Салли понизила голос до шёпота:

— А, может, ты сделаешь это? А, священник?

— Буду счастлив научить вас читать, миссис Деккер. — как бы со стороны услышал свой ответ юноша.

Он понимал, что должен убрать руку из-под хищного тонкого пальчика. Понимал и не мог. Она околдовала его. Он уставился на палец с кольцом. Света хватало, чтобы прочесть гравировку. «Je t’aime». Недорогое французское колечко для влюблённых, и всей ценности в нём — любовь, с которой оно преподнесено.

— Можешь прочесть, что на кольце написано? — поинтересовалась Салли.

— Могу.

— Прочти мне.

Он посмотрел ей в глаза и потупился. Желание сводило его с ума.

— Так что там написано, мистер?

— Это по-французски.

— И? — пальчик слегка вдавился в кожу.

— Это значит: «Я люблю тебя». — он так и не поднял головы.

Она снова засмеялась и медленно повела линию по его кисти до ногтя среднего пальца:

— Будешь сулить мне жемчуга? Как Итен?

— Буду. — мысленно честя себя тряпкой, угрюмо ответил он.

— Скажу тебе одну вещь, священник…

Он осмелился метнуть на неё исподлобья короткий взгляд:

— Какую?

— У тебя глаза, как у моего отца…

— Да?

— Я ведь не взаправду замужем, так? — она оставила игры, и говорила серьёзно.

Старбак молчал.

— Ты поможешь мне?

В короткой фразе прозвучало беспредельное отчаяние. Природная отзывчивость, помноженная на влечение, смела в душе юноши последние барьеры здравомыслия, и он сказал:

— Да.

— Я здесь больше не могу. Мне надо вырваться отсюда.

— Я помогу. — хрипло уверил девицу Старбак, — Помогу.

Он обещал больше, чем мог себе позволить. Он готов был обещать, что угодно, лишь бы завоевать её доверие. Он хотел было взять её за руку, но девчонка вдруг отпрянула, услышав, как открывается дверь в лачугу.

— А, ты здесь, девочка? — произнёс Труслоу, — Тогда займись ужином. Там дичь в горшке.

— Я тебе больше не кухарка. — огрызнулась Салли, увернувшись от отцовского подзатыльника, и принялась за готовку.

Старбак закрыл Библию и сидел до самого ужина тихо-тихо, боясь, что Труслоу догадается о сговоре дочери с гостем. Глядел в огонь, мечтал.

Поутру Томас Труслоу передал свою землю, свою дом и свой лучший кожаный пояс Роберту Деккеру, попросив только ухаживать за могилой Эмили.

— Ропер тебе пособит с землёй. Он в курсе, что и где лучше всходит, и со скотиной моей обходиться привычен. Ропер арендует у меня, то бишь, теперь у тебя, надел. Смотри, не обижай его. Он — добрый сосед, а с добрыми соседями надо жить в мире и согласии.

— Да, сэр.

— Ещё Ропер попользуется ямой с пилой пару дней. Хорошо?

— Хорошо, сэр.

— А ремешок мой ты не стесняйся почаще трепать на спине Салли. Не давай ей крутить собой. Хорошая взбучка — и она, как шёлковая.

— Да, сэр. — сказал Роберт Деккер с сомнением.

— Я иду воевать, парень. Теперь лишь Боженька ведает, когда я вернусь. И вернусь ли.

— Мне бы следовало тоже пойти, сэр.

— Тебе нельзя. — возразил коротыш, — У тебя жена и дитё вот-вот родится. А я сам себе хозяин, так что могу пойти вправить мозги янки. Нечего им совать нос в нашу кормушку.

Он смахнул с губы табачную крошку и, помедлив, попросил:

— Роберт, проследи, чтоб она не потеряла кольцо. Это единственное, что осталось мне от Эмили. Хоть она и завещала его Салли, я и сейчас не уверен в том, что правильно сделал, отдав кольцо девчонке.

Салли не вышла провожать отца, а Старбак так надеялся увидеть её напоследок, перекинуться словечком, уверить вновь, что она может рассчитывать на него, когда решится бежать. Увы, Салли оставалась в лачуге, и Труслоу её затворничество никак не задевало. Он даже не попрощался с ней. Забрал из дома охотничий нож, ружьё, пистолет, постоял несколько минут у могилы жены, оседлал злобно фыркающего конька и, не проверяя, следует ли за ним Старбак, поскакал к выезду из долины.

Наверху Труслоу остановился, но не для того, чтобы бросить прощальный взгляд на дом, столько лет служивший ему пристанищем. Нет, он смотрел вперёд, на землю Америки, тянущуюся километр за километром до самого океана.

Землю, с содроганием ожидающую, когда мясники примутся за её разделку.

Пылища клубилась над ярмарочной площадкой Ричмонда. Пыль взбивали одиннадцать полков, марширующих по площадке, на которой не найти было ни травинки, — всё вытоптали солдаты, ибо по мысли генерал-майора Ли лишь неустанные экзерциции могут превратить волонтёрский сброд в реальную силу, что защитит Конфедерацию. Ветер разносил красноватую пыль по окрестностям, покрывая ею каждую стену, каждую ограду, каждое дерево в радиусе полукилометра от ярмарочного поля, так что даже магнолии, которыми было оно обсажено, имели унылый кирпичный оттенок. Пыль осела и на форме Итена Ридли, придав серой ткани зловещий кровавый отлив, когда будущий зять Фальконера приехал на ярмарочное поле в поисках единоутробного братца. Бельведер Делани, восседая на вёрткой игривой лошадке с грацией бегемота, глазел на марширующих солдат. Одет он был в штатское платье, что не мешало ему время от времени отдавать полкам честь, и делал он это, надо сказать, с достоинством и сноровкой прирождённого полководца.

— Тренируюсь заранее. — объяснил он вместо приветствия Ридли, ничуть не удивившись его появлению, — Когда вступлю в армию, мне будет не до подобных пустяков.

— Ты не вступишь в армию, Бев. Ты — неженка.

— Вступлю, Итен, ещё как вступлю. Буду самый, что ни на есть, офицерский офицер. Но, как ты верно заметил, я — неженка, а потому я сам подберу или придумаю себе пост, а губернатор мне его с радостью предоставит. Пока что мне предлагают капитанское звание, но, по-моему, это низковато для человека моих вкусов и склада ума. Отлично, ребята! Отлично! Молодцы!

Последнее относилось к смущённым донельзя алабамским ополченцам, шагавшим мимо зрителей, путаясь в ногах. Зевак хватало, так как население Ричмонда, к великому своему удовлетворению обнаружившее, что живёт в столице Конфедерации Штатов Америки, начинало привыкать к роли столичной публики и таскалось на ярмарочное поле, как на работу. Перерождение Ричмонда воодушевляло и Бельведера Делани:

— Какие перспективы, Итен! Политиканов больше, следовательно, коррупция шире, водичка мутней, а рыбка крупней. Глядишь, хороший рыбак, вроде меня, что-нибудь да выудит. Масштабы рыбалки, конечно, не те, что в Вашингтоне, но и на том спасибо. — он подмигнул брату и перешёл на деловой тон, — Надолго приехал в Ричмонд? Остановился, надеюсь, как обычно, у меня? Тебе Джордж передал, что я здесь?

Джорджа, камердинера Делани, раба с манерами аристократа, Ридли не переносил, но вынужден был мириться с его присутствием, квартируя у брата на Грейс-стрит.

— Что же привело тебя в наш прекрасный город? — спросил Бельведер, — Исключая страстное желание насладиться моим обществом, конечно.

— Пушки. Фальконер нашёл в литейке Боувера два предназначенных к переплавке шестифунтовика и перекупил.

— То есть, мы на этом ничего не поимеем?

Ридли подкурил сигару:

— К пушкам нужны боеприпасы, передки и зарядные ящики.

— Вот это — разговор. — одобрил Делани, — Разговор, в котором мне слышится столь милый моему сердцу звон монет, меняющих владельца.

Бельведер Делани окинул взглядом ряды проходящего мимо виргинского ополчения, двигающиеся с чёткостью и точностью челнока в ткацком станке, и помахал им рукой.

— Знаешь, Итен, — обратился он к брату, — если бы все наши вояки были так же хороши, как эти, я бы ни секунды не сомневался в нашей победе. Увы, видел бы ты, каких косоруких идиотов выносит порой на наш берег волна патриотизма. Вчера тут блистал отрядец, пышно и коряво именующий себя «Конными убийцами Линкольна полковника МакГаррити». Под началом у самозваного полковника (странно, что не генерала) МакГарритти полтора десятка олухов на десяти одрах. Вооружены они четырьмя дробовиками, парой ржавых сабель и длинным лассо. Лассо, на мой взгляд, пригодится им в первую очередь. Эйб Линкольн, несомненно, на нём повесится, едва лишь узрит, какое грозное воинство выставил против него генералиссимус МакГаррити.

Ридли выслушал ядовитую тираду брата без интереса. Его сейчас больше волновала прибыль, которую он мог извлечь с помощью Бельведера:

— К шестифунтовикам боеприпасы достанешь?

— Сколько угодно. — уверил Делани, — На ядрах, правда, не наваримся особенно, на картечи возьмём своё…

Он вежливо раскланялся с сенатором штата, бывшим ещё недавно ярым поборником войны, но с тех пор, как прогремели первые выстрелы, успевшим обнаружить у себя такое количество разнообразных хворей, которое, конечно же, не могло позволить ему, стоящему почти что на пороге смерти, принять личное участие в военных действиях. Умирающий бодро отсалютовал Делани отделанной золотом тростью с подушек открытого экипажа. Улыбаясь ему, Делани продолжил:

— …А на передках с зарядными ящиками грешно не заработать.

Он зажмурился, предвкушая очередной барыш, который принесёт их с Итеном афера. Гешефт основывался на маниакальном нежелании Вашингтона Фальконера закупать что-либо для Легиона на арсеналах штата. Задействовав связи в высших кругах Виргинии, Бельведер Делани сам закупал на арсеналах всё, что требовалось, перепродавая затем полномочному представителю Фальконера Итену Ридли. Надо ли упоминать, что Фальконеру купленное у Делани обходилось вдвое, а то и вчетверо дороже первоначальной цены? Ружья, стоившие шесть тысяч долларов, братья продали Легиону за двадцать, тысячу восьмидесятицентовых башмаков — за две тысячи долларов, шестнадцатидолларовые палатки ушли по сорок за каждую. Левый доход братья честно делили пополам.

— Передки выйдут нам по четыре сотни за штуку. — прикинул Делани, — А Фальконеру отдадим по восемьсот.

— Можно и дороже.

Ридли нуждался в деньгах гораздо сильнее брата. Поездка в Ричмонд являлась для него не только возможностью избавиться ненадолго от докук постылой невесты, но и случаем поднажиться на тесте. Всё в жизни Итена упиралось в деньги. Не растранжирь отец семейного достояния, разве стал бы Итен искать женитьбы на дурнушке Анне? Но искал, потому что верил: богатство решает все проблемы.

Бельведер Делани тоже жаждал денег, но по иной причине. Богатство он полагал лестницей к вершинам власти. Мимо шли миссисипцы: дюжие бородачи, загорелые, мускулистые и вооружённые кремневыми мушкетами, с которыми, наверно, ещё их деды бились за свободу с красномундирниками. По мнению Делани, война должна была продлиться недолго: едва ли промышленно развитому Северу понадобится много времени, чтобы разгромить южные полки. На одном патриотизме не выедешь, а любовью к родине винтовку не зарядишь. Юг, вне сомнения, потерпит поражение, и пробьёт час умного, дальновидного Бельведера Делани. Бельведера Делани, который, хоть был южанином по рождению и воспитанию, душой тяготел к Северу. Нет, он не опускался до шпионажа, но давно дал понять друзьям в Вашингтоне, что они могут рассчитывать на любое его содействие. И когда Север победит, верность Делани будет щедро вознаграждена. Пусть зашоренные глупцы весело маршируют навстречу смерти; хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

— Расскажи мне о Старбаке. — попросил он брата.

Они направили коней по периметру ярмарочной площадки.

— С чего такой интерес? — удивился Ридли.

— Он, всё-таки, сын Элиаля Старбака. — объяснил Делани не совсем искренне.

На самом деле Натаниэль Старбак интересовал его потому, что он сам, южанин, сочувствующий Северу, видел в Старбаке антипода, северянина на стороне Юга.

— Я встречался с ним, ты знал?

— Он не говорил. — нахмурился Итен.

— Мы с ним почти подружились. Он далеко не глуп. Излишне горяч, но отнюдь не глуп.

Ридли фыркнул:

— Чёртов святоша. Бостонский выродок. Что в нём интересного?

Делани качнул головой. Что интересного? Ха! Что интересного в человеке, поставившем крест на сытом обеспеченном будущем ради улыбки дешёвой актрисульки? Во время пирушки со Старбаком Делани разглядел в том потрясающую игру страстей. Юноша был полем жестокой битвы, где вели борьбу не на жизнь, а на смерть добродетель и порок. Соблазны мирские бились с природной порядочностью, подкреплённой кальвинистским воспитанием. Делани предположил, что вот эта самая порядочность, которую инстинктивно чуял в Старбаке Ридли, и бесила единоутробного братца.

— Почему нас так выводит из себя чужая добродетель? — вслух поразмыслил Делани.

— Потому что по сути она — выдаваемая за доблесть трусость. Боязнь откусить от запретного плода.

— А, может, мы злимся, потому что при виде чужой добродетели вспоминаем о собственной порочности? О том, что нам никогда не стать добродетельными? — предположил Бельведер.

— Чего-чего, а добродетельности мне даром не надо. — буркнул Ридли.

— Не глупи, Итен. И признавайся, чем тебя так задел Старбак?

— Ублюдок лишил меня пятидесяти долларов.

— А! Тогда ясно. — зная скаредность братца, Делани захохотал, — Каким же образом скромному сыну священника удалось совершить невозможное?

— Мы бились с ним об заклад. Он должен был завербовать для Фальконера одного негодяя по фамилии Труслоу и, чёрт бы подрал их обоих, завербовал.

— Птичка-Дятел начирикала мне об этом душегубе Труслоу. Ты-то почему его не завербовал?

— Легко сказать. Если бы Труслоу увидел меня возле его дочурки ещё раз, пристрелил бы без раздумий.

— Понятно. — хихикнул Делани.

Каждый из них запутался в тенетах, сплетённых собственноручно из собственных же слабостей. Но, если Старбаку хватало капкана греха и покаяния, Делани — честолюбия, то Ридли усердно укреплял силок беспримерной алчности толстыми нитями похоти.

— У душегуба есть причина пристрелить тебя? — полюбопытствовал адвокат, отбирая у брата сигару, чтобы подкурить от неё извлечённую из портсигара сигарету, свёрнутую из жёлтой бумаги, с пахнущим лимонной отдушкой табаком, — Так как, есть?

— Есть. — скривился Ридли и не удержался, прихвастнул, — Он благодаря мне скоро станет дедушкой.

— Благодаря тебе?

— Точно. Труслоу, слава Богу, понятия не имеет, что дочь его брюхата от меня, а девчонка в любом случае вот-вот замуж выскочит, так что я кругом в шоколаде. Кроме того, что стервочке пришлось отступных дать, чтобы рот держала на замке.

— Много?

— Порядочно. — Ридли глубоко затянулся, закашлялся и, отплевавшись от дыма, пояснил, — Жадная, но ты бы видел её, Бев! Ты бы видел!

— Неужели у душегуба дочь — красотка?

— Не то слово. — закатил глаза Итен, — Минуту, сам убедишься.

Он достал из нагрудного кармана мундира кожаную коробочку и протянул брату.

В коробочке Делани обнаружил рисунок размером десять на двенадцать сантиметров, изображающий обнажённую девушку на лесной прогалине у ручья. Делании в который раз подивился искусству брата. Несмотря на лень и отсутствие регулярной практики, кистью он владел в совершенстве. Господи, подумалось Делани, по странным сосудам ты порой раскладываешь дары свои.

— Ты приукрасил её внешность?

— Ни штрихом.

— Тогда она действительно редкая красотка. Нимфа.

— У этой нимфы лексикон черномазого ездового-забулдыги и характерец под стать.

— Ты с ней порвал?

— Бесповоротно.

По крайней мере, Ридли на это надеялся. Пряча портретец в карман, он с тоской вспомнил, что за молчание Салли он заплатил сто серебряных долларов, но уверенности в соблюдении дрянью её части сделки не обрёл. Оторва вся в папашу. С неё станется заявится в «Семь вёсен» и продемонстрировать брюхо Анне Фальконер с подробным рассказом о том, кто и при каких обстоятельствах её данным сувениром осчастливил. А вот как к шалостям будущего зятька отнесётся Фальконер — вопрос вопросов. Он, конечно, сам не ангел, но одно дело — плодить с рабынями мулатов, и совсем другое — обесчестить белую свободную, да ещё и дочь мерзавца, в расположении которого Фальконер лично заинтересован.

Впрочем, сейчас чего-то подобного можно было не опасаться. Ну, почти не опасаться. Труслоу, как слышал Ридли, выпихнул непутёвую доченьку за какого-то сопляка, отдав парочке свой клочок земли и скот. Так что Ридли, можно сказать, отделался лёгким испугом.

— Порвал. — повторил он с некоторым сожалением.

Всё-таки, Салли Труслоу — дивной красоты девчонка. Когда ещё жизнь с такой сведёт.

Бельведер Делани наблюдал за отрабатывающими строевой шаг новобранцами. Кадет Командных курсов Виргинии, годившийся половине из них в сыновья, честил подчинённых почём зря, пытаясь заставить держать спину прямо, голову высоко и не глазеть по сторонам, как школьницы в городском саду.

— Полковник Фальконер тоже муштрует новоявленных легионеров? — поинтересовался Делани.

— Нет. Он верит, что муштра лишает солдат желания драться.

— Как занимательно! Фальконер, похоже, разумнее, чем я полагал. Этих недоумков гоняют день-деньской, до первых звёзд.

Делани коснулся шляпы, приветствуя судью, которого частенько встречал в публичном доме на Маршал-Стрит. Бордель был известен, как «дом миссис Ричардсон», хотя контрольный пакет акций принадлежал самому Бельведеру Делани. В течение войны лучшие дивиденды приносят деньги, вложенные в торговлю оружием и женщинами, так что за свои инвестиции Делани был спокоен.

— Для Фальконера война — забава. — хмыкнул Ридли, — И в рамках забавы он планирует кавалерийский набег.

— Набег? — изумился Делани, — Что за набег? Расскажи.

— Да рассказывать нечего. — отмахнулся тот.

— Расскажи всё, что «нечего».

— Зачем?

— Как зачем, Итен? У меня в приятелях половина нашего правительства. Думаю, их заинтересует то, что один из граждан Виргинии намерен воевать против Севера самостоятельно. Да и Роберту Ли должно быть любопытно. Всё-таки его епархия. Не упрямься, рассказывай.

— Фальконер собирается предпринять, или уже предпринял, конный рейд в тыл янки. Доволен?

— Где? Как? Подробнее, пожалуйста.

Ридли сдался:

— Ладно. Его расстроило то, что северянам уступили Александрию. Он считает, что Ричмонд с войной не мычит, не телится, Летчер тайно сговорился с Вашингтоном, а Ли осторожничает, в то время как хороший удар по янки может решить исход войны.

— Он, что, надумал отбить Александрию? — разинул рот Делани.

С тех пор, как Александрия, городок напротив Вашингтона по другому берегу Потомака, перешёл к янки, те его основательно укрепили.

— На Александрию он не посягает. Его цель — железная дорога Огайо-Балтимор.

— Огайо-Балтимор — ветка большая. Куда именно он хочет ударить?

— Мне он отчитаться забыл. — озлился Ридли, — Ну не к востоку же от Камберленда, правда? Сообщения между ним и Харперс-Ферри ведь нет?

Он вдруг обеспокоился:

— Эй, ты же не будешь мешать ему? Мне тогда конец!

— Не буду, не нервничай. Пусть развлекается. Кстати, в одиночку развлекается или весь Легион задействовал?

— Не весь. Человек тридцать с собой собрался тащить. Но ты пообещай, что меня не подведёшь. — Ридли уже жалел, что проговорился брату.

На дальней стороне площадки Делани приметил Роберта Ли, делающего смотр войскам. При его штабе адвокат давно стал своим человеком, и вполне искренне восхищался генералом. Делани представил себе, как бушевал бы Ли, узнай он о партизанщине Фальконера. Но не узнает. Бельведер Делани уже принял решение не расстраивать друзей в виргинском правительстве вестью о самоуправстве Фальконера. А вот знакомцев из Вашингтона новость заинтересует, особенно того, который приятельствует с военным министром. Надо было возвращаться домой, чтобы черкнуть пару писем.

— Обещаю, никто в Ричмонде от меня ни полслова не услышит. — абсолютно чистосердечно заверил он брата и придержал лошадь, — Поехали отсюда. Этой пылищей я уже сыт по горло.

— Я, вообще, намереваться… — начал Ридли.

— Нанести визит миссис Ричардсон? — насколько знал Делани, его брат, приезжая в Ричмонд, обязательно наведывался в заведение миссис Ричардсон, — Изволь, мой дорогой Итен. Изволь.

Делани пришпорил коня, выводя его на дорогу к городу. День прошёл не зря.

Собранный для набега отряд достиг Огайо-Балтиморской железной дороги за два часа до рассвета. Дорога заняла шесть суток вместо запланированных Фальконером трёх, но хотя бы не семь, и то только потому, что последнюю ночь бойцы провели в седле. Старбак с отбитым и стёртым седалищем, полумёртвый от усталости, не сразу и уразумел, что отряд, наконец, достиг точки назначения. Из полузабытья, в котором юноша провёл последние часы, его вырвало зрелище залитой лунным светом долины с ярким фонтаном искр посередине, выбивающимся, казалось, прямо из-под земли. Спросонья Старбаку показалось на миг, что он умер, и у ног его разверзлась библейская геенна огненная; что сейчас явятся бесы и потащат Старбака в адское пламя ради воздаяния по грехам его. Он в ужасе вскрикнул и окончательно проснулся.

Отряд Фальконера остановился на гребне холма. Внизу мчался на запад поезд. Огонь из топки подсвечивал бегущий из трубы дым, в котором терялся слабый огонёк масляного фонаря паровоза. Остальная часть состава не была освещена. Значит, товарняк. Поезд прогрохотал по мосту через лежащую слева от Старбака реку, и юноша почувствовал, как его охватывает возбуждение. Они у цели.

Подсвеченное облако дыма двигалось дальше по берегу северного рукава Потомака. С тех пор, как Томас Джексон захватил Харперс-Ферри, нарушив прямое сообщение между Вашингтоном и Балтимором, эта ветка стала главной транспортной артерией, по которой в столицу Севера доставлялись припасы, рекруты и оружие из Миссури, Иллинойса, Индианы и Огайо. Всё доставлялось в Камберленд, перегружалось там на возы или баржи до Хагерстауна, откуда вновь по железной дороге транспортировалось в Вашингтон. Полковник Фальконер был убеждён, что уничтожение железнодорожного полотна в районе Аллеганов западнее Камберленда усложнит, а то и вовсе прервёт снабжение Вашингтона.

Таковы были военные резоны набега. Но отнюдь не их ставил во главу угла Вашингтон Фальконер. Старбак знал: Фальконер своим рейдом надеется поднять боевой дух земляков и уязвить гордость Севера. А, кроме того, имена участников смелой операции, победой Юга начавшие боевые действия в войне, бесспорно, история сохранит для потомков. Ради истории полковник и привёл с тридцатью всадниками четырёх лошадей, навьюченных четырьмя бочонками чёрного пороха, шестью топорами, четырьмя кирками, двумя кувалдами и двумя мотками фитиля, — предметами, необходимыми, если собираешься обрушить парочку железнодорожных мостов, соединяющих берега бесчисленных ручьёв и речушек в Аллеганах.

Полковника сопровождали трое офицеров Легиона. Добродушного капитана Пола Хинтона, хозяина трёх сотен гектаров на востоке округа Фальконер, связывала с его нынешним командиром давняя дружба и общая страсть к охоте. Капитан Энтони Мёрфи эмигрировал в Америку из Ирландии лет десять назад, посадил в Луизиане полоску хлопка, продал его на корню, сел на пассажирскую речную посудину, волокущуюся на Север, и не вставал из-за покерного стола три дня и три ночи подряд. Вывалился он на виргинские причалы, не чуя ног под собой, с прекрасной итальянкой под руку и карманами, полными денег. Часть выигрыша он потратил на покупку четырёх ферм севернее «Семи вёсен», остальное поместил в окружной банк. Собственных рабов у него имелось трое, при необходимости невольников он брал внаём у соседей. Так как в покер с ним играть редко кто рисковал, свободное время он посвящал национальной ирландской забаве — пьянству. Третий офицер в отряде по званию был вторым; вторым лейтенантом, конечно же.[10] Он носил звучную фамилию Старбак и ни разу в жизни не играл в покер. Шестеро из оставшихся пришли вместе с сержантом Томасом Труслоу. Приказы они выслушивали с неким затаённым пренебрежением и держались особняком, никого не пуская в свой круг. Никого, за одним исключением, вызывавшим недоумение у тех, кто знал о ненависти Труслоу к янки. Ибо исключением был второй лейтенант Натаниэль Старбак, всегда желанный гость у костра Труслоу. Никто из удивлявшихся, даже Фальконер, не ведал ни о панихиде за упокой души Эмили Труслоу, ни о свадебной церемонии Роберта и Салли Деккер.

Фальконера странности поведения Труслоу занимали менее других, так как, по мере продвижения по Аллеганам, его мечта о стремительном броске всё глубже увязала в грязи, дожде и тумане. Начался рейд хорошо. Отряд благополучно пересёк горы Блю-Ридж по долине Шенандоа, но Аллеганы встретили их моросью, перешедшей в затяжной ливень, а небо, раскалываемое громами и молниями, обрушивало на головы путников нескончаемые потоки воды. Положение отряда усугублялось тем, что им приходилось избегать человеческого жилья. Эта часть Виргинии тяготела к Союзу, и поговаривали, что она скоро отделится на правах суверенного штата. Потому-то промокшие до нитки легионеры и крались по здешним горам, не смея надеть форму и пугаясь собственной тени. Вид южных мундиров, по мнению Фальконера, мог насторожить местных и побудить их донести северянам. Из-за тумана Фальконер сбился с пути, и отряд потерял день, плутая. Только благодаря собачьему чутью Томаса Труслоу им удалось найти верную дорогу, что не лучшим образом сказалось на авторитете полковника. Фальконер взревновал. Этим и объяснялась бешеная скачка последней ночи, призванная показать, кто здесь главный.

Теперь же давшаяся так тяжело дорога осталась позади, и отряд ждал рассвета. В пелене туч, закрывавшей последние дни небосклон, кое-где обнаружились прорехи, сквозь которые луна струила свой мертвенный свет и сияли редкие звёзды. Пятно огней далеко на севере Старбак определил, как Пенсильванию. Подтуманенная река внизу, перечёркивая полосу Мэриленда, уходила вглубь вражеских земель. Вражеских. Северных. У Натаниэля никак не укладывалось в голове то, что он, стоя здесь, в центре родной страны, находится на границе, разделяющей два враждующих мира. С юных лет Старбак привык думать, что война — это что-то, происходящее в чужих краях, откуда от этой самой войны люди бежали как раз в Америку. Где ты, та незыблемая детская вера? Бок оттягивает тяжеленный Саваж, вокруг вооружённые до зубов люди, позади друзья, впереди — враги, и самое страшное, что и те, и другие, и третьи — соотечественники.

Полотно было пусто, поездов пока не было. Кое-кто из отряда устроился покемарить, Труслоу, присев на корточки, как и Старбак, хмуро взирал на север.

На востоке забрезжил рассвет. В его слабых лучах обнаружилось, что место, куда вышел отряд, идеально подходит для задумки Фальконера. Слева быстрый приток пробивался сквозь скалы, соединяясь с северным рукавом Потомака. У точки слияния поток перегораживал мост на опорах восемнадцатиметровой высоты. Мост никак не охранялся, и поблизости от него не было видно ни малейших следов человеческой деятельности, так что, если бы не железная дорога, можно было бы подумать, что здесь никогда не ступала людская нога.

Когда небо посветлело, Фальконер отдал приказ действовать. Легионеры разделились на три части. Группа капитана Мерфи выдвинулись по рельсам на восток, дюжина капитана Хинтона перекрыла рельсы западнее. Оставшиеся шестеро с полковником во главе должны были спуститься к основанию самой высокой из опор и подорвать её.

— Всё идёт, как надо. — подбадривал Фальконер себя и своих приунывших подчинённых, — Всё идёт по плану.

Напускной оптимизм полковника пропадал втуне. Из-за дождей план шёл прахом. Неизвестно, насколько промокли фитили и порох, а при отсутствии карт даже Труслоу, объездивший в своё время здешние овраги вдоль и поперёк, понятия не имел, что за мост они собираются взорвать. Спасибо, провидение сжалилось над вымотанными людьми и вывело к неохраняемому мосту.

^{Железнодорожный мост через Потомак. Пропускная способность — 20 поездов в день. Враждующие армии во время войны навострились наводить такие мосты за девять дней.}

С неба закапало, когда поезд, шипя и лязгая, замер шагах в двадцати от разобранных Труслоу рельсов. Ветер рвал дым со среза высокой луковицеобразной трубы и относил к реке. Один из ребят Труслоу высадил машинистов из кабины.

Старбак вернулся к мосту и сообщил, напрягая голосовые связки, новость о приближении поезда полковнику на том берегу. Тот гневно проорал, что не понимает, каким образом это может задержать подрыв моста.

— Гони Хинтона через мост немедленно! — сложив ладони рупором, надрывался Фальконер, Ты слышишь, Нат? И Хинтона, и всех остальных! Немедленно!

Старбак порысил обратно к поезду. Хинтон спокойно беседовал с машинистами.

— Полковник зовёт группу обратно, сэр. Он недоволен.

Капитан Хинтон пожал плечами:

— Да я — хоть сейчас. Идите, забирайте своего приятеля Труслоу (он в данный момент занят почтовым вагоном), а я подожду вас здесь.

От исходящего паром паровоза пахло дымом, гарью и маслом. Литая, крашеная бронзой, табличка над передним колесом оповещала, что локомотив носит гордое имя «Стремительный». К «Стремительному» был прицеплен тендер, четыре пассажирских вагона, один товарный и один почтовый. Внутри поезда люди Труслоу держали на мушке пассажиров, сержант же возился с охраной, запершейся в теплушке почтового вагона. Подёргав дверь, Труслоу отступил назад и пальнул сквозь стенку.

В соседнем вагоне кто-то из пассажирок, напуганных стрельбой, завизжал.

— Отличный пример! — захохотал вслед Старбаку капитан Хинтон, — Палите и вы, юноша, в любого, кто рыпнется!

Старбак, привыкший к тяжести двухкуркового Саважа на боку настолько, что забыл о его существовании, на ходу вытащил револьвер из кобуры. Сбоку тянулись высокие пассажирские вагоны. Курились трубы обогревавших их печек, раскалённые буксы осей мгновенно испаряли падавшие на них капли дождя. За пыльными стёклами, испятнанными моросью, виднелись бледные лица пассажиров. Под их испуганными взглядами плечи Старбака невольно расправлялись. Грязный, небритый, с неровно отросшими волосами он будто сошёл со страниц сочинения сэра Вальтера Скотта о сорвиголовах приграничья. Стекло пролегло меж молодым человеком и обывателями словно граница меж двух миров: миром скуки, рутины, условностей, где Старбак обитал ещё полгода назад, и его новым миром — миром романтики, миром приключений. Вот дама в ужасе взирала на него, прикрыв рот ладонью. Вот мальчик потёр запотевшее стекло, чтобы разглядеть Старбака лучше, и отшатнулся, когда тот помахал ему рукой.

— Вас повесят за это! — выпучив глаза, бросил Старбаку через открытое окно джентльмен с пышными бакенбардами.

До Старбака дошло, что легионеров Фальконера путешествующие принимают за простых разбойников. Простительная ошибка пассажиров показалась ему столь нелепой, что он не сдержал усмешки.

— Повесят! Да! — выплюнул джентльмен исступлённо, прежде чем тот из парней Труслоу, что караулил в вагоне, приказал ему сесть и заткнуться.

Старбак добрался до почтового вагона, когда один из запершихся в нём запросил у Труслоу пощады. Сержант неспешно двигался вдоль вагона, методично простреливая из револьвера каждую третью доску обшивки, и пленники волей-неволей были оттеснены к задней двери, где и капитулировали. Лязгнул запор, створка распахнулась. На площадку вывалилась анекдотичного вида парочка — толстый и тонкий. Толстяк в штатском взмолился:

— Не стреляйте, мистер! Я — случайный человек, не охранник. Упросил Джима подбросить меня. Не убивайте меня, пожалуйста! У меня жена, детишек двое!

— Ключ от хранилища? — скучно осведомился Труслоу у тощего.

— У меня, мистер. — худой охранник продемонстрировал связку ключей.

Труслоу благосклонно кивнул, и тощага картинно бросил связку ему. Охранник, очевидно, подобно Труслоу, был не чужд некоторой театральности.

— Что в товарняке?

— Ничего стоящего. — пожал плечами худой, — Скобяная дребедень, свинцовые белила.

— Ладно, я потом сам проверю. — скривился Труслоу и качнул дулом револьвера, — А вы, ребятки, слазьте с насеста.

«Ребятки» послушно спустились на щебень насыпи. Труслоу заткнул пистолет с расстрелянным барабаном за пояс и скомандовал:

— Руки вверх и повыше. — движением бровей указал на пленников Старбаку, — Давай, обыщи их на предмет оружия.

— Моё в вагоне. — радостно признался тощий.

— Давай-давай, обыщи. — повторил сержант.

Испытывая крайнюю неловкость, Старбак начал с толстяка. От того буквально воняло страхом. Через необъятное брюхо шла дешёвая позолоченная цепочка, дёрнув за которую, юноша выудил из кармашка часы.

— Возьмите себе, сэр. — торопливо пробубнил толстяк, — В подарок, сэр. От чистого сердца.

Старбак запихнул часы обратно ему в карман. Обшарив толстяка, молодой человек нашёл флягу, коробку сигар, два платка, трутницу[11], горсть монет и бумажник.

— Оружия нет. — подытожил, обыскав второго.

— Хорошо, — изрёк Труслоу, — А, что, ребятки, солдаты поблизости не встречались?

«Ребятки» переглянулись, помедлили, будто раздумывая, не соврать ли. Затем тощий сказал:

— Километрах в пятнадцати отсюда целая толпа. Сотня, наверно, конных из Огайо. Мятежников, вроде, ждут. Мятежники — это вы?

Труслоу цвиркнул сквозь зубы табачную жвачку и покачал головой:

— Мы — скромные грабители поездов. Дуйте-ка вы, ребятки, обратно к тем солдатикам.

— Дуть? — с дрожь в голосе переспросил толстяк.

— Дуть. — подтвердил сержант, — Ножками по шпалам. И не оглядываться, чтобы пулю не схватить. Приятной прогулки. Вперёд!

Парочка смиренно зашагала по рельсам. Когда они оказались вне пределов слышимости, Труслоу хмуро сказал:

— Похоже, что кто-то нас сдал северянам.

— Я никому не говорил о нашей вылазке.

— Не о тебе речь, парень. Дьявол, тот же полковник трепал о набеге на всех углах! Странно, что нас не ждала тут половина войска северян!

Труслоу взобрался на площадку и скрылся в теплушке. Оттуда донёсся его голос:

— Что касаемо тебя, парень, болтают, что ты шпик. Ты же янки.

— Кто болтает?

— Народишко. Да ты не дёргайся, пустые пересуды. Народу непонятно, что янки делает в виргинском полку? Тут кофе на печке, кстати. Будешь? Тёпленький. Не горячий, тёпленький.

— Не буду. — узнать о перешёптываниях за спиной было обидно.

Труслоу вышел на площадку с револьвером охранника в одной руке и кружкой в другой. Допив кофе, он соскочил к Старбаку:

— Пойдём. Пощиплем пассажирские вагоны.

— Разве нам не нужно вернуться к полковнику?

— Вернуться? За каким чёртом нам возвращаться? За каким чёртом мы тогда с поездом возились?

— Полковник ждёт. Мост подготовлен к подрыву.

— Полковник подождёт. Начнём с последнего вагона. Если кто-то решит поиграть в героя — стреляй. Бабам или детве верещать не давай, пресекай сразу. Пассажиры — как куры. Одну пнёшь — все заткнутся. Всё подряд не греби, нам надо будет делать ноги налегке. Деньги, побрякушки, часы и ничего больше.

Старбак окаменел.

— Вы… вы не можете грабить пассажиров!

Одно дело — красоваться перед напуганными людьми, и другое — нарушать шестую заповедь. Два раза в жизни отец жестоко драл Натаниэля, и оба раза — за воровство. В четыре года — за пару миндальных орехов, стибренных из миски в кухне, и второй — за то, что взял без спроса из ящика старшего брата игрушечный кораблик. С тех пор Натаниэль крепко-накрепко запомнил, что хуже воровства греха нет. А после кражи денег у Трабелла (которую Старбак поначалу-то и как кражу не рассматривал, будучи уверен, что помогает Доминик вернуть её законный заработок) он ещё и убедился, что за нарушение шестой заповеди Господь карает всегда, и карает безжалостно.

— Так нельзя. — насупился Старбак, — нельзя отбирать у людей их имущество.

— И что ты предлагаешь? — глумливо поинтересовался Труслоу, — Купить их манатки? Не дури, пошли.

— Я в таком вам не помощник! — упёрся Старбак.

За последние недели его совесть отяготилась и без грабежа множеством грехов: он бился об заклад, пил спиртное, вожделел. Он не почитал отца своего и не блюл святой день воскресный. Промах с Доминик тоже был грехом, но грехом легковерия. Перешагнуть же черту, нарушить заповедь, значило шагнуть прямиком в ад.

Труслоу вдруг захохотал:

— Я и забыл, что ты поп. Или полупоп. — он бросил Старбаку связку ключей, — Один из них от замка хранилища. Посмотри, обыщи. Там грабить некого. Найдёшь что-то военное, мне свистни. И, кстати, держи.

Труслоу достал из ножен здоровенный охотничий тесак и отправил вслед за ключами. Нож Старбак ловить не рискнул, предпочтя поднять его с земли.

— Зачем он?

— Выпускать кишки, но тебе сгодится ящики вскрывать. Не зубами же тебе их взламывать?

Висячий замок болтался метрах в трёх от земли. Чтобы подняться к нему, надо было встать на ржавую подножку, что Старбак и сделал. Ключ отыскался быстро. Юноша сдвинул вбок тяжёлую дверь хранилища и нырнул внутрь.

Часть груза была в мешках, часть в ящиках. Начал Натаниэль с мешков. Надрезав несколько штук, обнаружил в них какие-то семена и перешёл к ящикам. Впрочем, перешёл — громко сказано. Как подступиться к ровным рядам, он понятия не имел. Легче всего представлялось выпихивать ящики наружу, чтоб они бились о грунт. Только что в них, Бог ведает. На большинстве ящиков стояли маркировки балтиморских и вашингтонских складов, доказывавшие, что даже после потери Харперс-Ферри транспортная сеть северян продолжала функционировать, как ни в чём ни бывало. На одной из вашингтонских клетей, тёмного цвета, Старбак увидел выжженную по трафарету надпись: «1000 ружейно-винтовочных патронов. 69 калибр».

Патроны могли пригодиться. Перерезав ножом верёвку, которая притягивала штабеля к полу вагона, он столкнул мешающие добраться до патронов ящики на мешки с зерном. Поддев лезвием в нескольких точках, поднял крышку, удостоверившись, что в ящике плотно уложены бумажные скрутки с мерой пороха и пулей внутри; как мог, вернул крышку на место и сбросил под откос. Дождь продолжал идти, поэтому Старбак не поленился соскочить следом и крепко простучал крышку по углам каблуком. Не дай Бог, боеприпасы намокнут. Вскоре рядом с первым ящиком патронов улёгся второй, а, когда Старбак рыскал по вагону в поисках третьего, в дверном проёме появился Труслоу с пистолетом охранника и кожаной сумкой:

— Эй, ты что тут затеял, парень?

— Патроны. Думаю, здесь найдутся ещё.

Труслоу спрыгнул вниз, пинком сбил крышку с ближайшего ящика и тягуче схаркнул на бумажные картузы жёлтый табачный сгусток:

— Нам они — как быку вымя.

— Почему это?

— Это шестьдесят девятый калибр. Я такими в Мексике воевал. А ружья, которыми полковник в Ричмонде обзавёлся, пятьдесят восьмого калибра.

— Ой. — кровь прилила к щекам юноши.

— Можешь взять их костёр разжигать. — ухмыльнулся сержант.

— То есть, они бесполезны?

— Для нас да, парень. — Труслоу засунул пистолет за пояс, подхватил один картуз, разорвал вощёную бумагу и показал Старбаку пулю, — Великовата зараза, видишь? А что-нибудь ценное нашёл?

— Пока лишь эти патроны.

— Ну ты даёшь, парень! — Труслоу опустил отчётливо звякнувшую сумку на землю и, забравшись в вагон, отобрал у Старбака нож, — Дела подобного рода, парень, надо обделывать быстро, чтобы успеть убраться до того, как пассажиры придут в себя и у них появятся всякие глупые идейки. Как бы ты ни отбирал у них оружие, обязательно найдётся умник с запрятанным револьвером и башкой, достаточно пустой, чтобы он рыпнулся. Помню, на Орандж-Александрийской линии молодой петушок пару годков назад надумал взять меня с наскока…

— И что?

— Дальше поехал в почтовом вагоне. Лёжа на спине под парусиной.

Не прекращая говорить, Труслоу деловито и виртуозно сщёлкивал с ящиков крышки, мельком просматривал содержимое, а затем ловким пинком вышвыривал коробки наружу. Под откос улетели газовые шали, с жалобным звоном разбился дешёвый китайский сервиз. Наткнувшись на упаковку с исподним, Труслоу задумался было, но через миг сорочки с подштанниками улеглись на кучу прочих вещей. Гадкая морось тем временем перешла в полноценный дождь, хотя ещё не очень сильный. Капли гулко стучали по деревянной крыше вагона над головой.

— Надо уходить. — беспокойно сказал Старбак.

— С чего бы?

— Я же говорил: полковник сейчас мост взорвёт.

— Сдался Фальконеру этот мост! Сколько, по-твоему, уйдёт времени восстановить его?

— По прикидкам полковника — месяцы.

— Ха! А неделю не хочешь? Я же с десятком толковых ребят управился бы за пару дней. Твой полковник гусиное дерьмо от золотого самородка не отличит. — Труслоу катнул ногой к выходу бочонок с содой и подытожил, — Ни черта тут нет.

Соскочив на щебень, сержант удостоверился, что с запада не мчат к поезду кавалеристы северян, и приказал Старбаку:

— В теплушке охраны печка пока не потухла. Притащи мне горсть горячих головней.

— Что вы собираетесь сделать?

— Я собираюсь пристрелить тебя, парень, если ты и дальше будешь морочить мне голову дурацкими вопросами. Живо за углями!

С этими словами он забросил патронный ящик обратно в вагон, а Старбак полез в теплушку. Рядом с буржуйкой нашлось цинковое ведро с углём. Опорожнив его прямо на пол, Старбак подцепил кочергой дверцу печи, открыл и нагрёб в ведро пышущие жаром головни.

Когда он вернулся, Труслоу указал кивком на груду рассыпанных по полу хранилища картузов:

— Туда вытряхивай.

— Вы собираетесь сжечь вагон?

— Чёрт бы тебя подрал, парень!

Труслоу вырвал у Старбака ведро, и тускло рдеющие угольки раскатились по куче жёлтых бумажных скруток. Секунду ничего не происходило. Вдруг вспыхнул один патрон, следом второй, третий, и вся груда запылала одним шипящим, потрескивающим костром.

Труслоу подхватил сумку с добычей и заорал выбравшимся из вагонов подельникам:

— Уходим!

Пассажиры были предупреждены, что любой, кто последует за грабителями, поплатится жизнью. Подручные Труслоу мешками и сумками, лыбились и перешучивались. Пистолетов не прятали на случай, если кто-то из ограбленных в последнюю минуту решится на глупость.

— Дурить могут начать, когда мы минуем баррикаду. — предупредил Труслоу, — Том, Микки, пойдёте со мной замыкающими. Капитан Хинтон, пора!

Хинтон кивнул, под дулом револьвера заставил машинистов забраться в кабину паровоза и полез следом. Громадная махина дохнула паром и с лязганьем тронулась с места.

— Ну же! Ну же! — поторапливал Труслоу Хинтона.

Локомотив шёл вперёд, выбрасывая из трубы облачка грязно-белого дыма. Что-то невесомо опустилось на лицо Старбаку. Он потёр щёку. Сажа. Хинтон, расплывшись в улыбке, заорал одному из машинистов открывать дроссельную заслонку. Паровоз докатился до разобранного участка и, вздрогнув, зарылся отбойником-скотосбрасывателем в шпалы с щебнем. Камень и щепки полетели в стороны. Четыре ведущих колеса, каждое более полутора метров в диаметре, со стоном и скрипом толкали машину вперёд. Малые передние колёса кромсали растрощенные шпалы. Отбойник корёжило с рвущим уши скрежетом.

Хинтон похлопал машиниста дулом пистолета по плечу, и железнодорожник открыл дроссель полностью. Съехав с насыпи, паровоз тяжело пёр наискось к реке прямо по грунту. Натаниэль испугался, что локомотив сейчас опрокинется боком вниз, увлекая за собой вагоны с людьми, однако локомотив уже остановился, завяз. Переднее колесо свободно вращалось над береговым откосом, задние ведущие буксовали, зарывшись чуть ли не по втулки в землю, пока машинист не спустил из котла пар.

— Надо тендер поджечь! — распорядился Труслоу.

Повинуясь тычку Хинтона, машинисты открыли топку и перебросили несколько лопат пылающих головней на связки растопки, что лежали в тендере поверх запаса угля. Труслоу тем временем открыл в боку тендера заглушку водяного бака. Жидкость с бульканьем заструилась в грязь.

— Отходим! — оповестил сержант, — Отходим!

Налётчики потрусили к мосту. Труслоу засел за баррикадой с двумя бойцами, дожидаясь, пока капитан Хинтон переведёт остальных на другой берег по выложенной из гладких планок сбоку от рельсов моста дорожке.

— Шевелитесь же вы! — понукал снизу Фальконер, — Живей! Почему так долго?

— Побеспокоились, чтобы поезд за подмогой не отправился. — ответил Хинтон полковнику уже с его берега.

— Как я посмотрю, здесь всем на приказы плевать! — разорялся Фальконер.

Он скомандовал отход ещё четверть часа назад, и не мог не понимать, что с каждой секундой его авторитет падает всё ниже и ниже.

— Старбак! — рявкнул он, — Приказывал ли я вам отозвать людей с того берега?

— Приказывали, сэр.

— Почему же вы не отозвали?

— Фальконер, это моя вина. — вмешался Хинтон.

— Я отдал приказ тебе, Нат! — не глядя на капитана, с болью в голосе укорил юношу Фальконер и повернулся к мосту.

Группа полковника выбралась наверх. Внизу, у обложенных щепой и чурками бочек, остался лишь Медликотт.

— Зажигай! — скомандовал полковник.

— Труслоу! — взревел Хинтон, — Отходи!

Сержант покинул баррикаду последним. Пересекая мост с сумкой в руке, он сбрасывал планки за собой в воду, делая погоню невозможной. Вслед ему грянул выстрел, и на брошенной баррикаде обозначился дымок. Пуля щёлкнула о рельс и отрикошетила вниз. Ветер пригибал два дымных столба пылающих кострами тендера и почтового вагона к земле.

— Фитиль зажжён! — оповестил Медликотт, карабкаясь наверх.

Огонёк змеился по берегу, сантиметр за сантиметром пожирая бикфордов шнур.

— Быстрей, быстрей! — понукал полковник Труслоу.

С баррикады по сержанту палили беспрерывно, только он уже был вне пределов досягаемости пистолетных пуль. Причина задержки Труслоу и остальных людей Хинтона становилась понятна, стоило лишь взглянуть на туго набитые сумки, однако полковник ни словом не попрекнул ни капитана, ни сержанта. Труслоу вскочил на лошадь, рядом тяжело влез в седло изгвазданный в грязи Медликотт. Прочие участники набега давно сидели на конях, огонёк запала внизу дошёл до щепы вокруг бочек, и Фальконер отдал приказ ретироваться. Отряд съехал с насыпи и направился к холму, с которого спустился в долину. Позади, сквозь деревянные конструкции моста, густо сочился дым, а порох всё не детонировал. Уже на гребне южан догнали несколько пуль, сбив пару веток и не причинив никому вреда.

На вершине Фальконер остановился понаблюдать. На дальнем берегу пламя с тендера и хранилища перекинулось на пассажирские вагоны, обитатели которых, мокрые и жалкие, сбились в кучу подальше от жара. Огонь ревел в длинных вагонах, как в трубах, пока не лопнули стёкла, выбросив жадные огненные языки из окон навстречу падающим с неба потокам воды.

Поезду был конец, без сомнения, но мост, цель набега, стоял целёхонек. Дождь потушил растопку вокруг бочек, а порох в них не успел подсохнуть от костра достаточно, чтобы рвануть.

— Если бы ты выполнил приказ, — горько сказал Фальконер Старбаку, — Нам хватило бы времени заново поджечь заряд.

— Я? — опешил юноша.

— Эй, Фальконер, он-то причём? — возмутился Хинтон, — Моя вина — с меня и спрос!

— Я спрашиваю, Хинтон, с того, кому я отдал приказ. — надменно процедил сквозь зубы полковник, — Приказ получил Старбак, и Старбак приказ не выполнил.

Фальконер пришпорил жеребца. Саратога заржал и понёс полковника прочь.

— Чёртов янки! — буркнул Медликотт, проезжая мимо Старбака.

— Не бери в голову, Нат. — сказал Хинтон, — Ты не виноват, Фальконер успокоится, и я ему всё объясню.

Старбак душила обида. Оказывается, из-за него провалился подрыв моста! Не из-за жадности Труслоу, не из-за безалаберности Хинтона, а из-за него, Натаниэля Старбака! У моста пассажиры, не подозревая о том, что их обидчики близко, слонялись неприкаянно по высокому берегу или пытались разобрать заграждение на рельсах непонятно зачем. От заряда внизу не было видно даже дымка. К Старбаку подъехал Труслоу:

— Брось терзаться, парень. Фальконер привык, что все пляшут вокруг него на задних лапках, а тут эвон как. На Хинтона где сядешь, там и слезешь. Сосед, как-никак. Мне в рожу плевать у него кишка тонка. Знает, что в ответ так харкну, что вовек не отмоется. А ты — самый подходящий козёл отпущения. Тебе в морду он может плевать сколько угодно — ты от него зависишь, значит, будешь утираться и брать под козырёк.

Поворачивая лошадь, Старбак оглянулся. Мост по-прежнему соединял два берега зримым доказательством того, что умопомрачительный триумфальный набег, первая операция новорождённого Легиона Фальконера, обернулся жалким фарсом. И крайним остался Старбак.

Он длинно выругался (плевать, как на его сквернословие посмотрит Господь) и пустился догонять отряд.

— Вот это да! — хмыкнул Бельведер Делани, не отрываясь от заметки в номере «Уиллинг Интеллиндженсер» четырёхдневной давности, привезённой в Ричмонд из Харперс-Ферри.

Газетка была хоть и виргинской, но выражала настроения просеверной части местного населения.

— Что там? — рассеянно полюбопытствовал Итен Ридли.

— Во вторник шайка бандитов остановила пассажирский поезд. Есть пострадавшие. Паровоз сошёл с рельсов, четыре вагона сгорели, пассажиры и почтовый вагон обобраны, разобранные пути восстановлены на следующий день. — Делани посмотрел на брата поверх очков-половинок в золотой оправе, — Как, по-твоему, уж не Фальконера твоего ли подвиг?

— На него не похоже. Слушай, Бев…

— Нет, ты послушай.

Братья сидели в гостиной квартиры Делани на Грейс-стрит. За окнами с тяжёлыми вельветовыми портьерами виднелся шпиль собора Святого Павла, а дальше — белое здание ричмондского Капитолия, где заседало Временное правительство Конфедерации.

— Слушай-слушай, я зачитаю тебе самые смачные куски, — Делани пробежал статью глазами и с выражением прочёл, — «…Можно было бы думать, что неописуемое бесчинство на железной дороге, произошедшее во вторник, — дело поганых лап обычных преступников. Однако обычные злодеи не покушаются на мосты, а в нашем случае подонки, обобрав несчастных путешественников, пытались уничтожить железнодорожный мост. Именно сие обстоятельство позволило властям предположить, что преступление совершили не уголовники, а южные агенты (разница, очевидно, есть; хотя нам с вами, многоуважаемые читатели, видит Бог, трудно было бы отличить первых от вторых)…» Разве не забавно, Итен? «…Вот они, хвалёные южные джентльмены во всей красе: храбро пугающие женщин и детишек, но неспособные ни на что большее, нежели слегка подкоптить Анакенсеттский мост, по которому возобновилось железнодорожное сообщение сразу же, едва было отремонтировано полотно…» Слегка подкоптить! Отлично сказано! Тебе не интересно, Итен?

— Нет, чёрт возьми, не интересно!

— А мне очень. Дальше… «Преследованию негодяев силами доблестной кавалерии из Огайо помешали разлившиеся из-за дождей реки…» Сбежали эти самые негодяи, по-видимому, в сторону долины Шенандоа…Ага! «…Каким бы прискорбным ни было описанное выше происшествие, острый ум наших читателей, несомненно, найдёт в нём повод для оптимизма, ибо, если свора озверевших каторжников — это лучшие, кого могут выставить бунтовщики с Юга, братоубийственной войне не продлиться долго, и скоро победное знамя Союза вновь взовьётся над столицами мятежных штатов» Великолепно!

Делани снял очки для чтения и улыбнулся Ридли:

— Слегка подкопчённый мостик — не впечатляющее начало для военной карьеры. Не думаю, что твой будущий тесть станет деянием сим хвастать.

— Ради Бога, Бев! — кисло сказал Ридли.

Делани сложил газету и сунул её на полку палисандрового дерева к остальной прессе. Обстановка гостиной в полной мере отвечала сибаритским вкусам её хозяина. Мягкие кресла были обтянуты кожей. Книжные шкафы, заполненные дорогими изданиями, перемежались бюстами великих виргинцев. Над каминной полкой, где была выставлена часть фарфора, коллекционируемого Бельведером, висело зеркало в позолоченной резной раме из переплетённых херувимов и ангелочков. Делани протёр очки, спрятал их в футляр и осведомился:

— Как я понимаю, разговор будет касаться твоей чёртовой девчонки?

— Она не моя. Помоги мне, Бев.

— С какой стати мне тебе помогать? Это твоя любовница, не моя. Сюда она явилась по твою душу, не по мою. Ублюдка она носит твоего, не моего. Папаша её жаждет убить тебя, не меня. Продолжать?

Делани поднялся с кресла, подошёл к камину. Достал из коробки жёлтую сигарету. Он выписывал их из Франции. Вероятно, война поставку сигарет прервёт. Впрочем, не только сигарет. Адвокат подкурил от подожжённой в камине бумажки и подумал, что последний раз камин в такое время года топился много лет назад. Всё дожди и пришедшие с ними холодные ветра.

— Да и что я могу сделать? Ты же пытался заткнуть ей пасть деньгами? А ей понравилось. И она, по-видимому, решила, что, использовав однажды, как быка-производителя, можно далее тебя превратить в дойную корову.

— Тварь ненасытная. — угрюмо пробормотал Ридли.

Салли Труслоу появилась в Ричмонде, свалившись Итену Ридли, как снег на голову. Делани не собирался отказывать брату в помощи, хотя бы во имя будущих прибылей от аферы с Легионом, но и соглашаться вот так, за здорово живёшь, не помурыжив, было несолидно.

— Круг её притязаний я очертил верно, Итен?

— В общем, да. Я должен снять ей жильё и ежемесячно отдавать энную сумму. То есть содержать её и её ублюдка.

Ридли грязно выругался.

— Не только её ублюдок, милый мой братец, но и твой тоже. И в этом вся беда. — указал Делани и не отказал себе в удовольствии поиздеваться над Итеном, — А, с другой стороны, брат, у тебя будет сын! Или дочь! Поздравляю тебя. А я стану дядей. Ну, или учитывая степень нашего с тобой родства, единоутробным дядей. Может, ты разрешишь мне стать ещё и единоутробным крёстным?

— Не ёрничай, пожалуйста. Мне и без того — хоть в петлю. — попросил Ридли, глядя в окно.

Ливень расчертил небо над Ричмондом в косую линию. Грейс-стрит была пуста, исключая двух негров, нашедших укрытие в подъезде методистской церкви. Прокатилась карета по направлению к площади перед Капитолием.

— У миссис Ричардсон есть кто-нибудь, кто избавляет её девок от нежелательных беременностей?

Ридли знал, кто владеет борделем бандурши миссис Ричардсон.

Делани пожал плечами. Ридли покусал губу:

— Салли говорит, что, если я буду кочевряжиться, она пойдёт к Вашингтону Фальконеру и выложит ему всё, как есть. И папаше своему тоже. Как думаешь, что он со мной сделает?

— Не сольётся в экстазе совместной благодарственной молитвы точно. — хихикнул Делани, — Слушай, а почему бы тебе не прогуляться с несговорчивой дрянью до Тредегара и вернуться свободным, как ветер?

Район железоделательного завода Тредегара у реки Джеймс заслуженно пользовался славой гнуснейших трущоб Ричмонда. Ежедневно там кого-то резали, топили или избивали до смерти.

— Я не убийца. — буркнул Ридли неискренне.

Такой простой и элегантный выход из сложного положения, как убийство мерзавки, конечно же, приходил ему на ум. Сдерживало одно: будучи отродьем Томаса Труслоу, стерва вполне могла таскать с собой револьвер.

Она припёрлась на квартиру Делани три дня назад. Сам Бельведер уехал в Вильямсбург, и его обиталище было всецело в распоряжении Ридли. Он услышал звон дверного колокольчика, а затем — звуки непонятной возни, и имел глупость выйти на лестницу посмотреть, что происходит. Джордж, камердинер брата, боролся на пороге с грязной мокрой фурией, в которой Ридли с содроганием узнал Салли Труслоу. Она упорно рвалась в дом, а Джордж её не пускал, умудряясь при этом сохранять своё обычное хладнокровие и лоск. Салли заметила Ридли и крикнула:

— Эй, скажи этому чернозадому меня не мацать!

— Всё в порядке, Джордж. Это моя… родственница. — промямлил Ридли, мучимый нехорошими предчувствиями.

Он приказал камердинеру позаботиться о лошади любовницы, а Салли затащил наверх, в гостиную:

— Какого чёрта ты здесь делаешь?

— К тебе приехала. Ты же говорил, что всегда рад меня видеть.

С её рваных одёжек стекала вода прямо на дорогущий персидский ковёр перед камином, отделанным розовым мрамором. За окнами бушевало ненастье, а здесь, в роскошной комнате, отделённой от улицы тяжёлыми шторами с кистями, было тепло и уютно. Салли с любопытством огляделась, оценив должным образом и книги, и мебель, и кожаные кресла. Её глаза сверкали, отражая отсветы пламени свечей в гранях хрустального графина, золоте рам и на боках фарфоровых статуэток на камине.

— Тут ничего так, Итен. А я не знала, что у тебя брат есть.

Ридли подошёл к шкафу-креденце, открыл серебряный хумидор и достал одну из сигар, которые его брат держал для гостей. Для восстановления утраченного душевного равновесия крепкая сигара — то, что надо:

— Ты, слышал, замуж вышла?

— Мне сигару дай.

Он поджёг сигару, дал ей, подкурил себе вторую:

— У тебя на пальце кольцо. Значит, муж имеется. Почему ты не с ним?

Салли пропустила его вопрос мимо ушей, поднесла руку с кольцом к свече:

— Это кольцо моей ма, а ей отдала её ма. Папаша хотел себе прибрать, но я выдурила. Ма его мне завещала.

— Разреши. — Ридли взял Салли за палец и, как всегда, когда он касался её, по позвоночнику пробежали холодные мурашки.

Что за странная причуда судьбы: поместить столь мерзкую чёрную душонку в столь совершенную оболочку?

— Красивая безделушка. Старинная.

Он попытался снять кольцо, чтобы рассмотреть поближе, но она согнула палец и руку отняла. Выпустив облачко дыма, она ухмыльнулась:

— По-настоящему я не замужем. Не больше по-настоящему, чем перескочила бы через метлу.

Этого-то Ридли и боялся. Скрывая разочарование, он громко спросил:

— Твой «ненастоящий» муж искать тебя не будет?

— Роберт? Ничегошеньки он делать не будет. Холощёный хряк больше мужик, чем Роберт. А как твоя суженая? Что, если твоя Анна проведает о том, что я тут?

— Откуда она проведает?

— А от меня. Если ты не выполнишь своих обещаний. Если не позаботишься обо мне, как положено. Я хочу жить в гнёздышке типа этого. — она обвела руками гостиную, — Ты знаешь парня по фамилии Старбак?

— Я знаю мальчишку по фамилии Старбак.

— Миленький такой. — кокетливо заметила Салли.

Столбик пепла упал с её сигары на ковёр.

— Он поженил меня с Робертом. Папаша заставил. Делал всё, как полагается, с Библией и записью, но это же не по-настоящему.

— Тебя венчал Старбак? — удивился Ридли.

— Он миленький. — склонила Салли головку набок и покосилась на Итена, проверяя, ревнует ли он, — Роберта я сдала в солдаты, а сама к тебе подалась. Сюда.

— Я здесь ненадолго. — предупредил Ридли, — Мне надо будет возвращаться в Легион. Заканчиваю здесь дела и возвращаюсь.

— Заканчивай, сладенький, и я скажу тебе, какие. — Салли грациозно скользнула к нему по ковру, — Снимешь мне гнёздышко, Итен. Такое же, с коврами, креслами и кроватью. Будешь ко мне заезжать. Как ты обещал. Ты ведь обещал, помнишь? Снять мне гнёздышко, чтобы заезжать туда ко мне. Любить меня…

Последние слова она произнесла с придыханием, близко-близко, так что Ридли ощущал на лице её пахнущее сигарным дымом дыхание.

— Говорил…

Он хотел её и ненавидел одновременно. За вульгарность, за лживость, за готовность зубами рвать всех, кто встанет на её пути. На другой день Ридли оплатил меблированные комнаты на Монро-стрит, записав себя и Салли супружеской четой. И вот теперь, не зная, что делать, молил брата о помощи:

— Ради Бога, Бев! Она-ведьма! Она разрушает всё, чего касается!

— Ты меня заинтриговал. Что же она, суккуб[12], что ли? Если твой рисунок не льстит ей, я бы хотел это чудо природы увидеть.

— Не льстит, Бев, не льстит. Хочешь, забирай её себе. Забирай, Бев!

Ридли уже знакомил её с приятелями из салуна Спотсвуда, надеясь, что Салли клюнет на кого-то из них. Увы, стервочка, отмытая, неотразимая в новом платье, не собиралась менять синицу, которую крепко закогтила, на неизвестного журавля в небе.

— Пожалуйста, Бев! — ныл Ридли.

Бельведер Делани зло подумал, как ненавидит это идиотское «Бев».

— Убить её не точно не хочешь?

Ридли помедлил и качнул головой:

— Нет.

— И требования её выполнять тоже не горишь желанием?

— Не горю.

— По своей воле она от тебя не отстанет?

— Нет.

Делани пустил в потолок колечко дыма:

— Надо же, слегка подкопчённый мост… Смешно, да?

— Ну, Бев…

— Сегодня днём я показывал статью Ли, — произнёс Делани, — И он её высмеял. Уверял, что это не наши земляки. Он убеждён, что коптильщики мостов — обычные висельники. Висельники, представляешь? Как это понравится Фальконеру?

— Бев, ради Бога…

— Бог ни при чём, Итен. К тому, как я намерен обойтись с твоей Салли, Бог не имеет ни малейшего отношения. Так уж и быть, я помогу тебе.

На лице Ридли отразилось видимое облегчение:

— Что ты сделаешь?

— Приведёшь её завтра… На угол Кэри и Двадцать четвёртой, это достаточно далеко. В четыре. Там будет экипаж. Может, в нём буду я, может, нет. Вешай ей на уши любую лапшу, но она должна сесть внутрь. И исчезнуть из твоей жизни навсегда.

— Ты… ты убьёшь её?

Делани поморщился:

— Право же, не записывай меня в палачи. Я сказал, что она исчезнет, и она исчезнет. Будь благодарен, и не вдавайся в детали.

— Спасибо, Бев. По гроб жизни…

Делани прервал брата:

— Завтра в четыре на углу Кэри и Двадцать четвёртой. А сейчас иди к ней и, хоть на макушку встань, лишь бы она ничего не заподозрила. Иди.

Фальконер избегал Старбака на всём обратном пути. Иногда полковник ехал с Хинтоном, иногда с Мэрфи, иногда сам, но всегда его лошадь шла быстрым шагом, словно её всадник стремился поскорее убраться от места крушения своих надежд. Когда обстоятельства всё же вынуждали Фальконера к общению со Старбаком, полковник держался сухо и отчуждённо. Впрочем, сейчас Фальконер так обходился со всеми членами отряда. Старбака ухудшение отношений с отцом друга и добровольным опекуном расстраивало. Труслоу же всё было — как с гуся вода.

— От дураков лучше быть подальше. Привыкай.

— Вы так поступаете? От дураков — подальше?

— Не получается у меня так, но кто тебе сказал, что я — пример для подражания? — Труслоу издал короткий смешок, — У меня, впрочем, тоже найдётся, чему научиться. Как деньжат раздобыть, например.

На ограблении его участники недурно поднажились.

— Я лучше буду дураком, чем грабителем. — заявил Старбак убеждённо.

— Не от тебя зависит, парень. На дурака ты не тянешь, а грабителем тебя война сделает, хочешь ты этого или нет. Солдат, он поневоле грабитель. Генералы требуют, чтобы он выполнял приказы, а сыт он или голоден, кого колышет? Поиграют марш у тебя в пузе кишки день-другой, ты потерпишь-потерпишь, да и соблазнишься краюхой хлеба или бесхозной курицей. Вот тебе и первый шажок. — с десяток метров они проехали в молчании, — Благодари Бога, что он прислал тебя, а не кого другого, прочитать молитву о моей Эмили. Мне теперь волей-неволей надо за тобой присматривать.

Старбак отвечать не спешил. За тот день он и ныне не благодарил Бога, а молил о прощении за совершённый грех.

— Спасибо, что не раззвонил никому о моей Салли. О свадьбе её и остальном. — Труслоу отрезал от плитки полоску табака, сунул за щёку, остальное спрятал в кисет на поясе, — У тебя рождаются дети, и ты надеешься, что однажды будешь ими гордиться. Салли же мне поводов для гордости не давала. Чаще наоборот. Но теперь она замужем, и всё закончилось.

Ой ли, усомнился Старбак про себя. Для матери Салли свадьба стала началом. Замужнюю, её увёл яростный коротыш Труслоу. Салли. Странно, лица её Старбак припомнить никак не мог. Черты расплывались, оставляя лишь туманный образ кого-то, очень красивого, кому он пообещал прийти на помощь по первому зову. Что он будет делать, если зов раздастся? Сбежит с ней, как с Доминик? А её отец? С ним как? По ночам Старбака одолевали мечты, безумные, фантастические мечты о Салли Труслоу, какие только могут одолевать юношу по ночам.

— Спасибо, что никому не раззвонил. — повторил Труслоу.

Слышать их разговор никто не мог, от товарищей, скачущих впереди и сзади, Старбака с сержантом отделяла дюжина шагов. Юноше пришло на ум, что Труслоу, возможно, не столько благодарит его за молчание, сколько ждёт подтверждения: да, никому не раззвонил.

— Никому. — мотнул Старбак головой, — Никого это не касается.

Касается-не касается, но, если быть честным перед самим собой, тайну он хранил не от врождённой деликатности. Просто Труслоу не относился к числу людей, чьё грязное бельё можно перетряхивать без риска для жизни.

— Как тебе Салли? — спросил Труслоу серьёзно.

— Красивая. — ответствовал Старбак так же серьёзно, будто не он грезил увезти её на новые западные земли, будто не он представлял, как украдёт её у отца с мужем ради дворцов и отелей Европы.

Труслоу кивнул:

— В мать. Юный Деккер — счастливчик, хотя тут бабушка надвое сказала. От женщины зависит, дар её красота или проклятие. У Эмили — точно дар, а у Салли… — разбойник вздохнул.

Сплюнув табачную жвачку, он поразмыслил и продолжил без видимой связи с тем, на чём прервался:

— Знаешь, есть люди, которые рождены для семейной жизни. Юный Деккер как раз такой и есть. Он всё рвался в Легион вступить (там брат его двоюродный), но ему на войне делать нечего. Он — не боец. Не то, что ты.

— Я? — разинул рот Старбак.

— Ты — боец, парень. Поверь мне. Ты при виде слона в штаны не наложишь.

— Какого слона?

Труслоу крякнул, как бы досадуя, что ему приходится объяснять элементарные вещи:

— Если бы ты рос в деревне, тебе сызмальства на разные лады расписывали бы цирк. Все диковины его: и уродцев всяческих, и животин учёных, и слона. Все дети просят объяснить, что это за слон такой, но как объяснишь-то? В один прекрасный день цирк приезжает, и дети видят слона собственными глазами. Так и первый бой. Как слона увидеть. Кто-то в штаны слабину даёт, кто-то улепётывает, а кто-то заставляет улепётывать врага. Ты, парень, из третьих, а Фальконер — нет. — Труслоу пренебрежительно указал подбородком на одиноко едущего во главе колонны полковника, — Попомни мои слова, парень, Фальконер сломается в первом же сражении.

При мысли о предстоящем бое Старбака обдало холодком. Иногда будущая «встреча со слоном» наполняла его возбуждением, иногда вгоняла в тоску, тем более, что провальный набег с ужасающей ясностью продемонстрировал ему, каким количеством недоразумений, казусов и катастроф выстлана дорога от замысла до воплощения. Невыносимо было думать, чем обернётся в таком случае сражение, поэтому Старбак спросил первое, что в голову пришло:

— Вы действительно убили троих людей?

Труслоу недоумённо покосился на юношу:

— По меньшей мере. А что?

— Интересно просто… каково это — убить человека?

Интересно ему было другое: как уличает закон убийц, пытались ли самого Труслоу когда-нибудь предать в руки правосудия, но вылилось всё в неумный и какой-то детский вопрос.

Труслоу вдруг разозлился:

— Ну ты даёшь, парень! Каково? Вот шлёпнешь кого-нибудь, и мне расскажешь, каково!

Он дал коню шенкеля и умчался вперёд.

Ночевать расположились на раскисшем склоне над крохотным посёлком вокруг плавильной печи, от которой ветер доносил кислую угольную гарь. Старбаку не спалось, поэтому он сел рядом с часовыми, дрожа от пробирающей до костей сырости и желая больше всего на свете, чтобы дождь, наконец, прекратился. Ужинал юноша вяленой говядиной и липким влажным хлебом вместе с остальными офицерами. Фальконер несколько воспрянул духом и теперь пытался отыскать в произошедшем положительные стороны:

— Нас подвёл порох, да. Тем не менее, мы показали врагу, что можем представлять нешуточную угрозу.

— Точно, полковник. — поддакнул Хинтон.

— Теперь им придётся выставлять караулы у каждого моста. — увлечённо продолжал Фальконер, — а те, кто будут нести охрану, не смогут вторгнуться к нам на Юг!

— В самую точку. — одобрил Хинтон, — А локомотив они неделю выволакивать из той слякотищи будут. Увяз он серьёзно.

— Так что поражением наш рейд назвать нельзя.

— Нельзя ни в коей мере.

— Кроме того, не будем сбрасывать со счётов полученный нами опыт дальней кавалерийской разведки.

— Отлично сказано. Да, Нат? — Хинтон попробовал вовлечь в беседу опального Старбака, но полковник ожёг обоих офицеров холодным взглядом и отвернулся.

Ночь была непроглядна, как отчаяние юноши. Не только из-за Фальконера. Жизнь Старбака шла по кривой. Ни дома, ни семьи, ни родины. Он жил среди чужих людей, ни с кем из которых его не связывало ничего достаточно прочного. Вашингтон Фальконер, чья холодность жгла Натаниэля, как кислота. Труслоу. Труслоу был дружелюбен, но надолго ли? Да и по пути ли ему с Труслоу? Вести себя на войне так, как толковал Труслоу, Натаниэль вряд ли сможет. А кроме Труслоу с Фальконером Старбак и сблизиться больше ни с кем здесь не успел. Местные, как Медликотт, видели в нём янки, то есть, шпиона или, в лучшем случае, чужака. Любимчика полковника, в одночасье низринутого до статуса козла отпущения.

Старбак зябко подтянул колени к груди. Одиночка. И что же одиночке делать? За спиной чвакнула грязь под лошадиным копытом. Внизу плавильня, окружённая тёмными коробками домов, багрово светилась, расписывая зловещими трепетными тенями откос противоположного холма, густо поросший кустарником. Призрачные тени сплетались с тёмными ветками в безумном хаосе, так похожем на нынешнее бытие Натаниэля.

А, может, домой, спросил он себя. Раз всё идёт кувырком, раз приключения выходят боком, значит, пора домой. Для Доминик он не стал возлюбленным, для виргинцев — своим. Домой. Может, он и боец, только сражаться этот боец будет за Север. За силы прогресса и торжество разума. В одних рядах с теми, кто силой оружия опровергнет аргументы сторонников рабства, в крестовом походе против несправедливости. Крестоносец, надо же. Старбаку привиделся он сам с красным крестом на белом сюрко, ведущий по выжженным солнцем пустыням истории человечество к счастью. Юноша грустно улыбнулся.

Домой. Ради спасения души, ради себя, ради семьи. Но как? Запрыгнуть на одну из всхрапывающих за спиной лошадей и ехать прямо сейчас? Полковник, опасаясь преследования северной кавалерии, настоял выставлять часовых. Да и лошади стреножены. Нет, если делать, то делать, не как тать в нощи, а честно и открыто. По возвращении в Фальконер-Куртхаус он придёт к полковнику, признает вину, мнимую или настоящую, в провале налёта и попросит помощи в возвращении домой. Вашингтон Фальконер — великодушный человек. По реке Джеймс пока ещё ходят суда, полковник не откажет Натаниэлю в деньгах на билет.

Старбаку стало легко-легко. Он сделал свой выбор, а потому быстро уснул и поднялся наутро со спокойным сердцем. Подобно беньяновскому Пилигриму он избег ловушек Топи Уныния и Ярмарки Суеты, и узрел перед собой Небесный Град.[13]

За следующий день отряд пересёк долину Шенандоа, а следующее утро встретило выезжающих из гор Блю-Ридж налётчиков чистым небом и тёплым ветерком. Обрывки белых облачков уносились на север, тёмные пятнышки их теней вскачь убегали по зелени полей. Лошади почуяли близость дома и ускорили шаг. Впереди открылся Фальконер-Куртхаус. Солнце сверкало на бронзе купола управы. Шпили церквей поднимались над рощами в цвету. Рядом с быстрой рекой виднелись палатки Легиона.

Завтра, думал Старбак, ему предстоит долгая беседа с Вашингтоном Фальконером. Завтра он начнёт с нового листа. Завтра он покается перед Богом и и людьми. Спокойствие и умиротворение владели им. Но владели только до того момента, когда он узрел скачущего от лагеря Легиона плечистого сверстника на светлом коне. Вмиг все мысли о возвращении и покаянии, о жизни с нового листа и участии в крестовом походе вылетели из головы, и Старбак, одиночка, чужак, нахлёстывая лошадь, помчался навстречу другу.

Адаму, вернувшемуся, наконец, домой.

Друзья съехались, но сказать хотелось так много, что некоторое время они лишь смеялись и обменивались междометиями. Первым обрёл дар речи Адам:

— Выглядишь заморенным.

— Так и есть.

— С отцом поздороваюсь. Наговоримся ещё!

Вашингтон Фальконер сиял от счастья. Сын! Его сын вернулся!

— Как ты прорвался?

— Через мост Лонг-Бридж у Вашингтона никого не пускают, а я нанял лодку ниже по течению у Лисбурга.

— Давно приехал?

— Вчера.

Вашингтон Фальконер не мог наглядеться на сына и ликовал. Усталость и злость испарились, как роса на солнце, вытесненные такой радостью: его единственный сын приехал домой! И казались глупыми терзавшие порой полковника сомнения, какую сторону выберет сын в этой войне? К чести Фальконера, оттаяв от радости, он не забыл о Старбаке. Пока Адам здоровался с Мерфи, Хинтоном и Труслоу, полковник вполголоса огорошил Натаниэля:

— Прости меня, Нат. Я немного перегнул палку с тобой. Расстроился очень.

Старбак, для которого двух потрясений за день было многовато, онемел. Полковник, истолковав его молчание, как знак того, что юноша продолжает обижаться, добавил просительно:

— Ты же присоединишься к нам за обедом в «Семи вёснах», Нат? Присоединишься?

— Конечно, сэр. — выпалил Старбак, — И вы меня простите, если расстроил вас.

— Твоей вины нет в этом всём. — вздохнул Фальконер, — Зря я сорвался на тебе. Просто рейд для меня так много значил, а то, что погода может подгадить, я не учёл. Погода, Нат. Адам, поедем, мне есть чем похвастать!

Утро Адам провёл в лагере Легиона, куда прибыл навестить знакомых и приятелей, но отец горел желанием показать сыну предмет своей гордости — Легион, и Адам с удовольствием смотрел по второму разу ряды палаток, кашеварню, фургоны и шатёр для совещаний.

В лагере собралось шестьсот семьдесят восемь добровольцев. Все они пришли из городков и деревень, лежащих в радиусе одного дня пути от Фальконер-Куртхауса. Волонтёров поделили на десять рот, каждая из которых сама выбрала офицеров. Фальконер сообщил сыну по секрету, что пришлось прибегнуть к подкупу избирателей, дабы не заполучить в помощники откровенных дубов.

— Провал кандидатур Миллера и Паттерсона обошёлся мне в четыре ящика выдержанного виски! — смеясь, посетовал он.

Роты выбирали капитана, двух лейтенантов, а некоторые решили, что не управятся без четвёртого офицера в звании второго лейтенанта. Штаб Фальконер был волен подбирать себе сам, хотя одно исключение имело место — писарь в майорском звании (другим майором был заместитель Фальконера старик Пилхэм) Таддеус Бёрд.

— Я противился, как мог. — пожаловался полковник Адаму, — но ты же знаешь свою мать. Кстати, ты к ней заходил?

— Утром ещё.

— Как она?

— Ей лучше.

— Ей всегда лучше, когда я далеко. — вымученно улыбнулся Фальконер, — А это палатки для штабистов.

В отличие от ротных колоколообразных шатров, палатки штаба были прямоугольными в плане, каждая с полотняной выстилкой пола, походными койками, складными стульями, тазиком для умывания, кувшином и разборным столом.

— Эта моя. — указал сыну полковник на первую палатку, — Следующая — майора Пилхэма. Третья отведена Ридли с Птичкой-Дятлом, а четвёртая — твоя с Натом. Доволен?

Адам, как и Ридли, стал капитаном. Старбак же получил самое низшее офицерское звание — второго лейтенанта. Они трое формировали то, что полковник именовал своим «корпусом адъютантов». Предполагалось, что трое молодых офицеров будут развозить приказы полковника на поле боя, заодно, как выразился Фальконер, служа его «глазами и ушами».

Кроме десяти пехотных рот и штаба Легион включал в себя музыкантов, лазарет, пятьдесят конных разведчиков с капитаном во главе и два бронзовых гладкоствольных шестифунтовика, произведённых лет двадцать назад и спасённых Фальконером от переплавки по моральной устарелости.

— Разве они не замечательные? — блестя глазами, осведомился у сына Фальконер.

Выглядели пушки нарядно. Всё, что могло быть надраено, было надраено; всё, что могло быть покрашено или отлакировано — было покрашено или отлакировано. Нарядность, впрочем, не помогала — ярким солнечным днём здесь, в центре мирной суеты пусть и военного лагеря, орудия казались пришельцами с другой планеты, планеты смерти и разрушения.

— Не последнее слово техники, конечно. — сожалеюще сказал Фальконер, — Но страху на янки они нагнать смогут. Да, Пилхэм?

— Если у нас будут к ним боеприпасы. — с сомнением произнёс сопровождавший полковника в экскурсии по лагерю майор.

— Будут! — с возвращением Адама Фальконер вновь обрёл свой обычный оптимизм, — Итен пришлёт!

Пилхэм веру полковника в снабженческие таланты Ридли разделять не спешил:

— Пока не прислал.

Статный, сухопарый майор Александр Пилхэм, как успел ещё до рейда убедиться Старбак, в отличие от Фальконера на жизнь взирал весьма мрачно. Подождав, пока занятый сыном полковник окажется вне пределов слышимости, майор буркнул Старбаку:

— Лучше, коль вовсе не пришлёт. Заряд не рассчитаешь — стволы разорвёт. Да мало ли нюансов? Артиллерия, лейтенант Старбак, не для любителей. — он посопел и спросил, — Рейд не удался?

— Увы, сэр.

— Мерфи мне рассказал. — Пилхэм покачал головой, словно говоря, что ничего другого от подобной авантюры и не ожидал.

Одет он был в свою старую форму времён войны 1812 года: галуны выцветшего синего мундира обтрепались, позолота на пуговицах облупилась, а кожа носимых крест-накрест ремней местами потрескалась, как земля в засуху. Майор недовольно покосился на оркестр, репетирующий в тени палатки для совещаний. Играли музыканты «Мою Мэри-Энн».

— Мэри-Энн, Мэри-Энн, Мэри-Энн… Всю неделю одна Мэри-Энн. — угрюмо проворчал Пилхэм, — Может, они надеются, что в бою янки при первых звуках зажмут уши и кинутся наутёк, только бы не слышать этой дурацкой песенки?

— А мне нравится.

— Услышишь её в сотый раз — разонравится. Марши надо репетировать, а не дешёвые мотивчики. С другой стороны — зачем? Марши нужны для муштры, а её у нас хорошо, если часа четыре в день наберётся. А надо двадцать! Но полковнику попробуй-втолкуй. Янки же время тратят не на бейсбол.

Пилхэм, который, как и Труслоу, жевал табак, закончил фразу смачным плевком. Как и большинство вступивших в Легион ветеранов прошлых войн, Пилхэм был непоколебимо убеждён в необходимости шагистики. Но Фальконер упёрся и ни за что на свете не желал делать из скованного единым патриотическим порывом Легиона набор заводных солдатиков.

— Подожди, нюхнёшь пороху… — хмуро бормотал Пилхэм, глядя в спину разливавшегося перед сыном соловьём Фальконера, — Узнаешь, зачем нужна муштра до седьмого пота.

А что Натаниэль узнает, когда нюхнёт пороху? Когда «увидит слона»? Страх сковал на миг тело, но постыдное малодушие прогнала идущее не от сердца, а от разума твёрдое намерение не струсить, устоять во что бы то ни стало. Решимость тут же растаяла, как дым, едва он подумал, что, в сущности, понятия не имеет, что люди испытывают в бою, и чему в самих себе им приходится противостоять. Одновременно с этим калейдоскопом чувств его раздирали два разнонаправленных желания: желание скорее пойти в свою первую битву и желание никогда в неё не ходить.

К другу подъехал Адам, которого счастливый отец, наконец, отпустил от себя:

— Ну, что? К реке, поплаваем?

— «Поплаваем»? — поднял бровь Старбак.

Похоже, у друга появилось новое необычное увлечение.

— Тебе это тоже будет полезно! — подтвердил подозрение Натаниэля Адам, — Один доктор считает, что бултыхание в воде продлевает жизнь!

— Чушь!

— Догоняй! — Адам дал коню шпоры и умчался.

Старбак мучить и без того уставшую кобылу не хотел, поехал шагом. Адам тоже сбавил ход, но держался впереди. Обогнув город, друзья по известным Адаму с детства тропкам добрались до реки. Уголок был глухой, однако ухоженный, из чего Старбак сделал вывод, что это — часть прилегающего к «Семи вёснам» парка. Адам уже раздевался. Вода была прозрачна, на её поверхности слепящими чешуйками играло солнце.

— Что за доктор?

— Немец. Вессельхофт. Я ездил к нему в Вермонт посоветоваться насчёт матушкиных болестей. Он рекомендовал диету из чёрного хлеба с молоком и то, что он зовёт «зиц-бад».

— Сидячие ванны?

— «Зиц-бады», мой дорогой Нат, «зиц-бады». По-немецки, согласись, звучит внушительней. Матушка обещала рекомендациям Вессельхофта следовать неукоснительно. Идёшь?

Не дожидаясь ответа, голый Адам прыгнул в реку, чтобы через мгновение вынырнуть, оглашая окрестности восторженным рёвом. Объяснил, отфыркиваясь:

— Здесь вода до июля не прогревается! Лезь!

— Пожалуй, я отсюда, с бережка посмотрю.

— Да ладно, Нат! Я думал, вы, северяне, крепкие ребята?

— Крепкие, однако не до идиотизма же! — захохотал Натаниэль.

Прорву времени друзья провели в разлуке, а встретились — и словно не было этих месяцев.

— Иди в воду, трусишка! — позвал Адам.

— Спаси, Господи! — решился Старбак.

С шумом, брызгами, как Адам парой минут раньше, рухнул в воду и пробкой выскочил на поверхность:

— Холоднючая!

— Тебе в самый раз! Вессельхофт рекомендует такие ванны принимать каждое утро.

— В Вермонте что, психов не запирают в жёлтые дома?

— Наверно, запирают. — засмеялся Адам, — Вессельхофта не запрёшь. Пациентов у него — пруд пруди. Вступятся.

— Я лучше умру молодым, чем каждый день такую пытку терпеть. — Старбак выбрался на берег и лёг на траву, подставив тело ласковым солнечным лучам.

Адам устроился рядом:

— Так что там с рейдом этим?

Старбак вкратце поведал ему историю бесплодного похода, опустив бойкот, которому его подверг на обратном пути полковник, и сгладив или обойдя острые углы, так что выходило, будто во всём виновата погода. Закончил выводом, что война, по всей видимости, будет похожа на их набег: бестолковой, недолгой и бескровной.

— Войны никто не хочет, Адам. Это же Америка!

Адам поморщился:

— Ты не понимаешь, Нат. Север нас не отпустит. Союз важен для них. — он помолчал, — И для меня тоже.

За узкой полоской реки паслись коровы, тилинькая колокольцами. Адам спросил:

— Ты слышал, что Линкольн объявил призыв семидесяти пяти тысяч добровольцев?

— Слышал.

— Их газеты пишут, что к июлю это количество увеличится втрое.

— Побеждают не числом, Адам.

— Наверное, ты прав. Тем не менее, меня это пугает. Пугает, что Америка погружается в пучину варварства. Пугает, что с каждым днём всё больше тупиц, рассуждающих о будущих потерях так спокойно, будто речь идёт не о человеческих жизнях, а о шахматных фигурах. Пугает, что мои близкие, мои соседи, мой сокурсник, наконец, превратились в гадаринских свиней девятнадцатого столетия… [14]

Адам опёрся на локоть. Взгляд его устремился к горизонту, к зелёным холмам:

— Жизнь и так хороша.

— Люди сражаются, чтобы сделать её лучше.

— Ты говоришь штампами, Нат.

— А за что же, по-твоему, они сражаются? — насупился Старбак.

Адам дёрнул плечом, как бы подразумевая, что ответов — миллион, и ни единого однозначного:

— Сражаются те, кто слишком глуп или слишком горд, чтобы признать, хотя бы частично, свою неправоту. Надо сесть за стол переговоров, Нат, и договариваться. Сколько бы времени переговоры ни заняли: год, два, пять лет… Переговоры лучше войны. Что Европа о нас подумает? Десятилетиями мы надували щёки, дескать, Америка — вершина цивилизации, Америка — благороднейший эксперимент человечества, Америка — то, Америка — сё, а Америка вдруг — хрясь! — и развалилась на две части! И ради чего? Ради прав штатов? Ради сохранения рабства?

— Твой отец с тобой вряд ли согласится.

— Отец… — мягко сказал Адам, — Отец рассматривает жизнь, как игру. Мама говорит, что он так и не повзрослел.

— А ты повзрослел раньше срока?

Немудрящей шутки Адам словно бы и не заметил:

— Я — не мой отец. Не могу я вещи принимать легко. Как бы ни хотел, не могу. Особенно такие серьёзные, как война. — он повернулся к Старбаку, — А ты, говорят, вляпался в неприятности?

— Кто говорит?

Смотреть в глаза прямодушному Адаму было стыдно, словно в глаза собственной совести. Старбак уставился в небо.

— Отец, кто ж ещё. Он писал мне, просил съездить в Бостон к твоему родителю.

— Рад, что ты не ездил.

— Ездил. Твой батюшка беседовать со мной о тебе не пожелал. Я слушал его проповедь. Он устрашающ.

— Всегда таким был. — хмыкнул Старбак.

Зачем Вашингтон Фальконер посылал Адама к преподобному Элиалю? Жаждет избавиться от нахлебника?

Адам сорвал травинку и растёр меж пальцами:

— Почему ты так поступил?

Лежавший на спине Старбак внезапно застеснялся собственной наготы. Перекатился на живот:

— Ты о Доминик? Похоть, как мне кажется.

— Похоть?

— Трудно описать одним словом. Что-то, захватывающее тебя целиком. Вот как кораблик плывёт себе по морю, куда ему надо, и тут налетает ураган, подхватывает и тащит с собой. Как пение сирен, — и понимаешь, что поступаешь неверно, а поделать ничего не можешь.

Некстати вспомнилась Салли Труслоу, и он поёжился. Адам заметил движение друга, но истолковал на свой лад:

— Тебе надо вернуть деньги этому Трабеллу?

— Надо.

Старбак понятия не имел, где взять деньги для Трабелла, а потому ещё пару часов назад, когда был полон решимости вернуться домой, сознательно избегал мыслей о долге. Теперь же необходимость уезжать из Виргинии отпала, и Трабелла можно было до поры, до времени выбросить из головы.

— Не знаю, как, но надо.

— Думаю, тебе стоит вернуться домой. — сказал Адам, — Помиришься с родными, уладится и с Трабеллом.

— Ты не знаешь моего отца.

— Странно видеть смельчака, рвущегося в бой, и при этом до дрожи в коленках боящегося отца.

Старбак усмехнулся, но потряс головой:

— Домой мне хода нет. Не хочу.

— Часто мы делаем то, что хотим? Есть чувство долга, обязанности…

— Не в Доминик дело, понимаешь. Назрело-то всё гораздо раньше. Может, мне не надо было в Йель поступать. А, скорее, не надо было креститься вовсе. Мы ведь крестимся только тогда, когда, как личность, уже сформировались, потому что сознательно очищаемся от прошлых грехов и посредством крещения сознательно даём обет не грешить больше. А я не испытывал ничего подобного до крещения, и не испытал после того, как отец меня окрестил. Я — не христианин, Адам. Я привык жить во лжи, и в семинарии мне было не место.

Признание друга поразило Адама до глубины души:

— Ты — христианин!

— Нет, хотя и хотел бы им быть. Я же видел, как крестились другие, как сияли их лица, как Дух Святой нисходил на них. Видел, а сам не чувствовал ничего похожего. Хотя хотел, всегда хотел.

Старбак умолк. С кем бы он ещё мог поделиться тем, что давно накипело, как не с Адамом? Добрый мудрый Адам, как спутник Пилигрима Верный у Беньяна.

— Я молился об этом, Адам! Не верил, и молился! И крестился ведь в надежде обрести веру. Тщетно. Не обрёл.

Отец растил его, внушая, что он грешник и будет грешником до того светлого дня, когда крещение очистит его душу, и благодать, коснувшись чела его, сделает другим человеком. Крещение, думал Натаниэль, поселит в его грешной душе Христа, и всё будет хорошо.

Только не поселило крещение в его душе Христа. Ровным счётом, ничего не изменило. Нет, он, конечно, делал вид, что изменило, ведь именно этого ждал от него отец, но ложь копилась в нём, копилась, как гной, и однажды, когда Натаниэль встретил Доминик Демаре, гнойник прорвался.

— Понимаешь, раз Христос не сходит ко мне, может, это знак, что спасения мне не предназначено? А, раз так, что мне делать в церкви?

— Боже… — сказал Адам, ужасаясь его отступничеству, — Душу нельзя преобразить внешним воздействием, на мой взгляд, только исходящим изнутри неё самой.

— То есть, даже Христос не может сделать?

— Может. Бесспорно, может. Однако Он бессилен, пока ты Его не призовёшь. Позови Его, Он услышит.

— Не могу! — почти заорал Старбак. Его сводила с ума эта внутренняя вечная борьба, где по одну сторону баррикад стояли Христос и спасение души, а по другую — мирские соблазны с лицами Салли Труслоу, Доминик и прочих.

— Езжай домой. — посоветовал Адам, — дома и стены помогают.

— Нет. Дома я Бога не нашёл, Адам. Буду искать в иных местах.

Например, здесь, в Виргинии. Где Фальконер больше не злится на него. Куда вернулся его единственный друг Адам. Где лето обещает быть тёплым и мягким.

— А ты почему вернулся? — поинтересовался Старбак, — Из чувства долга и по обязанности?

— В общем, да. Наверно, всех тянет домой, когда в воздухе начинает пахнуть порохом. А пахнет сильно, Нат. Север готовит вторжение.

Старбак самонадеянно фыркнул:

— Что с того? Вторгнутся — вышвырнем вон, тем и кончится. Одно сражение! Короткая победа и опять мир. Тогда сядут за твой стол переговоров и будут договариваться. Но прежде — сражение!

Адам улыбнулся. В этом весь Нат. Живёт чувствами, тогда как Фальконер-младший привык мерить всё, от рабства до спасения души, мерками разума. А ведь Нат, с удивлением осознал Адам, привычкой руководствоваться эмоциями до чрезвычайности походит на Фальконера-старшего.

— Я не собираюсь сражаться. — ошеломил Адам друга, — Не буду.

Натаниэль не сразу нашёлся, что сказать:

— Твой отец знает?

Адам молча покачал головой.

— Зачем тогда вернулся?

— Наверно, из-за того, что моё присутствие там перестало приносить пользу. Форт Самтер превратил вменяемых и уравновешенных людей в маньяков, пылающих жаждой реванша. Отомстить южанам стало девизом самых благоразумных и миролюбивых, несмотря на то, что ни один северянин в Самтере от рук южан не пострадал. Уехал, когда от меня потребовали присоединить свой голос к их хору. Мне было по пути с ними в деле предотвращения войны, но помогать нести смерть и разрушение сюда… — он обвёл рукой деревья, реку, — Помогать убивать моих родных, соседей… Увольте. Поэтому я вернулся.

— Но воевать не хочешь?

— Нет.

Старбак нахмурился:

— Ты храбрее меня, Адам.

— Я? Да брось. Никогда бы не осмелился сбежать с… с… — он запнулся, подбирая слово, которое достаточно ёмко описало бы Доминик и не обидело Старбака, — …С первой же попавшейся кокеткой, походя зачеркнув прежние мечты и устремления.

— Это не храбрость. Это минутная слабость, случайный порыв, называй, как хочешь, но не храбрость.

Адам внимательно посмотрел другу в глаза и мягко улыбнулся:

— Случайный? Ты уверен, что не поступишь так снова?

Старбак подумал о Салли Труслоу и потупился. Адам сорвал ещё одну травинку:

— Так что, по-твоему, мне делать?

Адам просит его совета? Старбак поднял голову:

— Я скажу тебе, что делать. Ничего не говори отцу. Поиграй с ним в солдатики, поживи в лагере. Будет драка или нет, может, и без нас с северянами покончат. Зачем омрачать твоему отцу его счастье? Что тебе это даст?

— Чистую совесть. — без колебаний ответил Адам, — Совесть, с которой мне ещё жить, Нат.

Адаму с его совестью жилось несладко, насколько знал Старбак. Он был требователен к самому себе, не прощая того, что легко прощал другим.

— Зачем тогда вернулся? — насел на него Старбак, — Разбить отцу сердце? А как же долг и обязанности, о которых ты твердил мне? Как ты, вообще, себе это представляешь? Твои соседи и друзья воюют, а ты сидишь себе дома и занимаешься пацифизмом? И твоя совесть будет чиста? Бог мой, Адам, лучше бы ты остался на Севере.

Адам помедлил:

— Я здесь из-за недостатка твёрдости. Ты прав, я боюсь разбить отцу сердце, и не могу обойтись так с ним. Он верит людям, а они слишком часто обманывают лучшие его ожидания.

— Тогда не морочь себе голову, напяль форму и молись о скорейшем наступлении мира. Тем более, без тебя мне отдуваться одному не улыбается. А, нет, не одному, хуже — с Ридли!

— Ты с ним общего языка, как я посмотрю, не нашёл?

— Это он со мной искать общий язык не пожелал. Особенно после того, как мне пятьдесят долларов проспорил.

— Деньги — его ахиллесова пята. — кивнул Адам, — Иногда я даже подозреваю, что на Анне он хочет жениться ради приданого.

— А разве нет?

— Нет.

Сообщать Адаму, что его подозрения почти дословно совпадают с мнением на этот счёт Бельведера Делани, Натаниэль не стал:

— А сама Анна хочет выходить замуж за Итена?

— Для неё замужество — единственный билет на свободу. Жить затворницей в «Семи вёснах» мало радости.

Адам встрепенулся и кинулся судорожно натягивать брюки, жестом показав Натаниэлю делать то же самое. Из-за деревьев выкатилась двуколка, которой правила Анна собственной персоной.

— Легка на помине! — досадливо прокомментировал Адам, лихорадочно одеваясь.

Коляску сопровождали три спаниеля, весело облаявшие заканчивающих туалет друзей. Анна выглянула из-под кружевного зонтика и укорила брата:

— Вы опоздали на обед, Адам.

— Господи, а который час? — Адам суетливо выудил из кармана часы, отпихивая ногой нарочито грозно рычащего пёсика.

— Не спеши, — разрешила Анна, — Там не до обеда, там в лагере переполох!

— Какой переполох? — встрял Старбак.

— Труслоу встретил своего зятя, вступившего в Легион вопреки воле тестя, и поколотил его!

Очи Анны широко распахнулись. Выходка Труслоу явно шокировала её.

— Он побил Деккера?

— Его Деккер зовут?

— А что с женой Деккера? — торопливо спросил Натаниэль.

— Расскажу за обедом! — вздёрнула носик Анна, — А теперь, мистер Старбак, если вы застегнули брюки, привяжите вашу лошадь сзади к двуколке, а сами садитесь ко мне. Я разрешаю вам держать надо мной зонтик и рассказать о вашем рейде. Всё-всё-всё рассказать, до последней подробности.

В магазине «Ткани и шляпки Маггериджа» в переулке Иксчейндж-Аллей Итен Ридли купил Салли Труслоу зонт набивного ситца к её светло-зелёному платью из льняного батиста. Туалет девушки дополняли новая кружевная шаль, новая шляпа с шёлковыми лилиями, новые белые высокие ботики и новые белые же перчатки. Глаз резала только её старая полотняная сумка, которую она таскала вместе с новым бисерным ридикюльчиком.

— Давай понесу. — предложил Ридли.

Салли примеряла жёсткую шляпку с муслиновой вуалью.

— Ну… на. — с сумкой она рассталась крайне неохотно.

Сумка была тяжеленная. Там наверняка лежал пистолет. У самого Ридли на левом бедре тоже висел револьвер, а на правом — сабля, как часть серой с жёлтым формы Легиона Фальконера, в которую он был одет сегодня.

Салли, придерживая шляпку на голове, повертелась перед напольным зеркалом:

— Подойдёт, да?

— Ты выглядишь в ней прелестно. — подтвердил Ридли.

За последние несколько дней её общество надоело ему хуже горькой редьки. Ни эрудиции, ни любознательности, ни тонкости в ней не нашёл бы самый дотошный и благожелательный собеседник. Зато у неё было ангельское личико, совершенная фигура и в животе — ублюдок от Ридли. Ещё она обладала железной решимостью выбраться из канавы, куда загнала её судьба, но Ридли уважать Салли за это было трудно, ибо первой ступенькой для своего пути наверх она избрала его. Только первой, в чём он не сомневался и презирал её. Днём презирал, а ночью хотел. Затем вновь наступало утро, и от её визгливого голоса, её глупых реплик его вновь тошнило. Ничего, сегодня он избавится от Салли, однако для начала надо убаюкать её бдительность.

В ювелирном Лассаля на Восьмой улице Салли выбирала украшения, а Ридли терпеливо ждал, выслушивая жёлчные сетования владельца на городские власти, разрешившие проложить новую ветку железной дороги прямо перед витриной магазина. Отрезок должен был соединить две линии: Ричмонд-Фредериксбург и Ричмонд-Питтсбург, для того, чтобы военные грузы, доставлявшиеся пока что с одной ветки на другую подводами, шли напрямую.

— А о торговле они подумали, капитан Ридли? — разорялся ювелир, — Нет! Кто будет покупать украшения под вой паровозного гудка и в дымище? Но какое дело властям до нас, купцов?!

Капитан расплатился за ожерелье, восхитившее Салли ослепительным блеском, а Ридли — невысокой ценой. Кроме ожерелья, он купил незамысловатое золотое колечко, положив его в карман мундира. Покупки, включая зонт и шляпку, обошлись Ридли в четырнадцать долларов, а телячья грудинка за обедом в «Спотсвуд-Хаусе» — ещё в доллар тридцать. Природная недоверчивость Салли стоила ему дорого, но Ридли терпел, лишь бы не брыкалась. За обедом Ридли поил её вином, а после — бренди. Она потребовала сигару, и задымила, ничуть не смущаясь того, что другие дамы в зале не курили.

— Люблю сигары. Мамаша баловалась трубкой, а мне больше сигары по нутру, — она раскраснелась, с удовольствием ловя на себе взгляды присутствующих мужчин, — А подходящее местечко.

Она дорвалась до роскоши, как кошка до сметаны.

— Привыкай. — снизошёл Ридли, благодушный после сытного обеда.

Ногу в начищенном сапоге он закинул на холодную батарею отопления, зацепив саблю постромками за сливной вентиль, и смотрел во двор отеля.

— Я собираюсь сделать из тебя леди. — вещал он, стараясь говорить убедительно, — Научишься вести себя, как леди; кокетничать, как леди; танцевать, как леди; строить беседу, как леди; одеваться, как леди. Будешь леди на зависть всем леди.

Она, раскрыв рот, ловила каждое его слово. Быть леди на зависть всем леди — было самой заветной её мечтой. Она воображала себя в шёлке и кружевах, распоряжающейся в гостиной, такой же, как у Бельведера Делани, нет, в огромном зале-гостиной, и чтобы везде было золото, и всё блестело, и горячая вода каждый день.

— Мы вечером едем смотреть дом? — напомнила она, — Старая кошёлка Коболд у меня уже в печёнках сидит!

Она имела в виду хозяйку меблированных комнат на Монро-стрит, сомнения которой в брачных узах, связывавших молодую пару, крепли не по дням, а по часам.

— Не дом. — поправил Салли Ридли, — Квартиру. Мой брат обещал показать несколько, сдающихся внаём.

— Квартиру? — поджала губы Салли.

— Просторную квартиру. С высокими потолками, коврами… — Ридли дал волю фантазии, — Ты сможешь взять прислугу.

— Ниггеров? У меня будут свои ниггеры? — возбуждённо уточнила она.

— Двое. Горничная и кухарка. А родится ребёнок — понадобится няня.

— Карету тоже хочу. Вроде этой. — она ткнула пальцем в окно.

Во дворе стоял элегантный экипаж с чернокожим кучером, запряжённый четвёркой гнедых. Изящных обводов кузов был подвешен на ременных рессорах. Откинутый чёрный парусиновый верх позволял разглядеть мягкое алое нутро, куда негр, то ли раб, то ли свободный слуга, помогал взойти даме.

— Это ландо. — просветил Салли Ридли.

— Ландо. — повторила она незнакомое название.

Высокий, аскетичной наружности мужчина поднялся в коляску следом за дамой.

— А это, — сказал Ридли, — наш президент.

— Задохлик-то какой! Кожа да кости! — она, не отрываясь, разглядывала Джефферсона Дэвиса.

Тот с цилиндром в руке стоял в экипаже, заканчивая разговор с двумя джентльменами на ступенях гостиницы. Попрощавшись, президент водрузил шляпу на голову и сел напротив жены.

— Это и есть Джефф Дэвис? — спросила Салли.

— Да. Он живёт в отеле, пока ему подыскивают подходящий дом под резиденцию.

— Надо же, никогда не думала, что увижу президента.

^{Джефферсон Дэвис. Окончил в 1828 году Вест-Пойнт. Из армии уволился в 1835 ради политической карьеры. Тем не менее, в 1846 году он подал в отставку с поста конгрессмена, чтобы принять участие в американо-мексиканской войне. Снова став сенатором после войны, он возглавил антираскольнически настроенных политиков-южан, однако, когда его избрали главой временного правительства Конфедерации, в феврале 1861 года принял на себя этот крест и мужественно нёс его до конца.}

Утро Дня Независимости выдалось ясным. Налетевший с холмов свежий ветерок разогнал редкие тучки, очистив небо.

Спозаранку Легион начал усиленно прихорашиваться. Малейшее пятнышко на мундирах, брюках, ботинках, ремнях изничтожалось при помощи щёток, ваксы и щёлока. Кожаные части и предметы начищались, фляги отскребались, на шако тщательно выглаживались малейшие складки. Пряжки, бляхи и пуговицы отдраивались до блеска, а ложи ружей аж светились от масла. В одиннадцать ноль-ноль Легион, предвкушая восхищённые взоры девиц, собравшихся в «Семи вёснах», построился в полной выкладке на плац-параде. Пятьдесят конников возглавили колонну, а две пушки с подсоединёнными передками и оркестр замыкали.

Полковник дожидался Легион в «Семи вёснах». Майор Пилхэм скомандовал: «Смирно!», «Штыки примкнуть!», «На плечо!» В параде участвовали не все легионеры, а лишь восемьсот семьдесят два человека. Остальные, преимущественно необученные новобранцы, были посланы заранее в «Семь вёсен», где они обивали взятые для общей трапезы из церкви скамьи сукном. Два просторных шатра были разбиты на южной лужайке, чтобы уберечь обедающих от лучей солнца. Рядом повара из числа легионеров изжаривали на вертелах целиком двух быков и шесть свиней. Городские дамы нанесли к обеду всевозможные закуски: и бобы, и салат, и пирожные, и сушёные сливы, и окорока, и копчёных индюшек. Там была и вяленая говядина под яблочным соусом, и солёные огурцы, и для детей пончики с сахарной присыпкой. Трезвенников предполагалось поить лимонадом, прочих — пивом и сидром из подвалов Грили. По опыту прошлых лет вино простому люду не выставлялось, его подавали в доме горстке личных гостей Фальконера. День Независимости в «Семи вёснах» праздновали широко, однако в этом году Фальконер расстарался, напоминая, что именно Конфедерация — прямая наследница бунтарского духа Америки.

В восемь минут двенадцатого старшина Проктор дал отмашку выступать. Оркестр, дирижируемый капельмейстером Огастом Литтлом, заиграл «Дикси», и полсотни кавалеристов повели Легион прочь из лагеря. Конники ехали с саблями наголо, роты маршировали с блестящими на солнце штыками. Город вымер. Большая часть жителей подалась в «Семь вёсен», что не мешало легионерам гордо выкатывать грудь, шагая мимо управы с развевающимся над ней флагом, под гирляндами флажков, натянутыми над улицами, мимо витрины галантереи Спарроу, в которую год назад вставили восемь больших стёкол, привезённых из Ричмонда, так что марширующие роты могли любоваться своим отражением в них, как в огромном зеркале. Двигалась колонна шумно, привычка шагать в полной выкладке у бойцов пока не выработалась. Фляги цеплялись за пряжки, кружки, привешенные к ранцам, бились о подсумки, всё гремело, звенело и брякало.

Первые зрители встретили Легион сразу за белыми воротами усадьбы. Дети, размахивая бумажными флажками Конфедерации, бежали рядом с колонной по дубовой аллее. На полпути к дому легионеры свернули на боковую дорожку и направились к южной лужайке, приветствуемые криками и аплодисментами толпящихся по обочинам земляков. С небольшой трибуны бравым воинам махал их командир Вашингтон Фальконер в компании преподобного Мосса, бывшего конгрессмена, мирового судьи Балстреда и девяностосемилетнего полковника Роланда Пеникрейка, служившего лейтенантом ещё у Джорджа Вашингтона под Йорктауном.

— Старик себя не помнит, не то, что Йорктаун, — доверительно говорил Фальконер Итену Ридли, которого взял с собой в качестве адъютанта, — Тем не менее, это не значит, что память у нас должна тоже быть коротка.

Адам в парадном мундире вёл конный авангард. Майор Пилхэм верхом на смирной кобылке ехал впереди десяти пеших рот, в то время как майор Птичка-Дятел, чья расшитая золотом новая форма, на днях присланная Шефферами, заставила ахнуть Легион и позеленеть от досады его командира, шагал между последней ротой и оркестром. Второму лейтенанту Старбаку возглавлять было некого, и он сопровождал на верной Покахонтас Бёрда. Майор шёл ни в ногу ни с кем, игнорируя барабанный ритм, привольно, будто на одной из своих прогулок.

Достигнув лужайки, кавалерия сделала по ней круг почёта и исчезла с импровизированного плац-парада. Пушки отсоединили от передков и поставили по бокам от трибуны, перед которой, на глазах у трёх тысяч зрителей, Легион развернулся для маневрирования.

Двигались роты глубиной строя четыре ряда каждая. Выйдя на плац-парад, Легион растянулся в двухрядную цепь, как в боевых условиях, однако из-за недостатка места сержанту Труслоу пришлось отозвать своих застрельщиков назад, чтобы не смазать чёткость перестраивания Легиона в каре, гордость майора Пилхэма. Задняя сторона квадрата, правда, всё же скособочилась, и майор кривился, но среди зрителей знатоков военного дела не было, и каре они удостоили одобрительного рёва. Офицеры, конные, исключая упрямца Бёрда, собрались в пустом центре каре. Оркестр там же играл «Масса-хозяин в холодной, холодной земле». Мрачная мелодия сменилась торжественными звуками «Процветай, Колумбия!» Каре разбилось на две колонны, публика в восторге свистела, полковник кланялся, а подчинённые капитана Мерфи, вызвавшегося руководить артиллерией Легиона, выкатили вперёд обе пушки.

Зарядили орудия лишь мерами пороха, без ядер и картечи. Новомодных фрикционных запалов в Легионе не было, поэтому в затравочные отверстия вставили соломинки, наполненные первосортным ружейным порохом. На последних нотах марша полковник кивнул Мерфи, пушкари подожгли запалы.

Дважды оглушительно жахнуло. Пушки плюнули огнём и бело-серым дымом. Небо над рощами на миг потемнело от сотен поднятых грохотом пичуг.

После пушечного залпа пришёл черёд речей. Старик Пеникрейк говорил первым и говорил коротко, не в пример бывшему конгрессмену, монолог которого затянулся минут на десять. Затем к землякам обратился Вашингтон Фальконер. Выразив сожаление в том, что Юг поставлен перед необходимостью воевать, он красочно описал Север, как скопище шипящих, извивающихся, брызжущих ядом гадов.

— Благодарение Богу, мы, южане, знаем, как давить змей!

Публика ободрила его криками, причём, они доносились и с той части лужайки, где выставлялось угощение для чернокожих рабов, приведённых на праздник хозяевами. Полковник кивнул и продолжил, громко и звучно. Независимость, вещал он, стала корнем, из коего развились два побега юной американской нации. Они росли, разделённые религией, климатом, моралью, и, если южный рвался вверх, то северный, ползучий и низкий, имел столь же низкие и ползучие идеалы.

— Нам не ужиться под одним кровом, так пусть северяне идут своим путём. Мы, южане, всегда являли собою оплот благородства, доблести и вольнолюбия, воплотив в себе те качества, которые желали видеть в наследниках своей славы отцы-основатели! И недаром они передали нам свой меч!

Фальконер воздел над головой обнажённую саблю, доставшуюся его прадеду от Лафайета. Зрители воодушевлённо загудели. Ощущать себя, а не заморенного работягу или иссушенного крючкотвора с Севера, преемником таких столпов свободы, как Вашингтон, Джефферсон или Мэдисон, было приятно.

Война, во всю силу лёгких предположил полковник, не продлится долго. Север блокировал южные порты, и скоро Англия, лишённая поставок хлопка, пошлёт на выручку Югу свой флот. Но гордым южанам нет нужды оглядываться на Европу, ибо у них достаточно твёрдости самим прогнать наглых захватчиков с родной земли. Толпа с полковником была согласна.

Несколько недель, и война закончится, обещал Фальконер. Мать-Конфедерация воздаст каждому, кто приложил усилия для того, чтобы её стяг веки вечные развевался среди стягов наций.

Полковник недаром заговорил о флагах, ибо в следующий момент Легиону были преподнесены знамёна, и преподнесены не кем-нибудь, а превозмогшей ради такого случая таинственную невралгию Мириам Фальконер.

Изящная, черноволосая, с бледным лицом, на котором выделялись огромные глаза, она была одета в тёмный до черноты пурпурный шёлк и шляпу с вуалью. Шествовала миссис Фальконер медленно, и зрители ждали, что она вот-вот сомлеет. Сопровождали её дочь и шесть городских дам, шивших тяжёлые полотнища будущих знамён Легиона Фальконера.

Первое представляло собой флаг Конфедерации, уже с одиннадцатью, по числу присоединившихся штатов, звёздами.[16] На втором знамени был изображён личный герб Фальконеров: три красных полумесяца на белом поле и внизу чёрными буквами девиз «Пылкий всегда!»

Официально утверждённого гимна новорождённое государство пока не имело, а потому оркестр хранил молчание, исключая барабанщиков, отбивавших дробь. Адам, назначенный старшим знамённой группы, вышел вперёд с двумя знаменосцами: Робертом Деккером, чья физиономия почти зажила, и «Лилипутом» Джо Спарроу. Флаг Фальконера Анна передала брату, и Адам вручил знамя Лилипуту. Мириам Фальконер шагнула к сыну, протягивая ему яркий, с жёлтой бахромой, стяг Конфедерации. Адам поколебался мгновение и принял его, затем отступил назад, передал флаг Деккеру. Знамёна затрепетали на ветру, причём Лилипута под весом шёлка безбожно мотало из стороны в сторону.

Крики зрителей стали жиже и стихли вовсе, когда до публики дошло, что слово для благословения взял преподобный Мосс. Он терпеливо ждал этого момента с самого утра, и теперь навёрстывал упущенное, не жалея времени, слушателей и бедолаги Джо Спарроу, по поводу которого в толпе даже начали заключать пари: свалится-не свалится. Ноздри щекотал доносящийся от очагов запах жареного мяса, а преподобный всё требовал от Всевышнего благословить Легион, его знамёна, его офицеров и тяжкую десницу подразделения, коей будут повергнуты враги. Преподобный Мосс разглагольствовал бы и далее, но, едва он умолк, чтобы перевести дыхание, старый полковник Пеникрейк неожиданно резким для человека в его годах баритоном рявкнул: «Аминь!» Публика подхватила спасительный клич, и узнать, что ещё хотел сказать преподобный, к счастью, не удалось. Зато Фальконер, не упускавший возможности ввернуть словечко-другое, заверил горожан, что после победы над янки знамёна вернутся домой.

— То есть, скоро! Как всегда у нас, чёрт возьми!

Оркестр грянул «Дикси» под крики белой публики и чернокожих. Полковник приказал пронести знамёна перед строем, чтобы каждый боец мог посмотреть на них вблизи. Было около двух дня и, пока одного из двух быков, припахивавшего уже скорее горелым, чем жареным, разделывали, сразу подавая на столы, мировой судья Балстрод привёл Легион к присяге на верность Конфедерации. В конце церемонии полковника с женой чествовали троекратным «Ура!», затем бойцам разрешили составить оружие в козлы, снять ранцы и разойтись.

Адам поволок Старбака к палатке для почётных гостей:

— Ты должен познакомиться с матушкой.

— Должен?

— Конечно.

По пути Адам поздоровался со старшей сестрой майора Пилхэма, почтенной старой девой в чистеньком штопанном-перештопанном старомодном платье; приподнял кепи, приветствуя жену бывшего конгрессмена, громко жалующуюся на скуку в Ричмонде, не идущей ни в какое сравнение с бурной жизнью в Вашингтоне. Мириам Фальконер восседала на принесённом из дома кресле. Сидящая рядом Анна робко обмахивала её веером.

— Мама, мой друг Нат Старбак. — гордо объявил Адам.

Огромные глазищи сверкнули на Старбака из-под вуали. Матери Адама было под сорок или за сорок, но, не зная об этом, никто не дал бы ей и тридцати. Кожа гладкая, белая и чистая, как у девочки, губы полные и пухлые, а рука, поданная для поцелуя, ничего не весила, будто птичья косточка.

— Мистер Старбак, — мягко, с придыханием, сказала она, — Добро пожаловать.

— Спасибо, мэм. Честь для меня.

— Встреча со мной? Пустое. Я не столь уж значительная персона. Это так, Анна?

— Не так, мама. Здесь ты самая значительная персона.

— Не слышу тебя, Анна. Ты можешь говорить громче?

— Ты — значительная, мама!

— Не кричи. — Мириам Фальконер поморщилась и приложила пальцы к вискам, пояснив Старбаку, — Я, мистер Старбак, нездорова.

— Жаль слышать, мэм.

— Не так близко, Анна. — миссис Фальконер отвела от щеки веер и откинула вуаль.

Выглядела она, с некоторой долей вины подумалось Старбаку, чрезвычайно хрупкой и чрезвычайно привлекательной. Понятно было, почему юный Вашингтон Фальконер влюбился без памяти в дочь почтмейстера из Роскилла и женился на ней вопреки воле родителей. И её краса казалась ещё удивительнее, стоило лишь вспомнить, что Мириам Бёрд — сестра нескладного Таддеуса Бёрда, которого красавцем можно было назвать лишь в издёвку.

— Как вам в Виргинии, мистер Старбак?

— Нравится, мэм. Ваш муж очень любезен.

— Я давно позабыла, что Вашингтон может быть любезен.

Чтобы разобрать её слова, Старбаку пришлось наклониться. В палатке пахло свежескошенной травой, духами и камфарой. Последний запах, как предположил Старбак, исходил от платья миссис Фальконер. Камфара, очевидно, использовалась в качестве средства против моли. Близость к матери друга заставляла Старбака нервничать. Как у трупа, внезапно сообразил он. Кожа у неё была белой и гладкой не как у девочки, — розовощёкой, кровь с молоком, а как у трупа.

— Адам признался, что вы с ним — лучшие друзья. — произнёс труп.

— Горжусь этой дружбой, мэм.

— Разве дружба выше сыновнего долга? — подпустила она, как кошка, коготки.

— Мне трудно судить. — ушёл от ответа Старбак.

— Ближе, Анна. Ближе. Ты хочешь, чтобы я здесь умерла от жары? — Мириам Фальконер поджала бледные губы, — Никогда не задумывались, мистер Старбак, сколько горя вы принесли вашей матери?

Старбак решил, что самое время тоже показать зубы:

— Моя мать, мэм, не уставала мне об этом напоминать.

Мириам Фальконер уставилась на юношу, не мигая. Она словно оценивала его, и оценка была явно не в его пользу.

— Не так близко, Анна. Ты меня поцарапаешь. — Мириам Фальконер отстранила веер на пару сантиметров от лица. На тонком пальце поверх чёрной кружевной перчатки она носила перстень с тёмным камнем. К груди, рядом со спускавшимся с шеи ожерельем из чёрных жемчужин, была приколота брошь.

— Я полагаю, — вынесла вердикт миссис Фальконер, — что вы, мистер Старбак, авантюрист.

— Это плохо, мэм?

— Это эгоистично.

— Мама… — попытался вмешаться Адам, но мать оборвала его:

— Твоего мнения, Адам, я не спрашивала. Анна, веер ближе. Мистер Старбак, авантюристы ненадёжны.

— Многие люди, мэм, которым в надёжности не откажешь, не чуждались авантюр. Отцы-основатели, например.

Мириам Фальконер пропустила его шпильку мимо ушей:

— Прискорбно, ведь я вынуждена вверить жизнь моего сына вам, мистер Старбак.

— Мама, пожалуйста… — вновь встрял Адам.

— Если мне потребуется знать твоё мнение, Адам, будь уверен, я тебя спрошу. А пока помолчи. — когти были выпущены, острые и блестящие, — Я бы не хотела, чтобы вы впутали моего сына в какую-нибудь авантюру. Я была бы счастлива, оставайся он на Севере с миротворческой комиссией. К сожалению, его душу заполучила к себе партия войны. Партия, включающая и вас, за что я к вам не испытываю ни малейшей симпатии. Что ж, я умываю руки, мистер Старбак, и вверяю судьбу моего сына вам и моему легкомысленному супругу.

— Ваше доверие — честь для меня, мэм. — сказал Старбак, диву даваясь, как быстро с миссис Фальконер сползла маска болезненной дамы немного не от мира сего, и из-под личины выглянула властная мегера.

— Приятно было познакомиться, мистер Старбак.

Наверно, таким же тоном она выражала бы признательность хозяину бродячего зверинца, продемонстрировавшего ей какую-нибудь экзотическую тварь. Искренняя сердечность прозвучала в её голосе мгновение спустя, когда она простёрла руки навстречу Итену Ридли:

— Итен, мой дорогой! Как ни тщится Вашингтон отсылать тебя подальше от меня, ты здесь! После беседы с мистером Старбаком мне необходимо сбить оскомину. Садись, поболтаем, Анна уступит тебе стул.

Адам потянул Старбака прочь:

— Прости, пожалуйста. На неё иногда находит.

— Да ладно, Адам. У меня ведь тоже мать есть.

Вообще-то, Джейн-Эбигейл-МакФейл Старбак ничем не напоминала субтильную Мириам Фальконер. Она была рослой, полной, горластой и широкой во всём, кроме душевных качеств.

— Ей нездоровится. — оправдывался за мать Адам, — Страдает от какой-то болезни, что называется «невралгия».

— Да, мне Анна говорила.

Адам шагал, глядя себе под ноги, затем резко остановился и вопросил:

— Почему с женщинами всегда так сложно?

Вышло у него столь трагично, что Старбак не сдержал смеха.

Впрочем, мрачное настроение владело Адамом недолго. Праздник предлагал уйму увеселений. На стрельбище можно было пострелять из ружей образца 1841 года в соломенных болванов, обряженных под янки в тряпьё и цилиндры. Любой, кто попадал в бумажные мишени, пришпиленные к груди чучел, получал серебряный доллар. Из чана с водой желающие могли попытаться выудить без помощи рук яблоко. Для офицеров и искусных наездников были скачки с препятствиями, для рядовых и штатских простолюдинов — перетягивание каната. И, конечно, «тянигусь».

— Что за «тянигусь» такой? — поинтересовался Старбак.

Адам вытаращил на него глаза:

— У вас в Бостоне нет «тянигуся»?

— Нет, но взамен у нас есть такая штука, как цивилизация. Это всяческие библиотеки, церкви, школы…

Адам сунул другу кулак в бок и отскочил на безопасное расстояние:

— Тебе «тянигусь» понравится. Подвешивается гусь, а шея ему густо мажется маслом. Кто ухитрится свернуть ему башку, забирает гуся себе.

— Гусь, что, живой? — ужаснулся Старбак.

— Ну да. Согласись, нелепо свёртывать голову мёртвому гусю. Конечно, живой.

Но перед тем, как отдать должное всем развлечениям по очереди, друзья направились в беседку, где расположились фотографы, оплаченные и специально приглашённые из Ричмонда Вашингтоном Фальконером, желавшим, чтобы каждый из легионеров увековечил свой образ. Фотографические портреты, отпечатанные в узорчатых рамочках, должны были напоминать им в глубокой старости о героическом прошлом. Вашингтон Фальконер подал подчинённым пример, сев в высокое кресло первым. Адам стал вторым.

Процесс был долгим. Голову Адама фотограф втиснул в железную рамку наверху спинки кресла. От тех, кто будет потом рассматривать картинку, раму скрыли волосами и кепи Адама. Требовалась она для того, чтобы голова пребывала в неподвижности, пока в деревянном корпусе аппарата происходит таинственное действо фотографирования. В левую руку Адам получил револьвер, в правую — обнажённую саблю.

— К чему такая воинственность? — спросил Адам у отца.

— Так модно, сын. Потом гордиться будешь этой картинкой.

За креслом были развёрнуты знамёна Легиона. Адам сидел, будто аршин проглотив. Обливающийся потом помощник фотографа принёс из технического фургончика влажную стеклянную пластинку. Её вставили в аппарат, Адаму приказали не дышать, а фотограф снял крышку.

Затаил дыхание не только Адам, а все присутствующие. Муха с жужжаньем вилась вокруг лица Адама, помощник отогнал её полотенцем.

— Можете выдыхать. — разрешил юноше фотограф, — Но медленно. И постарайтесь не шевелить саблей.

Казалось, целая вечность прошла до той секунды, когда стеклянная пластинка в ящике была вновь закрыта от губительного света, и помощник понёс её в фургон для проявки.

Следующим в кресло усадили Старбака. Металл рамки больно пробороздил скальп, кисти оттянули пистолет с саблей. Юноша покорно набрал в лёгкие воздуха, пока новую пластинку устанавливали в аппарат.

Адам, как настоящий друг, немедленно начал строить из-за спины фотографа рожицы, гримасничать и надувать щёки. К его живейшему удовольствию, Натаниэля хватило ненадолго. Он расхохотался, и фотограф яростно зашипел, закрывая пластину:

— Учтите, молодой человек, если выдержки было недостаточно, на фотографии вы выйдете, как привидение!

Старбака его предупреждение нисколько не огорчило. Стоя в толпе, он с удовольствием жевал краюху хлеба с ломтем жареной свинины, а Адам помчался готовиться к скачкам через препятствия. Победитель (а им заранее все считали Итена Ридли) получал денежный приз в пятьдесят долларов. Сержант Томас Труслоу тоже был здесь, ради скачек оторвавшись от игры в покер с приятелями.

— Я поставил деньги на того сорванца. — сообщил он Натаниэлю, — Билли Аркрайт, на чёрной кобыле.

Он указал на щуплого мальчишку лет двенадцати, чья тощая лошадка тяжело трусила позади всех. В нескольких метрах впереди Аркрайта плотная масса коней и людей взбивала пыль, многоного переваливая через ряд изгородей. От них далеко оторвался Итен Ридли на гнедой, заходя уже на второй круг.

— Деньги на ветер. — сделал вывод Старбак, — Кобыла Аркрайта до второго круга-то хоть доживёт?

— Всё, что ты знаешь о лошадях, парень, я могу написать в пыли, один раз попИсав. — фыркнул Труслоу, — Сам-то на кого бы поставил?

— На Ридли.

— Хороший наездник, но Билли его уделает. — коротыш вперил в Старбака испытующий взор, — Слышал, что ты пытал Ридли о Салли?

— Кто вам сказал?

— Да весь чёртов Легион об этом гудит, сам Ридли и растрезвонил. Думаешь, он знает, где Салли?

— По его словам, нет.

— Ну, на нет и суда нет. — угрюмо подытожил Труслоу, — Что мог, я для дрянной девчонки сделал: дал ей кров, мужа и землю, чтобы добывать хлеб насущный честно. Не моя вина, что она выбрала иное. Однажды приползёт обратно, подыхая от сифилиса, да поздно будет.

— Мне жаль. — не зная, что сказать, выдавил из себя Старбак.

— Наплюй. Девчонку не жаль. Жаль, что у неё осталось кольцо моей Эмили. Без кольца там, за гробом, мне Эмили не найти.

— И без кольца встретитесь.

— Нет, парень, не встречусь. Я знаю, что говорю. — упрямо помотал головой Труслоу и кивнул влево, — Туда лучше глянь.

Билли Аркрайт опередил Ридли на три корпуса и, как тот ни нахлёстывал взмыленную кобылу, разрыв постепенно увеличивался.

Труслоу ухмыльнулся:

— Ридли может насмерть забить свою конягу, только ничего уже из неё не выжмет. Выдохлась. Давай, Билли! Жми!

Уверенный, что не просадил деньги зря, Труслоу растворился в толпе, не дожидаясь конца гонки. Аркрайт финишировал, оторвавшись от Ридли на целых пять корпусов. Фальконер торжественно вручил мальчишке пятьдесят долларов, однако тот, как оказалось, мечтал об иной награде:

— Вы видели, как я управляюсь с лошадью, полковник. Стреляю я так же. Возьмите меня в Легион!

Фальконер смутился:

— Не могу, Билли. Да ты не спеши, на твой век войн ещё хватит. Извини, не могу.

От места проведения скачек народ перетёк к «тянигусю». Гусей было четыре. С густо намасленными шеями они висели на высокой перекладине. Охотники, в основном, молодёжь, подпрыгивали, ловя извивающиеся, как змеи, головы на гибких шеях. Кто-то промахивался, у кого-то рука соскальзывала, а кому-то доставался чувствительный, порой до крови, удар клюва. Тем не менее, все четыре птицы, одна за другой, распрощались с белым светом, и счастливые победители с раскровянёнными до локтей руками понесли тушки домой.

К вечеру начались танцы. Когда стемнело, над «Семью вёснами» затрещали фейерверки. Шумело в небе, шумело и у выпившего вина Старбака в голове. После того, как среди звёзд потухли последние петарды, танцы возобновились. Старбак не танцевал. Он привалился к раскидистому то ли вязу, то ли дубу и смотрел на кружащиеся под бумажными фонарями пары: женщин в белых платьях с красно-синими лентами, кавалеров в серых мундирах.

— Ты не танцуешь. — раздался сзади тихий голосок.

Старбак повернулся и увидел Анну Фальконер.

— Нет, — подтвердил.

— А если я приглашу? — она протянула ему ладошку.

За спиной Анны сияли окна «Семи вёсен». Сияли таинственно и волшебно.

— Я провожала маму к постели. — объяснила Анна, — Опоздала к началу.

— Спасибо за приглашение. Увы, принуждён отказаться.

— Фу, как невежливо! — надула губы Анна.

Натаниэль виновато повёл плечом:

— Дело не в невежливости. Я не умею танцевать.

— Совсем-совсем? В Бостоне, что, люди не танцуют?

— Люди, может, и танцуют. Но не моё семейство.

Анна кивнула с пониманием:

— Да, мне трудно представить твоего родителя, отплясывающего котильон. Адам говорил, он безумно благочестив.

— То-то, что безумно.

— Бедный Нат. — пожалела его девушка.

Она следила за Итеном Ридли, кружащимся в паре с высокой хохотушкой, и на лице Анны отражалась досада, — Мама была зла с тобой.

— Уверен, у неё это вышло случайно.

— Да ну? — с иронией осведомилась девушка и покосилась на Старбака, — Она считает, что Адам из-за тебя рвётся на войну.

— Из-за меня?

— Ага. Она хочет оставить его здесь. Здесь его не убьют. А он ведь не может остаться. Как он будет сидеть в «Семи вёснах», зная, что другие дерутся с северянами?

— Адам не из таких. Адам не будет.

— Вот-вот. Мама не хочет этого понимать, — Анна повернулась к Старбаку. Глаза её блестели в свете фонарей, и косина была заметнее, — Так ты никогда не танцевал? Правда?

— Правда. Никогда.

— Хочешь, научу?

— Хочу.

— Можно прямо сейчас.

— Нет, пожалуй… Не сейчас.

Танец закончился. Кавалеры с дамами обменялись поклонами и реверансами. Капитан Итен Ридли отвёл партнёршу к столу, помог ей сесть и перебросился словечком с пожилым господином, очевидно, отцом хохотушки. Откланявшись, Ридли нетвёрдо пересёк лужайку и наткнулся на невесту со Старбаком. Предложив Анне локоть, он весело объявил:

— Пора перекусить!

Ридли был слегка подшофе, Анна уходить не хотела:

— Итен, а ты знал, что мистер Старбак не умеет танцевать?

Она не желала обидеть Натаниэля, просто факт, что кто-то может не уметь танцевать, не укладывался у неё в уме. Ридли пренебрежительно бросил:

— Ничего удивительного. Янки ни на что не годятся. Молиться, разве что. — Ридли загоготал, — Молиться и… О! И женить! Говорят, они ловко женят кого-попало!

Ридли не успел ни отшатнуться, ни сообразить, что проболтался. Коршуном налетел на него Старбак, сграбастал за портупею и под визг Анны дёрнул к себе:

— Что ты сказал, сукин сын?!

На крик Анны оборачивались. Ридли побледнел:

— Отпусти меня, ты, обезьяна!

— Что ты сказал?

— Я сказал, отпусти меня! — сорвался на фальцет Ридли, судорожно нащупывая кобуру.

Адам втиснулся между ними:

— Нат, Нат! — он мягко расцепил пальцы Старбака и отстранил Ридли, — Уходи, Итен!

Тот лапал кобуру. Адам отбросил его руку от пистолета и с нажимом повторил:

— Уходи, я сказал!

Стычка, хоть и короткая, но бурная, привыкла внимание публики. Народ глядел во все глаза. Ридли отступил назад:

— Ты нарываешься на дуэль, преподобный?

— Да иди же! — рявкнул Адам неожиданно властно, — Ну!

Анна взяла жениха под локоть и увлекла прочь. Невольным свидетелям Адам громко пояснил:

— Перебрали немного. — и тихо осведомился у Старбака, — Что стряслось?

— Ничего. — хрипло ответил тот.

Вашингтон Фальконер хмурился на дальнем конце лужайки, но Старбаку было всё равно. Ненависть к хлыщу Ридли бушевала в нём, как огонь в топке паровоза.

— А всё-таки, что? — настаивал Адам.

— Ровным счётом, ничего. Ни-че-го.

От кого, как не от Салли, Ридли мог узнать о самосвятском венчании, грех за которое взял на себя Старбак? Сам Старбак, как и Деккер с Труслоу, хранили молчание о той ночи. Выходит, Ридли соврал, что не видел Салли. Она нашла его Ричмонде, а он клялся, что нет. Почему?

— Адам, можешь для меня кое-что сделать?

— Что угодно.

— Уговори отца послать меня в Ричмонд. Не знаю, как. Придумай какое-нибудь поручение. Мне надо, кровь из носу, в Ричмонд.

— Уговорю. Только объясни, пожалуйста, зачем тебе в Ричмонд?

Старбак медлил с ответом. Его распирали противоречивые чувства, подобные тем, что он испытывал, дожидаясь бесконечными вечерами у Лицеум-Холла Доминик.

— Представь, — наконец, сказал он Адаму, — что кто-то попросил твоей помощи. Ты согласился, а вскоре выяснил, что этот человек в беде. Что бы ты сделал?

— Пришёл на помощь, само собой.

— Поэтому-то мне и надо в Ричмонд.

Старбак понимал, что поездка в Ричмонд — чистейшей воды безумие. Кто ему Салли, кто он Салли? Только сделать с собой ничего не мог. Не мог противиться тому, что сам полагал грехом, ибо его неудержимо влекла надежда, крохотная, как светлячок в вечной ночи. И был готов вновь поставить свою судьбу, свою жизнь на даму пик. В конце концов, если вся Америка летит в тартарары, что же говорить о судьбе одного человека?

— Так как насчёт объяснения? — тормошил Адам.

— Это не просто.

— А ты попробуй.

— Если я скажу, что в этом есть некоторого рода восторг саморазрушения?

— Ты прав, я не пойму.

Старбак невесело усмехнулся.

Повод для поездки в Ричмонд отыскался легко, хотя Натаниэлю пришлось подождать десять долгих дней.

Поводом была слава, точнее, нависшая над Легионом угроза не снискать оной. Газеты и слухи твердили о близости решающей битвы между Севером и Югом. Армия Конфедерации сосредотачивалась в северной части Виргинии, тогда как федералы собирали войска в Вашингтоне. Кто кого намеревался атаковать, болтали и писали разное, но, вне зависимости от того, предполагала ли Конфедерация наступать либо обороняться, Легион Фальконера командование приглашением присоединиться к веселью не тревожило.

— Не хотят делиться славой. — злился Вашингтон Фальконер.

Он был искренне убеждён, что ричмондские проходимцы специально суют Легиону палки в колёса, а Птичка-Дятел ехидно заметил, мол, полковнику после того, как он дал правительству штата от ворот поворот в отношении Легиона, грешно жаловаться на правительство штата, дающее ему от ворот поворот на предмет участия Легиона в военных действиях. К середине июля Фальконер созрел для поездки на поклон к командованию. С ним должен был ехать сын.

— Возьмём с собой Ната? — предложил отцу Адам.

— Ната? — насупился Фальконер, — Может, от Итена будет больше проку?

— Давай возьмём Ната.

— Ну, давай. — отказать сыну Фальконер не мог, — Собственно, какая разница?

Ричмонд показался Старбаку опустевшим. Встречающиеся кое-где на улицах военные были или старшими офицерами, или интендантскими командами. Остальных перебросили севернее, к железнодорожному узлу Манассасу, где Пьер Борегар, кадровый офицер из Луизианы, герой бескровного взятия форта Самтер, формировал так называемую «Армию Северной Виргинии». Другим соединением, меньшей численности, именовавшимся «Армией Шенандоа», командовал генерал Джозеф Джонстон, и базировалось оно, соответственно, в долине Шенандоа. Фальконер предпочёл бы, чтобы его Легион вошёл в состав армии Борегара, а не Джонстона. До долины Шенандоа Легиону было ближе, зато «Армия Северной Виргинии» была нацелена прямо на Вашингтон, а, значит, скорее вступит в бой.

— Он действительно так считает? — с интересом спросил Бельведер Делани.

Адвокат очень удивился, когда камердинер доложил ему о визите Натаниэля Старбака, но посетителя принял и даже уговорил остаться на ужин.

— Черкнёте Фальконеру пару строк. Мол, встретил земляка-бостонца и не смог устоять перед искушением зайти в Первую Баптистскую церковь почитать Библию. Кто проверит? А мой Джордж отнесёт записку.

Делани носил форму капитана армии Конфедерации. Поймав взгляд Старбака, отмахнулся:

— А, не обращайте внимания. Я числюсь по линии военного министерства, однако, признаюсь, мундир надел только, чтобы избежать приставаний наших кровожадных матрон, донимающих меня вопросами, почему я до сих пор не возложил своё упитанное тело на алтарь свободы. Прошу!

Старбак поднялся в уютную гостиную, где Делани рассыпался в извинениях за скудость трапезы:

— Боюсь, ничего, кроме баранины, предложить не могу. Мой Джордж, правда, вымачивает её в уксусе и результат вполне удовлетворителен. Кстати, самое большое разочарование моей жизни — кухня вашей Новой Англии. Жуткая вещь. Просто жуткая. Может, оттого, что у вас куховарят не рабы, а жёны? Ни разу на Севере я не ел с удовольствием. О Бостоне же, вообще, вспоминать гадко. Благой Господь на небесах, меню из капусты, бобов и картофеля — худшее меню в мире! Вы рассеяны, Старбак.

— Так и есть, сэр.

— Оставьте, какой я вам «сэр»? Мы же друзья. Чем же объясняется ваша рассеянность? Предстоящим кровопролитием? Последнюю неделю наши храбрые воины пачками выбрасывали игральные карты и кости. Де, перед Всевышним хотят предстать с чистыми помыслами. Кто-то из англичан сказал: ничто так не способствует чистоте помыслов, как перспектива быть наутро повешенным. Сомневаюсь, правда, что я сам в подобной ситуации расстался бы с моими картами. — Делани выложил перед Старбаком бумагу, чернильницу и перо, — Пишите записку, мой дорогой. Немного вина перед ужином? Пишите, пишите.

Вдаваться в придуманные Делани детали Старбак не стал. Написал Фальконеру просто, что встретил знакомого и к ужину на Клей-стрит не успеет.

Ночь была душной и безветренной. Полосы газовой ткани, закрывавшие распахнутые окна от насекомых, почти не колыхались. К еде Делани почти не прикасался, болтая без умолку. Он выпытал у Старбака, что Таддеус Бёрд в контрах с Вашингтоном Фальконером, и пожаловался на дела, лишившие его удовольствия присутствовать на свадьбе друга:

— Хотел, а не попал. Увы, долг прежде всего. Он счастлив?

— Похоже, да. — поддерживать беседу стоило Натаниэлю немалых усилий, — И он, и она.

— Птичка-Дятел по характеру — подкаблучник, так что жене его повезло. А, учитывая, как противился свадьбе Фальконер, девочка Таддеусу тоже под стать. А что вы думаете о Вашингтоне Фальконере? Не стесняйтесь, вываливайте на меня сплетни погаже.

Высказанное Старбаком вместо сплетен честное и уважительное мнение о Фальконере Делани не порадовало:

— Похвастать близким знакомством с мистером Фальконером я, конечно, не могу, однако у меня создалось впечатление, что он пустышка. Он отчаянно жаждет восхищения. Он и рабов своих потому освободил.

— По-моему, поступок, вполне восхищения заслуживающий.

— Согласен абсолютно, — ухмыльнулся Делани, — Когда бы не одно обстоятельство. Освободил он чёрных по настоянию одной северянки, в меру смазливой, а благочестивой, наоборот, не в меру, так что Фальконер с неё не взыскал амурной награды, на которую рассчитывал. И с тех пор он десять лет доказывает землякам, что он не аболиционистский верблюд, а вполне благонадёжный южанин. Мне кажется, что он богатый мальчик, оставшийся, несмотря на седину, мальчиком. Надутый пузырь, покрытый толстым слоем золота.

— Он был добр ко мне.

— И будет добр, пока вы, мой друг, будете им продолжать восхищаться. Загвоздка в том, что восхищение преходяще, а тогда…

Серебряным ножом для фруктов адвокат провёл поперёк горла и подмигнул. Затем откинулся на спинку стула, потянулся, разводя руки в стороны:

— Жарко. Прошлым летом заезжал в Чарльстон, там ужинал в одном приличном доме. Так они к каждому обедающему приставили раба с опахалом. Полезная придумка, не правда ли?

Рассказывать Делани умел, и под его остроумные истории о поездках по Южной Каролине и Джорджии Старбак незаметно для себя умял баранину, запил её немалым количеством вина, заел яблочным пирогом и, с удивлением обнаружив, что тарелка пуста, отодвинул её прочь.

— Сигарету? — предложил Делани, — Или сигару? Или вы всё ещё отказываете себе в этой маленькой слабости? Напрасно, мой друг, напрасно. Табак успокаивает. Наш Создатель озаботился снабдить нас ядами и противоядиями. Вино нас бодрит и возбуждает, зато табак успокаивает. Извольте. — Делани достал из серебряного хумидора сигару, отрезал кончик и подал Старбаку, — Попробуйте и учтите, что отзыву ниже, чем «великолепно» я не поверю.

Делани говорил, а сам гадал, что привело к нему Старбака? Нечто из ряда вон выходящее, очень уж потерянным выглядел северянин.

Успокоиться Натаниэлю не помешало бы. Так он утешал свою совесть, подкуривая сигару. Глаза защипало от попавшего в них дыма, первая затяжка вызвала позыв к рвоте. Старбак пересилил себя. Не хватало ещё показаться Делани молокососом.

— Как, по-вашему, — откашливаясь, осведомился Старбак, — Если Создатель позаботился о нас, дьявол тоже не сидел, сложа руки?

Делани внимательно всмотрелся в лицо Старбака и понимающе заулыбался:

— И кто же она, ради которой дьявол не сидел, сложа руки?

Старбак не мог заставить себя раскрыть рот, не мог принудить себя признаться в безрассудном порыве, точно таком же, как тот, что сорвал его с насиженного места и бросил вслед за мадемуазелью Демаре. Вашингтон Фальконер называл это возрастной хворобой юности, но, если и так, Натаниэль страдал ею в самой тяжёлой и затяжной форме. Умный законник терпеливо ждал ответа. А, будь что будет!

— Её имя Салли Труслоу.

Глаза Делани сузились:

— И?

А что «и»? Америка стояла на грани катастрофы, со дня на день ожидая, когда рана, разорвавшая надвое её плоть, плеснёт кровью. Старбак же гнался за призраком девушки, которую видел-то всего раз.

— Она должна была придти сюда, в эту квартиру.

Делани выдохнул струю дыма, поколебав пламя свечей на столе:

— Здесь, чую, без моего братца не обошлось. Подробнее можно?

И Старбак рассказал. Рассказал подробно, как поведал о своих мытарствах Фальконеру. Рассказал об обещании помощи Салли. Рассказал о страсти, что не поддавалась ни описанию, ни пониманию; страсти, что повелевала ему отыскать Салли Труслоу или умереть.

— Думаете, она была здесь?

— Ей дали этот адрес. — объяснил Старбак.

— Поэтому вы пришли ко мне. Что ж, разумно. И чем же я могу быть полезен?

Старбак смутился. Сигару он, как ни странно, докурил до конца. Суетливо потушил окурок о край тарелки, юноша нерешительно пробормотал:

— Не знаю. Помочь мне найти её?

Фраза прозвучала жалко даже для его собственных ушей. Там, в Фальконер-Куртхаусе, ему казалось, что найти Салли не составит труда, дайте ему только до Ричмонда добраться. Добрался. И что? Как найти одну-единственную девушку в городе с сорокатысячным населением?

— Простите, — вырвалось у Старбака, — мне не надо было приходить.

— Почему же не надо? Я, помнится, сам предлагал вам обращаться за помощью, — благодушно возразил Делани, — Хотя помнится весьма неясно, честно говоря. Мы всё-таки изрядно набрались тогда. Я рад помочь.

— Рад? То есть, вы поможете мне?

— Не просто помогу, — адвокат сделал паузу и торжественно сказал, — Я абсолютно точно знаю, где ваша Салли.

Натаниэля охватило ликование, к которому примешивался страх обнаружить нечто постыдное или ужасное.

— Она жива?

— Приходите сюда завтра в пять вечера. — Делани поднял ладони, упреждая град вопросов, готовых сорваться с языка Старбака и повторил, — Завтра. Но!

Он многозначительно поднял палец.

— Что «но»?

— Вы будете мне должны, Старбак.

Натаниэлю стало не по себе. Душу он продал, а почём? Тем не менее, нехороший осадок быстро растаял под действием винных паров, табачного дыма и эйфории. Он нашёл Салли!

— Понимаю. — кивнул он, ровным счётом ничего не понимая.

Делани вновь превратился в радушного хозяина:

— Бренди? Ещё одну сигару?

Забавно, размышлял адвокат, наливая бренди, развращать сына преподобного Элиаля Старбака. Вино он пьёт, табак курит, что на очереди? Падшие женщины? Натаниэль Старбак, в общем, нравился Бельведеру Делани. За внешней наивностью и мягкостью чувствовался железный стержень, да и ум имелся, хоть и затуманивался с полуоборота глупыми страстишками. Однажды Старбак может Делани пригодиться, а, если и нет, адвокат найдёт способ взыскать с него сегодняшний долг.

Несмотря на всю свою изворотливость, соблюсти невинность Делани не удалось. С недавних пор он являлся шпионом Севера. К нему на приём записался человек, при встрече продемонстрировавший копию письма Делани к одному из северных друзей. В послании содержались сведения об армии южан, за которые самый благожелательный суд едва ли погладил бы адвоката по головке. Глядя, как копия догорает в пепельнице, Делани уже знал, какое предложение последует и заранее был согласен. Поимка грозила смертью, но и награда стоила риска.

Тем более, что и рисковать требовалось недолго. Он не сомневался в том, что с бунтовщиками покончат ещё до конца июля. Огромная, отлично оснащённая армия северян проутюжит убогие толпы южан, раскол-сецессия закончится, а южные политиканы будут в один голос хныкать, что никогда и не помышляли о разделении страны. И что же произойдёт с простыми людьми? Старбака, вероятно, отошлют под крылышко фанатика-папаши, поставив точку в приключениях мальчишки. Так пусть разок расслабится. А, коль война, не дай Бог, затянется на пару месяцев, Старбак, хочет он того или нет, станет помощником Делани, будучи его должником за то, что произойдёт…

— Завтра, в пять! — провозгласил, как тост, адвокат и поднял фужер с бренди.

Следующий день Старбак провёл, как на иголках. Ни старшего, ни младшего Фальконеров он в поиски Салли впутывать не хотел, а потому старался скрывать от инх волнение. Во второй половине дня они отправились в Меканикс-Холл на Франклин-стрит к Роберту Ли. Джефферсон Дэвис назначил генерала главным военным советником Конфедерации. Ли крутился, как белка в колесе, выкраивая время для укрепления обороны родного штата. Фальконер Ли на месте не застал, усталый чиновник, обливающийся потом в приёмной, сообщил, что генерал выехал осматривать фортификационные сооружения в устье реки Джеймс и вернётся вечером, а то и на следующий день. Записаться на приём заранее было невозможно, с десяток мрачных просителей уже слонялись по лестничной площадке и лестнице в ожидании Ли, что клерк предложил сделать и Фальконеру. Полковника уязвило причисление ко «всем просителям», но другого выхода не было, и он решил ждать. Часы тикали, над Ричмондом копились тучи. Собирался дождь.

В четверть пятого Старбак набрался смелости и попросил разрешения отлучиться. Фальконер гневно воззрился на него и прежде чем тот обрушил на его голову громы с молниями, красный, как рак, Натаниэль сослался на недомогание:

— Желудок, сэр.

— Иди. — выплюнул Фальконер коротко.

Дождавшись, пока Старбак уйдёт, полковник повернулся к сыну:

— Что с ним? Желудок — отговорка.

— Не знаю.

— Зато я знаю. Женщина — вот что с ним. Старый знакомый — чушь. Что за знакомый, с которым нельзя познакомить нас? Нат подцепил какую-то вертихвостку, а, вернее всего, шлюху.

— У него денег ни цента.

— Я бы не был в этом так уверен, Адам.

Вашингтон Фальконер подошёл к окну площадки. В конце улицы возчик табачного фургона прилаживал на место потерянное колесо. Вокруг скопилась толпа чернокожих собратьев ездового, давая советы.

К полковнику приблизился сын:

— Почему ты не уверен в этом, отец?

Фальконер-старший поиграл желваками:

— Ты помнишь наш рейд? Знаешь, почему Нат не выполнил мой приказ? Потому что Труслоу в это время обирал пассажиров поезда. Господь Всемогущий, Адам, это не война. Это бандитизм, явный и неприкрытый, а твой друг — соучастник. Вот и выходит, что Нат — бандит и вор.

— Нат — не вор! — яростно запротестовал Адам.

— А я пригрел его в Ричмонде. — горько произнёс Фальконер, — Сейчас задумываться стал: всю ли правду о себе он рассказал?

— Отец, Нат — не вор!

— Почему же он здесь сошёлся ближе всего именно с Труслоу и его сворой?

— Нат… — начал Адам, вспомнил об украденных у майора Трабелла деньгах, и добавил тихо-тихо, — Не вор.

— Хотел бы я иметь твою уверенность в его честности. — печально покачал головой полковник, глядя вниз лестницы на внешнюю дверь, усеянную у земли пятнами засохшей табачной жвачки, — Может, его клятвы в верности Югу — тоже ложь?

Загремели шаги по мраморному полу, послышались голоса, и Старбак был забыт. Вернулся Роберт Ли, и Легиону предстояло получить назначение.

Джордж, чёрный слуга Бельведера Делани, проводил Старбака до дверей особняка на Маршалл-стрит, где северянина встретила почтенная дама средних лет с ледяным взглядом:

— Я — миссис Ричардсон. Мистер Делани предупредил о вашем визите, сэр. Будьте добры следовать за мной.

Это был публичный дом. На стенах висели пошлые пейзажики в блестящих золочёных рамах, пол покрывали тёмные ковры, и какого рода торговля ведётся здесь, Натаниэль догадался, запнувшись у открытой двери гостиной, где сидели девушки в кружевных лифах и нижних юбках. Те, что не были заняты игрой в карты, улыбнулись ему, одна послала воздушный поцелуй. И лишь тогда до Старбака дошло. Он попал в вертеп, гнездо разврата, которые его отец клеймил, как раззолоченные роскошные передние ада, ибо, зайдя в одно из них, грешник отправлял душу свою прямиком в преисподнюю. Во всех передних есть вешалки, имелась таковая и здесь, — лаковая, с бронзовыми крючками, подставкой для зонтов, скошенным зеркалом. В грешниках, очевидно, тоже недостатка не было, на вешалке Старбак насчитал четыре офицерских кепи, цилиндр и трость. По лестнице, освещённой масляной лампой на цепном подвесе, миссис Ричардсон поднялась на второй этаж. Следуя за ней, Старбак цеплялся ножнами (он сегодня надел форму) о балясины перил. В коридоре, куда вывела лестница, царил полумрак. Взгляд Старбака скользнул по украшавшим стены гравюрам. Каким бы слабым ни был здесь свет, юноша на миг застыл, вперившись в изображение двух сплетённых обнажённых тел. Он знал, что смотреть на такое — грех; он знал, что цена греха — погибель души, но даже если бы в это мгновение к его совести взывали все праведники мира под аккомпанемент всех ангелов с небес, он не смог бы отвести взор от греховной, странно-волнующей картинки. Минутой позже Старбак опомнился и бросился догонять миссис Ричардсон. Чернокожая служанка с подносом шарахнулась, пропуская его. Из-за двери справа доносился смех, в следующей комнате возбуждённо рычал мужчина.

Миссис Ричардсон дожидалась Старбака за углом коридора, у двери, которой оканчивался короткий тупичок.

— Можете оставаться здесь столько, сколько пожелаете, молодой человек. — сказала она, — Платить не надо.

Дама выбрала из связки ключей нужный. Щёлкнул замок. Миссис Ричардсон распахнула перед юношей дверь:

— Входите, мистер Старбак.

Северянин ступил внутрь. Дверь за спиной захлопнулась, в замке провернулся ключ. И Натаниэль увидел Салли. Живую. Она сидела в кресле с книгой на коленях и выглядела ещё прекраснее, чем там, в долине. Неделями он мучительно вспоминал черты её лица, но они ускользали, расплывались, и он стал надеяться, что испытанное им в хижине помрачение было случайным. Теперь же, увидев Салли вновь, он понял, что ошибся. Он всё так же околдован ею.

Они молча смотрели друг на друга. Синее платье и волосы, собранные на темени голубой лентой, придавали облику Салли непривычную светскость, испортить которую не мог даже свежий шрам, протянувшийся по левой щеке до уха. Старбак открыл рот и закрыл его, не зная, что сказать. Салли отложила книгу на стол и с радостным изумлением воскликнула:

— Священник! Ты тут откуда взялся?

— Салли? — Старбака била дрожь.

— Уже Виктория. Как королева. — она хихикнула, — Они меня тут перекрестили в Викторию. Но ты можешь звать меня Салли.

— Они тебя, что, взаперти держат?

— Нет, замок, чтобы клиенты по пьяни не вламывались. Этим особенно вояки грешат. Я же не в тюряге, у меня ключик есть. — она достала из кармана ключ и показала ему, — Мне только болтать ни с кем нельзя. Миссис Ричардсон ругается. Даже с ниггерами нельзя. Но она ничего. Читать меня учит.

Салли помахала взятой со стола книгой, в которой Старбак узнал букварь МакГилфи. Он сам такой получил в три года.

— Так что я в ажуре. — бодро сказала Салли.

А у Натаниэля вдруг защемило сердце от жалости к ней. Бог весть, почему. Салли выглядела вполне довольной, только Старбаку от того, что она была довольна в этом мерзком месте, хотелось волком выть.

— Я волновался за тебя.

— Как мило. — улыбнулась она, — Зря только волновался. Я в ажуре, по-настоящему, в ажуре. А мерзкий коровяк Итен Ридли там за меня не волнуется?

— По-моему, не очень.

— Ничего, в аду свидимся. — зло пробормотала она.

С улицы донеслись раскаты грома, и тучи разродились ливнем. Тяжёлые капли испятнали сетку от насекомых, натянутую на два открытых окна. Запахло свежестью и прибитой дождём пылью. В сгущающихся сумерках бледно сверкали далёкие молнии.

— Есть вино, — к Салли вернулось хорошее настроение, — холодная курица, хлеб. Ещё эти, цукаты. Орехи. Миссис Ричардсон держит меня для особых гостей, поэтому мне сюда приносят, что надо. И комната у меня здоровская.

Комната, на вкус Старбака, более походила на номер в приличной гостинице. Крохотный камин с бронзовой решёткой, обои в цветочек, на стенах — пейзажи. Два кресла, два стола, на паркете — ковры и плевательницы. В сторону широкой кровати с резным изголовьем и грудой подушек Старбак стремился не смотреть. Салли подошла к окну и, глядя на трещины молний, раскалывавшие небо на западе, призналась:

— Знаешь, я часто тут вспоминаю дом.

— Скучаешь?

— Ещё чего! — фыркнула она, поворачиваясь к нему, — Мне тут больше нравится, священник.

— Нат, зови меня Нат.

— Я всегда мечтала быть леди, настоящей, соображаешь? И чтоб вокруг всё было, как у леди. Мне ма постоянно рассказывала, что должны быть свечи, картинки всякие, ковры. А дом папашин в гробу я видела. Много радости вставать ни свет, ни заря каждый день, чтоб воды набрать? А она жуть, какая холоднючая, особенно зимой! У меня руки всегда грубые были, как наждак. Кровили даже. А теперь нет.

Она триумфально повертела ладошками, давая Старбаку убедиться, что кожа на них белая и нежная, взяла сигару из стакана на том столе, где стояли миски с едой.

— Покурить не хочешь, Нат?

Старбак подошёл к ней, принял табачную скрутку, обрезал, поджёг, отдал обратно Салли, затем раскурил сигару для себя.

— Как ты меня нашёл? — спросила она, окутываясь дымом.

— С помощью брата Итена Ридли.

— А, Делани, да? Странный малый. Они с Итеном, хоть и братья, друг на дружку, вообще, не похожи. А Итена я прикончу. Ей-Богу, увижу — прикончу. Пусть меня потом вешают, что хотят, делают. Миссис Ричардсон говорит, что он, гнида, ныкается от меня, когда сюда приходит. Чует, чем наша встреча ему аукнется.

Она глубоко затянулась. Кончик её сигары ярко вспыхнул в полумраке.

— Как ты оказалась здесь?

Она неопределённо повела плечом и рассказала Старбаку, как приехала в Ричмонд к Ридли. Три или четыре дня он был нежен и обходителен. Потом предложил съездил присмотреть квартирку. Вместо этого два подонка схватили её и бросили в грязный подвал где-то в западной части города. Там они её били, насиловали, и снова били, приучая быть послушной.

— Дитё я потеряла. — бесцветно сказала она, — Оно, наверно, и хорошо. Что тут беременной делать?

Она обвела рукой комнату, намекая на нынешнее ремесло:

— Он их подрядил.

— Ридли?

Салли кивнула:

— Кто ж ещё? Я ему мешала, соображаешь? Вот и нанял парочку поганцев. Один ниггер, а другой белый. Работорговцы бывшие, не иначе. Больно ловко с людьми обходятся. Как мой папаша лошадей объезжает, эти двое объезжают людей. — она отвернулась к окну, — Наверно, меня и надо было объездить.

— Не говори так! — возмутился Старбак.

— Простая ты душа, миленький. — засмеялась она, — Как бы я иначе получила то, что я хочу от жизни? Можешь ответить? Я родилась в хлеву, и подохла бы в хлеву, кабы ма с папашей не подарили фигурку и мордашку, до которых вы, мужики, падки, — она сделала затяжку и отхлебнула вина из бокала Старбака, — Теперь я здесь, и я в ажуре, а этих двоих никогда не встречу опять. И слава Богу.

— Они тебя мучили?

— Чёрт, да. — Салли непроизвольно потянулись к шраму на щеке, — Не ради мучительства, соображаешь? Чтобы слушалась. Когда я орала, они надевали на меня такую штуку для рабов, намордник с железным кляпом. Больно было — жуть. После этого я больше не ныла, и они ко мне железку больше не применяли.

Бессильный гнев захлестнул Старбака:

— Кто они?

— Какая разница, Нат? Люди. — отмахнулась Салли. — С месяц где-то я была у них. Потом пришёл мистер Делани, сказал, что хочет загладить вину братца, забрал с миссис Ричардсон меня сюда. Выходили меня, и мистер Делани предложил выбирать: заколачивать деньгу здесь или идти на все четыре стороны. Я осталась.

— А домой почему не поехала?

Салли передёрнуло:

— Домой? Пусть он провалится, дом этот чёртов! У папаши никогда мозгов не хватало допетрить, что я — девочка, а не мальчишка. Всегда удивлялся, почему я выделываюсь: халупа есть, два пса охотничьих, винтовка, чего ещё для счастья надо?

— Уйдёшь отсюда со мной?

Она жалостливо хмыкнула:

— Миленький, и куда мы пойдём?

— Не знаю. На Север?

Он ткнул куда-то в заштрихованное дождём тёмное небо, с отвращением чувствуя, насколько глупо его предложение прозвучало. Салли покачала головой:

— Здесь у меня есть всё, чего я хочу.

— Но…

— Всё, чего мне надо. Слушай, люди ничем от лошадей не отличаются. Есть верховые, есть упряжные. Меня миссис Ричардсон придерживает для особых всадников, тех, кто в состоянии заплатить за покататься на мне, соображаешь? С какой стати мне куда-то идти? Я сыта, обута, одета, у меня вдоволь вина, сигар, и деньжата водятся. И я не собираюсь сидеть здесь вечно. Половина краль, разъезжающих в богатых каретах, начинали, как я, Нат!

Он угрюмо молчал, и Салли рассмеялась:

— Не дуйся. Лучше сними свою саблю, сядь поближе и расскажи мне о вашем этом Легионе. Ридли башку не отстрелили там? Жаль. Помнишь серебряное колечко моей ма? Он ведь украл его у меня.

— Я верну тебе кольцо.

— Не надо. Здесь кольцу не место. Отдай его папаше. Он любил ма. По-настоящему любил.

— Я знаю. Видел его на её могиле.

— Ну да. — она вкинула в рот засахаренную вишенку и забралась на кресло с ногами, — Почему ты назвался тогда священником? Я до сих пор гадаю.

Настал черёд Натаниэля исповедаться. Он описал Салли свой родной дом на Уолнэт-стрит в Бостоне. Тихий семейный дом, пропахший дёгтем, воском и дымом. Тихий не в смысле уюта. Тихий из-за того, что его обитатели передвигались на цыпочках, готовые прыснуть по углам при малейших признаках гнева преподобного Элиаля, а уж гнев этот, будто гнев ветхозаветного Бога израильтян, не заставлял себя долго ждать. На Ричмонд опустилась ночь. Ни Старбак, ни Салли не зажгли свечей. Говорили. О детстве, о любви, о несбывшемся.

— Когда ма умерла, всё пошло наперекосяк. — вздохнула Салли, помолчала и спросила, — Ты твердо надумал остаться на Юге?

— Скорее всего, останусь.

— Почему?

— С тобой быть. — сказал, как бы в шутку, и она отозвалась смешком.

А, правда, почему? Старбак задумался.

— А что мне ещё делать? Священником быть не хочу. Школьным учителем? Потянул бы, но не моё это. В юристы податься — денег нет. Торговать?

Он поджёг третью сигару. Делани не соврал, курение успокаивало.

— И чем собрался торговать, миленький? — саркастически хмыкнула Салли, — У тебя ведь даже моего стыдного товарца нет. Думай, Нат. Сам думай. Никто о нас не позаботится, никому мы не нужны, кроме себя. Ма беспокоилась обо мне, да на свой лад папаша. Только его мечта сделать из меня деревенскую бабу меня не устроила. И я стала тем, кем стала. А чем станешь промышлять ты?

— Этим. — он похлопал по ножнам лежащей на подоконнике сабли, — Я стану солдатом. Хорошим солдатом. Лучшим из всех.

Ещё не договорив, он знал, что сказал чистую правду. Солдатом? Почему нет?

— Я стану знаменит, Салли! Моё имя прогремит на Юге и на Севере, как… как…

Он запнулся, пытаясь найти точное сравнение. Вдруг, словно Провидение решило ему пособить, особняк сотряс громовой удар и темноту за окном расколола ослепительно близкая вспышка.

— Как молния! — победно провозгласил Старбак, — Как молния!

— Солдаты не богачи, Нат.

— За богатством не гонюсь.

— Я стою дорого, Нат.

— Деньги найдутся.

Она пошевелилась, затушила в пепельнице окурок, рассыпавшийся ворохом гаснущих искр. Сладко потянулась:

— Сегодняшнюю ночь тебе подарили. Почему, не имею понятия. Чем-то ты пришёлся ко двору мистеру Делани.

— Наверное.

Сердце колотилось в грудной клетке, как птица. Сколько же он должен Делани? И кто он на самом деле, этот Делани?

— Заведение принадлежит ему?

— Доля. Он подарил тебе эту ночь, целую ночь, до самого завтрака. А что потом?

— Я найду деньги. — голос предательски дрогнул.

— Можно обойтись и без денег. — уронила Салли после паузы.

Дождь выбивал бесконечную барабанную дробь по крыше.

— Как?

— Убей для меня Итена.

— Убить Итена…

Желание убить Ридли снедало его дни и ночи, исступлённо, неотступно. Убить Ридли. Именно этого Старбак и жаждал больше всего на свете, а вот сейчас произнёс вслух и отчего-то оробел.

— Убей для меня его. Убей! Не из-за того, что его милостью я очутилась здесь, Нат. Он врал мне, и я хочу, чтобы, подыхая, этот червяк знал, из-за кого он отправляется в пекло раньше срока. Сделай это для меня, Нат!

Прав был отец, отрешённо думал Старбак, один грех тянет за собой гроздь других, и у ангела, заносящего их на скрижали, чернилам не суждено засохнуть без дела в чернильнице. Есть ли надежда спасти душу тому, кто намерен убить человека? Или он обречён вечно гореть в озере огненном посреди преисподней? А ведь так легко встать, взять саблю и уйти в дождь. Легко и невозможно. Господи, взмолился он, спаси меня, и, клянусь, я не буду грешить! Никогда! Голос донёсся до него, и Старбак не сразу осознал, что говорит он сам:

— Убью. Убью.

— Сейчас перекусишь, миленький, или после?

Я стану, как молния, ожесточённо твердил про себя Старбак, будто заклинал то ли Бога, то ли дьявола.

Как молния.

Приказ Легиону выступать к железнодорожному узлу Манассасу пришёл через три дня после возвращения Вашингтона Фальконера из Ричмонда. Адресовано послание было старшему офицеру «полка округа Фальконер», как если бы командование слыхом не слыхивало ни о Легиона, ни о его упрямце-командире. Впрочем, просьбу Фальконера о присоединении Легиона к борегаровской Армии Северной Виргинии удовлетворили. К приказу прилагалась записка от генерала Ли, где он выражал сожаление, что не в его власти распределение участков ответственности в армии Боргара, ибо, по его глубокому убеждению, полк округа Фальконер, не обученный взаимодействию с другими подразделениями, может быть нацелен лишь на решение отдельных единичных задач. «Отдельные единичные задачи» распалили воображение Фальконера, пока Пилхэм сухо не пояснил ему, что под «отдельными единичными задачами» обычно подразумевается охрана дорог, складов, обозов и пленных. Ничего другого, заметил обиженный полковник, он от болванов из Ричмонда не ждал, но боевой генерал, вроде Борегара, оценит Легион по достоинству. Главное, успеть добраться до Манассаса прежде, чем война окончится. Северяне переправились через Потомак и медленно продвигались вперёд. Ходили слухи, что Борегар планирует обойти захватчиков и разгромить фланговым ударом. Судачили также, что, если после такого поражения Линкольн не запросит мира, то Борегар форсирует Потомак и захватит Вашингтон. Фальконер за возможность въехать на Саратоге по ступеням в недостроенный Капитолий готов был простить Ричмонду любые оскорбления, и ради претворения его мечты в жизнь Легион был поднят за два часа до зари сворачивать лагерь. Увы, быстрых сборов, на которые рассчитывал Фальконер, с последующим маршем к железнодорожной станции в Роскилле, не вышло. Собраться оказалось делом хлопотным, чреватым кучей накладок. Никто не озаботился доставить из кладовых «Семи вёсен» хранившуюся там большую часть амуниции. Одиннадцать купленных Фальконером чугунных печей требовалось разобрать и подготовить к транспортировке.

Весть о том, что Легион выступает в поход, разнеслась по окрестностям, и жёны, матери, любимые ринулись в лагерь. Бойцам, и без того обвешанным ранцами, сухарными сумками, оружием, флягами, одеялами, подсумками, несли шарфы, носки, револьверы, закатки, кофе, бисквиты и Бог знает, что ещё. Солнце начинало припекать, за печи ещё и не брались, одна из обозных лошадей потеряла подкову, Вашингтон Фальконер бесился, Птичка-Дятел хихикал, а майор Пилхэм заработал разрыв сердца.

— О, Господи! — испуганно воскликнул капельмейстер Литтл, как раз жаловавшийся Пилхэму на недостаточность выделенного оркестру в фургоне места для размещения инструментов, когда у майора в глотке что-то заклокотало, он судорожно хапнул воздух и рухнул из седла.

Вокруг неподвижно лежащего офицера сгрудились легионеры.

— Чего толпимся? Работы непочатый край! Ну! — Фальконер, разгоняя подчинённых рукоятью кнута, протолкался к телу майора, — Позовите доктора Дэнсона! Дэнсон!

Дэнсон констатировал смерть:

— Как свечка. Пшик — и готов. — поднявшись с колен, доктор спрятал в карман стетоскоп и прищурился, — Смерть в начале. Плохая примета для Легиона.

— Чёрт! — выругался Фальконер и рявкнул на остановившегося у трупа рядового, — За работу, парень, чего встал!

Повернувшись к доктору, полковник сказал спокойнее:

— Надо сообщить сестре Пилхэма.

— На меня не рассчитывайте. — отбоярился Дэнсон.

— Проклятье! Он, что, не мог сражения дождаться, чтобы умереть? Адам, для тебя есть поручение!

— Мне ведь приказано в Роскилл ехать, сэр?

— Итен съездит.

— Он возится с перевозкой амуниции.

— Да у чёрту Роскилл, Адам! Скачи к мисс Пилхэм. Мои соболезнования и прочее. Ну да сам сообразишь, что сказать. Прихвати цветы… Да, и Мосса с собой возьми! Сообщать о кончине близких — его прямая обязанность!

— А потом мне, что, в Роскилл ехать?

— Старбак поедет. Объяснишь ему, что делать.

Натаниэль больше не числился в любимцах полковника, с тех самых пор, как ночь напролёт шлялся невесть где, а, появившись к завтраку, не пожелал объяснить, где был.

— Где он болтался, и так ясно. — брезгливо буркнул сыну полковник, — Мог бы ради приличия сказать нам, кто эта особа.

В Роскилле Старбак должен был предупредить начальника железнодорожной станции о скором прибытии Легиона. Фальконер, будучи членом правления железнодорожной компании, заранее озаботился направить письмо с просьбой приготовить для транспортировки подразделения два состава, теперь же требовалось съездить дать отмашку машинистам разводить пары. Один состав включал в себя мягкий вагон для Фальконера с адъютантами и пассажирские второго класса для девятисот тридцати двух человек личного состава. Второй — товарные для амуниции и лошадей, да платформы для фургонов, пушек, передков, зарядных ящиков. Адам снабдил Старбака копиями писем, отправленных поутру начальнику станции:

— Предполагалось, что первой на станцию к одиннадцати доберётся рота Розуэлла Дженкинса, а когда доберётся на самом деле, неизвестно. Они сколачивают сходни.

— Что за сходни?

— Лошадей заводить в вагоны. — объяснил Адам, — Пожелай мне удачи. Мисс Пилхэм — дама с характером, спаси Господи.

Старбак пожелал другу ни пуха, ни пера, оседлал Покахонтас и выехал из разворошенного, как муравейник, лагеря по дороге на Роскилл. Городок, где находилась ближайшая к бивуаку Легиона станция, был вдвое крупнее Фальконер-Куртхауса и располагался на границе предгорий и равнины, тянущейся до самого океана. Дорога шла под гору и ехалось легко. Было жарко и выгнанные на луга коровы держались в тени деревьев или стояли в ручьях по вымя. Обочина просёлка пестрела цветами, зелень травы и рощ радовала глаз, и Старбак пребывал в радужном настроении.

В седельной сумке покоилось письмо к Салли. Она взяла с него обещание писать ей так часто, как сможет. В первом послании Старбак обрисовывал суетные последние дни в лагере. Писать он старался проще, избегая длинных слов и сложных предложений, поэтому пакет вышел объёмистый. В конце письма Старбак заверял Салли в своей любви к ней, что было правдой, если не принимать во внимание скорее дружеский характер этой любви, не имеющий ничего общего с умопомрачением, не так давно испытываемом им к мадемуазель Демаре.

Старбак, конечно, ревновал Салли, хоть и понимал, насколько бессмысленна его ревность и насколько на неё Салли наплевать. Как потерявшиеся дети, они прибились друг к другу, и, обессилено лёжа той ночью рядом, слушали дождь, курили сигары. Тогда они и договорились, что Натаниэль будет писать, а Салли — пытаться читать его письма, а однажды, может быть, написать ответ. При условии, что Натаниэль поклянётся не смеяться и не дразниться потом.

Задержавшись ненадолго у почтового отделения в Роскилле, чтобы отправить письмо, Старбак поехал на станцию. Одутловатый, истекающий потом начальник станции по фамилии Рейнольдс заявил Старбаку, не потрудившись дослушать:

— Поездов нет!

— Но мистер Фальконер, то есть полковник Фальконер, специально заказал два состава с локомотивами…

— Да хоть сам Господь! — окрысился тот.

Шерстяная железнодорожная форма Рейнольдса промокла от пота. Война вносила свои коррективы в железнодорожный график, и начальник устал, как собака.

— На линии шестнадцать паровозов, из которых десять возят войска на север. А обычные перевозки никто не отменял! Где взять локомотивы? Член правления мистер Фальконер или сам президент, локомотивов у меня нет! Ничем не могу помочь!

— Можете.

— Я не рожу тебе вагоны, парень! И паровозы не рожу! — заорал Рейнольдс, опёршись на стол обеими руками и роняя на бумаги капли пота с рыжеватой бороды, — Я не чудотворец!

— Вы недооцениваете себя.

Старбак достал из кобуры неуклюжий Саваж и, направив правее Рейнольдса, нажал курок. Грохнуло. Комнату заволокло дымом. В деревянной стенке появилась рваная дыра. Натаниэль спрятал дымящийся пистолет обратно в кобуру и спокойно сказал застывшему с открытым ртом железнодорожнику:

— Я не парень, мистер Рейнольдс, а офицер армии Конфедерации. Ещё раз так ошибётесь, поставлю к стенке и пристрелю.

На миг Старбаку показалось, что Рейнольдс сейчас отправится догонять майора Пилхэма на пути в райские кущи.

— Вы! Вы — псих! — наконец, вымолвил багровый от прилившей крови Рейнольдс.

— Наверно. — безмятежно согласился Старбак, — Когда я не в себе, я стреляю точно. Так что давайте-ка поразмыслим, как нам с вами совершить чудо и перевезти Легион Фальконера на север к Манассасу.

Это всё Салли, улыбаясь, думал он. После той памятной ночи Старбака переполняла несокрушимая вера в себя. Он готов был горы сковыривать и реки поворачивать вспять. Чёрт, а ведь он и вправду может стать отличным солдатом.

Рейнольдс божился, что в радиусе пятидесяти километров не найти ни единого пассажирского вагона. Всё, чем располагало депо Роскилла — семнадцать старых «товарняков».

— «Товарняк» — это то, что я думаю? — вежливо уточнил Старбак.

Тот молча указал за окно на череду товарных вагонов.

— Сколько человек поместится в одном?

— Пятьдесят. Ну, шестьдесят.

— Значит, нам хватит. Ещё какие-нибудь вагоны есть?

На станции имелись две платформы. Одна из них и восемь товарняков требовали ремонта. Рейнольдс считал, что воспользовтаься ими можно, если двигаться не слишком быстро. Паровозов не было вообще. Старбак потянулся к Саважу, и Рейнольдс поспешно припомнил, что скоро через станцию проследует локомотив, направляющийся в Линчбург забрать состав с пиломатериалами для постройки артиллерийских гнёзд на побережье.

— Отлично. — одобрил Старбак, — Задержите и развернёте.

— У нас кольцевой для разворота нет.

— Задний ход у локомотивов есть?

Рейнольдс кивнул.

— А до Манассаса далеко?

— Километров сто пятьдесят, сэр.

Старбак ухмыльнулся:

— Значит, поедем на войну задом наперёд.

Вашингтон Фальконер, появившийся на станции во главе пяти десятков конных к полудню, буквально осатанел, когда вместо двух составов, в одном из которых полковника ожидал мягкий вагон, узрел череду из семнадцати ветхих товарняков с двумя платформами и прицепленный задом наперёд локомотив. Машинист ругался, на чём свет стоит; телеграфист перестукивался с Линчбургом, объясняя, куда делся их паровоз, а Рейнольдс лихорадочно расчищал поезду путь на север мимо Шарлоттсвилля.

— Ради всего святого, Нат? — взорвался полковник, — Что всё это значит?!

— Трудности военного времени, сэр.

— Ад и дьяволы!!! Я ведь отдал тебе простейший приказ. Неужели тебе элементарной вещи нельзя поручить?

Он ударил коня шпорами, направив его к изрыгающему проклятия машинисту.

Адам сконфуженно произнес:

— Ты на отца не обижайся. На него столько сегодня навалилось…

— Как прошло с мисс Пилхэм?

— Удручающе. А хуже всего то, что скоро в её положении окажется множество женщин. Сотни.

На улице, ведущей к станции, показалась колонна легионеров. Её сопровождали жёны, дети, матери. Некоторые тащили на себе ранцы своих мужчин.

— Господи, ну и хаос. — меланхолично заметил Адам, — А планировали выехать к Манассасу ещё три часа назад.

— На войне, похоже, все планы идут насмарку. — живо отозвался Старбак, — А уж если идёт по плану, — значит, что-то неладно и стоит задуматься. Надо привыкать к хаосу и учиться самим его устраивать.

— Отец не научится.

— Не вопрос. У него есть я. — Старбак благожелательно улыбнулся Итену Ридли, скакавшему впереди строя.

Натаниэль решил быть любезным с Ридли, не обостряя с ним отношений, пока его не убьёт. Ридли скользнул по Старбаку равнодушным взглядом и отвернулся.

По плану полковника Легион должен был погрузиться в вагоны и отправиться к пункту назначения в тепле и комфорте около десяти утра. Однако в пять вечера состав ещё не тронулся с места. Офицерские лошади и денщики умостились на платформах. Полковник занял служебный вагон локомотива. В товарняках люди, вынужденные делить пространство с частью припасов, набились, как селёдки. Фальконер, вспомнив о своём долге члена правления, решил проявить заботу об имуществе железнодорожной компании и отдал приказ бережно обращаться с вагонами. Он не успел договорить, когда сержант Труслоу пробил топором в стенке товарного щель.

— Дышать-то нам надо. — сумрачно пояснил он и пробил вторую дыру.

Полковник махнул рукой и ушёл к себе, а вскоре в стенках всех вагонов зияли свежие дыры.

За поездом своим ходом должны были двигаться полсотни конных, обе пушки и обоз с тем, что не влезло в вагоны. Свёрнутые палатки и музыкальные инструменты влезли. Их подвесили под потолками, а знамёна в кутерьме едва не забыли на станции. Повезло, что Адам в последнюю минуту случайно наткнулся на кожаные футляры со святынями подразделения, подобрал и отнёс в служебный вагон. Суматоха перед отправкой царила страшная. Орали дети, жёны прощались с мужьями и с сыновьями матери. Кто-то, обнаружив, что фляга пуста, забрался на вышку водокачки. Метались очумевшие офицеры. Фальконер, тщетно пытаясь перекричать шум и гам, раздавал распоряжения. Полковник почему-то думал, что обоз будет добираться три дня, тогда как поезд домчит за сутки.

— Увидимся в Манассасе! — напутствовал Фальконер лейтенанта Дэйви, попечениям которого вверил обоз, — А то и в Вашингтоне!

Анна Фальконер, прикатившая на двуколке проводить отца, брата и жениха, раздавала направо и налево флажки Конфедерации. Её отец, доведённый до отчаяния всевозможными проволочками, приказал машинисту дать свисток, как сигнал занять места в вагонах. Пронзительный звук не ускорил отправку, а, наоборот, задержал, испугав коней на платформах. Кобыла капитана Хинтона лягнула его денщика и сломала несчастному негру ногу. Пока ему оказывали помощь и снимали с поезда, дезертировали двое легионеров. Зато объявились три новых добровольца, и их прямо у вагонов записали в Легион.

Только после шести поезд пополз на север со скоростью не более пятнадцати километров в час. Колёса погрюкивали на стыках, тоскливо звенел паровозный колокол. Медленно уплывали назад заливные луга и зелёные поля. Полковник был зол, как чёрт, а его подчинённые находились в отличном расположении духа и пели хором.

Путешествие заняло двое суток. Двенадцать часов переполненный состав промурыжили под Гордонсвиллем, ещё три под Уоррентоном, на пополнение запасов угля и воды тоже утекали драгоценные минуты. В конце концов, жарким субботним вечером поезд вкатился на станцию Манассас, где находилась штаб-квартира армии Северной Виргинии. Как выяснилось, командование армии понятия не имело ни о Легионе, ни о том, что им с ним, собственно, делать. Посовещавшись, подразделению выделили офицера, и тот повёл Легион на северо-запад по петляющему среди низких холмов просёлку. Они видели бувуаки других полков, на хуторах — артиллерию и постепенно проникались осознанием того, что они — винтик в огромной неповоротливой махине. До сих пор они были единственным и неповторимым Легионом Фальконера в единственном и неповторимом округе Фальконер под командованием единственного и неповторимого полковника Фальконера. Поезд же привёз их туда, где они затерялись в бесчисленном множестве таких же, как они, единственных и неповторимых, собранных здесь для чего-то устрашающего и им неподвластного.

В сумерках капитан-штабист указал на одинокий фермерский дом на голом плато справа от дороги:

— Ферма занята, но выгон свободен. Чувствуйте себя, как дома.

— Мне надо встретиться с генералом Борегаром! — раздражённо выпалил Фальконер.

Неопределённость положения Легиона выводила его из себя. Штабист на вопросы отвечал пожатием плеч. Ни приказов, ни карт.

— Мне надо встретиться с Борегаром лично!

— Генерал с удовольствием побеседует с вами, полковник. — вежливо улыбнулся капитан, — Только давайте утром. Скажем, к шести?

— Огневой контакт с противником ожидается? — суконно осведомился Фальконер.

— Вероятно, завтра. — штабист попыхал сигарой и ткнул ею на восток, — Янки где-то там. Вероятно, переправимся через реку и зададим им трёпку. Но это мои личные соображения. Генерал раздаст приказы утром. Я объясню вам, как его найти, и вы не опоздаете, полковник. А у ваших ребят будет время вознести молитву создателю.

— Молитву? — озадаченно повторил Фальконер.

— Молитву, полковник. — с упрёком произнёс штабист, — Завтра же воскресенье.

Воскресенье, 21 июля 1861 года, когда развалившаяся надвое Америка готова была сойтись вновь. В битве.

В два часа утра было жарко, не продохнуть. До восхода оставалось ещё два с половиной часа, и звёзды сияли с чистого небосклона. Палатки, протащенные на плечах восемь километров от станции, мало кто поставил, большинство солдат предпочло коротать ночь на воздухе. Первое, что увидел, проснувшись, Старбак — антрацитово-чёрное небо с заблудившимися на нём искрами неземного холодного света.

— Подъём. — произнёс Адам рядом с ним.

Легион восставал ото сна, кашляя, нервно переругиваясь. В долине заржала лошадь, издалека донеслось пение трубы, эхом отразившееся от тёмного дальнего косогора. На ферме звонко прокукарекал петух, но там давно не спали, — сквозь занавески брезжил свет. Лаяли псы. Зевающие кашевары гремели котлами.

— «…Хлопочут оружейники, скрепляя… — процитировал Старбак, глядя на россыпь звёзд в вышине, — …на рыцарях доспехи молотком. Растёт зловещий шум приготовлений…»[17]

Обычно, когда один из друзей начинал цитату, второй заканчивал, но сейчас Адам на Шекспира не отреагировал. В почти потухшие за ночь костры Легиона подбросили дров. Их пламя высветило сонных бойцов, составленное в козлы оружие и редкие шатры палаток. Затянутые дымом, звёзды кое-где померкли.

— «…Браня тоскливую, хромую ночь… — продекламировал Старбак, продолжая глядеть на небо, — …что, словно ведьма старая влачится так медленно…»

Стихами он заглушал в себе волнение. Сегодня он увидит слона.

Адам был мрачен. Подобно Сатане Джона Мильтона Америка ссыпалась в «бездну тьмы», и рай был потерян навсегда. Адам вступил в Легион, дабы не огорчать отца, настал срок платить за мягкотелость.

— Кофе, масса? — Нельсон, слуга Фалькоенра, принёс две парующие кружки от костра, который поддерживал за палаткой полковника на протяжении ночи.

— Ты великодушный и добрый человек, Нельсон. — благодарно пробормотал Старбак, садясь и беря горячую жестяную посудину.

— А ты совсем не нервничаешь. — с завистью покосился на друга Адам, отхлёбывая кофе.

— Ещё как нервничаю, — в животе словно копошился клубок склизких холодных змей, — Просто у меня есть предчувствие, что я стану недурным солдатом.

Станет ли? Или за предчувствие он принял желание? И что за желание? Желание стать солдатом или желание произвести впечатление на Салли?

— А я? Что здесь делаю я? — с мукой в голосе спросил Адам.

— Мостишь дорогу к столу переговоров. — ободрил друга Натаниэль.

В начале четвёртого между костров Легиона появились два всадника. Один из них вёз фонарь, которым освещал путь. Второй громко осведомился:

— Вы кто?

— Легион Фальконера! — крикнул в ответ Адам.

— Вот это да! На нашей чёртовой стороне будет биться, какой ты там говоришь, Легион? — удивился незнакомец.

— Фальконера!

— Ну, тогда янки — конец! — удовлетворённо хохотнул гость и соскочил с седла.

Лысеющий, с глазами, зыркающими из-под низких бровей, он был коренаст и грязен, имел смоляные усы и бороду лопатой. Ноги у него оказались на диво тонкими и кривыми; при взгляде на них не покидало ощущение, что под весом брюха и широких плеч нижние конечности вот-вот сломаются, как тростинки.

— Кто тут старший?

— Мой отец. — просветил его Адам, — Полковник Фальконер.

Он показал палатку отца, и незнакомец вразвалочку направился к ней, размахивая фетровой шляпой, до того заношенной, что ею побрезговал бы старьёвщик. Серая конфедератская форма гостя чистотой тоже не отличалась.

— Кто там? — послышался голос Фальконера.

Горящая в палатке лампа превращала полотняную боковую стенку в экран театра теней.

— Свои. Эванс! Полковник Натан Эванс!

Не дожидаясь приглашения, и мгновение спустя его тень энергично трясла тени Фальконера руку, не занятую кружкой с кофе.

— Мы слышали, что кто-то прибыл ночью сюда, и я решил заскочить поздороваться. У меня тут полбригады рядом с каменным мосточком, так что, коль янки надумают прогуляться по Уоррентонскому тракту, только мы с вами сможем спасти нью-орлеанских шлюх от Эйба Линкольна. Это у вас кофе, Фальконер, или виски?

— Э-э… Кофе. — напор и фамильярность Эванса сбили Фальконера с толку.

— Очень любезно с вашей стороны, полковник. Виски-то у меня всегда с собой, но день лучше начинать с кофе. — Эванс отобрал у полковника кружку и опорожнил себе в глотку, — От вас мне что надо? Слева по тракту от каменного есть деревянный мост.

Он развернул сложенный лист бумаги, очевидно, карту, положил на койку:

— Здесь. Обсядьте со своими ребятами деревянный мост, как мухи — банку с мёдом. Там брёвен и прочей чепухи хватает, есть, где укрыться, чтобы устроить янки сюрпризец. Конечно, не факт, что янки сюда дойдут, но уж если дойдут, вы им покажете, почём фунт изюму.

Спутник Эванса высокомерно покосился на Старбака с Адамом и закурил сигару. Таддеус Бёрд, Итен Ридли и с десяток других легионеров подтянулись к палатке полковника и с живейшим интересом слушали диалог командиров.

— Я не понимаю… — сказал Фальконер.

— Сейчас поймёте. — зашипела зажжённая спичка, Эванс попыхал сигарой и продолжил, — Янки там, за ручьём Булл-Ран. Идут к Манассасу, чтобы, захватив его, отрезать нас от армии долины. Борегар хочет нанести по ним упреждающий удар по их левому флангу, то есть для нас — по правому. С Борегаром основные наши силы. Удар наносить будет не в лоб, обойдёт подальше, чтобы атаковать с тыла и перебить как можно больше ублюдков. План отличный, кто спорит, но есть одно возражение. У янки, конечно, каша вместо серого вещества, тем не менее, вдруг найдётся кто-то башковитый и решит не переть дуром, а повторить манёвр Борегара с обходом по правому флангу? А тут только мы, Фальконер. Вот почему я рад, что вы здесь, полковник.

— То есть, Легион придан вашей полубригаде? — уточнил Фальконер.

— Приказа насчёт вас у меня нет, если вы об этом. Но, пораскиньте мозгами, на кой бы ещё вас сюда перебросили, как не на усиление мне?

— В шесть утра генерал Борегар и сообщит мне… э-э… «на кой». — холодно отрезал Фальконер.

Свистнула скручиваемая с фляги крышка, Эванс жадно приложился к посудине, шумно вытер губы и внушительно, едва ли не по слогам, произнёс:

— Полковник, это левый фланг нашей армии. Отрядов здесь — лишь мой и ваш. Всё. А янки могут двинуть свою армию по Уоррентонскому тракту. На котором, как я уже сказал, лишь вы и я.

— Никаких предписаний я пока не получал. — твердил Фальконер.

— И чего вы ждёте? Ангела с пакетом? Ради Бога, Фальконер, у нас голый левый фланг! — Эванс сорвался на крик, затем, сделав над собой усилие, предпринял новую попытку разложить упрямцу ситуацию по полочкам, — Борегар собрал все силы на правом фланге для обходного улара. У янки в штабе сидят такие же, как он, умники. Они могут тоже решить обойти нас со своего правого фланга. И чем мне их встречать? Воздушными поцелуями? Или вежливо попросить подождать, пока вы получите бумажку от Борегара?

— Я подчиняюсь ему, а не кому-то другому.

— Да хоть ведьме лысой в ступе подчиняйтесь! Только до тех пор, пока он не облагодетельствовал вас бумажкой с проклятым приказом, уж будьте так добры, передвиньте свой проклятый Легион к растреклятому деревянному мосту! Борегар вам, один леший, прикажет то же самое!

— Прикажет, передвину. — упорствовал Фальконер.

— О, Господи! — выдохнул Адам.

Препирательства длились ещё пару минут. Фальконер вообще не привык подчиняться кому-либо, а уж, тем более, первому встречному, к тому же выглядевшему, будто его в канаве нашли. Костеря в Бога-душу-мать разных упрямых ослов, Эванс пулей вылетел из палатки и, вскочив в седло, рявкнул спутнику:

— Едем, Медоуз!

После чего оба умчались.

— Адам! Птичка-Дятел! Зайдите оба! — приказал Фальконер.

— Великий вождь созывает слуг явить им мудрость свою. — едко прокомментировал Бёрд, следуя за Адамом в палатку.

— Вы всё слышали?

— Да, отец.

— Тем лучше. Значит, объяснять, почему мы игнорируем приказы этого субъекта, не надо. Вернусь от Борегара, видно будет.

— Хорошо, отец.

Бёрд, не в пример Адаму, сговорчивости не проявил:

— То есть, мне приказано не подчиняться приказу старшего по званию? Так?

— Натан Эванс — грязный пропойца! — сдвинул брови полковник, — Доверять Легион его затуманенным алкоголем мозгам я не намерен!

— И поэтому я должен наплевать на его приказ?

— Поэтому вы все должны следовать моим приказам и ничьим больше, ясно? — вскипел Фальконер, — Чушь какая, армия будет крошить янки на правом фланге, а мы будем прохлаждаться на левом в компании всяких отбросов! Так, даю вам час на сборы. Палатки свернуть, боевая готовность.

В половине пятого Легиона был построен на залитом призрачным маревом нарождающегося светила выгоне. Тьма пока окутывала холмы, усыпанные точками бивуачных костров. Где-то неподалёку оркестр заиграл «Дом, добрый дом», и рота «Б» нестройно запела, пока сержант не приказал им умолкнуть.

Легион ждал. Палатки, ранцы, одеяла были сложены в тылу под охраной музыкантов. В битву бойцы пойдут лишь с оружием, сухарными сумками и флягами. Вокруг ворочалась остальная армия, выбрасывая к Булл-Рану щупальца разъездов. Разведчики высматривали врага, артиллеристы готовили пушки, кавалеристы поили лошадей, хирурги проверяли остроту заточки скальпелей и пил, санитары щипали корпию для перевязок. Несколько офицеров-порученцев мчались по полям.

Старбак сидел на Покахонтас позади знамённой группы и не мог отделаться от ощущения, что происходящее — сон. Неужели битва? Об этом толковал Эванс, на это указывало всё, но врага не было видно, и оттого чувствовавшаяся кругом суета казалась нарочитой и несерьёзной. Хотел ли Старбак битвы? Из книг он знал, что сражение — это хаос, кровь и боль, а воображение дорисовывало хладнокровных бойцов, дожидающихся, пока противник подойдёт на дистанцию выстрела, открывающих огонь, чтобы одержать победу; дорисовывало вставших на дыбы коней, развевающиеся стяги, славящих родину умирающих, гекатомбы бутафорских трупов и смерти, мгновенные, как у майора Пилхэма. Смерть. При мысли о том, что тоже может погибнуть, Старбак испытал краткий приступ панического ужаса. Господи, взмолился он, прости мне грехи мои! Я жалею, что грешил, честное слово! Даже о Салли жалею! Прости, Господи! Не дай сгинуть сегодня! Капли пота, покрывавшие кожу под сукном мундира, показались холодными, как лёд.

Слева доносились неразборчивые далёкие команды. Горизонт на востоке порозовел. Полковник медленно прошёл вдоль шеренги и, выйдя на середину, обратился к Легиону с речью. Он напомнил легионерам о ждущих дома жёнах, детях и матерях; о том, что не Юг затеял эту войну; о том, что их дело правое, а тем, кто сражается за правое дело, Бог всегда дарует победу.

Возвратился Адам, возивший ранцы с палатками к музыкантам. Его гнедой жеребец, гордость конного завода Фальконера, смотрелся среди других лошадей Легиона, как родовитый лорд в толпе черни. Адам кивнул на дом и шёпотом поделился со Старбаком:

— Приходила служанка оттуда. Спрашивала, не опасно ли им оставаться здесь.

— Что ты ответил?

— А что я мог ответить? Смотря, куда янки пойдут. Знаешь, кто там обитает?

— Откуда мне знать?

— Вдова хирурга по фамилии Генри.

Говорил Адам спокойно, однако был бледен, как мел. По настоянию отца он надел сегодня солдатский мундир, прикрепив к воротнику три капитанские шпалы. Обмахивая лицо широкополой шляпой, он повернул голову на восток, секунду разглядывал небеса, похожие на лист чернёного серебра с полосой светлого золота понизу, затем поморщился:

— Сейчас жарко, представляю, какая духота будет днём.

Старбак ухмыльнулся:

— «…Как в горнило кладут вместе серебро и медь, и железо, и свинец, и олово, чтобы раздуть на них огонь, и расплавить; так Я в гневе Моём и в ярости Моей соберу, и положу, и расплавлю вас…»

Натаниэль вообразил себя в кузнечном горне, грешника, искупающего мукой прегрешения, и ему стало не по себе. Поймав выжидательный взгляд Адама, так и не вспомнившего, очевидно, откуда цитата, объяснил:

— Иезекииль, глава 22, стих 20.

— Очень подходящий отрывок для воскресного утра. — хмыкнул Адам, — Да ещё от человека, намеренного стать великим солдатом!

— Стану. — сказал Старбак.

Во всём остальном я уже потерпел неудачу, горько подумал он и вздохнул.

— Ты-то хоть выглядишь, как воин. — позавидовал Адам.

— То есть? — оживился Старбак.

— Как герой романа Вальтера Скотта. Айвенго, к примеру.

Старбак улыбнулся:

— Моя бабушка МакФейл повторяла, что у меня лицо священника, как у моего отца.

А Салли говорила, что у него глаза, как у её отца.

Адам надел шляпу:

— Твой отец сегодня, наверно, обрушит все кары небесные на проклятых рабократов?

Разговор Адам затеял, чтобы отвлечься. Болтовня гнала одолевавшая его дурные предчувствия.

— Адскому пламени нынче бездельничать не придётся. Отец приспособит его в помощь Северу. — кивнул Старбак.

Там, в Бостоне, сейчас его младшие братья и сёстры возносят утреннюю молитву Создателю. Поминают ли они его в своих мольбах? Старшая сестра не стала бы. Эллен-Марджори Старбак с детских лет имела брюзгливый характер девяностолетней старухи. Она была обручена с пастором-конгрегационалистом из Нью-Гэмпшира, человеком недобрым и жёлчным. За непутёвого Натаниэля Эллен Господа просить не будет. Она будет просить за Джеймса. Тот, к гадалке не ходи, надел мундир. Впрочем, битвы — не стихия педантичного, пунктуального до мелочности Джеймса. Штаб — другое дело.

За Натаниэля будут молиться младшие Старбаки. Молиться тихо, чтобы не услышал отец. Шестнадцатилетний Фредерик-Джордж, родившийся с сухой левой рукой; пятнадцатилетняя Марта-Абигейл, как две капли воды походившая на Натаниэля нравом и внешностью; двенадцатилетний Сэмюэль-Вашингтон. Остальные пятеро детей преподобного Элиаля умерли в младенчестве.

— О чём задумался, Нат?

— О семьях. О том, как они тают, теряя по одному человеку. Как моя меня, например. Тают, а потом и вовсе распадаются.

Как у Салли. И у Ридли, когда Старбак его убьёт. Убьёт ли? Натаниэль покосился на Ридли, дремлющего в седле. Задумывать убийство и осуществить его — разные вещи.

Приглушённый треск стрельбы заставил его вздрогнуть.

— О, Господи! — вырвалось у Адама, как молитва.

Стреляли не близко. Кто палил, в кого палил? Где-то на востоке, где серая пелена теней постепенно сползала с зелёных холмов, затаился враг.

Вновь накатил страх быть убитым. К нему примешивалось другое чувство. Прислушавшись к себе, Старбак с удивлением понял, что больше, чем погибнуть, он боится бояться. Ночь с Салли что-то изменила в нём, превратив слабость в силу, отчаяние в надежду, сомнения в уверенность. Перерождение, которого не дало ему крещение, дал ему грех.

— Очнись, Нат. Нас мой отец зовёт.

— Ага.

Старбак тронул Покахонтас, и кобылка послушно порысила за жеребцом Адама на правый фланг.

— Прежде чем ехать к Борегару, — как-то нерешительно произнёс Фальконер, — я хочу убедиться в том, что опасения болвана Эванса беспочвенны. Небольшая рекогносцировка. Ты, как, Нат, не против небольшой прогулки верхом?

Слегка подивившись тёплому «Нат» вместо привычного уже «Старбак», юноша ответил:

— Не против, сэр.

— Вот и отлично, — быстро сказал Фальконер, — Адам, ты с нами.

Втроём они спустились по склону к окружённому деревьями каменному зданию у перекрёстка. По тракту, отчаянно скрипя, катились два орудия, влекомые взмыленными лошадями. Лихо проскочив меж двух упряжек, полковник свернул на северную дорогу. Она вывела крохотный отряд на лесистый гребень, где полковник и остановился.

Достав подзорную трубу, Фальконер приложил её к глазнице, долго всматривался в церквушку на вершине следующего бугра. Тянулись бесконечные леса, в отдалении белела ферма, и ни единой живой души. Полковник сложил трубу:

— Согласно карте Эванса это церковь Седли. Рядом несколько удобных бродов, однако янки не видно. Кроме тебя, Нат.

Старбак последнюю фразу воспринял, как шутку и улыбнулся:

— Я — добрый виргинец, помните, сэр?

— Больше нет, — покачал головой Фальконер, — Это не рекогносцировка, Нат. Янки нечего делать на этом направлении. Я привёл тебя сюда, чтобы попрощаться.

Старбак, не мигая, смотрел на полковника. Для розыгрыша, пусть и неудачного, тот был слишком серьёзен.

— Попрощаться, сэр?

— Это не твоя драка, Нат. И Виргиния — не твоя родина.

— Сэр…

— Езжай домой.

Тон у Фальконера был дружелюбный, даже ласковый, и Натаниэлю почему-то подумалось, что вот так же ласково полковник будет разговаривать с лабрадором Джошуа, прежде чем пулей в голову избавит его от мучений.

— У меня нет дома.

Старбаку хотелось, чтобы слова прозвучали решительно, однако губы предательски задрожали, и вышло жалобно.

— Есть, Нат. Я написал твоему отцу шесть недель назад, и он оказался достаточно любезен ответить мне. Его послание доставили на прошлой неделе. Вот оно.

Из кармана полковник извлёк сложенный лист бумаги и протянул Старбаку. Юноша не шелохнулся.

— Возьми, Нат, — тихо сказал Адам.

— Ты знал? — сверкнул глазами на него Старбак, больше всего на свете страшась услышать от друга утвердительный ответ.

— Я поставил его в известность только сегодня утром. — вмешался полковник, — Это моя затея. Адам ни при чём.

— Сэр, вы не понимаете…

— Понимаю, Нат. Всё понимаю. — благожелательно прервал его полковник, — Ты — порывистый молодой человек, и ничего в этом дурного нет. Я тоже был таким в твои годы, и не могу позволить, чтобы юношеская горячность погубила тебя. Человек не должен, поддавшись минутному порыву, ввязываться в войну против родины.

Полковник вложил письмо в ладонь Старбака:

— В армии Макдауэлла служит твой брат Джеймс. Он оформил тебе пропуск, с которым ты беспрепятственно минуешь посты северян. За линией фронта разыщешь брата. Саблю и пистолет тебе, увы, придётся вернуть нам. Покахонтас оставь себе. И седло, Нат! Дорогое седло, между прочим!

Если фраза о цене седла должна была развеселить Старбака, то, надо признать, цели она не достигла.

— Сэр… — начал юноша, но горло перехватило, и на глаза навернулись слёзы.

Устыдившись их, он часто заморгал, но тёплая капля побежала по правой щеке:

— Сэр! Я хочу с вами, с Легионом…

Фальконер снисходительно закивал:

— Очень любезно с твоей стороны, Нат. Очень любезно, правда. Но это не твоя драка.

— Север может думать иначе, — с вызовом буркнул Старбак.

— Может, Нат. В таком случае мы будем молить Бога хранить тебя во имя нашей дружбы. Так, Адам?

— Так, отец, — подтвердил Адам.

Старбака душила обида. Не из-за того, что его попросили из Легиона. Из-за того, что полковник видит в нём сопляка, не бойца.

— Сэр, солдатское ремесло — это моё, я чувствую. Я пригожусь вам. Вы не пожалеете о своём гостеприимстве…

— Я и сейчас не жалею о нём, Нат. Не обманывай себя, ты — не солдат. Ты — студент — богослов, слегка сбившийся с пути. Но у тебя есть семья, есть друзья, которые не дадут тебе пропасть по милости какой-то потаскушки. Смирись, езжай в Бостон, где тебя ожидает отцовское прощение и блестящее будущее. Твой родитель пишет, что, хоть духовная карьера тебе не судилась, у него большие планы на тебя.

— Один день, сэр. Разрешите мне провести с Легионом ещё один день. — безнадёжно попросил Старбак.

— Ни дня, Нат. Ни часа. Не хочу, чтобы на тебя легло клеймо предателя в глазах твоих близких. Не по-христиански это, — полковник помолчал, — Снимай ремень, Нат.

Старбак повиновался. Что ж, вот и на военном поприще он осрамился, не успев и первого шага сделать. Непослушными пальцами он расстегнул ремень, снял саблю, кобуру, вручил их истинному владельцу:

— Надеюсь, вы хорошо подумали, сэр…

— Лучше некуда, Нат. — прозвучало резко, и полковник смягчился, — Ты — бостонец, Нат. Ты из Массачусетса, а вы из другого теста, нежели мы, южане. Твоя судьба там, Нат, на Севере. Однажды ты станешь большим человеком, у тебя все задатки. Зачем же тебе расточать таланты на такую бесполезную вещь, как война? Возвращайся в Массачусетс, и дай отцу позаботиться о тебе.

Наверно, надо было что-то ответить. Только что? Сколько себя помнил Натаниэль, за него всегда кто-то принимал решения: отец, Доминик, теперь — Фальконер. Положение вечного птенца унижало, вызывало страстное желание взбунтоваться, и он бунтовал. Глупо, бессмысленно. Луч надежды блеснул, когда он сам выбрал для себя путь солдата, путь к свободе и независимости. Но вновь решение приняли за него, и подчиниться, — значит, навсегда отказаться от права самому решать свою судьбу.

Полковник показал на церковь:

— Северян там нет. Дорога приведёт тебя к одному из бродов, оттуда езжай на восход. Несколько километров янки ты не встретишь, а выедешь прямо им в тыл. Так что риск нарваться на пулю не в меру бдительного часового минимальный. Кстати, мундир тоже давай сюда.

— Мундир?

— Ну да. Ты же не хочешь, чтобы тебя в плен взяли, как южанина? Или пристрелили?

Медленно стянул Старбак серый форменный сюртук с одинокой полоской второго лейтенанта на вороте. Пусть настоящим офицером он себя никогда не считал, без мундира Натаниэль чувствовал себя никем. Недотёпой, возвращающимся домой с поджатым хвостом.

— Где, по-вашему, произойдёт столкновение, сэр? — тускло спросил он.

— В той стороне.

Полковник махнул рукой на восток, подожжённый краем выглянувшего светила. Там, на правом фланге армии Конфедерации, северянам будет преподан урок. Потому-то и стремился туда Фальконер.

— А здесь ничего не случится. — вздохнул полковник, — Иначе кто доверил бы левый фланг пьянице Эвансу?

— Вы разрешите мне пожелать вам удачи, сэр? — с деланной бодростью осведомился Старбак.

— Э-э… спасибо, Нат. В качестве ответной любезности ты не примешь ли… — полковник помялся и неловко вынул матерчатый кошелёк.

Старбак поколебался, затем тряхнул головой:

— Благодарю вас, сэр. Я обойдусь.

Денег у него не было ни цента, зато пока ещё была гордость. Или, вернее, её остатки.

— Ну, смотри сам. — натянуто улыбнулся Фальконер-старший, опуская кошель обратно в карман.

— Благослови тебя господь, Нат. — сердечно произнёс Фальконер-младший, — не теряйся. Я найду тебя после войны. Ближе к концу года, а? Ты будешь в Бостоне, у отца?

— Наверное, — Старбак крепко пожал другу ладонь.

Повернув кобылу, он ударил её шпорами и помчался вниз. Быстро, чтобы Фальконеры не видели текущих по его щекам слёз.

— Болезненно принял. — обескуражено поделился с сыном полковник, — Чертовски болезненно. Он действительно полагал, что может преуспеть, как военный?

— Утро он начал с разговора об этом.

Полковник положил Адаму на плечо руку:

— Он — северянин, сын, а сейчас такое время, что доверять можно лишь своим, не чужакам. Кто знает, до каких пределов простираются границы его верности?

— Могу поклясться, что мы — в пределах. — горько буркнул Адам, провожая взглядом ссутулившуюся фигуру в седле, — Он — честный человек, отец.

— Хотел бы я разделять твою убеждённость. Не думаю, что он замышлял обокрасть нас и дать дёру, однако без него, Адам, я чувствую себя гораздо счастливее. Кроме того, он ведь твой друг, так что сам посуди: добрую ли услугу мы оказывали ему, удерживая вдали от дома?

— Недобрую. — тяжело вздохнул Адам.

Он и сам полагал, что Натаниэлю лучше примириться с семьёй.

— С этими поповскими детишками всегда одна и та же история. — нравоучительно, хотя и с некоторым сожалением, констатировал полковник, — Выйдя из-под надзора святош-родителей, они как с цепи срываются, и грешат напропалую. Оно и понятно: это всё равно, что привести пятилетнего карапуза в кондитерскую лавку и строго-настрого запретить к чему-либо прикасаться. Он будет терпеть, бесспорно, но отвернитесь, и мальчонка мигом объестся сладостями. — Фальконер неспешно раскурил сигару, — Да и с кровью у них нечисто. Кожа-то темновата для белого. Многое объясняет, если правда. Таким трудно держаться одной линии, твёрдости недостаёт. Из каких они Старбаков? Не из нантакетских квакеров?

— По-моему, да.

Адам, хоть и считал, что отъезд к семье — лучший выход для Натаниэля, испытывал странную пустоту в груди.

— Родитель Ната переметнулся от квакеров к кальвинистам, а Нат в кого решил перекраситься? В южанина? — засмеялся полковник, — Он слишком ветреный, Адам. Ветреный и легковерный. Его ведь даже та театральная дворняжка в два счёта обжулила. А солдату нельзя быть ветреным. Доблесть солдата — постоянство.

Фальконер-старший подобрал поводья:

— Солнце встаёт. Пора.

Они повернули коней и поскакали назад, на юг, туда, где армия Конфедерации готовилась к великой битве у ничтожного ручья Булл-ран у жалкого городишки Манассас, лежащего в сорока километрах от Вашингтона, столицы одного суверенного государства, на территории Виргинии — другого суверенного государства, ещё недавно бывших единым суверенным государством, разделённых по милости Господа и сведённых в драке по милости дьявола.

Старбак домчал по пологому уклону до леса и свернул под сень деревьев. Резко дёрнув удила, так что Покахонтас заржала от боли, он буркнул зло: «Заткнись ты, а?» и сполз с седла. Какие-то птицы перекликались на разные голоса. Какие? А чёрт их знает. Старбак с некоторой долей уверенности опознал бы по виду голубую сойку, кардинала, синицу и чайку. Ещё орла. По крайней мере, он думал, что легко узнает орла, когда назвал орлом парящую над Фальконер-Куртхаусом хищную тварь и был поднят на смех ротой «К», в которой последний остолоп знал, что идиотский комок перьев в небе зовётся ястребом. Любой остолоп, но не второй лейтенант Старбак. И здесь он опозорился.

Намотав поводья на низко растущий сук, Натаниэль уселся на выступающий из земли корень и достал помятое отцово письмо. Восходящее солнце золотило верхушки деревьев. Стрекотал сверчок. Что мог написать отец, и в каких выражениях, Натаниэль приблизительно представлял, а потому удостоверяться в собственной правоте не спешил. С другой стороны, уж лучше так, письмом, чем лично, лицом к лицу, в затхлом, заставленном книжными шкафами бостонском кабинете, стену которого преподобный увешивал палками, как другие — удочками и саблями. «И испытаете наказание за грех ваш, которое постигнет вас» — любимейшая цитата отца, каждую букву её он палкой вбивал в спину сына за малейшую провинность. «И испытаете наказание за грех ваш, которое постигнет вас» Лейтмотив всего детства Натаниэля.

Старбак скривился и развернул письмо:

«Преподобный Элиаль Старбак полковнику Вашингтону Фальконеру.

Мой дорогой сэр!

Я получил Ваше письмо от 14-го числа и хотел бы выразить Вам от своего имени, а также от лица моей дражайшей половины искреннюю признательность за проявленное Вами христианское человеколюбие. Не стану скрывать своего глубочайшего разочарования в сыне. Господь в превеликой мудрости щедро одарил Натаниэля умом и иными способностями; мы, со своей стороны, старались воспитывать его в соответствии с Писанием, надеясь, что мальчик со временем станет нести свет Слова Христова. Увы, сын разбил нам сердца, свернув на кривую дорожку порока. Я — разумный человек и понимаю, насколько безрассудна порой юность, но в самом дурном сне мне не могло бы привидеться, что Натаниэль, которого я готовлю себе в преемники, бросит колледж ради блудной девки и скатится до кражи!

Тем не менее, Господь учит нас прощению и если Натаниэль, как Вы пишете, искренне раскаивается, наш христианский долг проявить милосердие и даровать ему прощение. Очевидно, что в служители Господа ему дорога заказана. Ограбленному им господину по фамилии Трабелл я возместил убытки, а от Натаниэля потребую возместить мне убытки честным трудом и солёным потом. Кузен моей возлюбленной супруги имеет адвокатскую практику в Салеме и согласен взять Натаниэля к себе помощником.

Мой старший сын Джеймс, добрый христианин, состоит при действующей армии. По милости Господа, он организует доставку моего письма Вам в эти смутные и печальные для всякого патриота времена. Сколь бы ни различались наши с Вами взгляды на события, повлекшие за собой данную братоубийственную войну, полагаю, что Вы, будучи человеком, искренне любящим Отечество, так же истово, как я, возносите к Господу нашему Иисусу Христу мольбы о её скорейшем прекращении. Он воздаст Вам сторицей за великодушие и участие в судьбе моего грешного отпрыска. Мне же остаётся лишь надеяться на то, что раскаяние Натаниэля искренне.

С уважением.

Преподобный Элиаль Старбак. Бостон, Массачусетс, четверг, 20 июня 1891 года.

Постскриптум. Мой старший сын Джеймс Старбак, капитан армии США, приложит к письму пропуск, с которым Натаниэль сможет без помех пройти на нашу сторону.»

Натаниэль просмотрел вложенный в отцово письмо листок. Он гласил:

«Предъявитель сего имеет право беспрепятственного прохода через боевые порядки армии Соединённых Штатов Америки.

Подписано и заверено капитаном Джеймсом-Элиалем-МакФейлом Старбаком, су-адъютантом бригадного генерала Ирвина Макдауэлла.»

Натаниэль грустно улыбнулся, разглядывая пышный росчерк подписи брата. Значит, Джеймс устроился при штабе. Самое место для него. Старший из отпрысков преподобного всегда был целеустремлённым и честолюбивым. Блестящий адвокат, ревностный христианин, гордость отца. А Натаниэль? Бунтарь, пинком вышвырнутый из армии бунтарей; дурак, теряющий голову при виде первой встречной юбки. Бестолочь.

Что теперь? Солдатом ему не быть, пастором тоже. Учиться юриспруденции у нудного дядюшки Гаррисона МакФейла, сделавшего свои высокие моральные качества фетишом для себя и жупелом для окружающих? И испытать наказание за грех.

Постреливали, но где-то далеко. Натаниэль отвязал Покахонтас и вернулся на идущую к северу грунтовку, обмахивая лицо шляпой. Копыта лошадки глубоко увязали во влажной почве дороги, спускавшейся к подножию холма. Просёлок перечёркивали длинные зазубренные тени деревьев. Справа виднелась ферма с большим стогом сена поодаль. Хутор выглядел покинутым. Треск далёких выстрелов, похожий на звук, с каким горит сухой куст, навеивал грустные воспоминания о том, как счастлив был Натаниэль последние недели. Счастлив, играя в солдатики. Жалость к себе нахлынула, хоть плачь. Никем не любим, зато кругом должен. Должен Фальконеру, должен отцу, должен Салли. Слишком много долгов.

Дорога пересекла неоконченную железнодорожную насыпь. За ней лежали броды Седли, которые Старбак преодолел на спине Покахонтас. На другом берегу Булл-Рана, усыпанном крупной галькой, он напоил лошадь. Лучи солнца били в глаза, слепя. Как огонь Иезекииля, сплавляющий в горне металлы.

За ручьём дорогу обступили деревья. Покахонтас брела шагом, и Старбак её не торопил. Куда спешить? В Салем он всегда успеет. А, может, поступить, как тот австриец, что приходил к Фальконеру? Раз не принимает армия Конфедерации, податься к северянам? Завербоваться рядовым, а там, глядишь, и с Итеном Ридли судьба сведёт в бою? Представив, как пришпиливает хлыща штыком к земле, Старбак зажмурился и обратил внимание, что треск стал громче. Мало того, вблизи было ясно, что это никакая не стрельба.

Топоры. Солдатские топоры.

Старбак натянул удила. Покахонтас встала на дороге. Порубка шла метрах в ста впереди. Он видел голых по пояс бойцов и топоры в их руках. Солдаты разбирали завал из брёвен. Такими заграждениями были перекрыты почти все дороги в северной части Виргинии, едва только ушей местных жителей достигли первые слухи о вторжении янки. Солдаты отсекали крупные сучья, разрубали стволы и отволакивали их с помощью лошадиных упряжек назад, где Старбак разглядел голову синемундирной колонны под обвисшим красно-сине-белым полотнищем. Ветер колыхнул знамя. «Звёзды и полосы». Северяне, растерянно сообразил Старбак. Северяне там, где, по мнению Фальконера, их и быть не может. И не один, не двое, минимум полк, терпеливо ждущий, когда сапёры расчистят ему путь.

— Эй, ты! — замершего посреди дороги Старбака заметил мужчина в офицерской форме, командовавший разборкой завала, — Стой, где стоишь! Стой, понял!

Старбак молча пялился на северян, и губы его сами собой растягивались в глупой улыбке. Ирвин Макдауэлл не собирался расшибать лоб в бессмысленных фронтальных атаках. Не намерен он был и обороняться. Командующий северян запланировал изящный обходной манёвр, как под копирку повторяющий обходной манёвр его бывшего однокашника Борегара: обойти слабо укреплённый левый фланг противника и решительным ударом с тыла повергнуть его в прах. Макдауэлл задумал новые Фермопилы, где янки отводилась роль победителей-персов, а конфедератам — роль греков-побеждённых.

И Натаниэль улыбался, ибо генерал Макдауэлл избавил его от необходимости вступать в армию Севера, дабы исполнить данное южной потаскушке обещание.

^{Макдауэлл и Борегар. Очередной пример того, насколько тесен был мирок американских военных: главы противоборствующих армий в Вест-Пойнте сидели за одной партой. За месяц до начала войны оба однокашника могли похвастать всего лишь майорским чином (правда, Борегар за три года до войны чуть не стал мэром Нового Орлеана).}

— Вот так всегда. — проворчал Таддеус Бёрд, хмуро глядя в ту сторону, куда ускакал Фальконер, — Когда обстоятельства требуют присутствия Фальконера, бес непременно тянет его прокатиться верхом.

Любые распоряжения Фальконера Таддеус Бёрд сопровождал колкими комментариями, подразумевавшими, что уж кто-кто, а майор лучше всех знает, как правильно управляться с Легионом, но, оказавшись вдруг на месте командира, сразу потерял былой апломб.

— Люди должны видеть своего полковника, а не гадать, где его черти носят. Твой будущий тестюшка, — обратился Бёрд к Итену Ридли, — говорит, что ему лучше думается на лошади. Наверно, это тот самый случай, о котором сложена поговорка «Одна голова хорошо, а две лучше!»

Довольный остротой, Бёрд засмеялся. Ридли вступился за Фальконера:

— Он уехал на рекогносцировку.

То, что Фальконеры взяли с собой на разведку не его, а Старбака, чувствительно задело самолюбие Ридли. Конечно, через два месяца он станет зятем Фальконера, но опасение, что его законное место рядом с полковником может занять вшивый святоша, гадким червячком точило душу.

— Ре-ко-гнос-ци-ров-ка. — по слогам произнёс Бёрд, — Звучное название для того, что является не более, чем конной прогулкой. Не стоит обманываться, юноша. Мой зятёк рассматривает войну, как достойное джентльмена развлечение. Есть охота, есть скачки, а есть война. Заблуждается. Война не для джентльменов. Война для мясников. Мой двоюродный дед в Балтиморе был именно мясником, поэтому за себя я спокоен. Солдатчина у меня в крови. У вас, молодой человек, имеются такие полезные по нынешним временам родственники?

Ридли покосился на пешего майора с высоты седла, но ничего не ответил. На выгоне расположились легионеры. Не слышалось обычных в таких случаях шуток. Лица были угрюмы и задумчивы. Что принесёт им этот день?

— Увидим. — бодро сказал Таддеус Бёрд, и Ридли понял, что произнёс вопрос вслух, — Предсказывать бессмысленно, потому что предсказание несёт в себе зерно хоть какой-то внутренней логики, а историю двигает не общепринятая логика, а идиотизм отдельных личностей.

— По слухам, у нас тысяч двадцать бойцов.

— «По слухам», какой замечательный, а, главное, точный источник, — восхитился Бёрд.

— Интересно, сколько у янки солдат?

Бёрд театрально наморщил лоб и глубокомысленно изрёк:

— Как песчинок в море. Тебя удовлетворит такой ответ? Впрочем, любезные твоему сердцу слухи позволяют выбрать любое число: от тысячи до пятидесяти тысяч. Давай с тобой остановимся на двадцати. Их двадцать, нас двадцать. В математике это, по-моему, именуется «тождеством».

Таддеусу Бёрду слабо верилось в то, что Конфедерация выставила двадцать тысяч штыков, а уж переправившаяся через Потомак пятидесятитысячная армия янки представлялась и вовсе глупой выдумкой. Для Соединённых Штатов мирного времени войско и в десять тысяч бойцов было чем-то фантастически огромным, вроде Великой армии Наполеона.

— Если я правильно понял этого Эванса, мы атакуем янки правым флангом? — спросил Ридли.

Птичка-Дятел раздражал Ридли, и он старался избегать его общества. Однако сейчас ввиду близости боя и неопределённости будущего хотелось перекинуться словом хоть с кем-нибудь.

— Ну да, ну да.

Будь на месте Ридли кто-то другой, Бёрд с удовольствием поделился бы с ним своими соображениями относительно хода предстоящего сражения. Основные силы конфедератов, собранные в кулак на правом крыле, стерегли прямой путь от Вашингтона на Манассас, ибо, захвати федералы этот железнодорожный узел, будет потеряна вся Северная Виргиния. Насчёт ума северян Бёрд не заблуждался, полагая, что ничего хитрее броска вдоль кратчайшей дороги на Манассас они придумать не способны. Мысль о том, что обе армии, настроившись проламывать вражескую оборону, столкнутся на тракте, очень развлекала Бёрда. Ридли же он считал самовлюблённым глупцом и метать перед ним бисер не видел смысла.

— Жаль, что нам поучаствовать в бою не удастся. — гнул свою линию Ридли.

— Жаль? — хмыкнул Бёрд, — По-моему, наоборот, чем дальше мы находимся от правого фланга, тем лучше. Пусть так и будет. Боюсь только, что наш обожаемый полковник привезёт от Борегара приказы более соответствующие его и твоим чаяниям, чем те, что навязывал ему Эванс.

— Полковник просто не хочет прятаться за чужими спинами. — опять вступился за тестя Ридли.

Бёрд с сожалением взглянул на него снизу вверх:

— По моему мнению, лучше прятаться за чужими спинами на левом фланге, чем героически умереть на правом. Хотя кого интересует моё мнение, мнение школьного учителя и заместителя командира Легиона?

— Что, нет вкуса к схватке? — спросил Ридли с едва различимым в голосе презрением.

— К такой — нет. Сражаться надо умно, а сражаться умно — избегать схватки всеми силами. С какой стати здравомыслящему человеку хотеть драться?

— Чтобы не дать янки победить сегодня.

— Если выбирать между их победой и героической кончиной, я, пожалуй, выберу первое. Республиканцев Линкольна я предпочту могильным червям! — Бёрд захохотал, качая головой вперёд-назад, но осёкся, заметив движение в долине внизу, — Неужели наш Ахилл возвращается обратно?

На Уоррентонском тракте появились два всадника. Солнце ещё не взошло полностью, и прогалина меж двух холмов, по дну которой проходила дорога, ещё пребывала в полутьме. Тем не менее, Ридли, чьи глаза были моложе, узнал в конных старшего и младшего Фальконеров.

— Да, это полковник и Адам.

— А где же Старбак? Стал жертвой рекогносцировки? Тебя бы такое устроило, правда, Итен? За что ты так не любишь Старбака? Завидуешь его уму? Или внешности?

Итен насмешку игнорировал, с подчёркнутым вниманием наблюдая за Фальконерами. Отец с сыном после короткого разговора расстались на перекрёстке. Полковник поскакал на юг, а его сын направил жеребца к походному лагерю Легиона.

— Отец поехал к Борегару. — оповестил сослуживцев Адам.

— А перед тем? — требовательно спросил Бёрд, — У нас разделились мнения: Итен утверждает, что вы отправились на разведку, а я — что подышать свежим конским потом.

— Отец хотел взглянуть, нет ли северян в районе Седли.

— И?

— Никого, дядя.

— Благодарение небесам. Можно перевести дух, стране свободы ничего не угрожает.

— Дядя, отец ещё просил вычеркнуть из списков Ната.

Бёрд только сейчас заметил, что у Адама поперёк седла перекинуты мундир, кобура с пистолетом и сабля Старбака:

— Не понял. Что он от меня хотел?

— Вычеркнуть Ната. — повторил Адам, — Из списков и полковых гроссбухов.

— Спасибо, Адам. — прочувствованно поблагодарил племянника Бёрд, — конечно, без тебя я не додумался бы, откуда мне вычеркнуть Старбака. Он погиб? Тогда я внесу его имя в списки героев Юга, павших от рук северных варваров. Или он дезертировал? Или живым вознесён в рай? Какую причину мне указать?

— Просто выбыл, дядя. Выбыл и всё. Так хочет отец.

Бёрд подёргал себя за бороду:

— Это что, мода такая, — увольнять бойцов перед сражением? Или я чего-то не понимаю в военном деле?

Адам тяжело вздохнул:

— Дядя, так решил отец. Он отпустил Ната домой.

— Что значит, домой? Куда домой? В Бостон?

— Да.

— Но почему?

— Почему бы и нет? — хмыкнул Ридли.

— Какой глубокомысленный, философский и уместный вопрос, мистер Ридли. — поморщился Бёрд, — Так почему, Адам?

Племянник молчал, вместо него высказался Ридли:

— Потому что сейчас нельзя верить чужакам.

— Нату можно. — раздражённо буркнул Адам.

— Дружба превыше всего, да, Адам? — глумливо осведомился Ридли.

— Мы не можем Старбаку доверять, Итен? — повернулся к Ридли Бёрд, — Любопытно, почему? Из-за того, что его угораздило родиться на Севере?

— Мне, что, надо такие простые вещи объяснять?

— Да, пожалуйста. — очень вежливо сказал Бёрд.

— Он появился в Ричмонде перед падением форта Самтер, втёрся в доверие к твоему отцу, Адам. Спрашивается, зачем? Зачем сыну оголтелого фанатика Элиаля Старбака приезжать на Юг? Зачем записываться в Легион? Может, завтра к нам в Легион запишется в полном составе семейство Джона Брауна с Гарриэт Бичер-Стоу? — Ридли попыхал сигарой, раскуривая её, — Старбак — шпион. Твой отец, Адам, правильно сделал, избавившись от него. Иначе мы, в конце концов, были бы вынуждены расстрелять святошу, как предателя.

— Отличная идея. Расстрел несколько скрасил бы скуку лагерной жизни, — одобрил Бёрд, — На казни у нас фантазии не хватило, а зря. Нижних чинов это очень развлекло бы.

— Дядя! — возмутился Адам.

— К тому же, у Старбака течёт в жилах порядочная толика негритянской крови. — не очень уверенно заявил Ридли, — Он — явный мулат.

— Ах, мулат? Ну, тогда другое дело. Тогда, конечно, хорошо, что он убрался восвояси. — согласился Бёрд, не скрывая сарказма.

— Не пори чушь, Итен. — рассердился Адам, — С чего ты взял?

— На кожу его глянь. — упорствовал Ридли, — Она смуглая!

— Точно! Точно! Смуглая! Бесспорно, мулат! — майор откровенно потешался над будущим родственником, — Ой, но ведь смуглая кожа и у генерала Борегара! И у вас, мистер Ридли! Какой ужас! Эти мулаты везде!

— Борегар — француз! — набычился Ридли, — А отец у Старбака любит негритосов!

— Ух ты! — восхитился Бёрд, — То есть, по-вашему, мистер Ридли, мамаша Натаниэля поняла проповеди супруга буквально и, пока преподобный метал громы и молнии с кафедры, грешила с чернокожими в ризнице?

— Дядя… — с болью в голосе попросил Адам.

— Нет, Адам, Итен разжёг моё любопытство. Так как, мистер Ридли, я правильно понял ваши намёки?

— Я ни на что не намекал. Старбак убрался, туда ему и дорога. Надеюсь только, что он не растреплет янки наши военные планы.

— О, насчёт этого будьте покойны! — оскалился Бёрд, — Наши военные планы узнают лишь наши потомки из мемуаров наших генералов.

Он достал тонкую вонючую сигарку, к которым питал склонность, и спички:

— Если твой отец хочет, я, конечно, вычеркну Старбака, только сдаётся мне, что полковник совершил большую ошибку.

Адам внимательно посмотрел на майора:

— Тебе пришёлся по душе Нат, да, дядя?

— Ты невнимателен, Адам. Я говорю не о собственных пристрастиях, а о достоинствах твоего друга. Он умеет думать, редкий талант среди современных молодых людей. Ваше поколение привыкло доверять чувствам, а Старбак, хоть и редко, пользуется серым веществом.

— Теперь он будет пользоваться им на Севере. — подытожил Адам, желая положить конец неприятному разговору.

— Увы. Да. А мы ещё пожалеем, что его серое вещество не с нами. И его безжалостность, кстати, тоже.

— Безжалостность? Нат не безжалостный, дядя! — пылко заступился за друга Адам.

— Видишь ли, мой дорогой племянник, всякий, кто воспитан в духе кальвиновской идеи предопределённости, безжалостен поневоле. Ну, смысл жалеть нищего, если быть нищим его Бог предопределил ещё до его рождения? А в эти нелепые дни безжалостность будет самым востребованным душевным качеством. Войну выиграет не джентльменство, а безжалостность и мясницкий навык.

— Ты уже говорил это, дядя. — угрюмо сказал Адам.

Очень уж похожи на правду были дядины слова, и оттого верить в них не хотелось.

— Повторение — мать учения, мой мальчик. — Бёрд чиркнул спичкой.

Адам устремил взгляд поверх голов притихших легионеров туда, где чернокожий Нельсон суетился у костра:

— Пойду кофе выпью.

— А разрешение? — майор Бёрд погрозил ему пальцем, — Разрешение старшего офицера, которым в отсутствие твоего отца являюсь я.

— Ладно, дядя. Тогда я попрошу Нельсона принести мне кофе сюда.

— Не раньше, чем обнесёт напитком рядовых и сержантов. Офицеры, Адам, не привилегированное сословие, а военнослужащие, обличённые дополнительной ответственностью.

Адам засопел. У дяди Таддеуса настоящий талант удивительно всё усложнять и запутывать. И почему матушка настояла, чтоб отец сделал её брата майором? Затем Адам вспомнил, что Мириам Фальконер поступила так назло мужу, и настроение у Адама окончательно испортилось.

— Счастливо оставаться, дядя. — он подобрал поводья и тронул жеребца с места.

Следом двинулся Ридли. Майор Бёрд расстегнул нагрудный карман и достал завёрнутую в лоскут ткани фотографию Присциллы. В очках она позировать отказалась наотрез, на карточке вид имела беспомощный и трогательный, но для Бёрда она была прекраснейшей женщиной на свете. Бёрд поцеловал фото и, бережно обернув в материю, положил обратно в карман.

Метрами восьмьюстами позади Бёрда на десятиметровую вышку из жердей взобрались два сигнальщика. Всего по приказу Борегара таких вышек вдоль фронта его армии возвели четыре штуки. Служили они для наблюдения, передавая сведения от одной к другой флажками. Старший из наблюдателей, капрал, склонился к подзорной трубе на треножнике, снял с линзы колпачок, подкрутил фокус и навёл прибор севернее. В поле зрения попала церквушка Седли, женщина, вытряхивающая половик на её пороге. Капрал повёл трубой на восток. Мелькнуло прочерченное дымками костров небо. Прежде чем наблюдатель направил прибор туда, где находилась соседняя вышка, объектив выхватил группу людей, стоящих на голой верхушке холма в полутора километрах за Булл-Раном.

— На янки хочешь взглянуть?

— Да пусть они провалятся.

Группка была смешанной: пешие, конные, штатские, военные. Открывшаяся им панорама завораживала. Восходящее светило вызолотило пастбища, рощи, дороги и превратило в сверкающую хрустальную ленту Булл-Ран, по другую сторону которого, невидимая, ожидала неминуемого поражения армия бунтовщиков.

Капитан Джеймс-Элиаль-МакФейл Старбак ёрзал на лошадиной спине. Его афедрон больше привык к мягкому креслу, нежели к жёсткому седлу. Став офицером, Джеймс обнаружил множество недостатков в профессии военного, и главный из них — необходимость передвигаться верхом на горячих, неуклюжих, вонючих созданиях с жёлтыми зубами. Впрочем, он готов был терпеть лошадей ради торжества справедливости и победы над рабократией. Так же, как и его отец, Джеймс искренне верил, что раскол — позор Америки, оскорбление Всевышнего и несомненные козни лукавого. Сегодня, в день воскресный, силы добра пойдут в бой против наущаемых сатаной бунтовщиков, и кому, как не Северу, Господь дарует победу?

— Вниз можно спуститься, кэп? К тем пушкам? — отвлёк от благочестивых размышлений нахального вида штатский, указывая на артиллерийскую батарею, разворачивающуюся у подножия холма.

— Нельзя. — коротко бросил Джеймс.

— У нас свободная страна, кэп.

— Нельзя! — внушительно повторил Джеймс.

Хорошо поставленный голос, приводивший в трепет публику, заполнявшую залы массачусетского суда, не производил ни малейшего впечатления на нахальных журналистов, прибывших прошлой ночью в штаб Макдауэлла. К ним приставили капитана Старбака, как человека, имеющего опыт общения с гостями (ему уже навязали полдюжины иностранных атташе, но те общались с ним не в пример уважительнее, чем репортёры).

— Что за «су-адъютант» такой? — ехидно осведомился у Джеймса за полночь журналист «Харперс-Уикли», — Это какое-то блюдо китайской кухни?

— «Су» по-французски «под». — объяснил Джеймс, подозревая, что тот и сам прекрасно знает перевод злосчастного «су».

— То есть, вы, кэп, самый мелкий из мальчиков на побегушках?

— То есть, я — помощник адъютанта. — Джеймса стоило немалых усилий не ответить наглецу грубо.

Ночью он урвал лишь два часа сна. Кроме недосыпа, его жестоко пучило. Накануне бригадный генерал Макдауэлл, известный гурман, закатил своему штабу пир на весь мир, и Джеймс, обычно воздерживавшийся от излишеств, соблазнился. Обжорство прошло бы без последствий, прими Джеймс перед сном ложку матушкиного ветрогонного бальзама, но идиот-денщик ухитрился где-то посеять в дороге саквояж с медикаментами.

В животе бурчало, а газетчики, поднявшие Джеймса с кровати на хуторке под Сентервиллем, донимали расспросами. Их интересовали намерения Макдауэлла. Капитан разъяснил, что генерал хочет захватом Манассаса отрезать друг от друга армии бунтовщиков, а затем разбить их по одиночке. Генерал Джонстон окажется заперт в долине Шенандоа, а без его поддержки Борегар будет разбит и отступит в Ричмонд.

— Как-то легко у вас выходит на словах, кэп. А, между тем, бунтовщики вам здорово наваляли по шее на днях.

Пару дней назад авангард северян был обстрелян на броде Блекбёрн и отступил в беспорядке. Джеймс (адвокат, как-никак) представил стычку, как уловку, призванную убедить южан, что наступление планируется на их правом фланге, тогда как настоящая атака планируется на левом.

— А что могло бы вам спутать карты, капитан? — спросил другой журналист.

Карты северянам мог спутать генерал Джонстон, подоспей он на подмогу к Борегару, однако, успокоил капитан Старбак газетчиков, волноваться оснований нет. Федеральные части, блокирующие долину Шенандоа, телеграфом докладывают, что Джонстон всё ещё там.

Репортёр не отставал:

— А если бы Джонстон вырвался и соединился с Борегаром, нашей армии была бы крышка?

— Нашей армии тогда пришлось бы перебить больше бунтовщиков, только и всего! — раздражённо отбрил капитан и, спохватившись, гораздо более любезно повторил, что Джонстон в ловушке, а, следовательно, на величайший из вопросов, когда-либо встававших перед Америкой, — быть ли ей единой? — отвечать предстоит сегодня лишь тем её гражданам, что собрались на берегах Булл-Рана.

Джеймс также напомнил акулам пера, что армия Ирвина Макдауэлла насчитывает более тридцати тысяч штыков и сабель (неслыханно много для Северной Америки, у Джорджа Вашингтона под Йорктауном было вдвое меньше), и это ясно демонстрирует, как решительно настроено федеральное правительство.

Газетный проныра немедленно ухватился за численность северян:

— То есть, ваше войско больше, чем у бунтовщиков?

— Нет. — отрезал Джеймс.

Сколько южан, никто понятия не имел. Десять тысяч, сорок — цифры называли разные и с потолка. Капитан Старбак не хотел, чтобы победу Севера пресса подала, как результат численного превосходства:

— Их примерно столько же. Битва покажет, джентльмены, у кого выше боевой дух, лучше выучка и, само собой, чьё дело правое.

Не ради захвата занюханного железнодорожного узла надо было разгромить Борегара, верил Джеймс. Разгром южан открывал путь к столице бунтовщиков. «На Ричмонд!» — захлёбывались северные газеты. «На Ричмонд!» — гласили надписи, вышитые на знамёнах северных полков. «На Ричмонд!» — кричали зеваки солдатам, шагающим по мосту Лонг-Бридж вперёд, к победе. Многие гражданские, не ограничившись криками, шли вместе с армией. Сливки вашингтонского общества желали присутствовать лично при исторической виктории Севера над Югом. Солнце поднялось достаточно высоко, и Джеймс видел франтоватые коляски рядом с облупленными артиллерийскими передками, мольберты художников среди составленных в козлы ружей, важных конгрессменов, элегантных дам под зонтиками, слуг с подстилками и корзинками для пикников.

— Как считаете, к субботе Ричмонд возьмём? — полюбопытствовал репортёр «Харперс-Уикли».

— С Божьей помощью.

— А Джефферсона Дэвиса повесим в воскресенье! — азартно предложил другой под общий одобрительный гул.

— Не в воскресенье. — возразил капитан Старбак.

Он боялся, что приволокшиеся вместе с журналистами иностранные атташе решат, что Соединённые Штаты — нецивилизованная страна, жители которой не чтут день воскресный и, пуще того, не признают правосудия.

— Дэвиса мы если и повесим, то только по приговору суда.

— Капитан имеет в виду, что потребуется время сплести на верёвке петлю покрепче. — объяснил чопорным дипломатам корреспондент.

Джеймс дежурно улыбался. Газетчики его разочаровали, оказавшись людьми морально нечистоплотными. Многие заранее накатали отчёты о не состоявшемся пока сражении, в ярких красках расписав и бегство орд трусливых рабократов от грозного звёздно-полосатого знамени, и вражью кровь, запёкшуюся на копытах доблестной северной кавалерии, и прочая, и прочая. Выражать корреспондентам своё неодобрение Джеймс не спешил, опасаясь, что его сочтут пораженцем. А о каком пораженчестве могла идти речь сегодня, на пороге триумфального марша на Ричмонд?

Топот и ржанье высвобожденных из упряжек коней внизу возвестили, что батарея готова к бою. Стволы пушек, поставленных за низкой изгородью, были нацелены на каменный мост, по которому проходил Уоррентонский тракт. В плане Ирвина Макдауэлла мост играл не последнюю роль. Здесь командующий северян собирался связать боем левое крыло противника, не дав ему попятиться назад и помешать основным силам федералов выйти по дуге в тыл бунтовщикам, отвлечённым ещё одной фальшивой атакой на своём правом фланге. Обманный штурм моста был важнее, а потому именно здесь командующий поставил новейшие нарезные, из расчёта полный виток на десять сантиметров длины ствола, орудия Паррота.

Тридцатифунтовики, железные трёхметровые громадины, весили около двух тонн каждый. Окованные металлом колёса достигали в высоту плеча взрослого мужчины. Для транспортировки пушки требовалось девятнадцать лошадей, и всё равно двигались они медленно. Понадобилось несколько предрассветных часов, чтобы подвезти орудия сюда. Многие офицеры придерживались мнения, что командующий блажит, выкатывая тяжёлые пушки на уязвимую передовую позицию, зато рядовые при виде чудовищ Паррота, направляющихся вперёд, преисполнялись уверенности, что бунтовщикам конец. В каждом из усиленных железными же полосами казёнников наведённых на мост орудий ждал своего часа пороховой мешок и заряд картечи. Смертоносный ураган огня и железа сметёт с дальнего берега Булл-Рана солдат Конфедерации, буде они осмелятся нос поднять от земли. Впрочем, сейчас там маячили в поле зрения лишь пара-тройка пехотинцев на гребне бугра километрах в полутора от моста да одинокий всадник, вероятнее всего, офицер.

Запалы, призванные воспламенить чёрный порох в казённиках новейших пушек Паррота, тоже представляли собой последнее слово военной техники. Медная трубка, наполненная мельчайшим порохом, увенчивалась капсулой с гремучей смесью. Поперёк капсулы шла планка с насечкой, оснащённая шнуром. При рывке за него планка, будто спичка, чиркала по гремучему составу в капсуле, тот вспыхивал, поджигая порох в медной трубке, откуда пламя передавалось через прокол в мешке чёрному пороху, заложенному в казённик. Сейчас конец шнура находился в потной ладони сержанта, взмахом левой руки отогнавшего от пушки остальную орудийную прислугу. Сержант прочистил горло и крикнул:

— Товсь!

Все заткнули уши. Лишь конный офицер не сводил глаз с циферблата. Он предвкушал, как будет рассказывать детям, а потом внукам о том, что именно его батарея дала первый залп в грандиозном сражении, которому суждено навсегда смирить гордыню проклятых южан. На его часах было почти восемнадцать минут шестого. Солнце озарило горизонт каких-то двадцать минут назад. Лейтенант уже внёс в свой дневник время восхода, в скобках добавив, что с учётом температуры и влажности воздуха, влияющих на часовой механизм, оно может колебаться в пределах пяти минут.

— Товсь! — вновь гаркнул сержант, и в его рёве лейтенант явственно расслышал нотки нетерпения.

Минутная стрелка достигла римской цифры «XII», вторая рука лейтенанта пала вниз:

— Пли!

Сержант что есть силы дёрнул шнур, и пушка Паррота изрыгнула огонь с дымом.

Жуткий грохот ударил по барабанным перепонкам, раскатившись по окрестностям. Пушка подскочила над землёй сантиметров на десять. Отдача швырнула орудие назад, хвостовик лафета пропахал в грунте глубокую борозду. Спустя мгновение донёсся дружный вопль северян, приветствовавших подавшее голос чудовище.

Прислуга уже чистила ствол мокрой губкой, гася в нарезах искры перед тем, как загнать в казённик следующей пороховой заряд. Тем временем картуз картечи с воем миновал луг, блеснул над мостом, проломился сквозь кроны деревьев, сбивая листья с ветками, и зарылся в склон холма. От удара металлический поршень внутри камеры упал на капсюль, тот вспыхнул и поджёг порох. Рвануло. Урон, однако, даже находись рядом вражеские солдаты, был бы невелик: слишком глубоко нырнул в землю снаряд, почти на метр.

— Шесть с половиной секунд. — отметил в блокноте время полёта лейтенант-артиллерист.

— Можете записать, джентльмены, что сражение началось в двадцать одну минуту шестого. — объявил репортёрам и иноземцам Джеймс Старбак.

В ушах у него звенело, а лошадь нервно перебирала копытами.

— В пять пятнадцать. — поправил его корреспондент «Харперс-Уикли».

— А по моим — пять восемнадцать. — сказал французский военный атташе.

— Восемнадцать, пятнадцать… К дьяволу! Чертовски рано, что до меня. — зевнул кто-то из газетчиков.

Джеймс нахмурился. Журналисты были не только лживыми, но и сквернословили напропалую. Пушка выстрелила второй раз, и он вздрогнул. Разрыв картечного снаряда с такого расстояния не впечатлял. От монстров Паррота капитан подсознательно ожидал моря огня и крови, вскипающего за Булл-Раном после каждого выстрела. Увы, результаты казались унизительно скромными. Джеймс оглянулся на иностранцев, большей частью ветеранов бесчисленных европейских войн, страшась увидеть на их лицах презрение. Будто прочитав мысли американца, французский атташе одобрительно кивнул:

— Хорошие пушки, капитан.

— Спроектированы и изготовлены в Америке, полковник. Изобретатель — Роберт Паррот, управляющий литейного завода в Колд-Спрингс. Орудия могут вести огонь обычными снарядами, шрапнельными и картечными. При возвышении ствола на каждые четыре градуса дальность стрельбы возрастает на две тысячи двести метров. — отбарабанил, как прилежный ученик, заученные специально для иностранцев сведения Джеймс, стараясь не обращать внимания на галдящих за спиной корреспондентов, — Если захотите осмотреть литейку, мы с удовольствием организуем вам экскурсию.

— Очень любезно с вашей стороны.

Француз по фамилии Лассан имел всего один глаз, физиономию, изборождённую шрамами, зато носил причудливо и богато изукрашенный мундир. Орудие жахнуло снова, на этот раз к нему присоединились остальные пушки батареи. Гром залпа напугал битюгов, отведённых назад. Под их ржание Лассан криво усмехнулся:

— Не скажу, правда, что артиллерия — мой любимый род войск, — он показал прокуренным пальцем на закрывавшую пустую глазницу повязку, — Русская картечь, сами понимаете.

— Будем надеяться, что пехота мятежников сегодня разделит вашу антипатию. — перекрикивая канонаду, тяжеловесно пошутил Джеймс.

За ручьём колыхались и сыпались сучья, сшибаемые снарядами, вздымались земляные фонтанчики.

— Как только наши колонны выйдут противнику в тыл, всё будет кончено. — сказал Джеймс.

Полковник Лассан поднял бровь:

— Действительно?

— Ставлю два доллара, что к десяти южные проходимцы будут наперегонки драпать к Ричмонду! — отвечать журналисту «Чикаго Трибьюн» на ставку желающих не нашлось.

Испанский атташе, облачённый в красно-белую драгунскую форму, сделал глоток из металлической фляжки. В воздухе, наполненном вонью горелого пороха, запахло спиртным. Лассан прислушался и спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Это что, паровозный свисток?

— Я ничего не слышу, сэр. — пожал плечами капитан Старбак.

— Вы слышите свисток? — напряжённо осведомился француз у коллег-дипломатов.

Те отрицательно качали головами.

— Это так важно, сэр? — полюбопытствовал Джеймс.

— Армия генерала Джонстона из долины Шенандоа едва ли придёт пешком? — прищурился Лассан, останавливая жестом поток уверений, что армия Джонстона обложена северянами со всех сторон, — Предположите на миг, что Джонстон улизнул от ваших солдат.

Француз говорил по-английски превосходно, с британским выговором, и этот выговор раздражал Джеймса. Кроме того, никак не унимался живот.

— Ещё два дня назад генерал Джонстон никуда не улизнул! — несколько резче, чем хотел, заявил капитан.

— Двух дней, согласитесь, вполне достаточно, чтобы выскользнуть из окружения и поездом добраться до Манассаса. — стоял на своём Лассан, — Разве нашему императору, вспомните, не принесла победу над Францем-Иосифом под Сольферино скорость, с которой войска были переброшены по железной дороге?

Джеймс, который в первый раз слышал о том, что в Европе, вообще, есть железные дороги, не то, что о каком-то Сольферино, на всякий случай кивнул, но возразил, что жалкую кучку презренных бунтовщиков нельзя ровнять с прославленной французской армией.

— Дай-то вам Бог. — мрачно заметил Лассан.

Француз достал подзорную трубу и навёл на дальний холм, где виднелась вышка. На её площадке сигнальщик флажками передавал какое-то сообщение.

— А вы уверены, капитан, что ваши части, совершающие обходной манёвр, не опоздают? — поинтересовался француз.

— Будут на месте с минуты на минуту, сэр. — заверил его Джеймс.

Ничего, свидетельствующего о начале боя в тылу вражеской армии, ни видно, ни слышно не было. Расстояние, наверное, не позволяет, утешил себя Джеймс. Вот побегут конфедераты, отсиживающиеся за мостом, это и будет самым лучшим свидетельством того, что у них в тылу неладно.

— С минуты на минуту, сэр. — повторил он и добавил для пущей важности, — Как и планировалось.

— Как планировалось? Ну да, ну да. — Лассан пожевал губами, — Мой отец, старый рубака, с присущей старым рубакам грубоватостью любил повторять: война, как потаскуха; никогда не знаешь, каким триппером она тебя одарит.

— Отлично сказано! — захохотал журналист из Чикаго, внося понравившуюся фразу в блокнот.

Джеймса покоробила скабрёзность, и он отвернулся. Француз принялся насвистывать незнакомую капитану мелодию, а журналисты записывали первые впечатления от войны. Впечатлений, надо признать, было немного. С площадки, где стояли газетчики, война выглядела скучно: немного дыма, немного грохота. У самого Булл-Рана скукой не пахло. Пахло порохом, свежей кровью и смертью. Засевшие на деревьях по обе стороны ручья застрельщики федералов и конфедератов обменивались выстрелами. Над водой рваными грязно-серыми тряпками плыл дым. За спинами стрелков-южан рвалась картечь, превращая лес в один из кругов ада. Срубленная снарядом верхушка дерева с треском рухнула вниз, сломав спину лошади. Жалобное ржание животного заглушило плач мальчонки-барабанщика, впихивающего осклизлые кишки обратно в разорванный живот. Что-то обожгло пах офицеру, он потрогал неровную дыру в мундире ниже пояса, с удивлением наблюдая, как напитываются кровью брюки. Бородатый сержант неловко затягивал повязку на обрубке левой руки, сквозь зубы чертыхаясь и непонятно у кого интересуясь, как теперь ему держать плуг? Капралу пробило череп, и бедолага камнем пал наземь. Канонада гремела, как жуткий барабан, отстукивая ритм войны для игравших ещё где-то сзади полковых оркестров.

А глубоко в тылу южан к Манассасу катил поезд, что вёз из долины Шенандоа авангард армии генерала Джонстона. Хитрюга-Джонстон обманул стерегущих его северян, и его восемь тысяч бойцов спешили усилить восемнадцатитысячное войско Борегара. Противостоящие армии стягивались к Булл-Рану, орудия разогревались, и воскресная резня началась.

^{Джозеф Джонстон. В Вест-Пойнте учился в одном классе с Робертом Ли. Один из немногих «довоенных» генералов. В отличие от «довоенного» майора Борегара, Джонстон получил звание бригадного генерала ещё 28 июня 1860 года.}

— Шпик чёртов, что ли?

Так поприветствовал Старбака полковник Натаниэль Эванс. Двое верховых луизианцев перехватили возвращавшегося Старбака у церкви Седли, без лишних разговоров скрутили ему запястья веревкой и приволокли к каменному мосту, за которым расположился со своим штабом их командир Эванс. Полковник окинул юношу недружелюбным взглядом и приказал:

— Ну-ка, сдёрните эту орясину из седла.

Кто-то бесцеремонно рванул Старбака вниз, и тот слетел со спины Покахонтас, кулём рухнув к ногам полковника.

— Я не шпик. — угрюмо выдавил из себя Старбак, едва к нему вернулось дыхание, — Я один из бойцов Фальконера.

— Фальконера? Какого это Фальконера? — Эванс издал рычание, похожее на лай и смех одновременно, — Не того ли, часом, индюка, который считает себя больно важной птицей, чтобы сражаться плечом к плечу со мной и моими ребятами? Если того, то ты попал пальцем в небо, парень. У Фальконера нет бойцов, у него лишь толпа таких же, как он, соплежуев, цыплячьих душ и гадящих в штаны маменькиных сынков. Ты из которых?

Старбак, как ни подмывало его ответить резкостью на поток оскорблений, сдержался:

— В лесу за бродами Седли полно северян. Они движутся сюда. Я ехал предупредить.

— Брешет, как законник, сэр. — высказался один из двух пленивших юношу луизианцев.

Они походили друг на друга, как близнецы. Оба поджарые, с обветренными физиономиями и быстрыми хищными взглядами. А ещё они напомнили Старбаку Томаса Труслоу. Вооружены луизианцы были до зубов. Каждый имел по карабину, по паре пистолетов, по сабле и по тесаку. У сёдел болтались притороченные к лукам куры со свёрнутыми шеями и кровоточащие шматы свинины, свидетельствующие, что окрестные фермы ребята вниманием не обошли. Один луизианец, обыскав Старбака на месте пленения, избавил юношу от наличности в размере трёх долларов шестнадцати центов, а письмо преподобного и пропуск, будучи неграмотным, покрутил в руках, да и затолкал обратно в карман рубахи Натаниэля.

— Оружия у него не было. — доложил он Эвансу, — Мундира тоже. Шпик он, полковник, сэр. Тут и думать нечего, стоит только говор послушать. Говорит он, как распоследний вонючий янки.

Картечь ударила шагах в десяти от них. Земля под ногами дрогнула, над ямой взлетели комья красноватого грунта. Взвизг разрыва, приглушённый землёй, заставил Старбака невольно пригнуться, но Эванс, в сантиметре от бурой шляпы которого просвистел то ли камень, то ли осколок, бровью не повёл, лишь обернулся к вестовому:

— Ты цел, Отто?

— Тсел, полкоффник.

Эванс повернулся к выпрямляющемуся Старбаку:

— И где же ты видел янки?

— За бродами Седли. В километре, может, ближе. На просёлке, идущем с востока.

— В лесу, так?

— Так, сэр.

Эванс задумчиво поковырял в жёлтых от табака зубах перочинным ножом:

— И сколько их там ты видел?

— Много. С пушками.

— С пушками? Страх какой. Я, по-моему, в штаны напрудил.

Эванс хихикнул, а его люди отозвались на немудрящую шутку дружным смехом. Полковник Натан Эванс имел давнюю репутацию «анфан террибль» американской армии. Сквернослов, бабник, пьяница и забияка, он окончил Вест-Пойнт в 1848 году, но к военному образованию относился с презрением. Единственное, что требуется от солдата, говорил он, — это умение драться, как дикий кот, а чирикают по-французски и ломают ум над всякой тригонометрией пускай штабные шаркуны.

^{Полковник Натан Эванс. Кличку «Шэнкс» («Тонконожка») заработал во время учёбы в Вест-Пойнте, который окончил 36-м в выпуске (для сравнения: Ли — 2-м)}

— То есть пушки ты видел собственными глазами?

— Да, сэр, — подтвердил Старбак.

Пушек Натаниэль не видел. Вывод об их наличии у северян диктовало упорство, с которым они расчищали дорогу. Пехота вполне могла обойти засеку, а вот пушкам требовался хоть какой-то, но проход.

Натан Эванс отрезал от плитки табака полоску, закинул за щёку:

— Что они там делают, ясно. Ты-то за бродами что забыл?

Вновь рядом взорвался картечный снаряд. Старбак опять присел, а полковник снова удостоверился, что его ординарец жив.

— Тсел, полкоффник. Не фолнуйтесс.

Ординарец, немец-громила со скорбным лицом, носил на спине подвешенный, словно ранец, глиняный анкерок. Начальник Отто, полковник Эванс, при свете дня выглядел ничуть не привлекательнее, чем в предутренних сумерках. Он похож, зло думал Натаниэль, на угольщика. В Бостоне такие же чумазые нескладные голодранцы развозили по домам уголь, складывая отдувающиеся чёрной пылью мешки, куда укажет хозяйка, и благодарно принимающие плату. Неудивительно, что щеголеватый Фальконер отказался подчиняться этакой образине.

— Ну? Мне, что, до завтра ждать, пока ты соизволишь пасть открыть? Чего ты за бродами шлялся, янки?

— Меня послал полковник Фальконер, — вздёрнул подбородок Старбак.

— Куда послал? Зачем?

Гордость подсказывала назваться разведчиком, однако врать было тошно, и Натаниэль признался:

— Точнее, не послал, а отослал. Из Легиона. Сказал, что мне лучше вернуться к своим.

Эванс отвлёкся на миг, оценивая обстановку у моста, где заняла оборону его полубригада. Если северяне ударят здесь основными силами, долго Эванс не продержится с горсткой кавалерии, четырьмя древними гладкоствольными пушками и двумя полками неполной численности, луизианским и южнокаролинским. Борегар не считал нужным усиливать этот фланг, ведь, по мнению командующего, главной сватке суждено бушевать на востоке. Счастье, что северяне до поры, до времени ограничивались у моста беспокоящим ружейно-артиллерийским огнём, не пытаясь продвигаться.

Полковник склонил голову набок, вслушиваясь в гул. Что он хотел различить? Для Старбака шум звучал сплошным неровным рокотом, регулярно дополняемым воем и громом картечи. Редкие винтовочные пули долетали и до поляны, где расположился Эванс со штабом. Одна или две злыми жуками прожужжали рядом с Натаниэлем. Было страшно до слабости в коленках, однако кланяться пулям не давало упрямство и нежелание показаться трусом ругателю-полковнику.

— Хорош в молчанку играть, молокосос. Куда это «к своим»?

— К семье, сэр. В Бостон.

— В Бостон! — скривился тот, — Не город, а дыра. Причём, дыра в заднице. Республиканцы кишмя-кишат, как глисты в навозе, и вдобавок бабы сплошь с лошадиными мордами. А набожные, на кривой козе не подъедешь!

Эванс сплюнул табачную жвачку:

— И с какого перепою Фальконер вдруг тебя к семейству отослал?

— Не знаю, сэр.

— Что-то темнишь ты, бостонец. Вы, северяне, вообще, ребята хитросделанные. Сдаётся мне, ты норовишь обдурить меня, а? Хочешь, чтобы я парней от моста убрал? Я отступлю ниже по ручью, и твои приятели, взяв нас тёпленькими, уже к вечеру развесят моих мальчиков на деревьях. Так, умник?

Натаниэль глубоко вздохнул и спокойно, насколько мог, произнёс:

— За бродами Седли по лесу двигается колонна федералов. Меньше, чем через час они будут здесь.

Картуз картечи грянулся на пастбище у тракта, где в высокой траве стояли две из четырёх пушек полубригады. Взрыв осыпал всё в радиусе пятнадцати метров комьями грунта, пулями и осколками. Пушкари, ждущие приказа, и не шелохнулись.

— Как мой бареллито, Отто? — окликнул немца Эванс.

— Тсел, полкофник. Не фолнофайтесс. — флегматично ответствовал вестовой.

— А я «фолнофаюсс», Отто. Очень «фолнофаюсс». Из-за этого вот бостонского выродка. Звать-то тебя как?

— Натаниэль, сэр. Натаниэль Старбак.

— Значит, так, Натаниэль Стырбыр, или как тебя там. Если ты брешешь, я тебе причиндалы твои детородные вырву вот этими вот руками. Понял? Причиндалы-то у тебя есть? А то от вас, бостонцев, всего можно ожидать.

Старбак мысленно перевёл дух. Повезло, что Эванс не связал в уме пленника с преподобным Элиалем. Винтовочная пуля взрыхлила землю в шаге от Натаниэля с полковником. Эванс придвинулся к Старбаку и, обдав его спирто-табачным амбре, сказал:

— Если твои приятели возьмут мост, Конфедерация закончится. И тогда всякая бостонская сволочь попрёт к нам на Юг, дрюча наших женщин. Хотя, как я уже говорил, от вас, бостонцев, всего можно ожидать. Может, вам не женщин, а мужчин подавай. Ты, часом, на мою задницу не заглядываешься, а?

Старбак злобно засопел, но промолчал. Эванс тем временем оторвался на ковыляющем от моста рядовом:

— Куда собрался, твою мать?

Рядовой, одна штанина которого была окровавлена, испуганно оглянулся на командира.

— У тебя же руки целы, стрелять можешь, куда пошёл? — орал полковник, — Хочешь, чтобы какой-то грязный республиканец наделал твоей жене черномазых байстрюков?

Солдат развернулся и, опираясь на ружьё, как на костыль, побрёл обратно.

Картечь взбила пыль на тракте. Одна из пуль сбила с ног раненого. Тот заскрёб руками и ногами, прополз пару метров и затих неподалёку от двух находящихся в резерве пушек. Другие два орудия Эванс выдвинул к Булл-Рану. Они вели ответный огонь шрапнелью. Серые облачки разрывов пятнами воздух над противоположным берегом без видимого ущерба северянам. Впрочем, Эванс приказал стрелять не ради уничтожения северян, а ради поднятия боевого духа своих бойцов.

Оставленные в запасе пушкари скучали. Некоторые дремали. Двое лениво катали друг другу ядро. Офицер, надев очки, облокотился на бронзовый ствол и читал книгу. Ещё один артиллерист, в рубахе с закатанными рукавами и красных подтяжках, писал письмо, привалившись спиной к колесу. Их безмятежность казалась Старбаку странной. Вообще, война оказалась совсем не такой, как в газетных статьях о войне с Мексикой, в которых бравый генерал Скотт вёл овеянное пороховым дымом воинство под звёздно-полосатым флагом к победе. Офицер перелистнул страницу. Тот, что писал, макнул перо в чернильницу, стряхнул. Один из катателей ядра промахнулся, второй беззлобно товарища поддел. Раненый пехотинец лежал в кювете неподвижно.

— Что с янки будем делать, полковник? — осведомился луизианец.

Эванс нахмурился, но огласить решение относительно участи Старбака не успел.

— Сообщение, сэр! — прервал Эванса лейтенант, сопровождавший его утром к Фальконеру.

Лейтенант сидел на тощей серой лошади, глядя в подзорную трубу на ближайшую вышку:

— От сигнальщиков, сэр. Нас обходят слева.

Его слова заглушили очередной разрыв картечи.

— Повтори, Медоуз. — потребовал полковник.

Лейтенант сверился с блокнотом, глянул в трубу:

— «Внимание налево, вас обходят», если быть совсем точным.

Эванс дёрнулся, прощупывая взглядом север. Никого. Секунду подумав, он вдруг резко развернулся к Старбаку:

— Приношу свои искренние извинения, парень. Извини.

Левая ладонь с хрустом сжалась в кулак. Полковник зыркнул на мост, бормоча:

— Мост — хитрость. Они дурачат нас, чтобы удержать у моста, пока их главные силы обходят нас с тыла. — и уже громче выкрикнул, — Лошадь мне! Лошадь! Ты тоже давай в седло, парень!

Последняя фраза адресовалась Старбаку, который протянул полковнику связанные руки.

— Ага. — кивнул полковник, — Отто!

— Та?

— Освободи Бостона и плесни ему в кружку из бареллито.

Немец разрезал путы. Старбак принялся разминать запястья, а вестовой сноровисто вышиб пробку из анкерка, звучно наименованного «бареллито», и набулькал полную кружку светло-коричневой жидкости, похожей на чай.

— Пей, — сунул кружку Натаниэлю немец, — Только пыстро. Чашка нушна пыстро.

Старбака давно мучила жажда. Он жадно опрокинул кружку в рот и на миг оглох, ослеп и потерял дыхание. Виски. Чистое виски.

— Где моя лошадь? — разорялся Эванс.

Заряд картечи угодил прямо в лежащего у дороги раненого. Картечные пули, осколки, куски плоти и брызги крови разлетелись в стороны. Оторванная нога шлёпнулась у копыт Покахонтас. Та попятилась. Горячий кусок металла выбил метровую щепку из ствола дерева, осыпав листьями и лошадь, и оторванную конечность. Лейтенант Медоуз захрипел, схватился за шею. Сквозь пальцы хлынула кровь. Блокнот, шелестя страницами, соскользнул на землю. Лейтенант качнулся в седле и последовал за блокнотом.

— Ладно, я возьму лошадь Медоуза. — буркнул Эванс, берясь за поводья.

Сапог убитого застрял в стремени. Эванс ловко вытянул ногу лейтенанта и взобрался в седло.

Старбак вторым глотком лихо допил виски и, вернув кружку, залез на Покахонтас. Куда теперь?

— Эй, Бостон! — окликнул его Эванс, — Твой Фальконер тебя послушает?

— Наверно, да. — поразмыслив, поправился, — Вообще, не знаю, сэр.

Эванс на миг задержал на нём взгляд:

— Какого рожна ты дерёшься за нас, Бостон? Почему против своих?

Старбак затруднился с ответом. Не из-за Америки, скорее, из-за отца. Не из-за рабства, из-за Салли. Только как растолкуешь это Эвансу?

— Взбунтовался, сэр. — объяснил Старбак полковнику так ясно, как сумел.

Эванс понимающе ухмыльнулся, одним глотком опустошил поданную Отто кружку, вытер усы:

— Тогда ты попал, куда надо, Бостон. Найдёшь Фальконера, скажешь, что мне нужен его драгоценный Легион. Я перебрасываю своих ребят к Седли, пусть двигает туда же. Прикроет мой левый фланг.

Старбак, пьянея от виски и переменчивости фортуны, счёл необходимым предупредить:

— Полковник Фальконер хочет передислоцироваться на правый фланг армии, сэр.

— Плевать мне на то, что он хочет! — рявкнул Эванс с такой яростью, что пушкари у дороги встревожились, — Скажи лощёному ублюдку, что, если мы не остановим янки, к вечеру наша Конфедерация накроется медным тазом! Делай, что угодно, лишь бы он подтянул Легион к Седли!

Эванс ударил лошадь шпорами и помчался прочь, увлекая за собой толпу офицеров и вестовых. Старбак остался один. Свистели пули. Жужжали мухи, откладывая яйца в разбросанные взрывом куски того, что ещё недавно было раненым пехотинцем. Лейтенант Медоуз лежал на спине. Полуоткрытые губы были окровавлены, а в глазах застыло удивление. Старбак подобрал поводья и поехал искать Легион.

Первые потери Легион Фальконера понёс в начале девятого. Прилетевший невесть откуда картуз картечи грянулся о противоположный склон, с визгом отскочил и разорвался в двадцати шагах от роты «А». Один из осколков пробил голову Джо Спарроу, умному парнишке, заработавшему университетскую стипендию, чтобы умереть самой завидной для солдата мгновенной смертью. Только что он стоял, зубоскаля с Сайресом Мэттьюзом, а спустя миг уже лежал на земле.

— Джо? — позвал Сайрес.

Вокруг тела сгрудились легионеры. Джордж Уотерс, друг Спарроу, стоявший за ним во втором ряду, встал на колени и сдёрнул с головы убитого нахлобученное осколком по самые уши кепи. Хлынула кровь, и Джордж Уотерс отшатнулся:

— Мёртв…

— Не дури, парень. На черепе из малейшей раны кровь течёт, как из свиньи резаной. — сержант Хоуз протолкался вперёд и, присев на корточки, похлопал Спарроу по щеке, — Эй, Лилипут, очнись!

Единственный сын Фрэнка и Бланш Спарроу, их надежда и гордость. Не хотела Бланш отпускать его на войну и не отпустила бы, да кто-то подкинул им на крыльцо юбку, после чего Джо, не спросясь, записался в Легион.

— Доктора! Доктора! — заорал, соскакивая с лошади, капитан Хинтон.

Из тыла Легиона под звуки наигрываемой оркестром «Анны-Лори» рысцой прибежал доктор Дэнсон с саквояжем.

— Расступитесь! Дайте ему пространства! — выкрикивал врач, распихивая окруживших тело Джо солдат роты «А».

Доктор привык так говорить, вне зависимости, приглашали его к раненому на свежем воздухе, к больному ли домой. Вокруг пациентов всегда толпились зеваки, пялясь на то, что делает доктор, а то и давая «ценные» советы. Дэнсона порой так и подмывало осведомиться: зачем вы, милые мои, меня звали, если знаете, как лечить, лучше меня?

— Так, все назад. Кто, Пол?

— Сын Бланш Спарроу, док. — мрачно ответил Хинтон.

— Эй, Джо, поднимайся! Пропустишь веселье. — Дэнсон опустился на колени, — Что стряслось-то? Ранение в голову?

— Он мёртв. — не веря до конца в произошедшее несчастье, повторил Джордж Уотерс.

Дэнсон неодобрительно покосился на Уотерса и пощупал пульс Джо. Несколько секунд врач сидел молча, затем медленно накрыл лицо убитого окровавленным кепи с прорехой на донце.

— Бедная Бланш. — вздохнул лекарь, — Как мы ей скажем?

Машинально Дэнсон расстегнул погибшему парнишке верхнюю пуговку мундира, будто тому ещё требовался воздух.

Очередная картечина влепилась в холм за Легионом, метрах в пятистах, не причинив никому вреда. Адам Фальконер, который с вершины бугра пытался по дымам и пальбе у моста понять, что же там происходит, заметил суматоху в рядах Легиона и поехал узнать, в чём дело.

— Что у вас? — осведомился он у Дэнсона.

— Сын Бланш убит. Юный Джо.

— О, Боже!

День начался не очень, но Адам успел уверить себя, что сражения сегодня не будет. Насколько ему удалось рассмотреть суету у моста, стороны перестреливались, но в атаку друг на друга не шли. Его настроение улучшилось, и вдруг — такая весть.

— Бланш не переживёт. — с горечью произнёс доктор, поднимаясь с колен.

Он помнил, как сдала Бланш, когда Джо чуть не умер от коклюша. Тогда Дэнсон боялся, что хоронить вместе с сыном придётся и мать. Товарищи Джо смотрели на убитого, не отрываясь. Смерть не была для них в новинку. У кого-то болезнь унесла сестрёнку, кому-то довелось вытаскивать из реки утопленника, но это было другое. Это была лотерея войны. Глядя на Джо, каждый представлял на месте Лилипута себя: остывающего, окровавленного, обмякшего.

— Несите его в тыл, ребята. — приказал Хинтон, — Поднимай! Осторожнее.

Труп оттащили назад. Хинтон вернулся и раздражённо спросил у Адама:

— Где твой отец?

— Не знаю.

— Ему здесь надо быть, а не ездить Бог знает где! — Хинтон одним прыжком бросил себя в седло.

— Наверно, его задержал Борегар. — сконфуженно предположил Адам.

На траве осталось лежать продырявленное шако Джо.

— Бедная Бланш. — сказал Адам, — Мы в знаменосцы его определили, чтоб поберечь в бою.

Хинтон его не слышал. Капитан поднял руку, указывая на бровку холма, откуда во весь опор мчался всадник:

— Это не Старбак ли? Он!

Адам поднял голову. Действительно, к ним приближался Натаниэль собственной персоной! На мгновение Адаму почудилось, что он видит призрак, а не живого друга, покинувшего их три часа назад. Наваждение рассеялось, стоило привидению выпалить зло:

— Отец твой где?

— Не знаю, Нат.

— А Бёрд? — перебил его друг.

— Что ты делаешь здесь, Нат? Нат?

Но Старбак уже скакал к древкам, с которых бессильно свисали знамёна.

— Сэр! — осадил Старбак кобылу перед Бёрдом.

— Старбак? — изумлённо воскликнул майор, — Я же должен вас вычеркнуть? Вы не заблудились?

— Сэр! — официальным тоном обратился к нему Натаниэль, — Меня прислал полковник Эванс, сэр. Он требует немедленно выступить к бродам Седли для отражения атаки приближающегося противника.

Птичка-Дятел отметил про себя невозмутимость, с какой держится Старбак, хотя юноша и волнуется, вне сомнений, волнуется. Эх, подумалось майору, если бы все держались так при исполнении своих обязанностей этим странным утром! Эх, если бы все исполняли свои обязанности должным образом этим странным утром!

— Разве требования полковника Эванса не адресованы полковнику Фальконеру?

Всё-таки, мысленно ухмыльнулся Бёрд, от ответственности он научился увиливать виртуозно.

— Коль найду полковника, сэр, будьте уверены, повторю ему то же самое. Только пока я его отыщу, от нашей армии останутся рожки да ножки.

— Всё так серьёзно? — Бёрд начал щипать себя за бороду.

А честно ли сетовать на то, что никто не выполняет своих обязанностей, и при этом радоваться мастерству, с каким сам уклоняешься от ответственности? Нет, ответил сам себе Бёрд. Есть долг солдата, и его надо исполнять. Но долг майора — выполнять приказы полковника, а полковник Фальконер строго-настрого запретил слушаться полковника Эванса, с этим как быть? А как быть с тем, что ослушаться Эванса, значит, поставить Конфедерацию на грань краха? Не будет армии, не будет и Конфедерации.

— Сэр! — воззвал к Бёрду Натаниэль.

Тот жестом приказал ему помолчать. Первым порывом Таддеуса Бёрда было отмахнуться от Старбака, от Эванса, сославшись на приказ Фальконера. Только вспомнилось одновременно: Фальконер уступил настояниям жены и назначил Бёрда майором исключительно потому, что считал учителя ничтожеством, которое не посмеет ему перечить. Фактически, подобное можно было сказать о любом человеке в окружении полковника. Не терпел Фальконер никого яркого рядом с собой. От Старбака, заподозренного в независимости, он избавился при первой же возможности, чтобы на фоне тупиц вроде Ридли сиять бриллиантом незамутнённого блеска. Да пошёл он к дьяволу, этот Фальконер! Таддеус Бёрд — не ничтожество!

— Старшина Проктор!

— Сэр? — отозвался старшина со своего места у знамён.

— Легион выдвигается к перекрёстку у подошвы холма, старшина, колоннами поротно. Командуйте, старшина!

Проктор, знавший об оставленных Фальконером указаниях, мялся:

— Это полковник вам так приказал, сэр?

— Так приказал вам я, ваш старший офицер.

Принятое решение наполнило Бёрда беспредельной уверенностью в собственных силах. Качая головой вперёд-назад, он ухмыльнулся:

— Наша цель — Седли, и ведёт туда вон тот грязный просёлок.

Он указал на дорогу, уходящую от перекрёстка к северу, и покосился на Старбака:

— Так?

— Да, сэр. Полковник Эванс доверил нам защиту своего левого фланга. Это там, на холме.

Том самом, на котором Фальконер распрощался с ним.

— Э-э, сэр… А не лучше ли нам… — осторожно начал Проктор, надеясь вразумить закусившего удила учителя.

— Не лучше! — оборвал его Бёрд, — Командуйте, старшина!

Подъехал Адам Фальконер:

— Что ты делаешь, дядя?

— Легион выступает к Седли колоннами поротно! — объявил ему майор, — Рота «А» возглавляет движение. Роты, смирно!

Мало кто выполнил команду. Большинство пялилось на Бёрда с ухмылками, полагая, что им овладел очередной приступ ярости, как бывало в школе, когда ученики доводили его до белого каления шалостями. Некоторые офицеры, следуя примеру Ридли, передразнивали майора, качая головами так, будто склёвывали невидимых червяков.

— Нат, — обратился к другу Адам, — Не будешь ли ты так любезен объяснить, что здесь происходит?

— Враг обходит армию с тыла. — громко, так, чтобы его слышали ближайшие роты, сообщил Старбак, — Полковник Эванс хочет их перехватить, но у него мало солдат, а, кроме нас, некому придти ему на выручку. Если же мы не поможем Эвансу, всё пропало!

— Бред! — буркнул Итен Ридли, — Ты сам вонючий янки и работаешь на янки. Панику разводишь. Никого тут нет.

Адам удержал рванувшегося к Ридли Старбака. На севере действительно никого не было видно. Пейзаж был спокоен и безлюден.

— Думаю, нам лучше не уходить. — сказал Адам.

Старшина Проктор согласно закивал. Бёрд беспомощно посмотрел на Старбака.

— Я видел северян. — произнёс юноша.

— С места не сойду! — заявил Ридли под одобрительный шепоток за спиной.

— Может, пошлём кого-нибудь к Эвансу уточнить? — внёс предложение Хинтон.

Он и дюжина других офицеров с сержантами подтянулись к спорщикам.

— Письменный приказ Эванса у тебя есть, Нат? — поинтересовался капитан Мерфи.

— Да времени было в обрез, не до приказов.

Ридли презрительно фыркнул, а на лице Таддеуса Бёрда отобразилось колебание, как если бы он засомневался в правильности принятого решения.

— Где сейчас Эванс?

— Он перебрасывает своих бойцов от каменного моста к Седли. — выпалил Старбак, чувствуя, как надежда сменяется отчаянием.

— По северной дороге? — раздался голос Томаса Труслоу.

— Да.

— Ты видел янки около Седли?

— За бродами.

Труслоу кивнул, но, к разочарованию Старбака, больше ничего не сказал. На тракте показалась группа серомундирных кавалеристов. Они перемахнули через дорогу, оставляя в торфе тёмные отпечатки копыт, поскакали к гребню холма и растворились в лесу. Единственное свидетельство того, что на левом фланге армии что-то происходит, скептиков не убедило. Их мнение выразил Адам:

— Это ничего не значит.

— Это значит, что мы выдвигаемся на помощь полковнику Эвансу! — майор Бёрд воспрянул духом, — И всякий, кто ослушается приказа, будет расстрелян!

Бёрд достал из кобуры револьвер Ле-Ма, взвесил в ладони и вручил рукоятью вперёд Старбаку:

— Расстрелян вами, лейтенант Старбак, и это приказ! Приказ вам ясен?

— Абсолютно, сэр!

Ситуация складывалась аховая. Командир Легиона отсутствовал, его заместителя офицеры воспринимали, как шута горохового. Старбак был северянином, да ещё и в низшем звании. Как бы ясно Бёрд и Натаниэль ни осознавали опасность, нависшую над армией Конфедерации, никто в Легионе не желал их слушать. Сжимая рукоять неуклюжего пистолета, Старбак знал, что применить его не посмеет.

Майор Бёрд сделал три шага вперёд. Ему, наверно, казалось, что он шагает величественно и грозно, но на деле со стороны он выглядел смешно.

— Легион, смирно!

Нехотя, медленно люди выпрямлялись, поднимая с травы сухарные сумки, поправляя ружья.

— Легион, колоннами поротно! Рота «А», направо! Шагом марш!

Рота «А» смотрела на капитана Хинтона, не двигаясь с места. Хинтон исподлобья глянул на Бёрда и потупился. Майор повернулся к Натаниэлю:

— Лейтенант Старбак!

— Дядя, право слово! — воскликнул Адам.

По шеренгам пронеслись смешки, однако прежде, чем они перешли в общий хохот, прозвучала команда, отданная голосом резким и мрачным, как разрыв картечи:

— Рота «К»! Оружие на плечо! — Томас Труслоу вышел на левый фланг Легиона, — Вперёд, шагом марш!

Не глядя по сторонам, коротыш зашагал вниз. Следом потянулась рота «К». Капитан Розуэлл Дженкинс, спохватившись, пустился верхом вдогонку, но его увещеваний подчинённые не слушали. Томас Труслоу шёл пружинистой походкой, всем своим видом говоря: мы явились сюда драться, так что отстаньте от нас и дайте нам драться.

Старбак поймал на себе испытующий взгляд капитана Мерфи. Кивнул. Кивка для того оказалось достаточно.

— Рота «Д»! — рявкнул тот, и его бойцы, не дожидаясь продолжения, последовали за ротой застрельщиков.

Шеренги прочих рот потеряли стройность. Старшина Проктор оглянулся на Адама. Тот пожал плечами. Майор Бёрд с улыбкой до ушей, проходя мимо, помахал им рукой.

Ридли заметался, ища союзников, но Легион уже неудержимо катился в долину, предоставив офицерам самим решать: догонять подчинённых или оставаться. Старбак на полпути запнулся и повернул Покахонтас назад:

— Адам, мундир мой где?

Фальконер-младший пропустил бегущих музыкантов, ухитряющихся на ходу что-то невразумительно играть, и ошарашено спросил:

— Нат, ты что же наделал-то?

— Федералы стремятся выйти армии в тыл. Я ведь говорил уже. Ты не знаешь, где мой мундир?

Спешившись у тела Джо Спарроу, Натаниэль взял ружьё убитого, снял с него ремень с флягой и подсумками.

— Что ты делаешь? — Адам недоумённо следил за его манипуляциями.

— Вооружаюсь. Чёрта с два я туда сунусь без оружия. Там, знаешь ли, опасно! Там люди стреляют в людей!

Шутка прозвучала не так весело, как хотелось бы Старбаку.

— Отец ведь отослал тебя домой?

— Адам, давай я сам буду решать, кому принадлежит моя верность, а?

Адам покусал губу и повернулся в седле:

— Нельсон! Принеси мистеру Старбаку оружие и мундир!

Слуга полковника, карауливший сложенные палатки, ранцы и баулы, вернул Натаниэлю его саблю, револьвер и мундир. Старбак поблагодарил негра, оделся по форме и подытожил:

— Многовато оружия.

Решительно отложив винтовку Джо Спарроу, он повертел в руке револьвер Ле-Ма:

— Ох, и чудище!

^{Револьвер Ле-Ма. Двуствольный: верхний ствол нарезной 42-го калибра (10,7 мм), нижний — гладкий 66-го калибра (16,7 мм), служащий одновременно осью десятизарядного барабана для верхнего ствола. Самовзводящийся курок снабжён бойком на шарнире (для стрельбы из нижнего ствола боёк сдвигается вниз).}

Пистолет имел два ствола: верхний нарезной для пуль и нижний гладкий для заряда дроби. Старбак переломил пистолет и захохотал, показывая Адаму десять пустых камор барабана. Нижний ствол был заряжен дробью, но боёк стоял в положении для стрельбы пулями.

— Птичка-Дятел блефовал! Пистолет не заряжен!

— Какой уж тут блеф? — вздохнул Адам, махнув рукой в сторону спускающегося к тракту Легиона, — Смотри, что вы вдвоём наворотили!

— Адам, поверь мне, я видел янки, как тебя сейчас. Они идут прямо на нас. Не остановим их, и всё, конец войне!

— А разве не о конце войны мы с тобой мечтали на берегу? Одно сражение — и вечный мир!

— Я не об этом мечтал, — уточнил Старбак.

Душевные терзания друга он понимал и уважал, но не сейчас же? Пока Натаниэль опоясывался, пристёгивал саблю с кобурой и забирался в седло, подъехал Ридли.

— Я собираюсь найти твоего отца и доложить ему о самоуправстве Птички-Дятла, Адам, — оповестил Ридли Фальконера-младшего, демонстративно игнорируя Старбака.

Адам смотрел вниз, на ряды шагающих на север соседей и знакомых:

— Ты, правда, видел у Седли северян, Нат?

— Как тебя, Адам. Сразу, как с вами расстался. Они даже стреляли в меня, преследовали…

Преследовали, впрочем, недолго. Отстали в лесу за пять минут до того, как Старбака сцапали луизианцы. Ребята Эванса, вполне удовлетворившись поимкой Натаниэля, лезть за броды, чтобы проверить предупреждение пленника, не стали.

— Лжёт, — высокомерно бросил Ридли.

Старбак дёрнулся к нему, и Ридли побледнел. Натаниэлю хотелось вцепиться в горло подонку, но он не хотел убивать Ридли при Адаме. Нет, Натаниэль прикончит Ридли в хаосе сражения. Попозже.

— Янки идут к Седли, — повторил Старбак, — Кроме нас, некому их остановить.

Адам колебался, мучительно пытаясь примирить в уме страстную убеждённость друга в том, что левое крыло армии в опасности, и следовавшую из этой убеждённости неправоту отца.

— Фермопилы, Адам. Представь себе, что это Фермопилы.

— Фермо… что? — подозрительно осведомился Ридли.

Итен Ридли никогда не слышал ни о Фермопилах, ни о царе персов Ксерксе, предпринявшем обходной манёвр, чтобы победить греков. Не слышал Ридли и о греческом царе Леониде, с тремя сотнями спартанцев легшего костьми, чтобы дать отступить остальному войску. А вот Адам слышал, и, хоть Натан Эванс мало походил на древнего героя, настоящее сходилось с прошлым у церквушки Седли. В глазах Адама Фальконера его земляки, марширующие туда, вдруг оделись в бронзовые кирасы и обзавелись гоплонами. Они шагали навстречу бессмертию, но с ними не было их Леонида, с Легионом Фальконера не было полковника Фальконера. Адам стиснул зубы. Что ж, зато с ними будет капитан Фальконер.

— Сражаться, так сражаться. — сумрачно сказал Адам.

— Тебе надо к отцу ехать! — запротестовал Ридли.

— Нет, — покачал головой Адам. — Я иду с Натом.

Ридли открыл было рот, намереваясь продолжить уговоры, но вдруг его осенило. Кронпринц переметнулся на сторону врага, и место наследника престола вакантно.

— Как хочешь, — холодно сказал он, поворачивая лошадь. — Я еду к твоему отцу.

Адам поёжился:

— Мне страшно.

— И мне, — признался Натаниэль, отгоняя возникшее перед глазами видение оторванной ноги, в облаке кровавых брызг взлетающей над дорогой. — Но янки тоже страшно, Адам.

— Надеюсь, — пробормотал Адам, посылая жеребца вдогон Легиону.

Старбак поспешил за ним.

Высоко-высоко в небо взмыла гаубичная граната, оставляя дымный хвост, и канула в зелёное лесное море.

Было только девять утра.

^{Броды Седли. На заднем плане — церковь Седли.}

Майор Бёрд приказал двигаться колонной поротно, исходя исключительно из соображения, что так будет легче стронуть Легион с места. Каждая рота должна была маршировать линией в четыре ряда глубиной, по двадцать человек в ряд. Таким образом, роты, построившись последовательно, образовывали широкую колонну со знамёнами в центре и оркестром в арьергарде.

Увы, манёвр, идеально отработанный на идеально ровных лужайках под Фальконер-Куртхаусом, на холмах у Булл-Рана повторить столь же идеально оказалось невозможно. Мешали ямы, ограды, заросли смородины, ручейки, канавы, бугры. Пересекая тракт, Легион ещё сохранял строй, а на противоположном склоне разваливался, и колонна превращалась в толпу.

Но настроение у толпы было отличное. Торчать на выпасе, куда время от времени прилетали заблудившиеся вражеские снаряды, легионерам не улыбалось, движение же прогоняло невесёлые думы и напоминало славные деньки в тренировочном лагере. Звучали шутки, смех. Большинство легионеров пришли к выводу, что Бёрду за его сумасбродство полковник непременно намылит шею, но это была головная боль Бёрда, не их.

Старбак и Адам отыскали майора, шедшего в середине колонны рядом со знамёнами. Натаниэль нагнулся в седле и отдал Ле-Ма хозяину:

— Ваш пистолет, сэр. Он, кстати, не был заряжен.

— Ну да. — хмыкнул Бёрд, пряча оружие в кобуру, — Я же не хотел, чтобы вы, молодой человек, шлёпнули кого-нибудь с перепугу.

Окинув взглядом втягивавшийся под сень леса впереди людской поток, Бёрд хихикнул. «Элитные войска» Вашингтона Фальконера, его «Императорская гвардия» во всей красе!

— Сэр? — Старбак почудилось, будто Бёрд что-то сказал.

— Нашему бравому Легиону пристало бы демонстрировать бОльшую вышколенность, не находите, мистер Старбак?

Натаниэль указал вверх, где деревья на гребне расступались:

— На той стороне холма, похоже, поляна, сэр. Там и восстановим строй.

Интересно, вдруг подумалось Бёрду, а ведь северянин, вероятно, именно этим путём ехал с полковником, когда тот пытался спровадить его обратно в Бостон.

— Скажите, мистер Старбак, почему вы не воспользовались шансом, который предоставил вам Фальконер? Вам так мил Юг?

Почему не воспользовался… Решение не возвращаться домой родилось внезапно. Просто при виде рубящих деревья северян Натаниэль вдруг с щемящей ясностью осознал — здесь его Рубикон. Перейди он Рубикон, отзовись на окрик, предъяви пропуск, и это будет последнее в его жизни самостоятельное решение. Дальше за него станут решать, как ему жить, кого любить и кого ненавидеть. И такое отвращение к подобному беспросветному растительному существованию охватило Натаниэля, что он, не раздумывая, повернул Покахонтас. Забавно, криво улыбнулся Старбак, размышляя, как ответить Бёрду. Наверно, история человечества пишется подобными приступами отвращения ли, похоти, лени.

— Наверно, да. — неопределённо сказал он майору.

— Раз уж вы на нашей стороне, соблаговолите проехаться вперёд и остановить наших доблестных воинов на краю леса. Мне бы не хотелось, чтобы наш Легион нёсся в бой, как гурьба полоумных школяров на перемену.

Останавливать Легион не потребовалось. Достигнув головы колонны, Старбак обнаружил, что Томас Труслоу растянул роту «К» в двухрядную линию на опушке леса, где несколько часов назад Фальконер дал Натаниэлю от ворот поворот. Ниже расстилался пологий склон, поросший сочной зелёной травой, где, судя по низкой ограде вдоль границы деревьев, местные жители пасли скот. Роту «К» пасти было некому — офицеры отстали в пути. Но Томасу Труслоу пастухи не требовались. Ему нужны были цели.

— Проверьте, заряжено ли оружие! — скомандовал он.

— Эй, сержант! — солдат с правого фланга вытянул руку, указывая на край леса ниже по косогору.

Среди деревьев там мелькали причудливо одетые люди в мешковатых красных рубахах, полосатых шароварах, заправленных в белые гетры, в красных фесках. Обряженные по образцу французской колониальной пехоты зуавы.

— Не стрелять! — рявкнул Труслоу, разглядевший флаг Конфедерации, — Это клоуны, но наши клоуны.

Подходящие сзади роты Легиона сбивались в кучу правее ребят Труслоу. Офицеры, оставив попытки разобраться в этом кавардаке, держались отдельной группой. Майор Бёрд сердито приказал им найти свои подразделения и выбрался на опушку. В лесу между Легионом и зуавами тоже обозначились солдаты. Форма на них была обычная, серая. Все три подразделения, расположившись вдоль границы леса, заняли удобную оборонительную позицию. Противник, идя от дальней полоски деревьев, скрывавшей броды Седли, будет вынужден наступать по широкой прогалине мимо хуторка со стогом сена к лесу, где засели южане.

К выравнивающимся боевым порядкам Легиона подъехал на росинанте убитого лейтенанта полковник Эванс.

— Отличная работа, Бостон! — хлопнул он по плечу Старбака, — Полковник Фальконер здесь?

— Нет, сэр.

— А кто за старшего?

— Майор Бёрд, сэр. Вот он, у знамён.

Копыта лошади Эванса взрыхляли влажный дёрн, выдирая его целыми комьями с травой. Конь шумно дышал, мелко дрожа.

— Бёрд! — гаркнул полковник, озирая север, — Нам с вами надо любой ценой задержать здесь янки и так им дать прикурить, чтобы небо с овчинку показалось.

Он побарабанил пальцами левой руки по бедру и добавил:

— Если они придут, конечно.

Позади полковника осадили коней невозмутимый Отто с «бареллито», дюжина штабистов и конный знаменосец со стягом Южной Каролины.

^{Флаг Южной Каролины}

— Подкреплений ждать неоткуда, пока Борегар не врубится, что здесь, на левом фланге, что-то неладно. Эти петухи, расфуфыренные, как портовые лярвы, — «Луизианские тигры». Наглые, неуправляемые, как звери, но и дерутся так же. Рядом южнокаролинцы, мои ребята. Готовы слопать янки с потрохами. Ваши мерзавцы тоже?

— Без соли и перца, дорогой сэр, — независимо произнёс майор Бёрд, обтирая пот с лица головным убором.

Марш-бросок по солнцепёку давал знать. Легионеры утирали лбы, жадно прикладывались к флягам.

— Договорились, — заключил Эванс, не сводя глаз с направления, откуда должны были появиться северяне.

Раскалённый прозрачный воздух не колебало ни малейшее дуновение ветра. Дорога, вынырнувшая из рощи у бродов, была пуста. Слева от грунтовки на бугре у церкви Седли виднелась группка прихожан, пришедших, как обычно, воскресным утром на службу в церковь, чтобы выяснить вдруг, что вместо пастора здесь будут проповедовать пушки, а вместо певчих выть шрапнель и пули. Позади полковника в отдалении бухала артиллерия северян. У моста Эванс оставил четыре неполных роты. А врождённое недоверие гаденько нашёптывало ему: сглупил ты, приятель; обманули тебя янки, заставили убрать от моста полубригаду, и, пока ты торчишь здесь, как пень, они уже смяли твои несчастные четыре роты и вот-вот ударят армии Борегара в тыл. Чёрт, а от Борегара ни слуху, ни духу. И от Джонстона, по слухам, улизнувшего из долины Шенандоа. Эванс до крови раскусал губу, но не заметил этого. Вопрос вопросов: правильно ли он сделал, передвинув полубригаду сюда? Решение, от правильности которого зависит судьба целой армии, да что там, всей Конфедерации. Эванс не был новичком на войне, но такой чудовищной ответственности стычки с команчами от него не требовали.

— Бостон! — окликнул он северянина. — Ты ничего не перепутал?

Вместо ответа Старбак указал подбородком на север, туда, где из-под деревьев на дорогу ряд за рядом выкатывалась лавина солдат в синих мундирах. Солнце сверкало на металле поясных блях, пуговиц, прикладов, кокард, пушечных стволов армии праведных, спешащей покарать грешный Юг.

Они спешили захлопнуть мышеловку, четыре бригады пехоты при поддержке лучшей в этом полушарии полевой артиллерии. Спешили, не подозревая, что жалкая кучка южных бунтовщиков с пьяницей-полковником во главе встала на их пути.

— Благослови тебя Господь, Бостон! — выдохнул Эванс и широко улыбнулся.

Настал час лопать янки с потрохами.

Янки торопились. Краткий предрассветный бросок в тыл мятежникам затянулся, и надо было успеть обойти проклятых ребов[18], прежде чем они всполошатся.

Заметив на опушке леса вражеских солдат, северяне под барабанную дробь начали перестраиваться, растягиваясь в линию. Пушки отцеплялись от передков и выкатывались на фланги. Половина орудий, таким образом, развернулась прямо на дороге, половине достались позиции на хуторе у подножия холма. Вскоре первые картечины завизжали в небе. Янки не паниковали и не суетились. Они ожидали, что броды будут охраняться, но наткнулись на оборону южан не вдоль насыпи недостроенной железной дороги, где противник мог основательно закрепиться, а дальше, на гребне холма. Столь явное проявление некомпетентности командиров южан сулило лёгкую победу.

— На Ричмонд, парни! — бодро восклицали офицеры, ведя бойцов вверх по протяжённому пологому склону.

Оркестр играл «Тело Джона Брауна», и двум полкам род-айлендцев, идущим в атаку, казалось, что призрак старого фанатика Брауна лично ведёт их в бой. К подножию холма от переправы шли нью-йоркцы и нью-гэмпширцы, за ними спешили другие подразделения. Пушки вели огонь, выкашивая струями газов и дыма высокую траву перед жерлами. Первые залпы не достигли цели. Часть зарядов легла с недолётом, вздыбив на склоне фонтанчики красноватой земли. Другие снаряды, наоборот, провыли в воздухе, осыпав дождём из листьев и веток капелланов, денщиков и музыкантов в тылу воинства Эванса. А из леса перед бродами выходили всё новые и новые полки северян, строясь в линию и примыкая штыки.

Полковник Эванс переместился в центр обороны, туда, где за кустами и деревьями нашли укрытие южнокаролинцы Слоана. Несколько застрельщиков вели огонь по синемундирным шеренгам, засев за невысокой оградой, но, насколько видел Старбак, без особого успеха. Враг наступал уверенно, подбадриваемый дробью ротных барабанщиков, мелодиями, наигрываемыми оркестрами в тылу и предвкушением быстрой победы. Артиллеристы Эванса, наконец, смогли продраться сквозь дебри и подтащить две пушки к передовой. Одна из них выстрелила, но ядро, врезавшись в землю перед рядами род-айлендцев, отскочило и перелетело через синемундирную цепь, не причинив ущерба. В ту же минуту картуз северной картечи разорвался на опушке. Звук взрыва устрашающе хлопнул по ушам, словно вселенная дала трещину. Старбак вздрогнул. У моста артиллерийский огонь пугал, но здесь было по-другому. Там обстрел вёлся наугад, а здесь артиллеристы видели, куда целиться, и казалось, что завывающий, как сотня демонов, заряд картечи летит прямо в тебя.

— Застрельщики! — выкрикнул Бёрд, сорвался на фальцет, прокашлялся и более твёрдо повторил: — Застрельщики, вперёд!

Роты «А» и «К» ловко перебрались через ограждение на пастбище. Брякали фляги, скрипели ремни и подсумки. Их задачей было уничтожать застрельщиков врага и прореживать ряды наступающих. Образовав ломаную цепь в сотне шагов от опушки, стрелки открыли огонь. Местонахождение каждого из них обозначили облачка дыма. Сержант Труслоу перебегал от одного подчинённого к другому, а капитан Дженкинс, не удосужившись слезть с лошади, палил по врагу из револьвера.

— Проверьте, заряжено ли ваше оружие! — приказал Таддеус Бёрд остальным восьми ротам.

Очень вовремя и к месту, скептически подумал он, конечно, без его команды никто не озаботился зарядить винтовку или пистолет. Впрочем, этим утром всё было не к месту. Например, учитель, командующий в бою целым полком. Майор громко хихикнул, удостоившись косого взгляда от старшины Проктора. До янки было уже около пятисот шагов. Офицеры синемундирников достали из ножен сабли. Некоторые держали клинки перед собой, другие лихо срубали головы одуванчикам и чертополохам. Двое или трое, подобно Дженкинсу, не пожелали расстаться с лошадьми, за что один тут же поплатился. Его конь, то ли раненый, то ли напуганный, взбесился и понёс всадника, куда глаза глядят.

Майор Бёрд напрасно иронизировал над собой. Кого-кого, а Старбака приказ заставил вспомнить, что Саваж, успевший сегодня пропутешествовать от юноши к полковнику и обратно, так и остался не заряженным. Натаниэль достал пистолет из кобуры, отщёлкнул замок барабана. Вынул из подсумка на поясе шесть бумажных патронов. Скусил с одного пулю, почувствовав солёный вкус пороха на языке. Осторожно начал сыпать в первую камору барабана содержимое бумажного патрона. Укушенная слепнем Покахонтас заржала, шарахнулась в сторону, и большая часть пороха просыпалась на седло. Старбак чертыхнулся, пуля вывернулась из зубов и отскочила от луки в траву. Юноша выругался от души, продул камору и раскусил следующий патрон. На этот раз он так внимательно следил за тем, куда сыплет порох, что глаза заслезились, и зев каморы раздвоился.

Промаргиваясь, Старбак поднял голову. Над строем вражеских солдат реял флаг. Не вражеский. Родной. Звёзды и полосы. Флаг, к которому Натаниэль не испытывал отвращения. Флаг, который никогда и ничего за него не решал. Флаг, в который Натаниэль не мог стрелять, ибо за этот флаг его прадед МакФейл отдал под Брид-Хиллом левый глаз, а в бухте Пенобскотта — правую руку. Отдал, отстаивая этот флаг. К горлу подступил ком. Господи, мысленно воззвал в отчаянии Натаниэль, зачем я здесь? Зачем мы здесь? Лишь сейчас пришло понимание того, что всё это время мучило Адама, осознание невообразимости постигшего их родину несчастья. Старбак смотрел на флаг, не замечая ни пуль, свистящих вокруг, ни рвущейся картечи, ни выпавших из ладони патронов.

— Эй, Нат, ты в порядке?

Адам.

— Не очень.

Адам помедлил, потом спросил:

— Тебя тоже проняло?

— Ещё как.

Проняло, не то слово. Трясущимися руками Старбак сунул револьвер обратно в кобуру. Всё меркло перед беспредельной трагедией целой страны. Собственная жизнь казалась мелкой, банальной и суетной. Всего минуту назад война была для Натаниэля чем угодно: вызовом отцу; приключением, о котором можно будет гордо поведать Салли, но занавес мишуры осыпался, и взору открылся ад. Боже, ведь меня могут убить сейчас, поймал себя на мысли Старбак. И похоронят здесь же, на опушке.

— Это была девушка. — вырвалось у него.

— Девушка?

— Там, в Ричмонде.

— А, — признание друга смутило Адама. — Ну… отец, в общем, так и предполагал. Ты опять рискнул всем ради… ради…

Он замялся. В дерево рядом спасительно жахнула картечь, оглушив друзей и швырнув в них горсть щепок. Кашляя от едкого серного дыма, Адам прохрипел:

— Я бы попил.

— Я тоже.

Зачем он сказал Адаму о Салли?

Янки приближались, и всё короче становился отрезок времени, отделяющий от схватки. Вот офицер-северянин споткнулся, выронил саблю, осел на колени и рухнул ничком. Вражеский застрельщик пробежал вперёд, прицелился, да вдруг обнаружив, что обронил шомпол, растерянно побрёл назад, внимательно глядя под ноги. Лошадь без всадника щипала траву. Пуля прожужжала мимо левого виска Натаниэля. Оркестр северян, будто подслушав недавние мысли Старбака, заиграл «Звёздно-полосатое знамя».

— А ты о девушках не думаешь? — спросил друга Нат.

— Нет. Никогда.

— Вы, молодые люди, если уж твёрдо вознамерились превратить себя в мишени для врага, будьте последовательны, выедьте на открытое пространство. А если нет, может, слезете со своих одров? — майор Бёрд немилосердно драл куцую бородёнку. Нешуточно нервничал. — Мне было бы неприятно лишиться кого-то из вас двоих. Слышали, мистер Старбак, Джо Спарроу погиб?

— Видел тело, сэр.

— Лучше бы он остался дома, с матерью. Смышлёный был мальчонка. Так быстро освоил логарифмы, а уж в греческом ему равных не было. Воистину, тяжкая утрата. И почему только война не начинает с неучей?

С левого фланга открыла огонь свежая вражеская батарея. Картечина проломилась сквозь кроны деревьев, взорвавшись где-то далеко позади. Вторая детонировала перед цепью застрельщиков Легиона, заставив их попятиться.

Справа грянул залп. Южнокаролинцы били поверх голов своих застрельщиков.

— Замри! — зычно гаркнул Труслоу, и не только застрельщики, но и остальные восемь рот Легиона застыли, будто кролики при виде рыси. Легион был построен, насколько позволяли деревья, в два ряда согласно пособиям, которые майор Пилхэм и полковник Фальконер использовали для муштры подразделения. Пособия представляли собой переведённые на английский французские наставления и предписывали открывать огонь с самой дальней дистанции, на какую только способны бить винтовки, а затем сразу бросаться в штыковую. Майор Бёрд, лично изучив пособия, пришёл к выводу, что их рекомендации — чепуха. На расстоянии более чем в сто шагов от винтовок вчерашних фермеров проку будет мало, а потом бежать в штыковую, подставляясь под пули и ядра врага, и вовсе самоубийство. Полковник от возражений Бёрда отмахивался, де, специалистам виднее.

— Разрешите открыть огонь? — крикнул командир роты «Д» капитан Мерфи.

— Не стрелять пока! Не стрелять! — проорал Бёрд.

У него имелась собственная точка зрения на то, когда начинать палить. Первый залп, когда стволы ещё без нагара, а люди собраны, способен нанести противнику наибольший урон, но для этого надо подпустить врага поближе. Пусть военных, основываясь на опыте войны с Мексикой, учили в Вест-Пойнте иначе, майор Бёрд полагал, что мексиканцы — не тот враг, из противостояния с которым можно извлечь сколько-нибудь ценный урок. Наблюдая за надвигающимися цепями северян, Таддеус Бёрд неожиданно понял, что возвращение полковника Фальконера было бы сейчас весьма некстати. Таддеус Бёрд вошёл во вкус командования Легионом в бою.

— Может, пора открывать огонь, дядя?

— Адам, будь уверен, когда будет пора, я скажу.

Янки на мгновение остановились для перезарядки. Они несли потери от пуль застрельщиков и от пробивавших в синих рядах кровавые просеки ядер двух пушек Эванса. Северянам собственные застрельщики особенной пользы не приносили, ибо стрелкам быстро продвигающиеся цепи атакующих буквально наступали на пятки.

Боясь задеть своих, умолкли орудия на флангах. Только гаубицы продолжали забрасывать опушку картечью и шрапнелью. Звук пальбы южан изменился. Старбак выглянул. Оба орудия сменили ядра на ближнюю картечь. От дальней её отличало то, что жестяной контейнер, наполненный пулями, рвался не при ударе о землю, а уже в стволе пушки, встречая наступающих роем раскалённого металла. Однако северяне упорно шли вперёд под барабанный бой.

— Огонь! — донеслось справа, и южнокаролинцы дали второй залп.

Кто-то из них в спешке забыл достать из ствола шомпол, и металлический прут закувыркался, пронзая облако порохового дыма. Роты «А» и «К» Легиона Фальконера постепенно обратно к опушке. Штыки род-айлендцев грозно сверкали.

— Цельсь! — крикнул майор Бёрд.

Легионеры вскинули ружья.

— Прицел ниже! Цельтесь в живот! — орал с левого фланга Труслоу.

— Офицеров берите на мушку, офицеров! — советовал капитан Хинтон.

— Живей, живей! — понукал подчинённых ближайший к Старбаку офицер-северянин.

Янки уже приблизились настолько, что можно было различить черты их лиц. Офицер-крикун носил очки в золотой оправе и пышные бакенбарды. Глаза у наступающих были широко распахнуты, физиономии перекосил страх, смешанный с возбуждением. Старший офицер в шитом золотом мундире, сидя на лошади, протянул вперёд саблю и скомандовал: «Вперёд!» Рты солдат распахнулись в боевом кличе. Бойцы побежали, перепрыгивая через трупы своих и чужих застрельщиков. Барабанщики сбились с ритма, выстукивая кто во что горазд. Упало звёздно-полосатое знамя с золотой бахромой, но, подхваченное другим бойцом, через миг вновь взметнулось вверх.

— Вперёд!

— Огонь! — во всю силу лёгких выдохнул Бёрд.

Залп прозвучал резко и громко. Всё заволок дым. Барабаны стихли, а боевой клич сменился воплями боли.

— Перезаряжай!

Ответный огонь был жидким. Легион торопливо скусывал пули, сыпал порох и, сплюнув цилиндрик, изобретённый капитаном Минье, в ствол, притапливал шомполом.

— Выдвинуться вперёд! — майор Бёрд выскочил к изгороди, размахивая незаряженным револьвером, — Вперёд!

Глядя на Бёрда, Старбак вспомнил, что каморы Саважа всё ещё пусты, и взялся лихорадочно заряжать пистолет. Не то, чтобы он собрался в кого-то стрелять, просто требовалось занять себя. Кое-как уняв дрожь в руках, юноша засыпал в каморы порох, вложил пули и запечатал открытые со стороны ствола отверстия ружейным салом. Готово. В рассеивающимся дыму мелькнуло поднятый с земли звёздно-полосатый стяг.

— Огонь! — заорал Труслоу.

— Убейте ублюдков! — ярился майор Бёрд, любивший во время посиделок у школы рассуждать о хладнокровии, присущем всем интеллектуалам.

— В животы бей! — капитан Хинтон поднял винтовку убитого и целился во врага из-за ограды вместе с остальными легионерами.

Целиться на правом фланге атакующих, в общем, было не в кого. Мало кто из северян здесь пережил залп. Офицер-янки, что размахивал саблей, был убит. Его лошадь тоже.

Старбак покосился на Адама. Тот прерывисто дышал и был донельзя мрачен. По лугу внизу хлестнула картечью одна из пушек Эванса. От роты «Г» отделился боец. Левое плечо его было окровавлено, конечность висела плетью. Он привалился спиной к ближайшему дереву. Пуля выбила кусок коры над головой солдата. Легионер зачем-то потрогал выбитую свинцом щербину, ухмыльнулся и побрёл обратно к своим. Его пример, видимо, сломил в душе Адама какой-то барьер. Фальконер-младший вдруг дал жеребцу шпоры и поскакал вперёд.

— Адам! — беспомощно ахнул Натаниэль, памятуя о данном Мириам Фальконер обещании беречь её сына.

Адам перемахнул через изгородь и, вздыбив коня, остановился. Губы его кривила хищная усмешка. Достав горсть капсюлей, молодой человек принялся хладнокровно надевать медные колпачки на запальные трубки револьверного барабана, не обращая внимания на предупреждения о том, что всадник для вражеских стрелков — мечта, а не цель.

Управившись с капсюлями, Адам направил револьвер в сторону врага и высадил весь барабан. Вид у него при этом был почти счастливый.

— Чего ждём? — громко осведомился он, — Ещё ближе к врагу слабо?

Легионеры, примерно с десяток, перебрались через ограду и, образовав вокруг Адама дугу, принялись палить вслепую по врагу. Выжившие северяне больше не наступали, сбившись в немногочисленные ватажки, огрызавшиеся огнём. Лица их были черны от пороха и злы. Сзади подтягивалась вторая линия.

Старбак подскакал к Адаму и полез в подсумок с капсюлями. Сбоку остановился боец. Он выстрелил с колена и принялся перезаряжать оружие, вполголоса костеря северян, их матерей, жён, детей, их прошлое и недолгое будущее. Офицер, обнаружившийся в одной из кучек уцелевших род-айлендцев, ругаясь, пытался заставить солдат двинуться в штыки. Под ухом у Старбака грохнуло, офицер схватился за живот и рухнул в траву. Натаниэль посмотрел, кто стрелял. Труслоу деловито загонял в ствол комбинированный заряд: пулю и три дробины, при ближнем выстреле причинявшие жуткие раны. Вложив на место шомпол, сержант встал на колено и прицелился. К выбору мишеней сержант подходил тщательно.

— Домой, янки! Домой! — Адам остервенело дёргал спусковой крючок, будто забыв, что барабан револьвера пуст.

Сам Старбак так и не выстрелил.

Тем временем «Луизианские тигры» на правом фланге ударили в штыки. Впрочем, «в штыки» не совсем точно, потому что штыкам многие зуавы предпочли охотничьи ножи, здоровенные, как абордажные сабли. Завывая, словно грешники в аду, они бросились на синемундирные цепи с такой яростью, что федералы сначала попятились, а потом и побежали. Центр наступающих промялся назад, но левое крыло сохранило хладнокровие. Залп, и многие из экзотично обряженных храбрецов упали, обливаясь кровью, в том числе и полковник Уит. Зуавы, подбирая раненых, покатились обратно.

— Примкнуть штыки! — приказал майор Бёрд, и сержанты с офицерами многоголосым эхом разнесли команду по рядам.

Бойцы вынимали из ножен увесистые штыки с бронзовыми рукоятями и крепили к горячим стволам ружей. Кто из легионеров всерьёз думал, что однажды штыки придётся применять по назначению? Большинство намеревалось потаскать их на боку месяц-другой, пока продлится война, и унести домой свиней колоть или для других хозяйственных надобностей. Не судилось. Они прищёлкивали штыки, старательно отгоняя дурные мысли, лезущие в голову при виде длинных сверкающих лезвий.

Полчища янки ждали их на пологом косогоре: нью-йоркцы, нью-хэмпширцы, остатки род-айлендцев, усиленные профессиональными вояками из морской пехоты. Северяне, хоть и превосходили воинство Эванса числом в несколько раз, в первой атаке чувствительно огребли по зубам, потому со второй не торопились, осторожничали. От их огня отряд Эванса таял, и полковник решился атаковать сам, пока ещё есть кем, не для того, чтобы выиграть битву, а для того, чтобы выиграть остальной армии время перестроиться и встретить обходной удар врага во всеоружии.

Майор Бёрд обнажил саблю. Револьвер он так и не зарядил. Пару раз рубанул воздух, от души надеясь, что воспользоваться ею необходимости не возникнет. Словосочетание «штыковая атака» ассоциировалось у майора с чем-то далёким от современности — с историческими трудами и романтической прозой. Как бы то ни было, а штыки у Легиона были наисовременнейшие, Фальконер побеспокоился: длинные, тонкие, чуть изогнутые на конце. В учебном лагере полковник приказал подвесить говяжью тушу, буде найдутся желающие потренировать удар штыком. Желающих не нашлось, туша протухла, ни разу не потревоженная ничьим штыком. Теперь же легионеры, на чёрных лицах которых пот прокладывал белые дорожки, готовились практиковаться на себе подобных.

Северяне, неверно истолковав стихшую со стороны противника стрельбу, созрели для второй атаки. Вновь играли оркестры, били барабаны, развевались знамёна. На правый фланг обороны к южанам подоспела батарея пушек, и артиллеристы принялись осыпать синие шеренги ядрами и картечью, заставляя наступающих ускорить шаг. Дым стлался над переломанной изгородью и склоном, так перепаханным артиллерией, что в гари был отчётливо различим дурманящий аромат свежескошенной травы.

Майор Бёрд посмотрел на свои старые часы, проморгался, опять посмотрел и поднёс к уху, проверяя, не остановились ли. Часы шли и показывали половину одиннадцатого, хотя майор мог бы поклясться, что с момента первого натиска северян минула вечность, и сейчас далеко за полдень. Бёрд облизал запёкшиеся губы и повернулся к врагу.

Запел рожок.

На первой ноте трубач сфальшивил, поперхнулся, но затем чисто и переливчато сыграл сигнал два раза подряд. Взревели офицеры с сержантами, и миг спустя на истерзанной железом да свинцом опушке, где, казалось, не может уцелеть ничего живого, показалась цепь людей в серой форме.

— В атаку! — закричал майор Бёрд, выскакивая из-за деревьев.

Он побежал, изящно воздав саблю над головой, но, споткнувшись о разваленную ограду, подпортил картинность порыва, хотя равновесие сохранил. Адам взял под начало роту «Е», командир которой, Элайша Барроу, погиб. Барроу работал старшим письмоводителем в банке округа Фальконер и в Легион пошёл не по зову сердца, а из боязни, что в противном случае хозяин банка (он же — полковник Легиона) перекроет ему служебный рост. Пуля, пробив Элайше Барроу череп, навсегда избавила его от тревог по поводу карьерного роста, а рота досталась Адаму. Фальконер-младший шагал впереди своей новой роты с револьвером в одной руке и саблей в ножнах — в другой (иначе сабля путалась в ногах). Старбак, сопровождая Бёрда, свою саблю тоже зажал в кулаке.

— Зачем нам, спрашивается, эти железки? — на ходу рассуждал Бёрд, — Мы — пехота, нам и лошади-то нужны, как собаке пятая нога. Это всё мой зятёк. Дай ему волю, он и копьё бы прихватил.

Бёрд прохихикался и продолжил:

— Сэр Вашингтон Фальконер, владетель Семи Вёсен. Ему бы это понравилось. А сестрица моя, вероятно, почитает Отцов-основателей большими дураками из-за того, что от вводить титулы отказались. Леди Фальконер. Звучит, а? Ваш револьвер заряжен, Старбак?

— Да. — в подтверждение Натаниэль выстрелил в сторону врага.

— А мой, по-моему, нет. — Бёрд срубил одуванчик.

Справа на загляденье стройно двигалась рота «Е». По меньшей мере двое её бойцов повесили ружья на плечи, вооружившись охотничьими ножами, более похожими на мясницкие тесаки. Пули северян посвистывали поверх голов, время от времени колыхая шёлк знамён.

— А ведь пули янки всё ещё идут выше. — заметил Бёрд.

— И слава Богу.

Рожок протрубил вновь, призывая южан поторопиться, и Бёрд замахал саблей подчинённым. Бойцы перешли на беглый шаг. Старбак миновал пятачок опалённой земли с разбросанными кусками жестяной картечной коробки и изувеченным телом застрельщика-легионера. У покойника, уже густо облепленного мухами, была разворочена грудная клетка. Узнать его Старбак не смог — лицо было обожжено, обратил внимание лишь на по-лошадиному крупные зубы.

— Джордж Масгрейв. — просветил юношу Бёрд.

— По зубам опознали?

— По ним. Редкостный был гадёныш. Наверно, я должен сказать, что мне его жаль, но мне не жаль. Кровушки он у меня попил в школе, будь здоров.

Парня из роты «К» достала пуля, он стонал в траве. Двое сослуживцев кинулись помочь.

— Оставьте его! — приказал сержант Труслоу.

К раненому, воющему от боли, бежали с носилками музыканты Легиона, в бою выполнявшие функции санитаров.

Гаубичная картечь взорвалась на склоне, за ней вторая. Северяне остановились, перезаряжая ружья. Сверкали на солнце и падали в стволы шомполы. Старбак оглядел идущих в атаку южан. Кучка по сравнению с северянами. Подавив усилием воли накативший страх, он почему-то подумал о семье. Сейчас они в церкви. Ветер доносит через открытые окна запахи моря с гавани и конского навоза с улицы. Отец вещает; мать, делая вид, что читает Библию, внимательно рассматривает прихожан: кто есть, кого нет, кто во что наряжен; старшая сестра Элен-Марджори сидит, словно кол проглотила, как, по её мнению, и приличествует невесте пастора; пятнадцатилетняя Марта строит глазки мальчишкам Вильямсов. Интересно, нет ли их старшего, Сэмми, среди тех, кто лихорадочно заряжает оружие в трёхстах метрах впереди? Не хотелось бы. А где сейчас Джеймс? Кольнуло в груди, когда Натаниэлю представился его, может, излишне рассудительный, но добрый старший брат, лежащий мёртвым где-нибудь в траве.

Подал голос рожок, и цепь южан замерла.

— Чего молчим? — громко осведомился Бёрд, — Где клич?

Люди открыли рты, но пересохшие глотки исторгли звук, мало похожий на боевой клич. Это был жуткий вой, так выла картечь, так выл раненый там, позади. Вой сверхъестественный, от которого мороз шёл по коже, и в жилах стыла кровь.

И тогда северяне открыли огонь.

Словно земля дрогнула под ногами, а воздух вскипел от летящих пуль. Крик южан на секунду стих, но через мгновение возобновился, дополнившись стонами и воплями боли. Люди падали. Людей опрокидывало свинцом, словно ударом копыта. Кровь оросила траву. Старбак слышал треск раскалываемых пулями прикладов и клацанье свинца о металлические детали амуниции. Строй развалился на отдельные группы. Они атаковали, но порознь, медленно и натужно. Останавливались, стреляли и шли вперёд.

Новый залп федералов отбил и у них охоту наступать. Атака захлебнулась. Как ни разорялся майор Бёрд, крича о долге, о Легионе, гаубицы с ружьями северян звучали убедительнее.

Адам опередил свою новую роту на десять шагов. Его звали вернуться, но Адам стоял с опущенным револьвером, даже не оглядываясь. Вперёд, правда, тоже не шёл.

— В атаку! В атаку! — ещё призывал майор Бёрд, но легионеры уже начали отходить.

Пока ещё отходить, а не заполошно драпать.

— Эй! Куда? — возмутился Бёрд.

— Майор! — окликнул его Старбак, — Смотрите, слева!

Свежий полк северян обошёл сбоку обороняющихся и надвигался, грозя отрезать Легион от леса.

Бёрд выругался, неумело и по-книжному. Крикнул:

— Старшина Проктор! Позаботьтесь о знамёнах!

Старбак потянул майора за рукав:

— Пойдёмте, сэр!

Майор позволил увлечь себя назад, и очень вовремя. Стрелки северян приметили двух офицеров, но дым мешал целиться, и пули пролетали мимо.

Общему порыву не поддался лишь Адам. Он выкрикивал вслед отступающим товарищам оскорбления, требовал продолжать атаку, затем вдруг умолк и медленно осел в траву.

— Вот же недоумок. — сержант Труслоу, пригибаясь, порысил к Фальконеру-младшему.

Южане отступали, втягиваясь обратно в лес. Северяне провожали их воплями и гиканьем.

— Моя нога, Труслоу. — тон у Адама был удивлённым.

— Скорее уж, башка. — проворчал Труслоу, — Давай руку! Пошли, парень!

Адаму прострелили левое бедро. Боль пришла не сразу, лишь сейчас начав пылать огнём от паха до пятки. Адам шипел, не в силах сдерживаться.

— Брось меня! — приказал он Труслоу.

— Заткнись, Бога ради! — пропыхтел сержант, волоча Адама к деревьям.

Ранение Адама ни Бёрд, ни Старбак не заметили. Они были на опушке.

— Вы обратили внимание, мистер Старбак, насколько высоко уходят пули северян?

— Да. — чтобы отвязаться, Натаниэль сейчас согласился бы с чем угодно.

— Наши, я полагаю, тоже? Этим утром и мы, и противник выпустили сотни пуль, а результат ничтожный. Смотрите. — Бёрд указал саблей на ближайшее дерево, — Самая нижняя отметина от пули на высоте метров трех. А выше раз, два, три… шесть попаданий! И это только на одном стволе!

— Сэр!

— Погодите, Старбак.

Ну, хоть до деревьев добрались, вздохнул про себя Натаниэль. Живых на пастбище почти не осталось, южане ретировались под защиту леса, постреливая в сторону подступающих северян. Очень многие из солдат Конфедерации на опушке не задерживались, углубляясь в чащу, и майор Бёрд, осознавая, что позиция потеряна, не столько приказал, сколько громко констатировал:

— Отступаем, ребята! — добавив под нос, — Куда отступаем, вот в чём вопрос… Старшина Проктор!

— Сэр?

— Знамёна на вас. Старбак!

— Да?

— Предупредите доктора Дэнсона, что мы отходим. Раненых взять с собой не можем, но, думаю, северяне их не обидят.

— Не обидят, сэр.

Старбак побежал туда, куда увели всех лошадей. Левее в ветвях взорвалась картечь, и он инстинктивно пригнулся. От опушки бежал не только Натаниэль. По лесу продирались десятки солдат, на ходу избавляясь от поклажи: ножей, одеял, сухарных сумок, оружия. За лошадей чуть ли не дрались. Старбак заметил капрала, уводящего Покахонтас, подскочил к нему с револьвером, левой рукой перехватывая поводья:

— Это моя кобыла!

Тот покосился на пистолет, поколебался мгновенье и уступил. Появился капитан Хинтон, за ним хромал лейтенант Мокси. Оба звали своих коней. Старбак взобрался в седло и погнал Покахонтас вперёд. Пули сшибали сучья, гаубицы засыпали лес картечью и шрапнелью. Покахонтас пугливо прядала ушами, но скакала. Поздно заметив низко висящую ветку, Натаниэль успел увернуться, но едва удержался в седле. Перевёл дух, выехав на дорогу. Теперь надо было свернуть южнее, где и разместился импровизированный госпиталь Легиона. Пуля пронзила воздух у самого уха, Старбак вскинул голову и принялся лихорадочно поворачивать Покахонтас. Из леса прямо перед ним выкатывалась волна синемундирной пехоты.

Нещадно терзая бока кобылы шпорами, Старбак помчался обратно. Следовало предупредить Бёрда.

Майор Бёрд помогал Труслоу тащить Адама. С ними брёл и старшина Проктор, нёсший вместе с капралом из роты «Б» стяги Легиона. Других беглецов майор вокруг не видел. Мы¸ вероятно, последние, решил он. Битву, по всей видимости, мы тоже продули; соответственно, расколу — конец. Интересно, как будут рассматривать попытку сецессии историки? Как весеннее помрачение умов? Прихотливую аберрацию американской истории, вроде «Восстания из-за виски», жестоко подавленного Джорджем Вашингтоном?[19]

Старбак нещадно гнал Покахонтас по лесу, низко пригнувшись к шее кобылы. Перекликались беглецы, сыпалась картечь. Старбак кружил и кружил по лесу. Наконец, выехав на крохотную прогалину, Натаниэль заметил яркие пятна знамён Легиона, мелькнувшие среди деревьев, и ринулся к ним.

Где-то совсем близко оркестр играл «Звёздно-полосатый стяг». Старбак пустил Покахонтас шагом, высматривая меж стволов флаги Легиона.

— Майор Бёрд!

Один из идущих под стягами людей обернулся. Бёрд. А помогал он идти Адаму, на ноге которого Старбак приметил кровь. А справа, где деревья редели, указывая на близость дороги, появились солдаты в синих мундирах. Миг, и тяжёлые шёлковые полотнища, а с ними Бёрд, Адам, Труслоу, попадут в лапы янки.

— Берегись! — заорал Натаниэль, указывая на врагов.

Увидели. Отчаянно заторопились, подгоняемые криками северян, предлагающих не валять дурака и сдаваться. Майор Бёрд, понимая, что с раненым Адамом они трое далеко не уйдут, приказал старшине Проктору их не ждать, а спасать знамёна. Что Проктор и сделал. Адам в спешке задел повреждённой ногой за пенёк и взвыл от боли.

Старбак, услышав крик, поднажал. Северяне настигали троицу. Сержант Труслоу отпустил Адама. Тот поковылял дальше, повиснув на Бёрде, а коротыш повернулся к янки.

Натаниэль налетел на тех, как ураган. Он орал им оставить Адама в покое. Штыки качнулись в его сторону, но Старбак был быстрее. Револьвер уже оттягивал его правую кисть. Нижний курок, затем верхний, руку сильно дёрнуло. По ушам ударил грохот выстрела, Старбака окутал дым. Вслед ему бахнула винтовка. Мимо. Он развернул Покахонтас и вновь бросил её на янки, крича во всё горло.

Северян было шестеро. Пятеро предпочли не связываться с безумцем на лошади, шестой оказался смелее товарищей и встретил второй наскок Натаниэля штыковым выпадом. Старбак поднял Покахонтас на дыбы и, провернув нижним курком барабан, выстрелил янки прямо в красную физиономию с чёрными, как смоль, бакенбардами, и коричневыми от табака зубами. Лицо взорвалось кусками костей и брызгами крови. Дико закричал другой северянин под копытами Покахонтас. Справа ударила винтовка. Кобыла заржала и попятилась. Старбак направил на стрелка револьвер, но выстрела не было, ибо он жал на оба курка одновременно. Впрочем, майор Бёрд, Адам и Труслоу уже скрылись в чаще, и Старбак пришпорил Покахонтас, посылая прочь от места стычки.

Его наполняло такое упоение собой, такой восторг схватки, что он засмеялся во весь голос. Как он показал ублюдкам!

А в далёком Бостоне танцевали пылинки в лучах, падающих сквозь высокие окна церкви. Преподобный Элиаль Старбак, опустив веки, молил Создателя защитить воинство праведных, укрепить его дух и послать победу над силами зла.

— И пусть кровь отродьев тьмы течёт реками, орошая осквернённую рабством землю! И пусть гордыня проклятых будет потоптана копытами лошадей всадников Господнего воинства!

Голос его был твёрд, как нью-хэмпширский гранит, из которого состояли стены церкви. Преподобный открыл глаза. Пылающий верой взор обежал притихших прихожан. Пальцы преподобного вцепились в аналой:

— Во имя Господа нашего аминь!

— Аминь. — нестройно откликнулась прихожане.

Зашуршали открываемые сборники псалмов, и миссис Сиффлард извлекла из недр фисгармонии пару нот.

— Номер двести шестьдесят шесть, — объявил преподобный, — «Из вен Христа живой родник, Его святая кровь, и грешник, что к ключу приник, очищен будет вновь…»

Взбесившаяся лошадь без всадника проскакала по рядам лежащих раненых, оставленных на милость северян. Истошно завопил бедолага, которому копыто раздробило колено. Другой плакал, звал мать. Третьему картечь вышибла глаза, и плакать он не мог. Ещё двое отмучились, их бороды торчали к небу, по коже ползали мухи. Северяне, которыми наполнился лес, обшаривали карманы и мешки убитых. Пушки, наконец, смолкли, но кое-где уже трещали занявшиеся от их огня пожары.

Восточнее серомундирные висконсинцы-янки, сблизившись с полком из Джорджии, оказавшимся на правом фланге рухнувшей оборонительной линии южан, были ошибочно приняты за подкрепления. Стяг северян, без ветра висящий на древке тряпкой, ничем не отличался от флага Конфедерации. В результате джорджийцы подпустили янки так близко, что те первым же залпом выбили офицеров. Уцелевшие южане бросились наутёк, и оборонительный рубеж Натана Эванса перестал существовать. Однако свою задачу рубеж выполнил, задержав северян под Седли и дав возможность сформировать на том холме, где ночевал Легион Фальконера, вторую линию обороны.

Там стояла целая батарея виргинских пушек с бывшим адвокатом во главе. Дула орудий смотрели на другую сторону долины, по которой остатки войска Эванса спасались от наступающих им на пятки северян. Закрепившейся на холмах пехотой командовал набожный чудак тяжёлого нрава. Он не пользовался любовью курсантов, будучи преподавателем Виргинского военного института, и не обрёл её у подчинённых, получив под начало бригаду ополченцев, которых учил не до седьмого, до семьдесят седьмого пота. Теперь ополченцы набожного чудака Томаса Джексона, выученные, вымуштрованные, на голом гребне холма ожидали опьянённых победой над бойцами Эванса янки.

Вторая артиллерийская батарея выкатила орудия рядом с тем местом, где был сложены ранцы и прочая поклажа Легиона Фальконера. Командир батареи, ещё недавно — священник епископальной церкви, приказал своим бойцам проверить и перепроверить банники, извлекатели пыжей, шуфлы, пальники, прокольники, а сам вслух жарко молил Всевышнего принять к себе грешные души проклятых янки, которых почтенный пастырь намеревался направить в лучший мир с помощью четырёх пушек, названных им в честь четырёх евангелистов. Томас Джексон, предполагая, что атака на холм начнётся с артподготовки, приказал бойцам залечь, а сам, сидя на лошади, невозмутимо читал Библию. Чтобы в бою его виргинцы не запутались, Джексон распорядился повязать на рукава или кепи полоски белой ткани. Также был оговорен пароль: «Наши домА!». При этом полагалось ударить себя левым кулаком в грудь. Капитан Имбоден, законник-артиллерист, давно пришёл к выводу, что Джексон безумен, как шляпник, и радовался от души, что полоумный сражается на одной с ним стороне, а не против.

^{Томас Джексон. Виргинец. Окончил Вест-Пойнт 17-м из 59 кадетов. Во время американо-мексиканской войны заработал у воинских начальников репутацию строптивца, по-своему выполняя приказы командования. После войны преподавал в Виргинском военном институте, где также отличался, мягко говоря, независимостью суждений (так, например, летом 1851 года под предлогом того, что казармы кадетов недостроены, отправил их в многодневный марш-бросок). Был фанатичным пресвитерианином, и даже стал дьяконом.}

Полутора километрами правее батареи Имбодена через каменный мост маршировал бесконечный поток солдат Севера. Бригадный генерал Ирвин Макдауэлл приветствовал с лошади бойцов, спешащих развить первый успех:

— Победа, ребята! — не уставал он повторять, — На Ричмонд!

Генерал находился в превосходном расположении духа. Настроение, которого не в силах было испортить беспокоившее с утра несварение желудка. Пирог вчера за ужином в качестве завершающего штриха, бесспорно, был лишним, но отказаться от него Ирвин Макдауэлл не мог. К вкусной еде он питал слабость, за что и платил каждое утро изжогой и несварением. Но что несварение? Мелочь. В особенности сегодня, в день его триумфа! Он привёл величайшую армию в истории Америки к умопомрачительной победе, и очень скоро, покончив с остатками разбитого войска бунтовщиков, он лично швырнёт связки знамён побеждённых полков к ногам президента! Пока, правда, захваченных знамён у него не было, но они обязательно будут.

— Старбак! — позвал он су-адъютанта, скучающего в компании иностранных атташе. Попутно он машинально отметил про себя, как нелепо выглядят их вычурные, расшитые золотом парадные мундиры. Он и сам, отучившись во Франции, был не чужд изысков в форменной одежде, но сейчас, на фоне скромных синих мундиров его победоносного воинства, наряды иноземцев казались аляповатыми и оскорбляли взор.

— Капитан Старбак!

— Да, сэр. — капитан, заслушавшийся попурри из оперных увертюр, что оркестры играли для проходивших частей, подъехал к своему патрону.

— Пошлите разведчиков за мост, уж будьте так добры. — благодушно распорядился генерал, — И обяжите наших доблестных парней все захваченные вражеские стяги отсылать сюда, мне. Все до единого! А о наших заморских друзьях не волнуйтесь. Я с удовольствием развлеку их беседой сам.

Макдауэлл помахал проезжающим мимо артиллеристам:

— Победа, ребята! Победа! На Ричмонд! На Ричмонд!

На одном из передков катился пьяный толстяк-сенатор из Нью-Йорка. Ему генерал уважительно отсалютовал. Мошенник, как и все политиканы, однако победоносному генералу после окончания молниеносной удачной войны пригодятся друзья в этих кругах. Джордж Вашингтон, как известно, тоже был поначалу всего лишь военным.

— Отличный денёк, не правда ли, сенатор? Великий денёк!

— Новый Йорктаун, генерал![20] Истинное Ватерлоо! — конгрессмен снял шляпу.

Как бы ни был он пьян, нос держал по ветру. Победоносный генерал может ему тоже оказаться полезен.

— На Ричмонд! К славе! — сенатор энергично мотнул шляпой и чуть не свалился с сиденья.

— Кстати, Старбак! Старбак! — спохватился генерал.

Капитан, начавший проталкиваться по запруженному войсками мосту, оглянулся:

— Сэр?

Генерал не любил прилюдно повышать голос, однако выбирать не приходилось:

— Доступ гражданских через мост надо ограничить. Ребята им дурного не сделают, но нам ведь не хотелось бы, чтобы какая-нибудь леди пала жертвой случайной пули?

— Понял вас, сэр!

И Джеймс Старбак отправился за флагами.

Полковник Вашингтон Фальконер тоже искал флаги, флаги Легиона. Искал он их на пастбище севернее тракта. Поначалу ему навстречу стали попадаться бойцы его драгоценного подразделения: прокопчённые порохом, едва волочащие ружья и ноги, изнурённые. В относительном порядке двигались небольшие группы, ведомые офицерами и сержантами, большинство же брели, бросив дорогостоящую амуницию, понятия не имея, где их роты и где их воинские начальники. Отступающие перемешались. Виргинцы шагали с луизианцами, луизианцы с каролинцами. Выглядели они, как и выглядит битое войско: угрюмо и устало. Полковник смотрел на них так, будто не мог поверить, что видит это наяву. Итен Ридли, мысленно вознося хвалу небесам за то, что не поймался на удочку Старбака, а поехал за полковником, молчал, боясь попасть тому под горячую руку.

— Это из-за Старбака. — выдохнул Фальконер, и Ридли с готовностью кивнул.

Полковник тем временем уже опрашивал встречных легионеров:

— Адама не видели?

Те отрицательно мотали головами, а некоторые, выразительно оглядывали своего командира, его мундир без малейшей пылинки, отдохнувшего жеребца, отворачивались и сплёвывали сухими губами.

— Сэр! — Ридли заметил справа синие мундиры, пересекающие деревянный мостик через один из бесчисленных притоков Булл-Рана, — Сэр!

Однако полковник мчался к выходящей из леса под знамёнами Легиона группе. Фальконер готов был сегодня со многим смириться, раз уж день не задался, но не с потерей знамён. Даже если Конфедерация падёт, даже если мир перевернётся, полковник твёрдо намеревался привезти флаги Легиона обратно в «Семь вёсен» и повесить в холле на радость потомкам. Ридли ничего не оставалось, как последовать за командиром.

Первым полковник увидел не Адама. Тот хромал позади, с Труслоу и старшиной Проктором. Первым увидел Таддеуса Бёрда, лишившего Фальконера его драгоценного Легиона, а, следовательно, шанса прославиться.

— Что ты, мерзавец, сделал с моим Легионом?! — возопил полковник, — Что ты с ним сделал?

Таддеус Бёрд несколько секунд взирал как бы сквозь разгневанного Фальконера. Затем расхохотался.

— Будь ты проклят, чёртов Дятел! Будь ты проклят! — Фальконер, казалось, близок к тому, чтобы хлестнуть захлёбывающегося от смеха Бёрда плетью по лицу.

— Адам ранен. — учитель, наконец, справился с приступом веселья, — Но ничего серьёзного. Сражался на отлично. Они все сражались на отлично. Ну, или почти все. Только придётся научиться брать прицел ниже. Многому придётся учиться. Но для первой схватки недурной результат.

— Недурной?! Да Легиона больше не существует! Из-за тебя, будь ты проклят! Ты дал его разбить в пух и прах!

Полковник дал шенкеля Саратоге, посылая его навстречу Адаму, повисшему на плечах сержанта со старшиной.

— Адам? — тон у полковника был обескураженным, потому что его раненый сын улыбался.

— В лес не суйся, Фальконер. — остерёг Труслоу, — Он кишит чёртовыми янки.

При виде странной улыбки сына Фальконер начал заводиться вновь, хотел было взгреть за то, что не одёрнул Бёрда, но заметил пропитанную кровью штанину, и неласковые слова застряли в глотке. Он смущённо отвёл взгляд. Из-за деревьев, припадая на ногу, вышел очередной беглец в серой форме. Старбак! Ярость затмила разум Фальконера, и он ринулся к тому, кого считал главным виновником приключившегося с Легионом несчастья.

Старбак был пеш. Оставив позади янки, он торопился догнать Адама со спутниками и понял, что Покахонтас ранена, лишь когда она споткнулась. Только в тот момент он обратил внимание на то, что на поводьях у рта кобылы пузырится кровавая пена. Лошадь шатко прошла ещё шаг и завалилась набок. Старбак успел выдернуть ступни из стремян, хотя вывернул щиколотку. Копыта Покахонтас дёрнулись, и лошадь испустила дух. Старбак застыл над ней в полном ступоре. Изо рта кобылы текла кровь, на которую, гудя, слетались мухи.

В лесу стояла тишина. Где-то в отдалении трещали выстрелы. Рядом же, похоже, не было ни души. Случайно опершись на левую ногу, Натаниэль зашипел от боли. Ступня горела огнём. Отыскав в куче бурой прошлогодней листвы обронённый туда при падении револьвер, сунул его в кобуру. Что дальше-то? Соображалось плохо, слишком много событий для одного утра. Вспомнив, что полковник упоминал о ценности седла на Покахонтас, Старбак почему-то решил: если не вернуть Фальконеру седло, будет хуже. Опустившись на колени, юноша расстегнул подпругу, кое-как стащил тяжеленное сооружение из кожи и дерева с мёртвой кобылы.

Он плелся, страдая от боли в лодыжке, изнемогая под весом треклятого седла. Донимала жара. Кроме того, чёртова сабля, которую он не мог поправлять (обе руки были заняты этим гадостным седлом), так и норовила юркнуть меж сапог, когда Натаниэль переставлял ноги. После третьего раза терпение Старбака лопнуло. Он положил седло, отстегнул паршивую железку и зашвырнул её так далеко, как смог. Частью сознания он понимал, что сабля важнее сбруи, но седло превратилось в навязчивую идею, и он упрямо пёр седло по лесу. Услышав голоса и пение трубы, Старбак испугался, что его возьмут в плен. Он положил на землю седло, поспешно достал Саваж, взвёл нижний курок. Дальше он тащил седло, не выпуская изготовленного револьвера. Пистолет, к счастью, не понадобился, а вскоре лес кончился, и перед Старбаком открылась долина, усеянная отступающими южанами до самого Уоррингтонского тракта, за которым на голой вершине холма, где встретил рассвет Легион, виднелся домик вдовы Генри и чьи-то пушки, то ли янки, то ли конфедератов.

— Скотина!

Старбак дёрнулся на крик. Полковник Фальконер, будто ангел мщения, летел к нему во весь опор. Осадив Саратогу прямо перед юношей так резко, что того осыпало комьями грунта из-под копыт, полковник взревел:

— Ты! Что ты, сукин сын, сотворил с моим Легионом?! Я же приказал тебе убираться в твой чёртов Бостон, к твоему чёртовому богомольному папаше!

Вне себя от ярости к северному выкормышу, полковник поднял плётку и стеганул ею Старбака. От боли Натаниэль на миг задохнулся, попятился и упал на спину. Что-то горячее полилось из носа на верхнюю губу.

— Седло принёс. — хотел зачем-то сказать он.

Не успел. Полковник хлестнул его второй раз, третий:

— Грязный янки, пособил своим землячкам, да? Ты уничтожил мой Легион, подонок!

Фальконер поднял хлыст для четвёртого удара.

Из-за деревьев появились солдаты северян. Один из них, капрал, был в той ватажке, на которую напал в лесу Старбак. Вид конного вражеского офицера в пятидесяти метрах напомнил о только что погибшем товарище, и капрал, пав на одно колено, выстрелил во всадника. Стрелком капрал был метким. Свинец ударил полковника в правую руку, расщепил кость, рикошетом пропахал мясо на рёбрах и увяз в мягких тканях живота. Выбитый из руки хлыст, крутясь, улетел назад.

— Боже! — охнул Вашингтон Фальконер.

Волна накатившей боли заставила его заорать, а, попытавшись опустить руку, он обнаружил вместо неё месиво из костей и кровавых лохмотьев. Тогда он закричал от ужаса.

— Полковник! — Итен Ридли ударил шпорами лошадь и пригнулся к гриве.

С края леса грохнул залп, и пули Минье провизжали над шако Ридли. Саратога увозил изувеченного хозяина прочь. Старбак, сидевший на земле, закрылся от плети правой рукой с револьвером, и Ридли решил, что «преподобный» убил Фальконера.

— Ты застрелил его! — воскликнул он, выхватывая револьвер.

Ошеломлённый Старбак краем глаза заметил надвигающего на него всадника. Ридли! В ту же секунду прогремел выстрел, тяжеленное седло у ног юноши подбросила пуля, и оно подскочило, как живое. Старбак будто очнулся. Сзади набегали янки. Ридли, не желая попасть в плен, отворачивал кобылу.

— Ридли! — окликнул врага Старбак.

Тот не обернулся. Тогда Натаниэль вскинул неуклюжий Саваж. Он дал обещание, а обещание должно сдерживать. Верхний спусковой крючок отжался назад, курок вышиб пучок искр, отдача подбросила револьвер.

Ридли закричал и выгнулся дугой.

— Ридли! — хрипло рявкнул Старбак.

Янки позади вновь нажали спусковые скобы винтовок. Свинцовый рой прожужжал над Старбаком. Кобыла Ридли с жалобным ржаньем встала на дыбы. Её раненый всадник сбросил стремена и обернулся на Старбака.

— Это за Салли, сволочь! За Салли!

Пусть имя Салли будет последним, что хлыщ услышит в жизни! Вторая пуля из Саважа ужалила Ридли в спину. Застонав, как единое существо, лошадь и всадник тяжело рухнули на землю. Кобыла поднялась и поскакала прочь. Ридли остался лежать, судорожно скребя конечностями.

— Ты сволочь, Ридли! — Старбак встал на ноги и выстрелил в третий раз.

Пуля вздыбила фонтанчик пыли рядом с южанином. Терзаемый ужасом и болью Фальконер, которого верный Саратога уносил прочь, оглянулся.

— За Салли! — рявкнул Старбак, всаживая в умирающего врага последнюю пулю.

Мгновением позже в Ридли угодил заряд конфедератской картечи, скрыв Старбака от Легиона и его полковника стеной горячего железа, земли и плоти Ридли.

Жаркая волна выбила из Натаниэля дыхание и швырнула на спину. Поднявшись с грунта, он ощупал себя. Цел. Он был в крови с головы до ног, но это была кровь Ридли. Картечные разрывы чёрно-красными цветами распускались в синей массе выходящих на склон из леса северян. Отступающие конфедераты бежали к холму напротив, голый гребень которого там, где стояли батареи, был увенчан дымной короной. Натаниэля, несмотря на жару, бил озноб. Он впился взглядом в кучу костей, мяса и кровавых тряпок, бывшую ещё пару минут назад Итеном Ридли. Ридли мёртв. Мёртв.

Один из набегавших сзади северян пинком выбил из руки Старбака Саваж и, ударом приклада уложив юношу на землю, приказал не дёргаться.

Натаниэль и не дёргался. Уткнувшись в душистую траву, он вспоминал гримасу, исказившую лицо Ридли, когда тот осознал, что доставшие его пули — привет из Ричмонда от обманутой им девушки. Вспоминал, и не испытывал ни малейших угрызений совести за взятый на душу страшный грех убийства. Наоборот, его распирала гордость. Он убил своего врага. Он сдержал данное им Салли слово. Он разразился смехом, странным, каркающим.

Меж лопаток упёрся штык, и чей-то голос испуганно приказал:

— Эй, псих! Слышь, вставай давай.

Натаниэль повиновался. Бородач-северянин взял его на мушку, второй, не скрывая опаски, обшарил подсумки и карманы Старбака. Разглядывая жалкую добычу — горсть патронов к Саважу, первый крякнул:

— М-да, с дохлой псины больше бы взяли. — кивнув на бренные останки Ридли, — Эту кучу дерьма обыскивать будешь, Джек?

Тот брезгливо скривился и, развернув Старбака за плечи, сунул в бок кулаком:

— Шагай, псих, твоя война закончилась.

К кромке леса янки уже согнали с десяток пленных, половина — легионеров, остальные — каролинцы с зуавами. Сидя на земле, они с бессильной злостью наблюдали, как от Булл-Рана идут бесчисленные полки северян, как новые и новые пушки выкатываются на позиции, спеша смять жалкую оборону южан у хижины вдовы Генри.

— Что с нами будет? — осведомился у Старбака один из его товарищей по плену.

Тот пожал плечами.

— Ну да. — недобро оскалился пленный, — Тебе-то чего беспокоиться, да? Ты офицер, тебя они обменяют. Нас же будут мурыжить, пока рак свистнет. А урожай убирать будет некому.

— Нечего было бунтовать, — нравоучительно вставил сержант-янки, — Сами виноваты.

Около часа дня их отвели вниз, к перекрёстку. Янки сосредотачивали силы для могучего удара по холму Генри, и его пока обрабатывала артиллерия. Пушки южан тоже не молчали, и поток раненых к кирпичному дому у перекрёстка, где был устроен полевой лазарет, не иссякал.

^{Каменный дом у перекрёстка, где разместился полевой госпиталь северян.}

Старбака, из-за его лодыжки и пропитанной кровью Ридли формы, впихнули внутрь.

— Да я не ранен! — запротестовал он.

— Док разберётся. — сказал сержант, закрывая за Натаниэлем дверь кухни.

Среди увечных бедолаг в доме Старбак обнаружил и легионеров. Парню из роты «К» оторвало ногу, ещё двое получили по пуле в лёгкое, четвёртый ослеп, а у пятого от нижней челюсти осталась жуткая мешанина из костей и крови.

За кухонным столом, залитым ярким солнечным светом, льющимся из окна, рыжебородый доктор ампутировал солдату-северянину колено. От скрежета пилы о кость у Старбака заныли зубы. Пациент страшно застонал, и помощник хирурга суетливо накапал хлороформа на тряпицу, закрывавшую рот и нос несчастного. С врача и ассистента пот лил в три ручья. Кухня была раскалена, как печь, — вдобавок к зною на плите кипятилась в котле вода.

Доктор отложил пилу и несколькими быстрыми взмахами скальпеля докончил дело. Окровавленную ногу, всё ещё обутую в башмак, столкнул на пол.

— Это не сифилис лечить! — победно провозгласил врач, подмигнув Старбаку, и вытер со лба пот. — А именно этим мы и занимались последние три месяца: лечили сифилис! Южанам не надо было ввязываться в драку. Просто спровадили бы всех своих лярв к нам на Север и подождали, пока мы сами от сифилиса загнёмся. Он жив, нет?

Вопрос был адресован ассистенту.

— Как будто, да, сэр.

— Нашатыря ему. Пусть не раскатывает губу, в рай я его пока не отпускал.

Врач ловко перевязал кровеносные сосуды, обработал то, что осталось от ноги и, покрыв лоскутом кожи, наложил швы. Затем размотал турникетную повязку, пережимавшую бедро во время операции.

— Очередной увечный герой готов! — подытожил он.

— Он не приходит в себя, сэр, — растерянно пробормотал ассистент, водя открытым пузырьком с нашатырным спиртом у носа раненого.

— Дай-ка мне хлороформ.

Вспоров на пациенте брюки до паха, доктор откинул разлохмаченную ткань, обнажив гениталии.

— Восстань, Лазарь![21] — с этими словами доктор полил мошонку пациента хлороформом из поданной помощником бутылки.

Пациент дёрнулся, с рёвом открыл глаза, порываясь сесть. Доктор придержал его, отставил бутылку на соседний столик:

— Покупайте хлороформ! Лучшее патентованное средство со времён Иисуса! Подмораживает тестикулы и воскрешает мёртвых!

Он повернулся к Старбаку, внимательно осмотрел от макушки до пят. Брови его поползли вверх:

— Вы уверены, что живы? Если нет, то сомневаюсь, что вам хлороформ поможет.

— Я даже не ранен. Это чужая кровь.

— Ах, не ранены? Тогда марш на улицу! А то внуки попросят: расскажи, дедушка, как вам северяне вломили, а вам и рассказать будет нечего!

Старбак вышел наружу и припал спиной к стене. Холмы и долины у Булл-Рана, где северяне вот-вот должны были поставить точку во «вламывании» южанам, озаряло горячее летнее солнце. Луг, на котором Эванс задержал северян, был пустынен, если не считать трупов. Невообразимый людской прилив, смывший собранные с бору по сосенке части Эванса, захлестнул холм Генри. Артиллерия перепахивала гребень, а к нему тянулись длинные щупальца синемундирных колонн. Южане же свои пушки отвели назад. Конфедератское ядро одиноко прочертило небо. Старбак невесело усмехнулся. Ещё сражаются. Долго ли? Полкам северян, шагающим по тракту, не было видно конца.

— Эй, ты чего здесь? — заметил юношу надоеда-сержант.

— Доктор выдворил.

— Тогда иди туда. К остальным, — он махнул на группу раненых пленных, сидящих под охраной в дальнем углу.

— Доктор вымыться приказал, — соврал Старбак.

Он приметил колодец у дороги, а пить хотелось невообразимо.

— Ладно, только быстро, — разрешил сержант.

Старбак выволок из колодца деревянное ведро. Он собирался обмыть кровь с лица перед тем, как пить, но при виде воды не удержался, окунул голову и глотал, глотал, глотал живительную влагу. Отдышавшись, вылил ведро на макушку, набрал новое и снова пил.

Поставив ведро на край колодца, он обтёр ладонью мокрую физиономию и обмер. На него смотрели огромные прекрасные голубые глаза, помещавшиеся на прелестной мордашке. Девушка. Должно быть, он грезил наяву. Красивая девушка, ангел, видение; изящная, свежая, в белом кружевном платье и модном капоре, с зонтиком. Старбак заподозрил, что взрыв картечи, разметавший тело Ридли, ему тоже даром не прошёл, но тут девушка в открытой коляске, остановившейся у забора, громко прыснула. Натаниэль облегчённо выдохнул. Настоящая.

— Эй, оставь леди в покое! — рявкнул сержант, — А ну, давай назад, бунтовщик!

— Нет, это вы оставьте его в покое! — вступилась девушка.

Рядом с ней в экипаже восседал джентльмен гораздо старше её годами. Правил парой лошадей, впряжённых в коляску, кучер-негр. Пожилому джентльмену лейтенант-федерал талдычил о том, что они заехали слишком близко к передовой, что здесь опасно, что их и через мост не должны были пропускать.

— Вам известно, кто я? — покровительственно осведомился джентльмен.

Одет он был с шиком: яркий жилет, высокий цилиндр, белый шёлковый галстук. В руках он держал тросточку с золотым набалдашником.

— Сэр, — устало сказал лейтенант, — Единственное, что я знаю, — это то, что вам здесь находиться нельзя, и я вынужден настаивать…

— Настаивать? — надменно поднял бровь его собеседник, — Лейтенант, я Бенджамен Маттесон, конгрессмен от великого штата Нью-Джерси. Что за вздор «настаивать»?

— Опасно здесь, сэр, — безнадёжно повторил лейтенант.

— Когда республика в опасности, место конгрессмена — в авангарде! — напыщенно изрёк Маттесон.

На самом деле он, как и многие другие представители высшего света, следовал за армией из любопытства и в надежде подобрать сувенир: стреляную пулю, окровавленное кепи.

— Но женщина, сэр…

— Женщина, лейтенант, — почтенная супруга конгрессмена, и, как супруга конгрессмена, готова разделить с мужем опасности и трудности государственных забот.

Фраза прозвучала так пафосно, и настолько не вязалась с прелестной молодой женщиной, что почтенная «супруга конгрессмена» хихикнула. Старбак же дивился, почему такая красавица вышла замуж за старика?

В глазах миссис Маттесон, синих, как звёздный крыж федерального флага, плясали озорные чёртики.

— Вы, правда, бунтовщик? — спросила она Старбака.

Всё в ней было белым: молочная кожа, светлые крашеные кудряшки, только платье из-за дорожной пыли имело красноватый отлив.

Старбак глядел на неё, как умирающий от жажды может глядеть на ключ прохладной чистой воды. Она не походила ни на одну из благонравных чинных девиц, что посещали церковь его отца. Таких, как миссис Маттесон, преподобный Элиаль называл «блудница повапленная»; для Салли Труслоу уподобиться таким, как миссис Маттесон, было пределом мечтаний, а сам Натаниэль, которому строгое воспитание привило вкус к запретным плодам, видел в миссис Маттесон свой идеал женщины.

— Бунтарь, мэм. — он постарался произнести это гордо, с вызовом.

— Признаюсь вам по секрету, — заговорщицким тоном сказала она, но так громко, что, несмотря на треск картечи с пальбой, её услышали даже пленные во дворе, — Я тоже из ваших.

Её муж фальшиво рассмеялся:

— Вздор, Люси! Ну, что ты говоришь? Ты из Пенсильвании! — он похлопал её по коленке и уточнил высокопарно, — Из великого штата Пенсильвании!

— Не будь несносным, Бен. Я тоже бунтовщица, — она повернулась к чернокожему кучеру, — Я бунтовщица, Джозеф?

— Ещё какая, миссас, ещё какая! — ухмыльнулся негр, добродушно косясь на неё через плечо.

— А, когда наше бунтовщицкое дело победит, я порабощу тебя, да, Джозеф?

— Ох, и поработите, миссас!

Люси Маттесон перевела взгляд обратно на Старбака:

— Вам плохо?

— Нет, мэм.

— Что с вами случилось?

— Мою лошадь застрелили, мэм, а меня взяли в плен.

— Вы… — она замялась, слегка порозовела и смущённо продолжила, — вы кого-нибудь убили?

Перед взором Старбака мелькнул смутный образ Ридли, опрокидывающегося вместе с лошадью:

— Не знаю, мэм.

— А я бы, пожалуй, убила кого-нибудь. Мы ночевали на кухне какого-то дикого хутора в Сентервилле, и кто знает, где будем спать сегодня. Если вообще будем спать. Лишёния войны, так это зовётся. — она рассмеялась, сверкая жемчужными зубками, — В Манассасе отели есть?

— Не слышал ни об одном, мэм.

— По выговору не скажешь, что вы южанин. — с ноткой недовольства вмешался в разговор конгрессмен.

Старбак, не желая пускаться в утомительные объяснения, счёл за благо промолчать.

— А вы загадочный! — Люси Маттесон захлопала в ладоши, затем открыла картонную коробочку, — Держите одну.

Она протянула ему завёрнутый в тонкую китайскую бумагу цукат.

— Вы уверены, мэм?

— Держите. Угощайтесь. Они пошлют вас в Вашингтон, как думаете?

— Их планов относительно военнопленных я не знаю, мэм.

— Наверняка, пошлют. Будет пышный парад. Пленных под оркестр проведут в цепях по городу и расстреляют на площади перед Белым Домом.

— Не фантазируй, Люси, — поморщился Маттесон, — Умоляю, не фантазируй.

— Может, вас, как офицера, отпустят под честное слово, — улыбнулась она Старбаку, — И вы заглянете к нам на ужин. Не возражай, Бенджамин, я уже решила. Лучше дай мне визитную карточку.

Люси отобрала у хмурящегося мужа визитницу, выудила один картонный прямоугольник, вручила Старбаку:

— Мы, бунтари, будем обсуждать наши тайные бунтарские затеи, а бессердечные северяне насупливать на нас брови. А если вам что-то понадобится, дайте знать. Я была бы рада предложить вам сейчас что-нибудь более существенное, чем засахаренный фрукт, но один обжора-конгрессмен доел нашу холодную курицу. Дескать, полежав во льду, она хуже на вкус!

Она покосилась на мужа, а в её голосе прозвучала искренняя обида, и Старбак улыбнулся.

Тем временем затурканному лейтенанту пришёл на помощь очень решительного вида майор. Он коснулся шляпы, приветствуя даму, и без лишних слов приказал кучеру поворачивать коляску обратно к мосту.

— Вам известно, кто я? — начал конгрессмен, но продолжить не успел.

Конфедератская шрапнель взорвалась метрах в двадцати от перекрёстка, и Маттесон пригнулся.

— Будь вы хоть французский император, я бы завернул вас назад! Вон! Живо!

Люси Маттесон долго махала Старбаку из удаляющегося экипажа:

— Обязательно навестите нас в Вашингтоне!

Старбак, улыбаясь, побрёл обратно к дому. Холм Генри был окутан дымом, свистела картечь, визжала шрапнель, раненые ковыляли к перекрёстку. Пленные ждали, когда их погонят в Вашингтон, янки ждали победы, а мёртвые — погребения. Сержант, которому надоело играть роль наседки при Старбаке, оставил его в покое. Натаниэль сел, привалившись лопатками к нагретой солнцем стене и смежил веки. Чего ждать ему самому? Северяне, считай, покончили с надеждами Юга на самостоятельность, войне — конец. Жаль. Натаниэль увидел слона, и хотел увидеть снова. Холодящий ужас; оторванная нога, взмывающая в воздух; голова янки, разлетающаяся в пороховом дыму и кровавых брызгах… Не это было главное. Война переворошила душу Старбака, подняв из её глубин то, о чём он даже не подозревал; то, что смог увидеть в нём лишь Томас Труслоу. Собственно, война переворошила всё, камня на камне не оставив от прежних обязательств. Война спасла Старбака от судьбы, навязанной ему отцом. Война дала ему свободу, мир нёс скуку, а скука для молодых людей хуже смерти.

Но его война закончилась пленом, война Юга с минуты на минуту должна была закончиться поражением, и Старбак, пригретый солнышком, уснул.

Остатки Легиона Фальконера нашли прибежище в редколесье на холме Генри за позициями бригады виргинцев Джексона. Кроме легионеров, здесь собрались бойцы прочих частей, сражавшихся под началом Эванса. По его приказу они образовали жалкую оборонительную линию, обращённую к Булл-Рану. Шансов на то, что их стойкость подвергнется новому испытанию, было немного. Они находились достаточно далеко от тракта, и янки было не до них. Хотелось пить, но воды не было.

Доктор Дэнсон извлёк пулю из ноги Адама Фальконера легко и без хлороформа:

— Ты — везунчик, Адам. Главные кровеносные сосуды и кость пуля не задела. Первое время возможна лёгкая хромота, дамы будут в восторге. А через десять дней хоть танцуй.

Он полил рану ляписом, перевязал и занялся полковником. Пулю из мускулов живота он достал без затруднений, с рукой пришлось повозиться.

— Сын удачливее вас, Вашингтон, — Дэнсон воспринимал полковника, как соседа, а не как командира. — В строй вернётесь не раньше, чем через шесть недель.

— Шесть недель?!

Фальконера-старшего до сих пор трясло при мысли о том, что с его Легионом сделал Старбак при попустительстве Бёрда. Полковник горел жаждой мести. Мести не Бёрду (того он считал дураком), мести Старбаку, который стал для полковника живым воплощением неудачного дебюта Легиона. Вместо марша к славе под началом самого Фальконера подразделение было бито в непонятной стычке на задворках ещё до начала основного сражения. Легион потерял кучу амуниции и около семи десятков бойцов. «Около», потому что точного числа никто не знал. Старбак, как выяснилось, пропал.

Доктор Дэнсон слышал, что Старбака взяли в плен, но говорили и другое:

— Парнишка из роты «Б» божится, что Старбака убили, — поведал лекарь, накладывая на повреждённую конечность Фальконера шину.

— Так ему и надо. — прокомментировал полковник с кровожадностью, извинительной для человека, рану которого только что терзали без всякой анестезии.

— Отец! — укоризненно сказал Адам.

— Сам бы его пристрелил, честное слово! Он убил Ридли у меня на глазах!

— Отец, прошу тебя!

— Вот ответь мне, Адам, почему ты всегда на стороне Старбака против меня? Для тебя, что, семейная солидарность — пустой звук?

Пристыжённый Адам молчал.

— Как ни печально, Адам, твой друг — чёртов убийца. Эх, и ведь не скрывал он своей гнилой натуры, не стеснялся хвастать кражей и распутством, а я, глупец, доверился ему. Как же, он — друг сына! А из-за моей доверчивости погиб Итен. Клянусь, сын, я этому Старбаку собственными руками шею сверну, попадись он мне!

— Не собственными. По крайней мере, не в ближайшие полтора месяца. — уточнил доктор Дэнсон.

— К чёрту, Билл! Я не могу оставить Легион на полтора месяца!

— Руке нужен покой, — увещевал его Дэнсон. — Покой и соответствующий уход. В противном случае неизбежна гангрена. А гангрена, Вашингтон, — это смерть.

К орудийному грому примешался винтовочный треск, — это виргинцы Джексона здоровались с врагом. На плоском гребне у дома Генри завязался бой. Пехота федералов, в рядах которой батареи южан пробивали кровавые бреши, обошли пушки с боков, вынудив отступить. Артиллеристы северян спешно устанавливали орудия, чтобы вести по пушкам конфедератов фланговый огонь. Грунт вокруг батареи капитана Имбодена, законника, ставшего артиллеристом, был изрыт вражескими снарядами так, будто здесь поработала сотня зверски голодных свиней в надежде полакомиться трюфелями. Большая часть картечи глубоко зарывалась в землю, взрываясь там без вреда для пушкарей-южан. Большая часть, но не все. Один из зарядных ящиков взорвался от прямого попадания, да наводчик соседнего орудия получил в живот осколок жестяного контейнера. Многих артиллеристов сняли застрельщики северян. Капитан Имбоден сам встал к орудию, наравне с рядовыми заряжал картечь с ядрами, дёргал шнур, сея смерть в надвигающихся шеренгах синей пехоты.

В клубах дыма плыли знамёна. Звёзды и полосы теснили конфедератские три полоски. Теснили, пока Томас Джексон, бережно спрятавший Библию в седельную суму, не решил, что пора остановиться. И флаг остановился. Остановился там, где люди Джексона, стоя насмерть в дыму, с удивлением убеждались в том, что изматывающая муштра не прошла даром. Благодаря ей среди воя картечи и свиста пуль, среди воплей раненых и стонов умирающих, среди ужасов растрощенной плоти они методично скусывали картузы, заряжали, одевали капсюли, целились, стреляли. Сражались. Страх сковывал тело, но выучка превозмогала страх, а тот, кому они были обязаны этой выучкой, благосклонно качал бородой, и они стояли, как каменная стена, перегородившая гребень.

Каменная стена, о которую, словно об волнорез, разбивались одна за одной волны атакующих.

Это было неправильно. Виргинцев Джексона, как и прочих южан, должно было унести, как песчинки, синее море наступающих северян. Ведь битва была южанами проиграна. Но виргинцы этого не знали, и сражались, и даже продвигались помалу вперёд. И страх уходил, свивая гнездо в сердцах северян, терявшихся, не знающих, как им сокрушить каменную стену. А южане шаг за шагом отвоёвывали землю, покрытую обожжённой тысячами пыжей травой. Федералы оглядывались, выискивая взглядом подкрепления.

Подкрепления шли к северянам. И к южанам тоже. Борегар, наконец, понял, что его план постигла участь всех планов, ибо план и жизнь — вещи разные, а потому торопливо перебрасывал к холму Генри свежие части с правого крыла. Его оппонент генерал Макдауэлл, раздражённый ослиным упрямством южан, не желающих признать его очевидной победы, посылал на холм полк за полком на поживу картечи капитана Имбодена, а также «Матфея», «Марка», «Луки», «Иоанна» вкупе с пулями стрелков Томаса Джексона.

Настоящее сражение, которое северяне считали выигранным, только началось.

Началось, потому что минул час манёвров, обходов и фланговых атак, настала пора драки лоб в лоб. На гребне не было естественных укрытий. Ни деревьев, ни бугров, ни канав. Он представлял собой ровную площадку, где правила смерть. Люди заряжали и стреляли, падали и умирали, богохульствовали и умирали, а на смену им в объятия смерти торопились новые. Уроженцы Нью-Йорка и Нью-Хэмпшира, Мэйна и Вермонта, Коннектикута и Массачусетса палили по уроженцам Миссисипи и Виргинии, Джорджии и обеих Каролин, Мэриленда и Теннеси. Раненые корчились, убитые валились, ряды смыкались, полки таяли, а ружья выбрасывали клубы дыма под яркими знамёнами. Северяне не могли отступиться, ибо только эта горстка южан отделяла их от победы, от захвата Ричмонда, после которого Конфедерация лопнет, как гнилая тыква. Южане отступить не могли, потому что только чувствительное кровопускание могло удержать проклятых северян от нового вторжения на священную суверенную землю Юга.

И люди, исполненные решимости победить, истребляли друг друга под яркими знамёнами, трепыхавшимися от шальных пуль, не от ветра. Истребляли, не в силах превозмочь. Шанс на победу был бы у той из сторон, чьи пушки смогли бы привести к молчанию вражеские. Орудия и тех, и других стояли открыто: ни окопов, ни габионов, ибо никто из генералов не собирался драться на голом гребне холма Генри. Обслугу пушек ничто не защищало от ружейного огня, а отвести батареи, чтобы палить с безопасной дистанции, было некуда. Крохотным был пятачок на вершине, крохотным. Пехота бросалась в атаки на пушки, но её косила неумолимая картечь и безжалостная шрапнель. Когда солнце достигло зенита, виргинский полк, одетый в синие мундиры из трофейного сукна, поспел в помощь обороняющимся на левый фланг. Виргинцам поставили задачу: заставить замолчать батарею северян. И они пошли. Их форма была синей, а красно-бело-синий флаг Конфедерации в задымленном неподвижном воздухе ничем не отличался от красно-бело-синего флага Союза. Артиллеристы Севера, раздевшиеся до мокрых жилетов, с чёрными лицами, на которых пот прочертил белые полоски, с руками в ожогах от горячего металла орудий, приветствовали виргинцев дружескими криками и махали им, приняв за свою пехоту, посланную прикрыть батарею с фронта.

Выйдя во фланг и приблизившись на дистанцию пистолетного выстрела, виргинцы остановились.

— Цельсь!

Приклады легли к обтянутым синим сукном плечам. Артиллеристы поняли ошибку, но было поздно, развернуть орудия они не успевали.

— Пли!

Цепь огней проклюнулась сквозь рваную завесу дыма. Сотни пуль простучали по стволам пушек, глухо впились в дерево передков и лафетов, отозвались стонами в плоти людей и лошадей. Сорок девять из пятидесяти батарейных коней погибли, немногие пережившие залп артиллеристы кинулись наутёк. Виргинцы двинулись на батарею с ножами и штыками наголо.

— Поворачивай пушки! Шевелись!

— В атаку!

Северяне контратаковали. Пушки отбили обратно, только поздно: орудийная обслуга погибла или разбежалась. Одна батарея замолчала, на других из-за огня застрельщиков оставалось всё меньше артиллеристов.

Конфедераты теснили противника, и, в надежде исправить этот непорядок, командование северян направляло в мясорубку на холме Генри новое и новое пушечное мясо.

Туда же держал путь и Джеймс Старбак. Он ехал не за трофеями, которые его генерал мог бы положить к ногам президента. Он ехал выяснить, что же творится в этом задымленном аду. «Выясни, Старбак! — приказал ему Ирвин Макдауэлл, — Выясни и доложи!» Бригадный генерал послал с тем же поручением ещё шестерых офицеров, поехать самому у него и мысли не возникло. Откровенно говоря, от порученцев он хотел не анализа ситуации, а хороших новостей. Он хотел, чтобы адъютанты вернулись и успокоили его: всё в порядке, мы побеждаем.

По изрытому картечью склону лошадь привезла Старбака в тыл свежего нью-йоркского полка, марширующего с примкнутыми штыками в атаку на еле видимые в дыму ряды вражеских солдат. Дым расцветился линией сполохов. Их было много. Джеймсу показалось, что залп дала вся армия конфедератов.

Нью-йоркцы замешкались. С боков по ним пальнули соседние линии южан. Нью-йоркцы шатнулись назад, оставляя умирающих и убитых. Их боевой дух был высок. Джеймс видел взлетающие вверх руки с шомполами, — нью-йоркцы готовились отплатить врагу той же свинцовой монетой. Но полк пошёл в атаку один, его фланги были открыты, и частые залпы южан просто выкашивали его. Джеймс хотел крикнуть, подбодрить храбрых нью-йоркцев, да в горле было сухо, и крик вышел хриплым и невнятным.

Под лошадью Джеймса что-то грохнуло. Мир вокруг содрогнулся. Заряд картечи в секунду выпотрошил животное, и Джеймс, оглушённый, с помрачившимся на миг сознанием, вдруг очутился в расползающейся груде внутренностей, копыт, мяса и крови. Он встал на карачки. Под коленями и локтями что-то мерзко хлюпнуло. Нос и рот забило вонью из лопнувших кишок. Джеймса вывернуло. Он подскочил, поскользнулся, упал, вновь встал и, обезумев от ужаса с отвращением, ринулся к замеченному крем глаза деревянному домику в самом центре боевых порядков северян. Домик в то мгновение казался ему надёжнейшим укрытием от всего на свете, но, подбежав ближе, он увидел, что хижина жестоко истерзана картечью с пулями. Приходя в себя, он привалился к кладовке-холодку. В ушах звенело. Сквозь звон Джеймс слышал доносящиеся из хижины женские рыдания. Сбоку на капитана кто-то смотрел. Джеймс повернул голову и встретился с мёртвым взглядом сидящего у кладовки висконсинца. Макушка у солдата была снесена картечью, виднелся мозг. Капитан отшатнулся и побрёл прочь, к ближайшему полку пехоты. Массачусетцы. Земляки. Подойдя к знамёнам, обратил внимание на уложенных за стягами нескольких убитых. Один из знаменосцев осел, сражённый пулей. Для вражеских стрелков бойцы со знамёнами были, как приглашение к выстрелу. Тем не менее, едва убитый знаменосец рухнул, его место у флага занял новый боец.

^{Дом вдовы Джудит Генри. Фотография сделана сразу после сражения при Манассасе. Несчастную 80-летнюю вдову в самом начале атаки северян на холм вынесло снарядом из дома вместе с кроватью, от чего она тут же скончалась.}